Наследница Монте-Кристо

Кружева ночной сорочки упали к моим ногам, лишь сверкнула в свете уличных ламп жемчужная шёлковая ткань.

Тело вибрировало от нетерпения мелкой эротической дрожью. Огромная кровать слегка отпружинила под весом моего тела. Словно умирающая от жажды, я прижалась к крепкому телу мужчины, обвила его шею своими руками и накрыла губы поцелуем, похищая наплывы сна.

Это было невероятно. Мы так измотали друг друга этой ночью, что сил уже не должно было остаться. Но это было вопреки всем законам логики.

Губы тотчас же отозвались на мою ласку. В этот раз его поцелуй стал агрессивнее, я даже едва не вскрикнула, когда Александр прикусил мою губу. Ловко, как огромный сильный хищник, он перевернул меня на спину и навис сверху.

Даже в темноте я видела его взгляд. Может, это был плод моего воображения, и его глаза уже прошили моё сознание столь сильно, что стали с ним одним целым. Глаза, темнеющие, когда он злится или возбужден.

Я заслужила это. Заслужила любить его и быть любимой. За все годы страданий, что выпали на мою долю. За те дни, когда я танцевала танец со смертью и только чудом вовремя сбегала с этого ужасного танцпола.

За все то, что со мной сотворили.

Он был послан мне, как спасение от моих демонов. Как тот, кто протянул руку, когда я стояла на краю. Кто удерживал меня каждый раз, когда я собиралась уснуть над пропастью. В объятиях которого я обретала веру в совершенство и справедливость мира, вместо того, чтобы заточить свое сердце в ледяные оковы.

Могла ли я предположить, что роковой таймер уже был запущен? С того самого телефонного звонка, что разбудил нас с Александром посреди ночи. Я вышла на кухню выпить кофе, чтобы пополнить силы на для нашего дальнейшего страстного марафона, оставив своего мужчину решать рабочие вопросы в комфорте шелковых простыней.

Моя интуиция спала, когда я вернулась. Или же мой Алекс умел владеть собой в совершенстве.

Темные глаза… хриплое дыхание… пальцы нежно скользят по моему лицу, оплетая сладким токсином чувственности. Где здесь можно увидеть точку невозврата? Где эти несколько долгих минут до моего крика?

Он смотрел, будто в последний раз… впрочем, влюбленный мужчина и не может смотреть иначе.

Я ещё летаю на крыльях восторга от нашей близости, от его поцелуев и жарких ласк. И когда его пальцы, до того нежно поглаживающие, начинают сжиматься на моей шее, чувствую прилив первобытного ужаса.

Он не всегда был нежен, я иногда сама просила посильнее, даже пожестче. Но сейчас… Напрягаю собственное зрение, чтобы рассмотреть все в деталях.

Его глаза. В них тьма. Это взгляд всадника апокалипсиса. Он что, пришел за мной?

- Я узнал тебя. Ты убила моего отца!

Голос не дрожит, нет ненависти и ярости, и от этого спокойствия стынет кровь.

- Ты – убийца Алексея Завальского. Игра завершена.

Я должна рассказать, что непричастна к смерти Завальского, но понимаю - он мне не поверит.

Я никому не сказала, куда сбежала. Я отпустила своего телохранителя. Моя машина – на стоянке в городе, сюда мы ехали на его авто… В загородном доме, где мы прятались ото всех и плавали в волнах крепкого чувства. А сейчас… он что, станет моим склепом?

- Я превращу твою жизнь в ад, Лена. - тьма его глаз идёт огненными разломами боли. - И при этом не посмотрю на то, что люблю тебя без памяти… Все еще, драть тебя в рот, люблю…

............

...Я смотрела на свои руки.

Кровь была ярко-красная. Я не понимала, сколько уже прошло времени и почему она засохла, стянула кожу, как маска-пленка.

С неба лилось яркое весеннее солнце. Лес вокруг был наполнен пением птиц и жужжанием насекомых, где-то журчала вода.

Природе не было дела до того, что происходило на небольшой поляне посреди высоких сосен.

Он лежал на земле, раскинув руки в стороны. Со стороны казалось, что этот страшный человек, едва не изнасиловавший меня, просто спит или находится в состоянии глубокого алкогольного опьянения. Если бы не алое пятно на груди и не рукоятка ножа, торчащая прямо из сердца…

Почему в крови оказались мои руки и подол платья, если этот нож я видела впервые, а вся моя самооборона была при помощи наполовину пустой бутылки?

Встать я не смогла. В затылке отдалась острая боль. Я поднесла руку к темени, волосы были жесткими, словно… от той же запекшейся крови.

В тот момент меня накрыло облегчение. Я никого не убивала. Кровь на руках – моя.

Воспоминания вызывали боль в висках и затылке. «Думать больно» - иногда совсем не метафора. Преодолевая тошноту и стараясь не смотреть на мертвое тело в пяти метрах от себя, я отползла к стволу ближайшего дерева. Это исчерпало все мои физические силы.

Солнце согревало кожу. Я закрыла глаза. Как бы ни было больно, какой бы ни была вероятность черепно-мозговой травмы – я чувствовала, что мне необходимо вспомнить все. От этого сейчас зависит моя жизнь.

Наша комната, высокое зеркало во весь рост… Мы с Евой крутимся вокруг него, смеясь, шутливо отталкивая друг друга, перебирая платья, пытаясь понять, какое же сидит лучше…

Темнота. Всплеск яркого света.

Ночной клуб. Бас и бит проникают сквозь тело, захватывая первобытным ритмом. Танцпол полон людей. Сегодня аншлаг.

Легкое затмение… вновь весеннее солнце…

Дальше. Я стою у вип-зоны и не помню, почему там оказалась. Ева встретила какого-то парня. Вроде как, она встретила его еще зимой, но они не успели обменяться телефонами, о чем моя подруга очень жалела. А внезапной встрече сегодня обрадовались оба, да так, что быстро исчезли в неизвестном направлении, по-английски.

Откуда кураж  и состояние счастья? Точно. Нам принесли коктейли. Мы их не заказывали. Их вообще не было в меню, потому что стоимость была сопоставима с автомобилем отечественного автопрома, как сказала Ева. И это еще не все…

Яркий свет. Лес. Поляна. Тело в пяти метрах. Моя рука потянулась к шее. Я нащупала цепочку с кулоном в виде какого-то кельтского значка, пальцы ощутили фактуру камней…

Вспышка.

…Снова клуб. Я осторожно пробую коктейль из сложных ингредиентов и вижу этот кулон на цепочке на дне стакана.

«Это подарок от господина З, самой красивой девушке в этом клубе, - подмигивает официант. – Я, наверное, лезу не в свое дело, но вам стоит сказать ему «спасибо». Вип-ярус, второй отсек. Не благодарите за подсказку».

Ева смотрит на украшение, которое я выловила из стакана с помощью десертной вилки, ее глаза округляются, в них и восхищение, и зависть, что не ей достался такой подарок.

«Иди. Будет приставать – просто вернешь и вежливо откажешься. А может, там такой красавчик, да еще при бабках, что отказаться будет полным дебилизмом…»

Мысль о том, что придется идти, вызывает и ужас, и вместе с тем какое-то странное чувство. Будто вот-вот сойдется лотерея. Я даже не хочу думать, какие камни так ярко блестят, и что я могу это продать, чтобы обеспечить себе достойную жизнь все годы учебы в универе. Но бесплатный сыр, как говорится, только в мышеловке, и лечь в постель с незнакомцем даже ради такого подарка – мне претит.

Ева срывается танцевать. Она уже не вернется за наш столик, но я пока этого не знаю. Тревога нарастает. Официант, забирая пустую посуду, смотрит довольно красноречиво. Мол, чего ты тупишь, девочка, тот, кто тебя так щедро одарил, рассчитывает по крайней мере на красивое «спасибо».

И я встаю… ноги не слушаются, сердце стучит, но я иду туда, где в полумраке тонет ярус лаунж-зоны, в которую простым смертным путь заказан. В руке зажат кулон. Я готова его вернуть…

Меня проверяют на входе с помощью портативных металлоискателей, но общаются вежливо. А затем проводят в этот отсек под пологом тяжелых белоснежных штор…

Вспышка. Лес. Поляна.

Я открываю глаза. Борюсь с тошнотой. С ужасом смотрю на труп того, кто вчера в клубе подарил мне это колье и вызвался отвезти домой.

В этот момент я не могу даже предположить, что отныне моя жизнь – пролог кошмара, который меня испепелит.

Я не убивала. Я точно это помню. Не было никакого ножа. Я всего лишь схватила бутылку, когда мужчина начал меня душить и разрывать мое платье, огрела его по голове… А он меня тоже. Кажется, колонкой. Вот откуда кровь и головная боль.

Но нож – его не было. И наша стычка произошла в автомобиле. Это сделал кто-то другой. Да, меня затаскают по допросам, я представляю, как это страшно и унизительно, но пусть полиция сделает свое дело. Найдет виновного и… просто пусть от меня отстанут, и я забуду эту историю, как страшный сон.

Это шок. Вот почему я пока что смотрю на мертвеца без панического ужаса. Даже отмечаю, что он виноват передо мной. Здесь где-то машина. Там – моя сумка. А в ней телефон.

