Наследник для оборотня

— Считаешь меня монстром?! Уродом?!

Я орал так, что горло раздирало на части. Даже чертов дождь стал стихать. Она так на меня смотрела… Как будто я дерьмо под ее ногами, в которое она по неосторожности вляпалась в сотый раз. Да срать я хотел, кем ей кажусь. Пусть считает меня, кем угодно!

— Да! Да, ты – урод! Моральный! Ненавижу тебя!

— Да ладно? А когда прыгала на моем хую совсем другое говорила. – Я рассмеялся, как долбаный псих.

Эта чертова сука свела меня с ума. Я бы придушил ее. Или вгрызся в глотку. Если бы не хотел так сильно. Это ненормально. И никак не вытравить тварь из головы. Зачем она появилась на моем пути? Почему я не прошел мимо? По-че-му-у-у?

Она покачала головой и снова повторила:

— Как же я тебя ненавижу…

Даже сейчас она была красивой. Самой, вашу мать, красивой женщиной на свете. Идеальной. Совершенной.

Дождь снова начал лупить с адской силой. А из-за света фар за ее спиной, казалось, что на ее кожу льются потоки золота. Чертова драгоценность, которую мне не купить. Все продаются! Так какого хрена она строит из себя невинность? Я расхохотался. Нет, уже не невинность. Я стал первым. И единственным! Больше никого! Раздеру на куски любого. И ее заставлю наблюдать. Пусть знает, что будет, если раздвинет ноги перед другим.

Она смотрела на меня, как на психа. А я им и был. Любовался ею даже сейчас. Не мог отключиться и думать о другом. Она казалась мне… Я и слов таких не знаю, чтобы описать. Мокрые волосы облепили щеки, плечи, падали на грудь. Маленькие соски, которые не давали мне покоя с того момента, как впервые увидел, натянули ткань тонкой блузки.

Они выделялись на светлой ткани. Такие красивые, даже скрытые от моих глаз. Потекшая косметика ее не портила. Голова снова отключилась, стоило представить, что так она могла выглядеть совсем при других обстоятельствах. Мокрая от пота после многочасового секса со мной. Со следами спермы на лице. Я бы кончал на каждый сантиметр ее тела, чтобы пометить собой.

Если бы эта тварь не строила из себя недотрогу.

Моя! Она моя! Когда же она уже поймет это?! Она пахнет мной. Живет в моем доме. Я единственный, кто ее трахал. Она моя! Даже украшения на ней те, которые я выбирал для нее. Каждая чертова сережка в ухе – та, что я подарил!

Никуда она не уйдет. Вздумала поиграть в догонялки, сучка. Я ей устрою. Такой забег, что глотку сорвет, умоляя остановиться.

— Чтоб ты сдох…

Я развел руки и улыбнулся, чувствуя, как безумие все сильнее завладевает мозгом. Безумие, которым она меня заразила!

— Ну так вперед! У тебя же нож. Давай! Или маленькая домашняя девочка умеет только языком трепать?

Да-а-а… Смотри на меня. Хоть с ненавистью, хоть как. С каким угодно чувством, но только смотри. Сильнее эмоций ты не будешь испытывать ни с кем, детка. Ни с кем. Не хочешь любить меня, будешь ненавидеть. Настолько, что ни на что другое больше сил не останется. Все твои чувства будут принадлежать мне.

Она замахнулась, но так и осталась стоять с поднятой рукой. Я не мог отвести взгляд от ее пальцев, сжимающих рукоятку ножа. На ней были те же самые кольца, что и в тот раз… Мозг совершенно отключился, занятый воскрешением картин, как точно так же она сжимала мой член, и я чувствовал, как в него вдавливается металл на ее пальцах.

— Твой язык хорош только для того, чтобы сосать у меня…

Сам не знаю, зачем сказал это. Наверное, чтобы просто напомнить… как нам было хорошо. Черт, это не то слово. Как нам было нереально! Как не бывает в действительности. До полного отключения сознания и сладкой комы.

Она закричала. Бросилась ко мне.

Не знаю, чего я ждал. Что она обнимет меня? Вцепится в меня, как я хотел вцепиться в нее, и больше не отпустит?

Нет… Она просто вогнала в меня чертов нож.

Меня прошибло током. Неверием. Я даже не подумал защититься, когда она выдернула из моей груди лезвие и занесла руку снова.

Я замер от... удивления? Горечи? Это было, как предательство… Хотя, наверное, именно это я и заслужил. Она снова ударила. И еще раз.

А я просто отшатнулся. Ее глаза… яркие, как в лихорадке. Они горели. Болью и ненавистью. Ну хотя бы этого я от нее добился.

В груди стало горячо. Настолько, что начало жечь. Я почувствовал, как кровь толчками вырывается из ран. Посмотрел на грудь и живот. Они были исполосованы. Шесть раз.

Она умудрилась шесть раз всадить в меня нож, а я даже не заметил этого. Просто стоял и смотрел, как ее кожа покрывается брызгами моей крови. И как их тут же смывает дождь.

— Чтоб ты сдох! Чтоб ты сдох!..

Она уже плакала. Рыдала. А я не мог понять, чем я хуже. Почему она не хочет быть со мной? Почему не может принять то, что я могу дать? Я бы объяснил. Потом бы все объяснил. Я уже нашел выход. Почти. Неужели сложно поверить и подождать? Я же ей не врал. Никогда. Ради нее готов был на все.

Чем я хуже того ублюдка, которому она натянуто улыбалась? Чем я, твою мать, хуже?!

Я и сам не понял, что дикое рычание издает мое горло. Я кинулся к ней, спотыкаясь и раздирая собственную глотку до крови адским рыком.

Она отшатнулась. Уронила нож. Прижала к губам ладонь. А мой взгляд опять зацепился за чертовы кольца. В голове, словно насмешка, билась мысль, что так хорошо, как с ней, больше ни с кем не будет. Что нужна мне только она.

Она бросилась к машине, а на меня напал какой-то дикий ступор. В ушах зашумело, а перед глазами поплыло. Что-то странно застучало где-то в глубине мозга. Тук-тук, тук-тук, тук-тук… Этот звук отдавался эхом снаружи, но я никак не мог определить его источник. Неожиданно стало важным понять, откуда я его слышу…

Двигатель тихо замурчал. Мигнули фары. Я вскинул голову. Она сбегала. Чертова сука пырнула меня ножом, а теперь сматывалась отсюда. Оставляла меня одного. Я смотрел за тем, как она уезжает, взметая за собой фонтан брызг и грязи.

И не мог пошевелиться. Без сил упал на колени и дрожащей рукой поднял нож. Рукоятка все еще хранила тепло ее пальцев.

Жжение в груди с каждой секундой становилось все сильнее. Захотелось разодрать ту кожу, что еще осталась, выломать проклятые ребра и вытащить нахер сердце. Пока я еще мог хоть как-то остановить эту чуму, овладевшую всем телом и поразившую мозг.

В голове звучал насмешливый голос. Вставай. Ты же берсеркер. Воин. Ты можешь сражаться, когда остальные давно сдохли от ран. Ты не замечаешь боли. Ты идешь вперед и уничтожаешь врагов. Ты не чувствуешь, как оружие тебя достает. Ты неуязвим…

Так почему, как слабак, сидишь в грязи и позволяешь собственной крови питать землю? Почему позволил ей уйти? Почему сжимаешь чертов нож, как самое большое сокровище на свете?!