Иду на шум ручья. Ловлю свое отражение в воде. Волосы растрепаны, будто их вырывали клочьями. Я этого не помню. Смываю кровь, пытаюсь наощупь промыть рану на затылке, но начинает кружиться голова. Кое-как застирав следы на платье, а по сути, еще больше размазав кровь, кружу по поляне. Где-то шум оживленного шоссе. Но я даже не пойму, с какой стороны.

Машину я не нахожу. Нахожу свою сумку. Валяется посреди побегов папоротника, содержимое наполовину высыпалось на землю. Сгребаю косметику, жвачки, что-то еще, даже не понимая, было это там или нет. Меня больше всего волнует, что телефон на месте. И что связь ловит.

Мне страшно звонить в полицию. Мне нужна Ева. Мне нужен кто-то, кто вернет меня из состояния шока и подскажет, что делать дальше.

Подруга отвечает не сразу. Голос сонный и счастливый.

- Женька, ну что стряслось, дождись полудня. Мне тоже есть, о чем тебе рассказать…

Она думает, я летала на крыльях страсти так же, как и она со своим новым парнем…

- Ева, прошу… я в беде. Я не знаю, где я… забери меня, умоляю…

За что ее люблю – в критических ситуациях она не задает тупых вопросов в стиле «а чего это вы тут делаете», сразу включает свой аналитический ум математического гения со внешностью Мэрилин Монро.

- Не отключался. Сейчас найду твою геолокацию. Виталик! Брось кофе, моя подруга попала. Надо ее спасать…

Она говорит, чтобы я оставалась на месте, что они меня видят на карте, что это полчаса езды, но они уже выдвигаются. А меня начинает быть крупная дрожь, и слезы текут по щекам. Я пытаюсь внимать советам Евы дышать размеренно и отвлечься на что-нибудь – хотя бы сосны сосчитать или найти крокусы в траве. Но не выходит.

Когда спустя неизвестно сколько времени они находят меня, я не принадлежу себе. Словно оцепенела и выбралась за пределы реального мира, потеряв связь с реальностью. Покорно иду, пока меня ведут под руки к шоссе, где стоит машина парня, который приехал мне на выручку.

…Меня зовут Женя Лапина. Мне девятнадцать лет. Я учусь в одном из лучших университетов столицы, ищу свою любовь и мечтаю стать юристом.

Я еще не знаю, что моей прошлой жизни пришел полный крах.

Перекись щиплет. Я вскрикиваю, стараясь увернуться от рук Евы:

- Печет… и мне холодно…

Ей достаточно бросить взгляд на парня. Я помню – его зовут Виталик, и даже выслушав мой сбивчивый рассказ, он не испугался, не свалил по типу «сами разберетесь», поехал в нашу съёмную квартиру и всячески старался оказаться полезным. Заваривал чай, добавлял в него коньяк, заставляя меня пить, предлагал отвезти к знакомому доктору.

Вот и сейчас он стянул с кресла теплый плед и осторожно набросил мне на плечи.

Ева отставила пузырек с перекисью водорода. Она была напугана и растеряна.

- Я не знаю, что делать дальше. Я видела в кино, если в больницу, они обязаны вызвать копов…

- Нам придется так сделать, - говорит парень, поразмыслив. – Чем скорее, тем лучше. Не вызвали сразу – потому что мы не видели, что произошло на поляне, и это действительно так. Женя была не в том состоянии, чтобы сразу пояснить. Не надо ничего бояться. К тому же, у меня есть знакомые в полиции. Они помогут.

- Уверен? – кусает губы Ева. – Мы простые студентки. Без богатых покровителей и денег на адвокатов…

- До этого не дойдет. Женя, это правда? Тот нож, ты видишь его впервые? Да и представить если, что это ты вытащила этого мужика на поляну и убила – ты бы такого крупного и полметра бы не протащила. Еще с травмой…

- Правда… я рассказала все…

- Тогда ничего не бойся. Страна меняется. Попытаются на тебя надавить, мы такой резонанс поднимем в социальных сетях, им мало не покажется. Я звоню?

- Подожди… - стягиваю плед на груди в кулак. – Я чувствую себя грязной… в чужой крови… и мне холодно, хочу согреться в теплой ванне.

- Да, подожди час. Пусть Женя придет в себя. И, насколько я знаю, на допросах должен присутствовать кто-то взрослый? – включается Ева.

- Увы, - качает головой Виталий. – Ты сказала, вам по девятнадцать. Вы уже взрослые.

- Ничего, - обнимает меня Ева. – Ты ни в чем не виновата, главное помни. Не дай себя запугать и ничего не подписывай. Иди грейся, и будем собираться. Поскорее покончим с этим и вечер проведем дома.

Они о чем-то говорят, но я уже не слышу. Открываю горячую воду, лью пену и ложусь в ванну, не дожидаясь, пока наполнится. Озноб начинает утихать. Мне хочется уснуть и стереть из памяти все, что происходит.

Глаза закрываются. Усталость берет свое вместе с обволакивающим теплом воды и ароматом мелиссы. Ловлю себя на мысли, что мне не хочется просыпаться… не хочется думать о произошедшем и чувствовать нависшую, словно грозовые тучи, угрозу неотвратимости.

Кажется, я все же проваливаюсь в дремоту, меня будят чужие громкие голоса и стук дверей. Что-то испуганно говорит Ева, шаги приближаются. И когда распахивается дверь, впуская троих – двоих полицейских в форме и одного в штатском – теряю дар речи.

Я голая, в ванне. Пена прикрывает тело,  но это не отменяет моего потрясения.

- Евгения Лапина? – произносит мужчина в штатском. – Вы задержаны по подозрению в убийстве депутата городского совета, господина Алексей Завальского. Вам придется проехать с нами до выяснения обстоятельств. Собирайтесь.

Это был очередной удар по моему и без того контуженному сознанию. 

Трое мужчин, не стесняясь, ввалились в ванную. Зачитывали мне мои права, пока я изо всех сил мечтала уйти под воду, раствориться, исчезнуть.

Даже смысл сказанных ими слов до меня не сразу дошел. Может, так бывает, когда ты лежишь голая в воде и на тебя не стесняясь смотрят три пары глаз?

Ева, пытавшаяся обойти их и пробраться ко мне, была бледнее мела. Сжимала в руках мой спортивный костюм и плед, растерянно переводила взгляд с меня на полицейских, не понимая, как поступить. И чего они не выходят - тоже.

- Едете с нами, - рыжего в штатском мало заботило то, что я голая. - Лапина, вы меня услышали? Нам применить силу?

- Она же... Она же в ванной! - Ева, как и я, не могла поверить, что такое бывает. - Я помогу ей одеться... подождите в гостиной...

- Не положено, - отрезал рыжий. - Эта девушка подозревается в жестоком и хладнокровном убийстве. Поэтому мне придется смотреть, чтобы не получить ножевое ранение...

- Да не виновата она! - не думая, выпалила Ева. - Что вам, на библии поклясться? 

Ей не ответили. Сглотнув, Ева подошла ко мне и развернула плед в виде ширмы.

- Женька, они не увидят... Спусти воду и держи полотенце. Я взяла твои чистые вещи...

Шум в гостиной на миг отвлёк полицию. Я думала, их всего трое. Но, как оказалось, ещё несколько переворачивали нашу квартиру вверх дном.

- Сходится, - послышался мужской голос. - Вот платье. Кровь пытались смыть. То самое, в котором подозреваемую видели в клубе...

У меня внутри все похолодело. Я думала, моя проблема- то, что трое мужиков увидят мою грудь. Но то, что произошло самое ужасное, меня сейчас арестуют и повезут в тюрьму... Да лучше я бы пришлась голышом по проспекту в час пик.

- Женя, вытирайся... Женька, успокойся... - воспользовавшись заминкой, Ева натянула на меня футболку. - Виталик уже пробует дозвонится кому-то. Все будет хорошо!

Я чувствовала, как меня затягивает в бездну. Черную, вязкую. Бездну неотвратимости, отчаяния и безысходности.

Я не чувствовала, что все обойдется... Я чувствовала приближение собственной гибели.

... Брюки от костюма надевала уже стоя на полу, под ледяными взглядами стражей закона. Завязать шнурки не успела. На моих руках сомкнулась сталь наручников.

- Нет… Послушайте...- меня накрыло рваной истерикой. - Я никого не убивала... Да, я уехала с ним... Но это не я! Я собиралась идти к вам и все рассказать...

- Если гора не идёт к Магомету, Магомет сам идёт к горе, - безжалостно усмехнулся рыжий. - вперед, Лапина. Отдаваться в руки закона.

- Ева, позвони маме... - сдерживаясь, чтобы не рыдать и оглядываясь, как затравленный зверь, прокричала я. - Я не виновата! Не дай им посадить меня за то, чего я не совершала!

- Женя, я звоню знакомым! Держись, мы тебя вытащим! - Виталик в тот момент показался мне лучшим другом.

Какая ирония - ведь он всего лишь провел ночь с моей подругой, но кинулся помогать мне, незнакомой девчонке, словно любил Еву не первый год.

Я как в воду глядела. Из всех, кто называл меня своим другом, от меня не отвернутся только он и Ева.

Этот незнакомый парень будет лезть вон из кожи, чтобы мне помочь. И у него бы это получилось, если...

Я тогда ещё не знала, что была обречена ровно с этой минуты, и все попытки Виталия мне помочь обломают на корню.

Меня вывели на улицу. На глазах у соседей, жильцов дома. У бабушек на лавках, мамочек с колясками и детей. В наручниках, как серийного убийцу. Усадили в полицейскую машину, заставив пригнуть голову.

- Вадим! Вадим, мне необходима твоя помощь!

Следователь по особо важным делам Вадим Кальченко сегодня наконец взял выходной. Впервые за месяц.

Это того стоило. Сразу два безнадёжных, казалось бы, дела, которые он вывел на чистую воду.

Первое было убийство с целью завладеть имуществом бизнесмена средней руки. Подозревали его разнорабочего. Вадим собрал все доказательства и выяснил, что это не конфликт с подчинённым, а происки конкурентов.

Второе - он доказал невиновность приезжего, у которого пытками выбили лжепоказания. Недобросовестных копов наказали, а суд снял с мужчины обвинения.

Было, что отпраздновать. Следователь Кальченко сегодня был просто Вадиком, Крашем среди женщин и молодых девушек, и предвкушал вечер в ночном клубе в приятной компании.

Звонок Виталия, сына хорошего друга, застал его врасплох, когда Кальченко смаковал виски, сидя в кресле барбершопа, а опытный мастер колдовал над его бородой и прической в стиле "ундеркат".

- Излагай, - ответил в трубку, не меняя выражения лица.

Понял мало что, кроме одного. Хорошую девочку обвиняют в убийстве. Да не абы кого, а самого Завальского. Она не виновата, отчего-то Виталя в этом уверен, хоть и видел ее утром впервые. Страшно подумать, что с ней сделают на допросе, будут выбивать показания. От страха подпишет же все, даже убийство Кеннеди...

Вадим пообещал сделать все от него зависящее. Но, несмотря на резонансное дело - смерть такого высокопоставленного человека - не стал менять планы.

Сейчас в департаменте бои без правил - кто заберёт такое дело под свой контроль. Он не будет кидаться в это рубилово. Пусть разделят. У него же есть рычаги подключиться к расследованию, а пока спешить некуда. 

Воскресный день, день отдыха, который он заслужил.

В отделении его за глаза так и называли - "Краш". Этому способствовала внешность, с которой, не выбери Кальченко службу в полиции, ему бы была дорога на экран либо обложки мужских журналов.

Спортивное тело с рельефным прессом, два метра роста, прическа, борода, - эта совокупность делала его неотразимым. В департаменте его часто использовали, чтобы обаять подозреваемых и свидетелей женского пола. Те, словно кролики перед удавом, выкладывали все на духу, в надежде... понятно на что.

Что ж, он изучит дело этой девочки. Но, как бы любопытно ни было - не сегодня. Сегодня отдых...

 ...

Меня привезли в полицейский участок. Всю дорогу я не могла до конца осознать происходящее, все это напоминало страшный сон. Со мной не говорили, на попытку задать вопросы грубо велели заткнуться. Зато между собой, не стесняясь, обсуждали детали убийства мужика из клуба, пытались предположить, сколько лет за решеткой мне дадут.

Наручники нещадно жали. Меня вывели, толкая в спину, мало заботясь о том, что я едва не падаю в не зашнурованных кроссовках.

- Личные вещи, - беспристрастно велел полицейский в мрачной и холодной комнате, пока девушка в форме бесцеремонно обыскивала меня.

Рыжий бросил мою сумку. Я не знала, что туда успела положить Ева. Зачем помада? Я не успела задуматься об этом, когда девушка с лихой ухмылкой сунула ее в свой карман.

- Возражения? – издевательски сдвинула бровь.

Я была так напугана, что отрицательно покачала головой. Это был недозволенный предмет или меня нагло обокрали – я не знала.

- Украшение, - кивнула она на мои серьги и шею.

Я совсем забыла об этой злосчастной цепочке с кулоном. Путаясь в замочке дрожащими пальцами, расстегнула, положив на стол. Загребущие руки полицейской сразу потянулись к ней, с намерением отправить в карман следом за помадой.

- Соня, в самом деле. Это вещдок. В пакет! – вмешался рыжий.

Больше он не проронил ни слова, пока меня оформляли.

- В допросную.

- Погоди, – та, которую назвали Соней, обошла меня и нахмурилась. – Да у нее дыра в башке. Ее надо показать врачу.

- Потом. Нечего с этими тварями церемониться. После осмотрит.

Мне подсунули бланк на подпись. «Личных вещей и ценностей нет». Понимая, что мне придется несладко, если я начну спорить с властью, я все же покачала головой. Золотые серьги были подарком матери. А сумка с вещами, где было постельное, что-то из сухого перекуса и теплые вещи мне пригодится.

Соня с ненавистью вырвала бланк и подсунула новый, где уже тщательно было перечислено все, что у меня было с собой. Я поставила роспись и ощутила, как боль в затылке запульсировала с новой силой, и начало клонить в сон.

На меня снова надели наручники и перевели в другую комнату. Голый стол. Стальной стул. Серые гипсокартонные плиты и такой же мрачный потолок. От холодного света пошли мурашки по телу.

Рыжий следак силой усадил меня на стул и сел напротив, раскладывая на столе бумаги.

- Следователь по особо важным делам Дмитрий Тарасюк. Итак, Евгения Лапина, двухтысячного года рождения, город Славяногорск. Учится и проживает в Киеве. Студентка университета юриспруденции и международных отношений. Отличница и победительница олимпиады. Скажи-ка мне, Евгения Лапина, как девочка с таким послужным списком  без зазрения совести соблазнила, а потом хладнокровно зарезала Алексея Завальского?

- Я его не убивала. – меня сковало страхом и ужасом. Но я все же надеялась рассказать все как есть и достучаться до этого отмороженного монстра. – Мы действительно познакомились в клубе. И да, я не могла вызвать такси, а он предложил меня подвезти… Я его ударила бутылкой, но не сильно, а он меня тоже…

- Ты красивые истории оставь писателям и режиссерам. Значит так, Лапина, слушай меня внимательно. Вот здесь, - постучал по папке, - то, что лучше сразу подписать. Признание в убийстве Завальского. Чистосердечное признание смягчает наказание. Одна подпись, и я организую тебе одиночную камеру, свидание и сносные условия вплоть до суда. Даже походатайствую за тебя перед государственным адвокатом. Думай, красавица, и побыстрее. Десять лет, с адвокатом трешку скинут, а там за хорошее поведение выйдешь по УДО. В двадцать девять лет еще успеешь детей нарожать с чувством полного искупления. Вопросы?

Ужас и нереальность происходящего придавили меня к креслу. Я надеялась, что все расскажу, что проведут расследование и поймут, что я этого не делала. Нож в него всадил кто-то другой. Там не может быть моих отпечатков пальцев! Пусть бьют и пытают, но я не должна подписывать эту бумагу. Я не буду сознаваться в том, чего не делала!

- Да вы слышите меня? Я его не убивала! Я не буду ничего подписывать!

- Идиотка, - покачал головой Тарасюк. – Полная дура. Ты понимаешь, что тебя закроют на пожизненное? Все доказательства против тебя. И свой срок ты не высидишь. Ты понятия не имеешь, что представляет собой клан Завальских, главу которого ты зарезала. Они достанут тебя где угодно и убьют. Я пытаюсь защитить тебя хотя бы от них, но раз ты отказываешься сотрудничать, зачем мне париться по поводу твоей безопасности?

- Почему вы не слышите меня? – я ощутила, как по щекам текут слезы. – Вы даже не спросили, что произошло…

- Так, ты это, сопли подотри. Меня таким не пронять, поняла? – Тарасюк вдруг резко ударил кулаком по столу. – Подписывай, тварь. Подписывай по-хорошему, иначе будешь ставить подпись кровью.

- Ч… что? – от ужаса я вжалась в стул еще сильнее.

- А то, что я сейчас выбью тебе все зубы. По одному. До тех пор, пока не перестанешь корчить из себя отмороженную. Или мне через строй тебя пустить? Интересно, на что покойный Завальский позарился…

- Я его не убивала! – меня начало ломать и бить крупной дрожью.

Такого ужаса я еще не испытывала. Я понимала – здесь, за этими стенами, я беззащитна, и со мной могут сделать все, что угодно, чтобы выколотить признание. Они своего добьются, и заставят подписать признание даже в тех убийствах, которые остались нераскрытыми. Сквозь слезы я пыталась рассмотреть лицо рыжего, увидеть в  нем что-то человеческое, достучаться. Понимала – не увижу, но надо было хотя бы попытаться. Или оттянуть время – друг Евы пообещал поднять на уши своих знакомых, которые не допустят беспредела.

- Я расскажу… Я просто все расскажу… - уронила голову на скованные руки, борясь с рыданиями. – Вчера вечером мы поехали в тот клуб… Я и моя подруга Ева. Мы хотели просто отдохнуть, потанцевать… мы давно вместе не выбирались…

- Ну, продолжай, - демонстративно зевнув, равнодушно произнес Тарасюк. – Посмотрим, до чего ты додумалась. Я даже камеру включу.

- Мы приехали… Нас видели, и бармен, и официанты… Ева друга встретила. Мы просто отдыхали. Нам  принесли коктейли. Ева сказала, что они очень дорого стоят, это для вип-клиентов… Я не хотела пить, но понимала, что отказ может оскорбить того, кто нас угостил. Официант сказал, что это от «господина З»…

- Вот идиотки, - покачал головой Тарасюк. – Пожрать и выпить на халяву – всегда пожалуйста. Но продолжай. Мне, правда, очень интересно.