Она – хитрая избалованная стерва. Она – твоя собственность. Посмела пойти против тебя… Иди и возьми то, что твое.

Она ведь моя. А я позволил ей уйти. Позволил допустить мысль, что она может сбежать от меня. Спастись. Нет. Она должна запомнить, кто ее хозяин. Должна усвоить, что принадлежит мне. Должна осознать, что за то, что совершила, будет наказана. За побег. За нож.

Пощипывая, раны начали затягиваться. От потери крови в голове все еще шумело, а лес перед глазами немного расплывался.

Я вдохнул знакомый свежий запах мокрой земли и прелых листьев. Сознание прояснилось.

И я понял. Тот стук… Странный стук, который я слышал и который казался распавшимся на эхо. Сердце. Так стучало маленькое сердце.

Внутри нее. Еще одно. Билось тихо и спокойно. Сердце. Моего ребенка.

Я снова рассмеялся, чувствуя себя окончательно свихнувшимся. Подставил лицо дождю, надеясь, что холод отрезвит. Как будто я набухался до невъебенного состояния.

Маленькая тварь уехала, увозя в себе моего ребенка. Нашего ребенка! Таким злым и одновременно до безумия счастливым я не чувствовал себя ни разу в жизни.

Я верну ее. Ей не убежать. Никогда.

Это была дурацкая затея. Ужасная. Идиотская! Марина не понимала, как пошла на это. Наверное, в тот момент, когда соглашалась, она была не в себе. Или пьяной. Хотя кого она обманывает? Все с ней было отлично, и просьба Лили казалась каким-то великими приключением, которого она ждала всю свою жизнь.

Перед отъездом из родного города мама предостерегала ее от необдуманных поступков, шастаний по клубам и мужчин, которые по ее мнению вились вокруг Марины стаями.

Как будто она нуждалась в этих напутствиях! На необдуманные поступки не оставалось времени, когда в восемь утра нужно быть на работе, а в восемь вечера еле приползаешь домой. В клубах она вообще ни разу в жизни не была. Хороших девочек туда не зовут. А если бы кто-то и пригласил, то строгие мама с папой запретили бы идти. Не сложилось у нее с клубами.

С мужчинами обстояло еще хуже. Настолько плохо, что в двадцать шесть лет она все еще была девственницей.

Поэтому когда Лиля обратилась к ней со своей странной просьбой, Марине даже не пришло в голову отказать. Ей это виделось каким-то нереальным шансом хоть как-нибудь изменить свою серую скучную жизнь. И так было ровно до того момента, пока они не оказались перед воротами заброшенного кладбища.

Лиля подпрыгивала от нетерпения и едва сдерживала счастливую улыбку. А у Марины все внутри медленно холодело от ужаса. Боже, что она здесь делает? Да еще и с безумной подругой. Лиля точно сошла с ума – ну не может здоровый человек радоваться прогулке по кладбищу.

Было еще не очень темно, но в лесу сумрак казался особенно густым и мрачным. То и дело чудилось, что за каждым деревом кто-то прячется, а из зарослей за ними следят чьи-то злые глаза. Глаза, правда, оказались какими-то ягодами, но это не успокаивало.

— Лиль, может, придем сюда днем? Я же в субботу выходная… – Марина и сама не знала, почему заговорила шепотом.

— Успокойся. Нам ничего тут не угрожает. Поверь, это самое безопасное место во всем городе. – Голос Лили звучал настолько бодро и счастливо, что на секунду Марине стало страшно.

Похоже, она связалась с маньячкой. С серийной маньячкой, которая прикидывается милой, чуточку потерянной соседкой, помешанной на всяких колдовских штуках, а по ночам расчленяет своих жертв на кладбище.

Боже, во что она ввязалась? Винить, кроме себя было некого. Но даже этого она не успела сделать, потому что Лиля вдруг сунула руку в свою потрепанную сумку и начала там ковыряться. Марина почти ожидала увидеть нож и проволоку для связывания и пыток жертв, но Лиля с победным видом достала металлический ржавый ключ. На его головке был вырезан витиеватый узор, который показался до странного знакомым.

Пока Марина пыталась вспомнить, где видела этот символ, Лиля отперла ворота. Они протяжно заскрипели. От этого звука по коже побежали мурашки. Жуть. Такое впечатление, кого-то пытают. Как крики жертв в фильмах ужасов.

Лиля неожиданно поежилась, мгновенно став серьезной:

— Что-то у меня предчувствие нехорошее. Пошли скорее.

Обреченно вздохнув, Марина потащилась следом, мысленно уговаривая себя одуматься.

— Так может домой вернемся? С предчувствием шутить не надо. – Она чувствовала себя ребенком, который долго-долго выпрашивал у родителей разрешения посмотреть страшное кино и на первых же кадрах струсил.

— Когда это ты начала верить в мое предчувствие? – Лиля схватила ее за руку и потащила за собой. – Не переживай. Здесь точно никого нет. Я же говорю: сюда люди не ходят. Просто мне немного не по себе. Я раньше только с бабушкой сюда ходила. И мы ни разу никого тут не встретили. Про это место вообще мало кто знает. И я гадала на травах – опасность нам точно не грозит… – На последних словах она задумчиво нахмурила брови, смотря куда-то поверх Марининого плеча.

Марина обернулась и резко отшатнулась – на ветке сидела огромная сова и смотрела прямо на нее. В упор, не мигая. Жуть!

Она впервые видела эту птицу так близко. Глаза у совы действительно страшные – смотрят прямо в душу. Как будто «читают» человека. Марина сглотнула. Ей казалось, что птица видит все. О чем она думает, о чем мечтает и чего боится. Каждую большую и маленькую тайну, которую она крепко держит внутри себя.

Темно-серое оперение совы отливало голубым в сгущающихся сумерках, и от этого птица казалась каким-то фантастическим монстром.

— А вот это уже не очень хорошо…

Лиля еще крепче сжала ее руку и повела за собой. Марина еле успевала за ней. Ноги почему-то дрожали и заплетались, как у пьяной.

— Ты о сове? И откуда у тебя ключ от ворот? – Она запыхалась, пытаясь успеть за Лилей, которая на удивление отлично ориентировалась. А может, просто шла наугад, стремясь поскорее убраться от ворот.

— Это филин. – Лиля вывела их на узкую тропу и осмотрелась. – А ключ от бабушки. Перешел ко мне по наследству.

— Значит, он тебя сюда водила? – Марина терпеливо ждала, пока Лиля решит, куда идти дальше, но она продолжала вертеть головой из стороны в сторону и не делала ни шага.

— Конечно. Это очень важное место. Для таких, как мы. Ну, ты понимаешь… – Она смешно поиграла бровями и криво улыбнулась.

О, да, Марина понимала. Это была одна из Лилиных странностей, которая до недавнего времени казалась безобидной и даже милой. У нее было увлечение, которому она отдавала все свое время, что-то вроде горячо любимого хобби. Но сейчас это начинало немного пугать. Лиля утверждала, что она ведьма. Точнее, она искренне верила в то, что ведьма. При том, не из тех, которые сидят в соцсетях и постят фото карт Таро и связанных пучочков трав, а реальная ведьма.

До сегодняшнего вечера Марина относилась к этому, как… Да никак она к этому не относилась! Безобидное увлечение молоденькой девчонки, которая недавно потеряла единственного родственника и пытается собраться с силами. Что в этом плохого? Ничего. Кому она вредит? Никому.