- Я немного выпила и увидела на дне цепочку… с кулоном. Ту, что вы не позволили забрать девушке, сказали, это вещдок. Официант намекнул, что мне неплохо бы лично подняться наверх, и выразить благодарность за подарок…

- И ты пошла. Думала, Завальский влюбился с первого взгляда и прочтет тебе стихи Франко, да и отпустит восвояси с бриллиантовой подвеской? Ты с дуба упала? Где была твоя подруга? Или у вас созрел совместный план замочить Завальского?

- Ева уехала… она встретила парня… Он был с нами в квартире, когда вы пришли… Она ни при чем, вы можете проверить…

- Не парься, проверили сразу. У нее алиби. Дальше, девочка. Пошла отрабатывать коктейль и цацку в вип-ложу. Предпочла поломаться и отсосать ему в машине, а не в клубе?

- Нет, я… я шла туда поблагодарить и вернуть подарок… я не разбираюсь в ювелирных украшениях, но камни сверкали как бриллианты, я понимала, что просто так подобное не дарят. К тому же, я не собиралась оставаться там… Просто вернуть и уехать…

- Ну и что же пошло не так?

- Меня проводили. Я не знала, кто этот человек. Была смущена, поблагодарила, хотела отдать… Но он сказал, что я… что я очень красивая девушка. Что это подарок от чистого сердца, и мой отказ огорчит его. Что за подарок расплачиваться не надо, что я живу стереотипами девяностых, когда ужин или дорогой подарок означал автоматическое согласие на секс. Спросил, понравился ли мне коктейль. Я не хотела пить много, сказала, что вообще почти не пью, и этот мужчина предложил мне кофе… При этом смотрел так. Пристально. Я поняла, что еще один отказ будет невежливым, и согласилась выпить кофе. А цепочку он сам застегнул у меня на шее. Говорил, что я очень красивая и чистая. Что я достойна таких украшений, что еще слишком молода, чтобы осознавать силу своих чар.

- Уши развесила, дура. Ну-ну. И пришила за то, что слова Завальского в скором времени разошлись с делом? Решила, ему достаточно за руку тебя подержать и поэтому прыгнула к нему в машину? Повез в лес, наверное, Крещатик показать?

- Нет… я не собиралась никуда ехать… - слезы не останавливались, и я не разрыдалась только потому, что все еще надеялась если не достучаться, то хотя бы дать зацепку этому матерому гестаповцу. – Мы выпили кофе. Этот человек расспросил, где я учусь, о моих дальнейших планах. Уговорил принять его подарок, выразил желание еще раз встретить меня здесь, в клубе, и мы попрощались. Меня провели к нашему столику. Ева с другом в тот момент уже уехали. Официант сказал, что наш счет закрыт, кроме того, я могу еще сделать заказы при желании, но мне не хотелось одной оставаться в клубе. Я вызвала такси и вышла на улицу. В моем телефоне есть звонок, у них должна быть запись разговора.

- Ну и как вышло, что ты не уехала?

- Мне пообещали машину в течение десяти минут. Но потом сказали, что свободных нет. Я позвонила в другую службу. Сказали ждать, но машины все не было, а на мои звонки отвечали, что она уже выехала. Поэтому я оставалась на улице. Там на остановке были какие-то ребята. Сначала свистели и что-то мне кричали, но не подходили. Но машины не было, прошло уже сорок минут, и они решили подкатить ко мне. Их было четверо. Охранник на входе первый раз их осадил, но потом зашел в здание. Я не знала, как от них отделаться, а они становились все наглее. Мне стало страшно…

- Ты смотри, прям роковая женщина, все ее хотят, - Тарасюк явно забавлялся моим сбивчивым рассказом. – И тогда ты решила, что лучше переспать за стекляшки, чем просто так?

- Я попыталась зайти обратно, и столкнулась с ним… с господином Завальским. Он с охраной покидал клуб. Спросил, что произошло. С этой пьяной шайкой пошли разбираться его  телохранители, а он предложил отвезти меня домой. Я хотела отказаться, но он пояснил, почему такси не едет: обычно они приезжают на вызов к таким заведениям только при условии, что клиент пообещает им двойной тариф. Это их заработок. У меня просто не было выбора, и я согласилась. Мы ехали. Но когда свернули на выезде из города, я начала беспокоиться. Завальский достал бутылку виски и предложил сделать глоток. Сказал, что я вся дрожу и мне надо успокоиться. Я не чувствовала угрозы, он был галантным…

- Так, Лапина, я сейчас усну. Думал, хоть позабавишь меня интересными деталями с присутствием рептилоидов или драконов, а у тебя розовые сопли с оттенком шизофрении. Конвой!

- Но я же… - уставившись на двоих конвоиров в дверях, в камуфляже и с дубинками, я все еще не верила, что меня просто не слушали. Надеялась, что Тарасюк кинется проверять мои слова. – Я же не рассказала самого главного…

- Пусть доктор осмотрит. И в сорок восьмую, - проигнорировал мои слова рыжий следователь.

- Сорок восьмую? – мне показалось, один из конвоиров удивился.

- Именно. Какие-то проблемы? Нет? Лапина, на выход…

- Шить? Что Тарасюк сказал? – уставший доктор в видавшем виды белом халате заставил меня посильнее придавить к ране на голове пропитанный спиртом тампон.

- В камеру сказал. За больничку речь не шла, - отозвался конвоир.

- Значит, работы меньше. Лапина, жалобы еще есть?

- Голова болит… - поморщившись, сказала я.

- И у меня болит. Все мы люди. Сотрясения нет, если настаиваете, придется сбрить волосы и наложить шов. Так что, сбриваем?

Я испуганно замотала головой, несмотря на боль.

- Кровь остановил, рану обработал. Руками меньше трогай. Свободна.

Меня вывели в длинный мрачный коридор с тусклыми лампами в решетчатом каркасе. Со всех сторон были железные двери камер.

- К стене! Руки за спину!

Мои иллюзии таяли на глазах. Я надеялась, что доктор мне поможет. Но даже он смотрел на меня, как на грязь под ногами. Видимо, весть о том, что я убийца, уже разлетелась по зданию.

Со скрипом открылась дверь. Мне вручили сумку, собранную Евой, и втолкнули в серый полумрак грязного помещения с двухъярусными сетчатыми лежаками.

Несмотря на тусклый свет, я сразу разглядела трех обитательниц камеры. Одна – крупная деваха с опухшим лицом – что-то пила из железной кружки, две другие сразу прекратили разговор, уставившись на меня.

- Принимай пополнение. Без кровопролития! – усмехнулся конвоир, закрывая за моей спиной тяжёлые двери.

Я прижала сумку и матрац к груди. Первым моим желанием было рвануть обратно и согласиться на все, только бы выпустили отсюда. Потому что прямо с порога на меня обрушилась энергетика ненависти, превосходства и нехорошего предвкушения.

- Слышь, Спица, глянь, кто это у нас тут? Уж не та ли девка, что депутата пришила?

Две заключенные медленно поднялись с кровати и кружа, словно гиены, начали приближаться ко мне.

- Точняк, она. А Туша в маляве нацарапала, что будут в одиночке держать. Ну и чего застыла, лярва? Здороваться не учили?

- Здравствуйте… - я не знала, как себя вести. – Я Евгения Лапина… где мне можно лечь?

- Да прямо тут, сучка, - усмехнулась белобрысая и с размаху ударила меня кулаком в лицо.

Сумка и матрац выпали из моих рук. Боль была такой сильной, что я закричала и медленно сползла по стене на пол, почувствовав во рту вкус крови. Но опомниться не успела. На мои ребра обрушился град ударов ногами.

- Мочи суку! Помнишь, какое бабло на кону?

- Пусть аванс передадут сначала…

- Да куда они денутся, нельзя, чтобы она рот раскрыла…

Я не понимала смысла сказанных слов. Мое тело превратилось в сплошной комок боли. Извратившись, я схватила одну из напавших за ногу и дернула, отчего та растянулась на полу. Закрыла лицо руками и попыталась ударить вторую. Тем временем та, что спокойно пила чай, схватила мою сумку и вытрясла содержимое на пол, перебирая.

- Эй, бабы, харе уже, - лениво бросила в нашу сторону. – Не перестарайтесь. Кто заказ берет, не получив задаток? Сюда лучше идите, гляньте, шоколад. Норм подгон.

Я прижалась к стене. Пыталась осмыслить то, что мне сказали. Заказ? Бабло на кону? Это как? Тарасюк велел меня избить, чтобы я все подписала, еще и запугать вероятным убийством?

- Чего легла, как не родная? – я признала в той, что потрошила сумку, старшую в камере. – Падай на шконку в том углу. Не сцы, за жратву передышка.

Я сплюнула кровь. В ушах звенело, болели ребра. Кое-как доволокла матрац до указанной кровати и сразу же упала сверху. Это действие потребовало от меня недюжинных усилий.

- Правда, что ль, замочила этого мужика? – поедая мой шоколад, спросила грубая тетка.

- Нет… - говорить не хотелось. Звон в ушах становился все сильнее. – Я не виновата. Меня подставили.

- Да мы все тут не виноватые, ага. Всех нас подставили. Вот представляешь, хата святых и невинных. Кто прессует? Не Тарасюк часом?

- Он… - я попыталась сесть. – Можно мне воды?

- Спица, сваргань девке чая. К Вепрю попала. Теперь ей и без нас хана.

- На всех Краша не напасешься,  - Спица усмехнулась, будто не она только что ударила меня по лицу.  – Тот хоть разбирается досконально.

- Только Малярше он не помог, закрыл по полной, - вмешалась вторая.

- Малярша пырнула ребенка ножом, и даже не скрывала. Думала, охмурит Краша, он ей условку организует. А я защищалась, и там свидетели есть. Никто их не искал, кроме него. Никто мне не верил.

- Что ж ты, дура, едва девку не прибила? – я признала в грубой женщине главную. – Теперь твой Краш не будет таким сговорчивым. Разве что ты, Евгения Лапина, рот не раскроешь по поводу и без. Не раскроешь же?

Я быстро начала впитывать в себя тюремные законы. Понимала, что мне надо для начала выжить любой ценой, потому как главное – добиться, чтобы мою невиновность доказали. Для этого нужно сберечь силы. И я отрицательно покачала головой.

- Понятливая, - женщина потянула мне  кружку чая. – меня Женя звать. Тут я Фрида.

- Меня тоже.

- Про имена лучше пока забыть. Будешь Студентка. Слушай меня. Не знаю, кого ты там пришила, но его семья уже объявила награду за твою голову. Это тут две дурынды едва не повелись на обещание денег, сено вместо мозгов, но на зоне, если доедешь, все серьезно. Там если получили заказ, точно сделают.

- Но когда… когда докажут, что я не виновата, они от меня отстанут?

- Может быть. А может, и нет. Если не ты его укокошила, ищи, кому выгодно. Семья могущественная. Подставы – не хрен делать. У меня две ходки, я таких перевидала. Есть, кому за тебя впрягтись? Девка сочная, красивая. Думай, кто может помочь.

- Некому, - я поморщилась от крепости чая. – Я студентка, иногородняя. Разве что у преподавателей на хорошем счету. Есть приятели среди золотой молодежи…

- Об этом забудь. Сразу все друзья испарятся. Адвоката бы тебе толкового. Сменить следака для начала. Вепрь разбираться не будет, ему уже забашляли, чтобы тебя закрыть, будь уверена. Адвокату скажешь, чтобы сделал замену следака, который ведет дело. Вепрь тебя закроет, даже если все доказательства будут подтверждать, что не виновата. Ему хорошо платят, чтобы замести следы и посадить невиновного.

- У меня нет знакомых адвокатов… денег – тоже…

- Да, Студентка. С государственным тебе вообще не вариант, - вмешалась Спица. – Тут круговая порука. Требуй звонок и проси у всех, до кого дозвонишься, пусть найдут. Без защиты можешь готовиться на кичу сразу.

Вот так во просто – будто не эти две меня только что избили до рассеченной губы и гематом по всему телу с глухой болью в ребре. И я понимала, что расслабляться рано. В условиях тюрьмы учишься очень быстро. Знала, что так же, как давать советы и создавать атмосферу одной лодки, эти женщины могут ночью удушить меня матрасом…

Ночью я не сомкнула глаз. Плакала, пока Фрида не растолковала, что мне лучше не показывать слез, если хочу выжить.

- Жди банный день. В душе проревешься, чтобы никто не видел. Мотай на ус, на зоне даже покупают себе помывку, чтобы прореветься…

Утром я была разбита и морально и физически. Меня снова вызвали на дорос. Тарасюк сыпал угрозами и пытался подсунуть на подпись бумаги. В телефонном звонке с ухмылкой отказал.

- Ты у меня сядешь, - упиваясь своей властью и вседозволенностью, припечатал он на прощание. – Сядешь в любом случае. Ты – никто. И я навел все справки, тебе нечего мне предложить, чтобы я передумал…

Зря я по кругу пересказывала все события той злополучной ночи. Зря показывала гематомы от пальцев Завальского на внутренней стороне бедра, доказывала, что скальп болит после того, как меня то ли тащили за волосы из машины на поляну, то ли просто зачем-то их вырывали.

- Говори, говори, прошмандовка. На зоне твой талант пригодится. Будешь «телевизором», знаешь, что это такое? – он хотел меня ударить по лицу, но я пригнулась, и удара не вышло. – На ноже твои пальчики. В кулаке убитого твои клочки волос. Хотела красивой жизни, только не учла, что у Завальского жена шикарной внешности и куча таких же любовниц. А свои синяки можешь мне не тыкать. Не успела заселиться, уже с сокамерницами подралась… Так что все, твои ссадины на это и спишут.

- Я… я упала…

- Будешь еще падать так не раз.

По его глазам я поняла, что именно он подстроил это избиение. Ненавидеть меня этим женщинам было не за что. А то, как легко они потом перешли на нормальное отношение, как раз это и доказывало. Оставалось непонятным, о каких деньгах за мою смерть говорили, но я решила расспросить об этом позже.

Осознание, в каком ужасном положении я нахожусь, пришло ближе к вечеру. Меня ломало и трясло в истерике. Советы Фриды имели мало общего с реальностью. Они пытались привести меня в чувство и уговорами, и даже пощечинами, но ничего не помогало. У меня даже появились мысли покончить с этим кошмаром раз и навсегда, я кричала, что лучше бы меня и правда убили.

Закончилось тем, что смотрящая все же добилась того, чтобы пришел жутко недовольный докторишка, которому не терпелось в выходной день залиться спиртом и свалить. Он от души вогнал мне в вену успокаивающий укол, да так, что на этом месте образовался кровоподтек, и удалился.

Я засыпала без сил и мыслей. Мной овладела пугающая, тупая апатия. Я понимала, что завтра, стоит Тарасюку надавить – я все подпишу, только бы избавиться от этого кошмара, который сводит меня с ума.

Но утро понедельника внезапно принесло мне то, чего так не хватало, а именно – надежду.

- Лапина, на допрос!

Заскрипели железные двери камеры. Я понуро опустила голову, заложив руки за спину.

Вот и все. Сил бороться и пытаться добиться справедливости у меня не осталось. Я, возможно, предприму еще одну попытку все пояснить, попробую потянуть время, пока найдут адвоката, пусть и государственного… но этим только выиграю немного времени. А что хуже – ожидание неизбежного или финал – никто не знает…

В этот раз меня привели не в допросную, а в кабинет Тарасюка. В просторное светлое помещение, похожее на деканат или частный кабинет. Белые стены, вертикальные жалюзи на окнах, солнечный свет, льющийся сквозь стекло. Подоконники, заставленные вазонами с декоративными цветами. Новая техника, мебель, идеальный порядок с документами на столах.

Тарасюк восседал за столом с видом президента корпорации, что-то деловито разглядывая на мониторе. Но в комнате находился еще один мужчина, его практически закрывал огромный монитор. Мне показалось, что этот человек выглядит немного неуместно даже в таком кабинете. Дорогой костюм, осанка, очки в оправе. Но откуда мне было знать, как должны выглядеть следователи…

- И что мы решили? – дождавшись, когда выйдет конвой, издевательски поинтересовался Тарасюк. – Дальше в отказ или ты, наконец, подпишешь эти документы?

На последней фразе он повысил голос.

- Нет, - сжимаясь и понимая, что надолго меня не хватит, тихо ответила я. – Я не буду ничего подписывать без своего адвоката… И я имею право на телефонный звонок…

Либо мне показалось, либо мужчина в стильном костюме хмыкнул.

- Кажется, девочка, ты еще не поняла, что все это время я разговаривал с тобой как с человеком. Но если по-хорошему не понимаешь, придётся применить меры. И тебе это не понравится.

- Вы выбиваете признание. Вы даже не записали мои показания. Вы прекрасно знаете, что меня подставили, но продолжаете давить.

- Давить? – отложив мышь, Тарасюк медленно поднялся и повертел головой, будто разминая плечи. – Интересно, как? Что такое «давить», я тебе сейчас покажу.

Он стремительно подошел ко мне и, не меняя выражения лица, нанес удар кулаком в живот.

Я задохнулась от боли. Сжалась пополам, не веря, что это все происходит со мной и наяву. Тот, второй, в костюме, почесывал подбородок, задумчиво наблюдая, как меня избивают.

Второй удар пришелся по спине. Я упала на колени и захлебнулась слезами.

- Охота тебе? – равнодушно обратился к рыжему второй. – Кинь ее в обезьянник к насильникам на пару часов. Мой клиент тоже не будет ждать до второго пришествия…

Тарасюк проигнорировал его совет. Схватил меня за волосы. Боль в ране на затылке вспыхнула с новой силой.

- Села. Взяла ручку. Поставила подпись. Давай, девочка. Я насыплю тебе конфет и угощу кофе. Ну?

Меня трясло. Я сжалась, понимая, что не смогу даже удержать авторучку в руках.

- Чего застыла? Или мне действительно отправить тебя в мужскую камеру?

Стук в дверь не позволил мне закричать «Нет!» во всю мощь своих легких. Я пыталась выровнять дыхание после удара и сдержать слезы. Поэтому не увидела, кто зашел, слышала только приятный мужской голос.

- Доброе утро, коллега. Надеюсь, ты крушил мебель и ссорился со своей женой в таком тоне, а не вел допрос подозреваемой. Я поучаствую, ты не против?

Я заметила, как Тарасюк резко изменился в лице. Бросил растерянный взгляд на советчика в костюме, сглотнул так, что кадык заходил ходуном. Он выглядел… если не напуганным, то злым, раздосадованным и растерянным – точно.