Но стоя посреди узкой едва заметной тропы, в окружении страшных даже на вид деревьев, она понимала, что ошибалась. Либо, у Лили все не в порядке с головой, либо… Других вариантов и не было! Только вот у самой Марины наверное тоже не все нормально с мозгами, если вместо того, чтобы отговорить Лилю, она с радостью поперлась следом.

Получила приключение?! Что происходило в ее голове, если просьба сходить на кладбище показалась ей едва ли не шагом в новую жизнь?

О, в ее голове уже сам собой написался целый роман! И Марина представляла себя его главной героиней.

На протяжении долгих лет книги были ее отдушиной. Марина могла забыться и представить, что это она – красивая и отчаянная оторва, на которую все мужики пускают слюни и спасают от тысячи неприятностей, в которые она умудряется встрять.

Ладно, вот она – неприятность. Мужчины пока не видно. Хотя если он здесь появится, будет совсем плохо.

— Пошли скорее!

Она так задумалась, что не заметила, как Лиля сорвалась с места и побежала вперед. Марина бросилась следом. Лиля сошла с тропы и вдруг исчезла из вида.

— Лиля, стой!

— Ну, где ты? Давай скорее!

Марина постаралась не отстать. Тоже свернула с тропинки, ныряя в колючие заросли какого-то жуткого даже на вид кустарника. Почему она не идет домой? Почему не может развернуться и уйти обратно? Может, Лиля и вправду заманивает ее… к сатанистам каким-нибудь, которым вдруг срочно понадобилось принести человеческую жертву?! Но она настолько хорошо воспитана и настолько слабохарактерна, что боится обидеть подругу отказом.

Земля ушла из-под ног, и Марина едва не полетела кубарем в глубокий овраг. В самый последний момент удалось остановиться, схватившись за шершавый потрескавшийся ствол высоченной сосны, сдирая до крови кожу на ладони. В земле были выдолблены каменные ступеньки. Наверное, им была не одна сотня лет, потому что они растрескались и осыпались каменной крошкой. Темно-зеленый бархатистый мох расползся по шершавой поверхности.

Марина осторожно ступила на первую ступеньку, заметив наконец Лилю. Та стояла на дне оврага, вокруг ее ног вился сизый туман.

— Наконец-то! Ты почему так долго? Пошли быстрее.

Нет, вы посмотрите! Она ее еще и отчитывает!

— Я вообще-то чуть ноги себе не переломала. – Колени до сих пор дрожали. Да и всю ее вдруг начало потряхивать от какого-то нехорошего предчувствия. А может, это просто был страх…

Но почему-то они снова говорили шепотом, и Лиля опять вцепилась в Маринину руку:

— Нам нужно торопиться. Что-то надвигается.

Марина не смогла удержаться и не съерничать:

— А как же «самое безопасное место» и гадание на травах?

Лиля осталась невозмутимой:

— Бабушка умерла, не успев меня обучить всем тонкостям. Вполне возможно, что я что-то истолковала не так. Все приходится изучать самой.

Вокруг было так тихо, что Марина слышала собственное дыхание. Такая тишина пугала. Когда рядом раздалось протяжное уханье, они с Лилей едва не подпрыгнули.

— Вот же!.. Идем быстрее…

На каменном валуне, покрытом мхом и какими-то фиолетовыми грибами, сидел тот самый филин. Марина не разбиралась в птицах, но сейчас была точно уверена, что не ошиблась.

Оскальзываясь на влажной от тумана земле, она поспешила за Лилей, не решаясь озвучить собственные страхи. Лучше промолчать, и тогда плохое не случится – глупо и наивно, так по-детски. Но сейчас она не была способна на взрослые и обдуманные поступки. Наверное, она на них вообще не способна. Правы были родители, когда говорили, что она не приспособлена к самостоятельной жизни. Она не умела принимать взвешенные решения, следовать им до конца и отстаивать свое мнение.

Туман поднимался все выше, опутывал колени. Плотная ткань джинсов тут же намокла. Зябкий холод пробрался под одежду. Рану на ладони саднило, а пальцы слипались от сукровицы.

Марина нервно вертела головой, пытаясь понять, куда они идут. Сквозь земляные склоны оврага начали поступать очертания деревянных балок и каменной кладки. Сначала подумалось, что это гробы – они же на кладбище. Стало так страшно, что зубы застучали друг о дружку.

— Ты чего? – Лилька обернулась. В голубоватом сумраке ее рыжие волосы полыхнули слепящим огнем.

Молча Марина кивнула в сторону длинной деревянной доски, на которой было что-то нацарапано. Она отчетливо виднелась в земляном склоне. Корешки трав и паутинка вьюна оплетали ее плотным слоем.

И вдруг страх отступил, уступив место странному возбуждению и почти болезненному любопытству. Нестерпимо захотелось узнать, что там написано.

В голове стало пусто. Внутренний голос пытался остановить, предостерегал, что это глупо и опасно. Но другой голос, который всегда подзуживал на какие-то глупости, оказался громче. Он нашептывал, что вот оно – заветное приключение. Подойди и возьми. Или на это тоже не хватит смелости?

Марина коснулась рукой грязной доски, смахивая землю и налипшие листья. Под слоем песка и тонких нитей паутины отчетливо проступили округлые «пухлые» буквы.

— Что ты нашла? – Лиля прищурилась, разглядывая длинную строку.

Марина вытащила телефон и включила фонарик, освещая древние письмена. Почему-то не было ни грамма сомнений в том, что им не одна сотня лет.

— Это же не гроб? – Она повернулась к Лиле, которая задумчиво стучала пальцем по кончику носа.

— Нет… Это не гроб. Здесь раньше была крепость… Наверное, это осталось от нее. Не могу разобрать, что тут… – Ее глаза вдруг расширились, взгляд стал испуганным. – Быть не может…

— Что? Что это?! – Единственное, что Марина могла сказать об этих буквах… некоторые из них напоминали кириллицу. Тот самый старый алфавит, составленный ученым монахом.

— Нужно сфотографировать… – Лиля снова начала рыться в сумке, звеня какими-то стекляшками, а Марина вдруг вспомнила, что держит телефон в руке.

Почему-то захотелось сохранить эту надпись. Как напоминание о не совсем удавшемся приключении.

Она начала лихорадочно фотографировать доску, стараясь запечатлеть каждую буковку. Между словами не было пробелов, а некоторые закорючки напоминали просто узоры, но почему-то Марина была уверена, что это именно надпись.

Лиля наконец тоже нашла телефон и сделала несколько снимков.

Пытаясь не показать своей заинтересованности, Марина как бы невзначай спросила:

— Так что это?

— Я не совсем уверена… Но кажется, это язык мертвых ведьм.

Марина вздернула брови:

— Мертвых ведьм?

— Ну, не совсем мертвых. – Лиля наконец убрала телефон и снова зашагала вперед. – В старину люди относились к ворожбе намного серьезнее, чем сейчас. Но знаешь, может, это и хорошо, что теперь нас считают повернутыми чудачками. Зато никто не преследует и не пытает, заставляя делать то, чего мы не хотим…

Марина не смогла сдержать ироничную улыбку:

— Ты имеешь ввиду охоту на ведьм?