А я уже не ждала ничего хорошего от этого места и всех его сотрудников. Появление нового человека означало, что давление усилится, а сил сопротивляться у меня больше нет.

Тарасюк пытался совладать с собой. Выходило плохо.

- Кальченко, заняться нечем? Все висяки рассосались само собой? Это дело доверили мне, и если будешь лезть – я прямо сейчас звоню главному…

На телефонный аппарат легла мужская рука с четкими венами и аккуратным маникюром.

- Ты можешь, конечно, наябедничать главному, только для начала вспомни буквы и внимательно прочти. С сегодняшнего дня мы ведем это дело сообща. Разрешение получено на высшем уровне СБУ.

Я все же решилась поднять глаза. Почему-то противостояние Тарасюка и незнакомца вселило в меня надежду.

Удивляться чему-либо уже было неуместно. Но я меньше всего ожидала увидеть мужчину, отдаленно напоминающего турецкого актера Джана Ямана – и своей прической, и пронзительным взглядом светло-зеленых глаз, и спортивным телосложением. Он был таким высоким, что на его фоне рыжий гестаповец показался Антошкой из мультика.

- Это просто… нет, беспредел. Я все равно подам рапорт. Дело мое… - пробегая глазами бумаги, заблеял Тарасюк.

- О, а это что за явление? – потеряв интерес к Тарасюку, свёл брови новоприбывший. -  На каких основаниях при ведении допроса присутствует доверенное лицо семьи Завальских и, насколько я успел услышать, раздает советы, как вести допрос? Господин Скачко, можете не прятаться под столом, я вас заметил. Покиньте кабинет, иначе вас выведут отсюда силой.

Тот долго не противился. Бросил на Тарасюка красноречивый взгляд, но тот лишь махнул рукой, признавая поражение. И доверенное лицо семьи того, чью смерть мне шили, выбежал прочь, хлопнув дверью.

- Я присяду? – подкатив к столу еще одно кресло, мужчина перевел взгляд на меня. – Здравствуйте, Евгения. Меня зовут Вадим Кальченко. С сегодняшнего дня ваше дело передается под нашу совместную юрисдикцию. Итак, коллега Тарасюк, позволите ознакомиться с бумагами?

Я уже привыкла, что ко мне обращаются в издевательской, презрительной манере. Но в обращении Кальченко не было ничего подобного. Будто, пока не доказана моя вина, он обращался вежливо, как к собеседнику, а не к человеку, что находился всецело в его власти.

Тарасюк побагровел и буквально швырнул ему папку.

- А что такая тонкая? Странно, учитывая резонансное дело. И даже эти два документа, что лежат на столе, не делают его увесистее. Позволите взглянуть?

Он внимательно посмотрел на меня, но ничего не сказал. Пробежал глазами текст и иронично ухмыльнулся.

- Ай как складно. Просто идеально. «Я, Евгения Лапила, двухтысячного года рождения…» так, дальше… «нанесла господину Завальскому удар бутылкой по голове… После чего мне этого показалось недостаточно, я…» Чего? «Взвалила его на свои плечи и поволокла на расстояние восьмисот метров на поляну, где достала припрятанный заранее нож и нанесла смертельный удар в сердце»? Коллега, что за хрень я сейчас читаю, не соизволите пояснить?

- Это показания подозреваемой…

Я отрицательно замотала головой, бросив на Кальченко отчаянный взгляд. Наши глаза встретились и он едва заметно кивнул, дав понять, что все и без того прекрасно понимает.

- Я не буду спрашивать, где в этом деле результаты экспертиз. Я даже пока не задаю вопрос, куда испарились некоторые вещественные доказательства. Я просто сейчас пытаюсь представить эту картину. Молодая хрупкая девушка бьет бутылкой крупного мужчину. Ну пусть, учитывая, что он на нее напал, тут все сходится. А вот дальше… Так, несмотря на травму головы, она вытаскивает его из автомобиля, наверное, включает шагомер и треккер расстояния, чтобы точно знать, сколько прошла, и не сантиметром больше. В абсолютной темноте тянет его на поляну, прекрасно ориентируясь на незнакомой местности, чтобы что? Всадить в него нож. Повторюсь, в полной темноте и подальше от автомобиля. Тарасюк, ты что-то принимал перед тем, как это состряпать?

- Ты уже перешел все границы! – взревел рыжий, потеряв терпение. – Ты не будешь вести это дело! Пошел вон, я дойду до главного, я…

- Не надо так нервничать, коллега. Кстати, вы не забыли, через пять минут вам надо отправиться на место очередного преступления? Вот мне просто интересно, вы минут десять назад только начали допрос, зная, что вам необходимо уехать. Хотя я понимаю. Вы рассчитывали своими угрозами и применением физической силы получить подпись Лапиной за пару минут, причем на глазах у стороны, заинтересованной в том, чтобы обвинить ее. Ничего не пропустил?

Мне казалось, Тарасюк сейчас кинется на него с кулаками. Я смотрела на это противостояние, пытаясь понять, не театр ли это, разыгранный с целью лишить меня бдительности. Но никакой фальши не замечала.

Внутри начала робко поднимать голову надежда. Без нее жизнь и в самом деле теряет всякий смысл. А Кальченко продолжал говорить, и мне казалось, что сейчас Тарасюка хватит настоящий удар.

- Я не вижу в деле экспертной оценки места преступления. На чем базируются твои личные заключения? Почему нет упоминания о главном вещественном доказательстве – цепочке и кулоне с эмблемой, которую Завальские называют своим гербом? Где она, кстати?

- Да я.. на экспертизу, наверное, повезли… камни у них вопросы вроде вызвали…

- Где постановление? Где твоя подпись? Что значит «вроде», ты в первом классе?

- Знаешь что, Кальченко, ты берега попутал. Так будешь в барбершопе с персоналом общаться…

- Ты вроде ехать собирался. Давай, я имею полное право завершить допрос, как твой напарник. И заодно разобраться, почему дело состряпано на скорую руку и как так вышло, что результаты экспертизы потерялись…

Я испытала удовольствие, глядя, как психует этот  садист и поспешно убегает. Мне захотелось поверить в то, что мою невиновность теперь докажут. С цепкой хваткой этого красивого следователя у меня были огромные шансы вскоре оказаться на свободе и забыть все, как страшный сон.

- Евгения, я хотел бы услышать от вас еще раз, как все было на самом деле. Говорите. Любые детали, не думайте, что они несущественны. Я должен знать все. Кофе? Вы курите?

- Кофе… можно, да. Я не курю.

Кальченко отошел к кофейному аппарату, давая возможность полюбоваться крепкими мускулами на спине. Свитер их практически не скрывал.  А я приступила к рассказу, уже в который раз за последнее время.

Только теперь было существенное отличие – меня слышали. И мне хотели помочь. Только вот…

Я пригубила кофе. Иногда не понимаешь, какое удовольствие его пить, пока не теряешь все. Червячок сомнений точил изнутри.

Может, просто смена тактики. Хороший и злой коп. Такое бывает.

Кальченко записывал мои показания. Иногда переспрашивал. Делал много отметок в блокноте.

- Евгения, не нервничайте. Я постараюсь вам помочь. Но вам надо быть со мной откровенной.

- Я все понимаю, - отставив пустой стаканчик, горько усмехнулась. – Это тактика допросов. Меня допрашивал плохой полицейский, а теперь хороший. Вам нет дела до того, что я никого не убивала.

Мои слова матерого волка не задели. Он просто поднял глаза, выдержал паузу, заставив меня понервничать.

- Вот тут вы ошибаетесь. У меня вызывает сомнение то, как топорно состряпали обвинение и скрыли улики в вашу пользу. Если вы не виновны, я это докажу, я всегда докапываюсь до сути. Но если убили действительно вы…

Его губы сжались в непримиримую линию, взгляд стал ледяным.

- Если выяснится, что вы – убийца, будьте уверены. Мой коллега, который только что покинул нас, покажется вам добрым Сантой. Потому что он бы просто передал дело в суд и забыл. А я не забуду. Более того – я буду настаивать на том, чтобы в противном случае вас закрыли на максимальный срок…

Я сразу поняла, что он не врет. И у меня отлегло от сердца. Кажется, я даже улыбнулась, пока что робко, через боль в разбитой губе.

- Я настоял на том, чтобы вас осмотрел доктор. Не дежурный. Но есть еще кое-что, я узнал об этом только сегодня – к вам приехала ваша мама. Тарасюк отказал ей в свидании, но я подписал разрешение. Вы можете увидеться с ней прямо сейчас…

Я в этот момент забыла обо всем. И о том, что еще вчера готова была убить себя, и о том, что, возможно, скоро покину эти ужасные стены. Стоило увидеть маму, у меня словно оборвалась внутри  напряженная струна последних дней.

- Мамочка!

Кольнуло тревогой – вдруг вместо объятий я сейчас получу отстраненность или обвинение. Воспитывали меня всегда строго. Но мои тревоги были напрасны.

- Две минуты! – известил конвоир, пристально наблюдая за тем, как мы обнимаемся.

- Женечка, как же это… о тебе такое говорят… в посёлке уже узнали. У отца сердце болит. В больнице оставили… ты же не виновата, доченька?

- Нет, не смей даже думать об обратном! – мне так хотелось просто сидеть, держа ее за руку, чувствовать родное тепло, но времени было мало. – Послушай меня. Нужен адвокат. Государственный не подойдет. Найди толкового не за все деньги мира. К крёстному обратись, он поможет.

- Меня встретила Евочка… я сейчас остановилась у вас, на съемной квартире. Но утром хозяйка приходила, кричала, что… чтобы ты не смела больше возвращаться сюда. Пресса и телевидение сходят с ума. Они говорят, что ты убила его из-за денег, что он был твоим любовником. Даже писали, что тебя наняли опытные киллеры, потому как девушку с хорошей репутацией трудно заподозрить. Я расскажу им всю правду, доченька. Я соглашусь на интервью и…

- Не смей, - меня словно прошило болью, я закрыла глаза. – Не смей ни с кем говорить. Они перекрутят твои и мои слова, будет только хуже…

- Жених твоей подруги сказал, чтобы ты держалась, что он поднял свои связи и твоим делом займется адекватный следователь. Тот, что уже не раз оправдывал тех, кого несправедливо обвинили…

- Кажется, он сдержал свое слово. Мама, послушай меня. Ничего никому не говори и не обещай. Ева поднимет волну на просторах интернета, но только тогда, когда получит информацию от следователя. Все будет хорошо, я не убивала, а он пообещал это доказать. Держитесь вместе.

- Я не могу. Не могу! – мать вытерла слезу. – Я узнала, что у этого… в чьем убийстве тебя обвинили, осталась жена и двое сыновей. Я добьюсь, чтобы они со мной встретились и выслушали. Я не могу сидеть сложа руки…

Меня словно током ударило. До того я мало думала о семье Завальского. А сейчас детали стали соединяться в одно целое, подобно пазлу.

«- Мочи суку! Помнишь, какое бабло на кону?

- Пусть аванс передадут сначала…

- Да куда они денутся, нельзя, чтобы она рот раскрыла…»

«Семья могущественная. Подставы – не хрен делать.»

И следом – гадкий голос Тарасюка:

«Все доказательства против тебя. И свой срок ты не высидишь. Ты понятия не имеешь, что представляет собой клан Завальских, главу которого ты зарезала. Они достанут тебя где угодно и убьют. Я пытаюсь защитить тебя хотя бы от них, но раз ты отказываешься сотрудничать, зачем мне париться по поводу твоей безопасности?»

- Не смей ходить к ним. Искать встречи. Не смей. Ты не представляешь, что это за люди. Мама, если ты попытаешься с ними поговорить и сказать, что меня могут оправдать… ты подпишешь нам обоим смертный приговор!

Как оказалось, я начала постигать уроки жизни очень быстро, с упорством отличницы.

- Время! – известил конвоир.

Мы едва успели обняться. Меня толкнули в спину. Вновь знакомый маршрут – мрачный коридор, стальные двери камер… Но в этот раз я шла с надеждой. Надеждой на то, что вскоре с меня снимут обвинения.

- Никак сам Краш заинтересовался твоим делом, - выслушав мой сбивчивый рассказ, восхищенно присвистнула Спица. – подфартило тебе, Студентка.

Но ее глаза как-то нервно бегали. Уже вечером, засыпая, я услышала разговор сокамерниц Пришлось притвориться глубоко спящей, вслушиваться в шепот.

Лучше бы я этого не делала, хотя предупрежден – значит вооружен.

- Теперь Вепрь повысит ставки. Бабы, вы как хотите, я не участвую. Вы не увидите денег, вас отправят следом.

- А я вообще не буду шевелиться, пока не перечислит на карту. Но он сказал, я сильно борзая такое требовать.

- Вдова так жопу рвет, будто свои грехи прячет. В натуре ж Студентка не убивала, и если Краш это докажет, ей и без нас не дадут дожить до суда…

- Я вам так скажу, кошелки, - вмешалась Фрида. – При мне мокрухи не будет. Девку в обиду не дам. И вам не советую – менты нам не кенты. Вас надувают, а вы рады грех на душу взять ради обещаний…

Разговор стих. Я лежала, кусая губы. Если бы могла молиться, так бы и сделала. Но понимала, что это мало поможет. Если я скажу завтра, что слышала разговор, меня смогут обезопасить? И как это сделать, чтобы не выглядело стукачеством?

Утром снова был допрос. Я едва не закричала от страха, увидев Тарасюка. Выглядел он так, будто его пинали всю ночь. Смотрел на меня практически с ненавистью.

- Ты все равно сядешь у меня, тварь. Никто тебе не поможет. Твоего адвоката перекупят, поэтому лучше подписывай…

Я думала, Краш, который, вероятно, занялся моим делом по просьбе парня Евы, передумал. Я уже научилась не смотреть сквозь розовые очки и складывать дважды два.

Семья Завальского хочет моей смерти. Но перед этим – чтобы меня признали виновной по всем статьям. У них столько денег, сколько я даже не могу себе представить. Купить всех – следователя, адвоката, наемных убийц в камере для них проще пареной репы. Может, Кальченко тоже выбрал деньги, предпочел отказаться от дела?

Но он появился спустя десять минут, не дав коллеге меня запугать. Как всегда, уверенный в себе, с улыбкой, притягивающий внимание. Я даже на миг подумала, что Тарасюка бесит не тот факт, что его шитое дело трещит по швам, а именно уверенность, внешность и харизма коллеги.

- Сколько это будет продолжаться? – ледяным тоном обратился к рыжему. – Еще раз ты поменяешь время допроса и будешь прессовать ее, я напишу соответствующую жалобу. Ну?

- Вадим, твою мать, может, хватит уже? Хочешь присунуть – определи ее на вечер в одиночку и отжарь там. Я тебе мешать не буду.

- Все твои приколы, которые имеют много общего с твоими грязными порывами, я занесу в протокол. Тебе не место в органах с таким подходом. И ты прекрасно это понимаешь. Далеко уже послали, когда устроил истерику, требуя моего отстранения? А вот насчет одиночной камеры – это ты правильно решил. Особенно после недавнего происшествия, заключение доктора к вечеру будет на моем столе.

И Тарасюк снова взорвался. Выдав что-то трехэтажным матом, свалил прочь из кабинета.

- Вам  передавали привет. Виталий и ваша подруга. Они готовы поставить на уши все социальные сети, и я им препятствовать не буду. В том случае, когда доказательства вашей невиновности будут железобетонными.

«Виталик не соврал! Парень, который увидел меня впервые… который не испугался и не свалил, и не только из-за желания понравиться Еве!» - моё сердце подпрыгнуло от радости.

Я смотрела на красавца-следователя, как на спасителя. Впервые у меня появилась твердая вера в то, что мою невиновность докажут.

- Вы мне верите? – робко спросила я.

- Я привык оперировать доказательствами. Юриспруденция – это закон, освобожденный от чувств. А теперь прошу как можно подробнее ответить на мои вопросы, даже если они покажутся вам малоприятными и далекими от темы. Приступим.

Алексей Завальский при жизни вовсе не страдал манией величия. Скорее, он ею наслаждался.

Это нашло отражение во всем, особенно в интерьере его огромного дома, которому больше всего подходил эпитет «дворец».

Самым главным экспонатом, наверное, было огромное кресло, напоминающее трон. Именно в нем он любил встречать своих гостей, демонстрируя презрение и превосходство.

Сейчас в кресле восседала молодая девушка. Термин «писаная красота» изрядно устарел, как и ее изначальные каноны, но к этой потрясающей блондинке с длинными густыми волосами он подходил как нельзя лучше.

И смотрелась она в этом кресле куда уместнее, чем ее рыхлый покойный супруг. Сидела, держа спину прямой, подбородок – вздернутым, руки свободно лежат на подлокотниках. Длинные ноги в туфлях на высоких каблуках плотно сжаты. На пухлых губах застыло выражение сосредоточенности и даже жестокости. Но, как это бывает у красивых людей – манящей и порочной жестокости.

Молодой парень в дизайнерской рубашке и выражением глубокой озабоченности в глазах иногда будто оживал, его взгляд жадно скользил по статной фигуре молодой вдовы. Он не замечал, что за порочной улыбкой девушки, которой на вид было не больше девятнадцати лет, мелькает презрение.

- Эта тварь не должна выжить. Это ты сказал, что она – ноль без палочки, что ее закроют сразу, не разбираясь. Откуда нарисовался новый следак и адвокат?

- Инга, в самом деле, завтра никого не останется. Не захотят за деньги – сделают за очень большие деньги.

- Ты заплатил Тарасюку предостаточно. Почему он не шлепнул эту суку в первый же день, как её арестовали? Почему он тянет резину? Учти, если из-за этого все, что мы сделали, полетит к чертям, тебе никакие деньги папочки не помогут. Сделай все сам, если не можешь договориться!

Инга закусила губу и постаралась выровнять дыхание, глядя на ажурный узор итальянской плитки под ногами. Плохая идея была смотреть именно туда. Воспоминания лишали ее контроля и доводили до белого каления.

…Вид обнаженного мужа и без того вызывал в ней омерзение. Жирный боров, погрязший в извращениях и уже не представляющий никакого супружеского долга без мерзких изысков – вот, кем он был в ее глазах все это время.

«Давай, псина, ползи. Слизывай порошок и ползи к моим ногам!» - он любил эту кошмарную прелюдию больше, чем сам секс.

И Инга – в прошлом подающая надежды фотомодель, победительница регионального конкурса красоты, некогда окруженная поклонниками и знающая себе цену, лизала кокс с поверхности свежевымытой плитки.