Лиля хмыкнула и тряхнула огненно-рыжими волосами:

— Охота на ведьм… – В ее голосе слышалось столько отвращения, что Марине даже стало стыдно за свое пренебрежение. – Все эти святоши, убивающие тех, кто отличался от них, насилующие ни в чем неповинных женщин… Нет, настоящая охота была куда хуже. И не только в Европе. Истинных ведьм не так-то легко было вычислить. Но если их находили… Некоторые уроды их убивали, да. Но другие отправляли ведьм блуждать в тумане…

Марина и сама не поняла, когда вдруг начала воспринимать каждое слово Лили всерьез.

— Это как?

— Ведьма – это не красотка в остроконечной шляпе и не горбатая старуха с кучей бородавок. Ведьма – это ведающая. Женщина, знающая секреты, которые неведомы остальным. Мы берем свои знания из… Как бы тебе объяснить… Есть мир живых. А есть мир мертвых. Так вот между ними существует граница – тот самый туман. Это страшное место… Что-то вроде леса... Из него не выбраться. Я была там лишь однажды, во время посвящения. Но больше не хочу. Хотя многие ведьмы специально отправляются туда, чтобы узнать тайны ворожбы. Так вот раньше существовал один Орден… Ты о нем ни в одной книжке не прочтешь. А в поисковике забьешь, так тебя тут же загребут «особые органы». – Лиля изобразила пальцами кавычки. – Этому Ордену служили натуральные маньяки. Садисты. Извращенцы. Они прикрывали себя тем, что якобы очищают мир от скверны. Но на самом деле, они отлавливали ведьм и насильно отправляли их блуждать в тумане. Потом они позволяли им на время вернуться и записывали все, что тем удалось узнать. А если ведьмы не признавались, то их пытали. Есть легенда, что в тумане существует особый язык – язык, на котором ведьмы записали свои жуткие секреты, чтобы однажды отомстить Ордену. – Лиля перевела дыхание и бодро перепрыгнула через пенек, а Марина, как несмышленыш шагнула за ней.

Все это было так… чуднО. На самом деле на уме у нее вертелись другие слова, но это казалось самым безобидным. Что творилось в голове Лили, если она выдумала всю эту чепуху и теперь рассказывает с таким убийственно серьезным видом? Может, она действительно в это верит? Или… или же, что вероятнее, просто решила разыграть Марину? Наверное, версию с сатанистами отбрасывать рано.

— Прости… – Лиля подергала себя за длинные локоны. – …что вывалила на тебя это. Просто… бабушка умерла, и… мне не с кем поделиться. У меня уже голова взрывается от всего происходящего. От меня все чего-то требуют, а я совершенно не такая, как она. Не могу уже держать все в себе…

Марина сжала плечо Лили. Под тонкой тканью ее ярко-фиолетового плаща чувствовались острые выступающие кости. Врала Лиля или нет, но жизнь у нее точно была несладкой.

Они и познакомились-то, когда Лиля рыдала, сидя на ступеньках лестничного пролета.

Но все это звучало слишком уж фантастично… Розыгрыш? Или, сама того не ведая, Марина общается с писательницей, которая решила опробовать на ней новый сюжет? А вдруг, у Лили какие-нибудь психические отклонения? Она может быть нездоровой, но искренне верить во все, что говорит.

— Пришли! – Тихий возглас вырвал Марину из задумчивости.

Она огляделась. Что ж, это совсем не то кладбище, какое она рассчитывала увидеть. Как будто оказалась… среди декораций к фильмам ужасов. Слишком странным, незнакомым и нелепым выглядело все вокруг… Слишком пугающим…

Марина медленно осматривалась, стараясь даже дышать реже. Как будто в нее мог проникнуть жуткий дух этого места. В воздухе ощущался запах гниения. Сырой, острый, пробирающийся в самое горло и оседающий на языке каким-то странным вкусом. Словно она только что положила в рот ком земли.

Дурная нелепая мысль, от которой стало еще страшнее. Но ничего с собой поделать Марина не могла. Она оглядывалась по сторонам, пытаясь понять, реально ли все вокруг. И чем больше смотрела, тем чувствовала себя… потеряннее. Будто заблудилась, отчаянно искала выход и уже в сотый раз возвращалась на одно и то же место.

Туман. Повсюду был туман. Рваные сизые ленты вились над землей, медленно и лениво тянулись по воздуху. Кажется, они даже цеплялись за волосы. Марина в страхе обернулась. Ей и в самом деле казалось, что кто-то дергает ее за пряди, собранные в длинный хвост. Но ведь так не может быть? Не может же?!

В тумане терялись очертания черных и совершенно голых деревьев. Последние дни лета, хоть и довольно прохладного, но на скрюченных ветвях не было ни листочка. А стволы казались сырыми, словно только что политыми дождем.

Покосившиеся каменный кресты были словно наспех натыканы, да так, чтобы занять как можно больше места. Они клонились и опирались на каменные саркофаги, покрытые мхом и оплетенные вьюном так плотно, что казались пушистыми кроватями.

Марина осторожно шагнула вперед и тихо вскрикнула, когда из тумана к ней потянулись две каменные руки. Серая дымка развеялась, и проступили очертания скорбного ангела – крылатой статуи на постаменте. Ангел печально взирал на саркофаг у своих ног и ронял слезу, которая навечно застыла на пухлой щеке.

— Ты чего?!

Марина подпрыгнула от страха. Сердце взвилось прямо в горло, застучав мучительным пульсом сразу во всем теле.

— Ты с ума сошла так пугать? – Она едва не бросилась на Лилю, которая неведомо как опять оказалась рядом.

Морось оседала на ее волосах, и они как змеи, свивались в тугие кольца. Яркий фиолетовый плащ и фиолетовые же колготки выделялись в голубовато-сером мареве. Странно, но во всем своем вызывающе-эпатажном виде она была на своем месте здесь, среди пугающих статуй и ангелов.

— Ты закричала. Вот я и подошла. – Лиля надула губы и обиженно посмотрела на Марину. – Я испугалась, что с тобой что-то случилось.

Марина снова ощутила укол вины. Ну что за глупости?! Она ни в чем невиновата и никому ничего не должна. Тем более, Лиле, с которой знакома чуть больше месяца. И все равно мучается от идиотской вины и чувства, будто должна всем вокруг.

На самом деле Марина прекрасно знала, откуда в ней эта вина и потребность угодить всем и каждому вокруг. Синдром отличницы. То, за что она себя ненавидит и жалеет. То, за что ненавидит свою сестру. Мертвую сестру.

Ее образ всплыл в голове, и на секунду почудилось, что Наташа стоит за спиной и смеется над ней.

Марина вздрогнула и помотала головой, как ребенок, отчаянно надеясь избавиться от призрака, рожденного в собственной голове.

— Я… на статую наткнулась. – Марина неловко указала на ангела.

— А-а-а… Идем, скорее… Как раз закат. Травы нужно собрать именно сейчас. – Лиля быстро шагала вперед, легко обходя скрытые туманом «препятствия».

Из земли то и дело вырастали остатки каменной кладки и чугунных оград, повсюду были разбросаны отколотые каменные руки и даже головы. Должно быть, когда-то они принадлежали статуям, вроде того ангела, но кто-то их разрушил. Сломал.

Марина еще тише обычного прошептала:

— Почему это кладбище… такое? Ну, непохожее на обычные.

— Потому что… – Лиля обернулась к ней, сурово нахмурив рыжие брови. – …Только обещай, что никому не скажешь?

— Если я кому-то расскажу о сегодняшнем, меня упекут в психушку.

— Именно тут Орден держал пленных ведьм. Им казалось забавным – закапывать их под землей или запирать в склепах. Они говорили, что так ведьмы будут ближе к смерти.

Марина икнула. Ее нервы были уже на пределе, а каждое сказанное Лилей слово придавливало тяжелой каменной плитой.

Марина оглянулась, все-таки решаясь уйти отсюда. Но позади нее все заволокло туманом. Плотная белая завеса встала сплошной стеной, скрывая путь для побега.

— Вот, нам сюда. – Лиля свернула к одной из могил, а у Марины по коже прошел озноб.

Зубы застучали от ужаса, когда она шагнула ближе и взглянула на каменный саркофаг со статуей лежащей девушки на крышке. Марине показалось, что она смотрит на живую девушек, только мертвенно-бледную с зелено-голубой кожей, из-за плесени, покрывающей камень. Во всем этом было что-то неправильное. Руки… Сцепленные на животе ладони – они были выточены в форме костей. Как будто принадлежали скелету. Между пальцев была зажата тонкая веточка какого-то растения.

Лиля проследила за ее взглядом и грустно улыбнулась:

— Они нашли веселым – так поглумиться над ней. Это Магда – первая ведьма в моем роду. Первая и самая могущественная. – Лиля ласково провела ладонью по крышке саркофага. – Еще моя прабабушка посеяла здесь эти травы. Все, что растет на кладбище, обладает невероятной силой. Тем более, на таком кладбище.

Лиля начала доставать из сумки небольшие стеклянные пузырьки и флакончики, несколько пробирок и даже кожаный мешочек с завязками, похожий на средневековый кошелек.

Марина до боли закусила губу. Теперь она уже не сомневалась, что Лиля не в себе. Скорее всего, на нее так повлияла смерть бабушки. А может, это что-то наследственное, и таким отклонением страдала и бабушка тоже. Она убедила внучку, что та ведьма, и вот…

А ей что теперь делать? Господи, ну и дура! Ведь с самого начала было ясно, что ничего хорошего от этой идеи ждать не придется. Вечером на кладбище не ходят! Она это прекрасно знала и понимала.

Марина тяжело вдохнула сырой, совсем не летний, воздух.

Просто она очень хотела свободы… Хотела попробовать все, чего была лишена столько лет. Бросилась в дружбу с первой же встречной девушкой, даже не разобравшись в человеке. Ей нужны были эти дикие приключения, впечатления, переживания. Всю жизнь ее держали едва ли не взаперти, чтобы хорошая девочка Марина оставалось хорошей до самой смерти! Наверняка родители и тогда решили бы ее проконтролировать. До конца.

Марина отогнала неприятные воспоминания. Теперь она свободна и может сама распоряжаться своей жизнью. Никто больше не будет ей указывать, что делать и как жить.

— Сейчас-сейчас… я уже почти… – Лиля что-то бубнила себе под нос, на удивление ловко срезая перочинным ножиком стебельки каких-то трав и одним движением засовывая их в пузырьки и пробирки.

Марина уставилась на необычные цветочки. Они притягивали взгляд, завораживали. Крошечные бархатистые лепестки багрово-алого цвета так и просили к ним прикоснуться.

Наверное, Лиля заметила, куда она смотрит, потому что прошептала:

— Это багряный любовник.

Марина с трудом отвела взгляд от крошечных цветочков, чем-то похожих на незабудки.

— Не слышала о таком.

— Ну так о нем в книжках по ботанике и не напишут. – Лиля хмыкнула, начав прямо ладонью загребать землю и высыпать в кожаный мешочек. – Самое верное средство найди свою любовь. Если ты достаточно смелая, конечно…

— Смелая, чтобы искать любовь?

— Смелая, чтобы пролить кровь. На то он и багряный…

Марина даже не стала спрашивать, что это значит. Главное – дождаться, когда Лиля наиграется со своими травками-цветочками, выведет ее отсюда и… И вот тогда она и носу не покажет из своей квартиры без лишнего повода.

— Готово! Этого должно хватить. Мне очень нужно попасть в ковен.

Марина сделала вид, что не услышала этих слов. Она не хотела знать, что все это значит. Ковен сатанистов, наверняка. Со штаб-квартирой в псих-больнице.

— Все? Можем идти? – Марина с трудом сдерживала подступающую панику.

Ужасное место. Жуткое. Туман еще этот. Откуда он взялся? Как будто дурацкая история, рассказанная Лилькой, оживала на самом деле. И темнело как-то уж слишком быстро. Зябко стало так, что зуб на зуб не попадал.

— Да, вроде бы все взяла. – Лиля рассовывала по кармашкам сумки свои пузырьки и пробирки, в которых теперь покоились части всевозможных растений. – Идем скорее, а то что-то слишком уж быстро темнеет. Странно все это.

Марина ничего не ответила. Ей вообще расхотелось разговаривать. Если раньше казалось, что разговор может отвлечь, то сейчас… Сейчас было такое ощущение, будто две глупые девчонки решили развлечься, станцевав на могилах.

Неожиданно, прямо из тумана на нее вылетела огромная птица с горящими, как фонари глазами. Марина успела разглядеть лишь голубоватое оперение. В голове мелькнула мысль, что она словно попала в немое кино, но в котором даже музыки не слышно. Плотная оглушающая тишина.

Филин… Он рассек воздух. Словно в замедленной съемке, Марина увидела, как от его крыльев по туману пошла вихрастая рябь. Она даже не успела закричать. Нужно бы пригнуться, закрыться, но… Острые когти птицы прошлись по щеке, впиваясь в кожу. Чьи-то руки дернули назад, и лицо тут же обдало огнем. Боль вспыхнула пожаром, и только после этого Марина закричала, оглохнув от звука собственного голоса.

Мир вокруг размылся, и на какую-то секунду она даже подумала, что лишилась глаза. Зажимая ладонью раненую щеку, Марина пыталась рассмотреть хоть что-нибудь, но видела только белую пелену. Паника удушливой волной накрыла с головой.

И вдруг перед глазами появился знакомый фиолетовый плащ и влажные от мороси ярко-рыжие волосы.

Тонкий голос по-старушечьи причитал:

— Ну вот что ж ты так… Я ж тебя тащила… Потерпи, сейчас все исправим… У меня где-то тут было…

Холодные пальцы заставили ее отвести ладонь от щеки, и кожи коснулось что-то влажное и прохладное. Всхлипнув, Марина рвано выдохнула. Наконец, перед глазами прояснилось, и она смогла отчетливо разглядеть встревоженное Лилино лицо – сердито сдвинутые брови и напряженно закушенная губа.

Марина потихоньку начала приходить в себя. Поняла, что сидит прямо на влажной земле, прижимаясь спиной к чему-то холодному и твердому. Рядом суетится Лилька, доставая из потертой сумки бесчисленные салфетки, остро пахнущие чем-то цветочным. Чуть трещат и поскрипывают деревья, раскачивающиеся от внезапно усилившегося ветра.

А она ревет, как дуреха, и даже не осознает этого. Горячие слезы боли текли по щекам, попадали в рану, и от этого она начинала гореть еще сильнее. Боже, ну за что ей все это?

— Все-все, почти все. Ты как? Идти сможешь? Тут где-то неподалеку должен быть травм пункт. Кажется…

Щеку жгло так, что малейшая попытка ответить закончилась очередной порцией слез. Но, превозмогая себя, Марине все-таки удалось открыть рот. Каждое движение губ напоминало пытку. Да что ж так больно?!