Так было немного проще. Порошок не давал ей сойти с ума. Отключал мозг и смывал грани между реальностью и сном. Будто не было сейчас в ее сфинктере этой широкой анальной пробки с хвостом, на голове – обруча с собачьими ушками, не приходилось имитировать собачье поскуливание и вилять задом, удовлетворяя чокнутые фантазии благоверного.

После такого она чувствовала себя животным. Загнанным, лишенным инстинктов, живущим только ради одного – удовлетворения чужих хотелок.

Приняла бы она его знак внимания – колье с кельтским волком, усыпанным бриллиантами -  если бы знала, какая семейная жизнь ее ожидает в скором времени?

Инга иногда задавала себе этот вопрос. И понимала, что да – ответ бы был утвердительным. Она с детства презирала любой труд, жаждала роскошной, бездельной жизни, и вся ее жизнь – лет с двенадцати – была подчинена сначала воле матери, которая хотела выдать дочь замуж за олигарха. А затем Инга пришла к выводу, что это желание не только матери, а и ее собственное.

Конечно, не такого супруга она себе желала. Ее всегда окружали богатые мажоры, горячие, мускулистые, красивые, и мужа она хотела им под стать.

Увы, богатые семейства не желали видеть в семье пусть и красавицу с титулом, но без копейки за душой. В мире олигархов всегда действует правило – деньги к деньгам. Исключение из правил имело место быть, но для этого надо было ставить не на сыновей, а на их отцов. А возможно, и дедушек…

Мать это поняла гораздо раньше дочери, летающей в романтических облаках. Вот почему появление в жизни Инги Алексея Завальского восприняла, как божье благословение. Да, маман при всем своем стремлении сделать из дочери дорогую шлюху оставалась набожной…

Зря Инга умоляла ее подождать, найти вариант получше, может, даже побогаче… Мама в таких случаях давала ей пощечину и читала лекцию о том, что в двадцать лет ее дочь уже будет никому не нужна, молодость – скоропортящийся товар, и не для того она так жертвовала собой, чтобы воспитать неблагодарную дочь…

Инга не говорила, что первым из клана Завальских она познакомилась с Никитой. Беспечным мажором, своим ровесником. Тот привык использовать девчонок как вещи, но с Ингой было иначе. Он влюбился. Он пал жертвой ее чар. Если бы в Инге на тот момент было куда больше стервозности и беспринципности – вот как сейчас – она бы своего добилась…

Но тогда ей то ли смелости не хватило, то ли опыта. А когда отец Никиты ее впервые увидел… Инга сама все поняла. Бледнее от ужаса и зная наперед, что не видать ей красавца Ника в качестве супруга, как своих ушей.

Маме пришлось подсуетиться. Первым делом – организовать дочери гименопластику. Она была уверена, что олигарху не нужна «рваная дырка»…

Никита едва не вышел в окно, когда понял, что происходит. В тот день он возненавидел отца. А Ингу, как запретный плод, полюбил еще больше…

Настолько, что готов был стать ее тенью, цепным псом, исполнителем любого желания. Даже самого крипового.

Таким, в принципе, и стала организация гибели его отца…

- Не переживай, Инга, - с придыханием произнес Никита. – Ты знаешь, я на все пойду ради нас. Оставь мне всю грязную работу.

- Эта тварь должна либо не дожить до суда, - глаза красавицы засияли нездоровым, фанатичным блеском, - либо лишиться любой поддержки, любого шанса выбраться, и сесть на пожизненное без права обжалования.

- Почему ты так ее ненавидишь? – нейтрально поинтересовался Никита. – Особенно зная, что она не убивала папу. Почему мы не можем предложить ей большую сумму за молчание и за признание вины? Нам этих денег не потратить до конца жизни. Она на них может позволить себе на зоне пятизвездочные условия, семью обеспечить и сделать все без сложностей в виде убийства или подкупа…

- Ты дебил, Ник, - кулаки Инги сжались так, что пальцы побелели. – Не пройдет и недели, как эта сука откроет рот и начнет требовать больше и больше. А то и вовсе наймет самого лучшего адвоката, на наши деньги, чтобы нас раскрыть. И кроме того… я много натерпелась от твоего отца. Эта телка раскатала губу, поверив, что может стать мной, переспав с твоим отцом. Я таких тварей презираю. Она получит по полной.

- Хорошо, не злись, любовь моя. Я просто хотел спросить… Ты уверена, что не стоит подключать Александра? Он может сделать все вместо нас, если ему правильно влить в уши.

- Твой брат умнее тебя, - отрезала скорбящая вдова. – И он будет делать все, чтобы докопаться до сути. Если ему это удастся? Нет, пусть прилетает на похороны и валит в свою Америку. Лапину мы сами закопаем.

Их беседу прервал рингтон Никитиного смартфона. Бросив извиняющийся взгляд на мачеху, он ответил.

Разговор был неприятным. Инга вцепилась пальцами в подлокотники кресла и подалась вперед, намереваясь что-то расслышать. Пасынок бесил ее, отвечая односложно, но на его лице были написаны все эмоции. Хреновая выдержка. Еще спалит этим их обоих…

- Тарасюк, - завершив разговор, Никита сглотнул и поднял на Ингу беспомощный взгляд. – Ему не удалось ничего сделать. Ему приставили напарника.

- Твою мать, - зажмурилась Инга, пытаясь совладать с собой. – Кто такой? Сколько стоит? Когда мы можем встретиться и договориться?

- Гиблое дело, Инга. Вадим Кальченко по кличке Краш. Матерый волк. Он как раз специализируется по тем делам, где мутят с доказательствами. Бабок не берет, влезает в те дела, которые ему самому интересны. Лапину работают по полной. Уже всплыл знак принадлежности, отец успел его на нее надеть перед своей смертью.

- Как… как это вообще? – красавица побагровела. – Ты же сказал, отработали четко…

- Да кто знал, что это произошло? Я не давал распоряжений обыскивать Лапину… а он был на ее шее, наверное уже тогда. Ее с ним и повязали…

- Кто знает, что эта подвеска означает?

- У них есть эта информация. Пару раз дело с ней замяли… мы еще не были с тобой знакомы…

- Так, дай мне подумать… ну-ка, поищи инфу об этом Кальченко. Что за тупое погоняло – Краш?

Никита покорно застучал по клавишам и повернул экран к Инге.

- Ни хрена себе, - Инга выглядела потрясенной. – В натуре, Краш. Так, дай подумать. Мне надо с ним встретиться. Встретиться и поговорить.

- И что ты скажешь? – Никита пристально посмотрел в ее ледяные голубые глаза. – Не втирай мне очки, Инга. Ты не разговоры разговаривать с ним будешь. Решила купить своим телом?

- Если понадобиться, я так и сделаю. Уж поверь мне. Я скажу, что Лапина… что она не давала прохода Леше. Что угрожала ему, если не разведется… Мой милый муженек уже ничего подтвердить либо опровергнуть не сможет.

- Тарасюк сказал, чтобы ты не смела соваться. Это дьявол в погонах. У него признавались в убийствах даже самые прожженные рецидивистки, причем без давления. Этот знает, как заставить говорить бабу. А ты забываешь, что не всем быть у твоих ног…

- Правда? – нехорошо ухмыльнулась Инга. – Мальчик, ты без меня не сможешь. А я уложу к своим ногам любого, и не пытайся казаться умным, обесценивая меня. Я терпела это от твоего отца. Я хуже терпела…

- Прости… - Никита поднес руку ко рту.

Наверняка перед его глазами прошло одно из воспоминаний, которые он хотел бы забыть. Все они были связаны с тем, что его отец вытворял с молодой красивой женой.

Покойный Завальский знал, что его сын влюблен в красавицу-мачеху. Знал и упивался своей властью, не гнушаясь продемонстрировать, что Инга – его собственность, вещь, рабыня.

Он мог вызвать своего сына в кабинет и спрашивать об успехах в учебе, пока Инга, глотая слезы, заправляла ему минет под столом. Мог таскать ее по дому за собой на поводке, как собаку, забавляясь болью в глазах сына. День изо дня становилось все хуже и хуже.

Когда же наступил его предел? Когда отец заставил Ингу выйти голой к толпе гостей? Или когда в закрытой комнате устраивал им шоу, заставляя униженную и потерявшую ясность мысли от шока жену засовывать в себя различные предметы своей секс-коллекции? Когда поставил в саду колодки и оставил ее в них голую под палящим солнцем на глазах у прислуги?

То, что потом кухарку, заснявшую это на свой смартфон, нашли мертвой в реке неподалеку, значения не имело. Боль разрывала парня на части, культивируя ненависть, которая однажды хлынула, сметая все на своем пути.

И когда однажды он столкнулся в столовой с Ингой – опустевшей, вздрагивающей от каждого шороха, в укусах и ожогах от воска, ее слабый шепот «помоги» стал спусковым крючком.

Судьба Алексея Завальского была решена. Надо было лишь сыграть на его слабости.

…- Я много прощала. Знаешь, если я увижу в тебе хотя бы намек, хотя бы тень этого урода… твоего отца…

- Ни за что, Инга, клянусь… - парень опустился на колени и пополз к подножию трона, где восседала его единственная и неповторимая королева, ради которой он готов был положить голову на плаху.

Подполз. Прижался к ее красивым длинным ногам, дурея от счастья находиться рядом. Инга скинула туфлю, закрыла глаза, и Никита с блаженным выражением лица начал целовать ее тонкие пальчики с кроваво-красным педикюром.