— Давай… просто домой…

— Ты что?! А вдруг, заражение?! Неизвестно, в чем были его когти. Рана воспалится, загниет и…

— Нет. – Марина упрямо покачала головой и начала вставать.

Она шаталась. Хваталась влажной и липкой от крови рукой за какой-то каменный постамент, как за последнюю надежду. Лика прыгала рядом ярким фиолетово-оранжевым пятном, суетилась, причитала и пыталась прижать к ее щеке очередную салфетку.

Марину начала бить уже нешуточная дрожь. Стук зубов отчетливо слышался в разлившейся тишине.

— Пошли домой, скорее… Мне нужно домой…

Каждое слово давалось с трудом. Боль теперь пульсировала повсюду. Виски лопались изнутри.

— Тебе нужно в больницу… Это я во всем виновата… Не нужно было звать тебя с собой…

Марина не выдержала и зло рявкнула:

— Раз виновата, значит хватит ныть! Помоги добраться домой и угомонись. Я ничего не вижу!

Она ненавидела себя за эту вспышку. Ненавидела, что у Лили обиженно задрожала губа, и даже волосы как-то уныло повисли. Ненавидела, что иногда на нее накатывала вот такая дикая ярость, когда хотелось рвать и метать. Сломать бы что-нибудь! Чтобы эта клокочущая внутри энергия нашла выход и перестала разъедать изнутри.

— Пойдем…

Лиля осторожно взяла ее под руку и повела за собой, помогая переступать через камни и ветки.

Марина с трудом помнила, как они добрались домой. На протяжении всего пути, пока они тряслись в переполненном автобусе и потом, пока брели по тихой опустевшей улочке, Лиля уговаривала ее отправиться в больницу.

А что, если в рану действительно попала какая-нибудь инфекция? Что если теперь она, и так не блещущая красотой, окончательно превратится в уродку? С таким-то шрамом! И скорее всего, не с одним. Наверное, нужна прививка от сотни жутких болячек и десяток швов…

— Марин, ну, давай все-таки в больницу?

— Нет, мне завтра на работу. Некогда ходить по больницам.

— А вдруг, там что-то серьезное? – Лиля заглядывала ей в лицо, но все время отводила взгляд от раны. Пыталась украдкой взглянуть, но тут же отворачивалась и делала вид, что смотрит в другую сторону.

У Марины дрожали руки, пока она пыталась найти ключи от квартиры. Нервы уже вообще были ни к черту. Мало того, что жжение превратилось в тупую боль, которая пожирала лицо, так еще и перед глазами снова плыло. Она шаталась, как пьяная, и еле держалась на ногах.

— А вдруг я вообще умру? – Марина наконец нашла ключи и воткнула один в скважину. – Будешь мучиться угрызениями совести?

— Ну не говори ты так! – Лиля вдруг зарыдала. – Ты моя единственная подруга! А я тебя угро-о-обила…

Марина ввалилась в прихожую своей крошечной съемной квартирки и без сил привалилась к стене.

— Лиль… ты что, меня хоронишь? – Щека онемела от боли и говорить было еще сложнее.

Сглотнув соленую от крови слюну, Марина кое-как разулась и побрела в ванную. Вслепую нашарила выключатель и зажмурилась от яркого света.

Ванная была настолько крошечная, что хватало двух шагов, чтобы добраться до зеркала. И сделать это можно было вслепую.

Марина убрала салфетки и открыла глаза.

Боже…

Ее щека выглядела ужасно. Когти филина рассекли кожу от уха до подбородка. Края раны опухли и покраснели. Запекшаяся кровь почернела, и казалось, что порез действительно гниет.

Марина без сил опустилась на холодный пол и заплакала. Теперь даже боль ее не останавливала. Она и так всегда была не особенно красивой, даже мама так говорила, а теперь… Теперь она действительно уродка.

— Марина…

Рядом опустилась Лиля:

— Ну ты чего?.. Больно? Я сейчас попытаюсь все поправить… Пойдем… Пожалуйста, только не расстраивайся… Я умею лечить. Бабушка меня всем важным заговорам научила… Даже шрама не останется! Ну, то есть останется, но… Его почти не будет видно.

Как ребенок, Лиля начала тащить ее за рукав пиджака и пытаться поднять с пола.

— А давай я к тебе твою любовь притяну? Это сложный ритуал, но я справлюсь… И необходимые травы мы все собрали. А крови вон у тебя сколько натекло…

Марина с трудом поднялась. Разбухшая от слез кровавая корочка лопалась, и острая боль пронзала уже не лицо, а все тело, простреливая голову и живот.

Лиля ее куда-то тащила, и Марина поддалась ее уговорам. Покорно следовала, вслушиваясь в бессвязный лепет чокнутой соседки, и глотала слезы. Она никогда не была плаксой. Никогда. Но вот сейчас…

— Ну так хочешь? – Лиля заставила ее лечь на скрипучий продавленный диван и начала стаскивать пропивавшийся кровью пиджак.

Бездумно глядя в потрескавшуюся на потолке побелку, Марина глухо спросила:

— Что?

— Любовь свою притянуть? Мы можем ЕГО среди тысяч отыскать и пересечь ваши пути. – Лиля заговорила деловито, так, будто они сейчас обсуждали подробности какой-то сделки.

Откуда-то в ее руках появилась увесистая аптечка, и, усевшись на табуретку, она принялась в ней ковыряться.

Марина снова посмотрела на потолок:

— Не хочу.

— Почему? Все женщины хотят… – Лиля чем-то шелестела, и этот звук внезапно начал успокаивать. Настолько, что Марина даже прикрыла глаза.

В воздухе разлился запах чего-то едкого и аптечного.

— Потому что я некрасивая, и никто меня не полюбит, поэтому и ждать ничего такого не нужно.

— Ты это из-за шрама?! Мне очень… стыдно, правда… И я все исправлю! Вот увидишь! – Что-то забулькало, и в едко-аптечную смесь вклинился другой аромат: приятный и свежий. Легкий-легкий, цветочный и в то же время как будто морозный. – Сейчас немного пощиплет, но нужно обеззаразить рану. Наверное…

Марина кивнула, молча соглашаясь и с болью, и с неуверенностью в голосе Лили. Хуже, чем есть, уже вряд ли станет. Вот только она не ожидала, что больно будет настолько! Ее подбросило над диваном от обжигающей вспышки. Новая порция огня лизнула левую щеку, начиная пожирать все лицо.

И вдруг из нее полились слова…

Облизывая пересохшие губы и давя всхлипы, Марина начала рассказывать то, что никому не говорила. Потому что не с кем было этим поделиться.

— У меня была сестра. Старшая. Наташа. Очень красивая. Она собиралась стать медсестрой. Мне тогда было лет десять, и я, конечно, не все понимала, но… Наташа всегда была очень популярной. Нравилась мальчикам, парням, умела себя с ними вести. А я… Ну, мне доставались ее поношенные вещи, разбитые телефоны и изуродованные игрушки. Я не жаловалась и даже не завидовала. Скорее, мне было обидно, понимаешь? Хотелось одну, дешевую игрушку, но МОЮ!

Лиля ничего не ответила, только продолжила прижимать к ее щеке мокрую ткань. Наверное, можно было говорить дальше. Она ведь не против побыть психологом? Затащила ее на кладбище и рассказала какую-то фигню о ведьмах. Вот теперь пусть слушает людей, у которых реальные проблемы!

Разозлившись, на саму себя, Лилю, сестру и родителей, Марина сбивчиво продолжила:

— В какой-то момент начались проблемы. Наташа ходила по клубам вместо лекций, развлекалась с какими-то компаниями, пила, курила, стала воровать у родителей деньги и даже не скрывала этого. Говорила, что хочет лучшей жизни, что у нее будет столько богатых мужиков, что она вернет родителям все копейки и даже больше, чтобы мы ели хлеб с маслом и давились им. А потом она подсела на наркотики. Связалась с какими-то то ли депутатом, то ли бизнесменом… Ее нашли за городом. Изнасилованную, под убийственной дозой и беременную. С тех пор… в общем, родители решили, что хотя бы одну дочь, но они спасут. Мне запрещали все, что только можно было запрещать. Следили за каждым моим шагом. Они меня и сюда не хотели отпускать. То есть… они даже не знают, где я. – Марина мстительно улыбнулась. – Провожали меня в один город, а я потом пересела с поезда на автобус и приехала в эту глухомань, чтобы не нашли. А знаешь, как я добилась того, чтобы меня отпустили? – Марина посмотрела на Лилю, которая глядела на нее расширившимися от страха глазами. Ха! Ну и кто тут теперь сумасшедшая? Явно не рыжая ведьма в сотом поколении. – Я сказала, что выброшусь из окна. А потом пригрозила, что если они решат упечь меня за это в психушку, то я напишу заявление в полицию о насилии в семье. Я столько книг перечитала за всю свою жизнь… в красках расписала им все свои «страдания» от домашней тирании.

Марина опять уставилась в потолок и перевела дыхание. Сейчас, когда она сказала все это вслух, и впрямь показалось, что она… чокнутая. Маньячка похуже Лили и ее сатанистов. Но еще день в домашнем заточении, почти под конвоем, и она бы точно совершила что-то безумное.

— А меня мама бросила… – Голос Лили звучал очень тихо и тонко, прерывисто.

Марина взглянула на Лилю. Она возилась с колечком лейкопластыря, а на коленях, прикрытых бордовым платьем, лежали разномастные пузырьки с разноцветными жидкостями. А вот ей родители запрещали носить платья, но хранили все Наташины – короткие, вызывающие, расшитые стразами и пайетками.

— Почему? – Боль начала утихать, оставляя после себя полусонную дымку, в которую Марина медленно погружалась.

— Потому что была молодой и красивой, и родила меня от «неправильного мужчины». Ей хотелось роскошной жизни и веселья, а не нянчить вечно ноющего ребенка.

— А отец?

— Я его даже ни разу не видела. Бабушка говорила, что мне такой папа не нужен…

Марина поняла, что начинает проваливаться в сон. Ей казалось, что она заточена в башне, а вокруг бушует океан. Волны бьются о толстые каменные стены и шумят…

Шелест дождя, врезающегося в серую холодную воду, укачивал…

Интересно, почему ее заточили в башне? Потому что она красивая принцесса, которая ждет своего спасителя? Нет, вряд ли… Красивой она никогда не была. А может, она злая колдунья, которую упряьали на неприступном острове, чтобы больше не могла вредить людям? Кто же она?..

Гром сотряс место ее уединения или пленения, разрушая каменные стены, и Марина резко проснулась.

В голове шумело, а в глаза словно насыпали песка. Во рту ощущался неприятный солено-сухой привкус. За окнами бушевала гроза. Ветер трепал занавески, залетая через открытую балконную дверь. Но Марина точно помнила, что закрывала ее.

Вспышка молнии осветила свернувшуюся в кресле девушку. Марина едва не закричала от страха. Но боль, пронзившая щеку, тут же воскресила в памяти недавние события.

Лиля крепко спала, сердито сопя и прижимая к животу аптечку. Ведьма, значит… Марина осторожно прикоснулась к опухшей щеке. Даже легкое касание отозвалось растекшейся по всеми лицу болью. Винить в этом некого, кроме себя. Никто ведь не заставлял ее соглашаться на кладбищенскую экскурсию.

Снова загромыхал гром, и Марина заставила себя встать с дивана. Она так и уснула в грязной одежде. Чувствуя себя разбитой, она побрела в ванную. Может, сейчас, когда она поспала и немного успокоится, все окажется не таким ужасным?

Из старого зеркала на нее смотрело жуткое бледное существо с двумя огромными кругами под глазами, выбившимися из хвоста волосами и опухшей покрасневшей щекой, заклеенной лейкопластырем. Видимо, под него Лиля положила слой бинта, от которого шел нежный цветочный аромат. Самой себе Марина и впрямь напоминала ведьму. Жуткую и злобную, вылезшую из преисподней, чтобы творить свои черные дела.

Да уж, если ее не погонят с работы за такой внешний вид, то ей очень повезет.

Проковыляв обратно в комнату, Марина отыскала мобильный. Шесть утра. Можно еще полчаса полежать, но спать не хотелось совершенно. Вместо этого она нашла фотографию старой доски и увеличила снимок, вглядываясь в закорючки символов. Как узнать, что здесь написано? Почему-то ей было очень важно расшифровать надпись. Вряд ли это что-то важное. Может, вообще ребенок баловался! Но ощущение было таким, будто от этого зависела вся ее жизнь. Или она все еще цепляется за свое неудавшееся приключение? Как будто жуткой раны, изуродовавшей ее и без того некрасивое лицо, недостаточно!

Разозлившись на саму себя, Марина отложила телефон и начала собираться на работу.

— А детскую мы оформим в голубых тонах. Мне кажется, будет мальчик. Я даже уверена в этом! Поэтому, все должно выглядеть по-мужски. Я уже выбрала люльку, манеж и такие чудесные подушечки. Хочешь посмотреть?

Нет, я не хотел смотреть. Не испытывал ни малейшего желания. Я хотел послать эту шалаву на хрен, взять за патлы и вышвырнуть из своего дома. Но не мог. Потому что играл в гребаного героя. Заварил дерьмо, теперь сам же в нем и кипячусь.

— Дагмар, ты меня вообще слушаешь? – Диана недовольно дергала себя за прядь волос, а меня от этих ужимок начало потряхивать.

— Вообще мне насрать.

— Что?! Да как ты можешь так говорить?! Речь о твоем ребенке! О сыне! — Ее голос перешел на визг, от которого тут же заложило уши.

Не понимаю, что брат нашел в ней. Рыбье лицо, противный голос… Должно быть именно так вопили ведьмы, когда их пытали.

Хуже всего было то, что эти слова предназначались сосем не мне. Они были сказаны для всех, кто находился в доме. И проорала она их так громко лишь затем, чтобы каждый услышал, какой я мудак. Эта бесчувственная тварь не способна была испытывать никаких эмоций. Хотя нет, когда дело касалось денег, тогда она была вполне эмоциональна.

Я сам себя загнал в ловушку. Теперь придется с этим как-то жить. Пока что получалось плохо. И я не уверен, что дальше будет лучше.

— Я пытаюсь наладить наши отношения! – Она подошла и едва не впечатала мне в лицо свое пузо.

Я честно пытался испытывать к этому ребенку хоть какие-то чувства. В конце концов, он ни в чем не виноват. Я даже не настаивал на аборте, хотя первым желанием было взять эту расчетливую тварь за шкирку и отвезти к гинекологу. Ребенок, мальчик или девочка – мне плевать, был проблемой. А от проблемы нужно избавляться.

Но мать хотела внука, а я не хотел в очередной раз чувствовать себя монстром. Вот только им я и являлся. Больше никем. Чудовищем. Животным.

Разве это плохо? Я не выбирал, кем родиться. Я любил то, кем я был. Мне это нравилось. Я научился так жить. Выдирать глотки несогласным. Отрубать конечности тем, кого следовало проучить, но кто был нужнее живым, чем мертвым. А потом избавляться и от них. Животное во мне приняло правила игры с самого начала. Человек надеялся на поблажки, но я быстро избавил себя от этого недостатка. Ты никто, если ты слаб. Люди – те же животные, только трусливые и никчемные. Они понимают инстинкты. Хотят жрать и трахаться. Желательно, все это делать в тепле, уюте и безопасности. Поэтому я старательно уничтожал все человеческое, что во мне было.

Незачем мне это. Ни к чему. Никакой пользы. Человек не сможет управлять животными. Не сможет быть главным над ними. Поэтому я давно уже не стремился быть человеком. С детства. Когда понял, что это никому на хрен не нужно. Не нужно важному для меня человеку.

И все-таки, я пошел против собственных принципов. Идио-о-от! Ведь знал, что эта попытка будет провальной. Что если баба – сука, то она остается сукой до последнего своего часа. Даже если это собственная мать. Для нее я попытался стать человеком чуть больше, чем животным.

И вот, чем все это кончилось.

Диана упорно пыталась вызвать во мне какие-то отцовские чувства и надавить на жалость. Напомнить о каком-то моем долге. Вот только я ни черта не должен ей. То, что она и этот ребенок были до сих пор живы – мой огромный ей подарок. И моя огромная ошибка.

Следовало избавиться от них обоих. Неизвестно, каким боком мне выйдет моя доброта. Но проявить капельку сострадания стоило того, чтобы увидеть, как мамаша, эта подлая тварь, умоляет меня, стоя на коленях.

Я даже не думал, что она пойдет на это. Опустится на пол и начнет просить сохранить жизнь Диане и ребенку, не лишать ее внука. Черт, да это стоило любых трудностей! За столько лет ее ненависти… Словно помазать зеленкой покрывшиеся коркой раны. Вроде бы должна лечить, но лечение уже и не нужно. Зато так спокойнее.

— Дагмар… Ну что с тобой? Ты не в настроении? Хочешь я помогу сбросить напряжение? – Диана запустила пальцы мне в волосы, и я едва не воткнул в нее нож, который держал в руках.

— Отойди от меня. – Рычание в моем голосе могло напугать, кого угодно, и эта дура, наконец, поняла, что полезла туда, куда не следует.

Меня обдало волной ее запаха. Трупная вонь страха забивала ноздри так, что першило в горле. Наверное боялась, что окажется вышвырнутой на улицу и без гроша в кармане. Я видел, как удивленно поднимаются ее брови, глаза расширяются, а затем начинают бегать по сторонам. Боже, да я мог прочитать все мысли, которые сейчас крысами метались в ее тупой башке.

Дрянь не понимает, почему на меня не действуют ее попытки убого соблазнения. Почему я до сих пор не завалил ее, ведь она усиленно пытается дать понять, что не против.

Я отложил вилку и нож, удерживая себя от того, чтобы не перерезать ей горло. Как же они меня задолбали. И она, и мать, и даже не родившийся ребенок. Просто адски задолбали. Нужно было избавиться от нее. И от него.

— Ты не хочешь спасти наши отношения… Все ведь может получиться! – Она снова вспомнила, что нужно говорить громче. Чтобы слышали все. Даже надрыв в голос добавила.

И все-таки, актриса из нее хреновая. Но те, на кого был рассчитан этот спектакль, могли повестись. И поведутся ведь!

Я медленно выдохнул, прочищая легкие от ее вони.

— У нас нет никаких отношений. Ты здесь временно. Если до сих пор не поняла, то повторю еще раз. Ты рожаешь ребенка, отдаешь его моей матери и… выметаешься отсюда.

— Ты… ты… не получишь моего ребенка! – Диана для верности отступила на шаг и ткнула в меня пальцем.

— Да мне он нахрен не нужен. Если бы не моя мать, и ты, и он, были бы уже давно закопаны где-нибудь в пригороде. Считай, что ты попала в благотворительную программу.

Диана посерела. На секунду прижала руки к животу, но тут же пришла в себя и потянулась к столу. Начала хватить посуду и швырять ее на пол.

Пол усеяли осколки фарфора и еды. Пора с этим кончать. Похоже, она еще не поняла, с кем имеет дело. Власть сменилась.

Я встал, и на лице Дианы тут же мелькнуло довольное выражение. Она спрятала улыбку, бросила на меня наигранно оскорбленный взгляд и принялась за стаканы.

Чего она добивается? Надеется, что обычной бабской истерикой сможет вызвать мой интерес?

Схватив Диану за плечо, я потащил ее к дверям. Она закричала так, что едва не лопнули барабанные перепонки.

— Что ты делаешь?! Отпусти меня! Мне больно! Я – мать твоего ребенка! Как ты смеешь так со мной обращаться?

Она снова вспомнила, что нужно работать на зрителей, и усердно надрывала глотку, крича в сторону двери. Что ж, ее расчет оказался верным. Снаружи уже ждали «благодарные зрители».

Я выволок Диану в коридор и толкнул к подошедшему Борису.

— Ужин окончен. Диана больше не голодна. Тот, кто решит поиграть в рыцаря и принести даме еды, будет иметь дело со мной. Займусь лично. – Я осмотрел тех, кто до недавнего времени работал на брата, а теперь перешли «по наследству» ко мне. Как набор солдатиков, перекочевавший от одного брата к другому, когда одному из них надоели старые игрушки.

Твою мать! Идиотизм какой-то лезет в голову. Но мои люди до сих пор не приехали, и только эти отбросы были в моем распоряжении. Ни на кого нельзя надеяться, кроме себя самого.

Те, кого собрал брат… Жалкая гопота из девяностых. Не хватает только семечек, банки пива и ржавой заточки. Большинство даже не были берсеркерами. А те, которые были… я до сих пор не верил, что можно превратиться в такое дерьмо, обладая яростью медведя.

В затхлом городишке творится черт знает что. И разгрести все это предстоит именно мне.

— Дагмар? Что здесь происходит?

Боже… Еще ее тут не хватало. Держась за перила, мать спускалась по ступенькам, с трудом ковыляя на высоченных каблучищах. Ее попытки изобразить аристократку казались смешными.

Но наверное смешно тут было только мне.

Я даже не успел ответить, как в разговор встряла Диана:

— Инна Семеновна! Дагмар… Дагмар… – Она прижала руки к лицу и начала громко рыдать, не забывая старательно размазывать косметику. Слез там не было и в помине.

— Дагмар?! Что ты с ней сделал? – Мать бросилась к Диане, но смотрела только на меня. С таким презрением и ненавистью, что я должен был ощутить себя полнейшим ничтожеством и пойти утопиться за то, что огорчил королеву. Блядь!

Но я больше не был десятилетним пацаном. И на сук, которые старательно портили мою жизнь, мне было насрать.

С этим цирком пора кончать. Как же все задолбало. Я здесь только пару дней, а уже готов возненавидеть это место всеми фибрами души. Наверное, отец знал, что так и будет, потому и оставил этот жалкий городишко моему брату.

Я ненавидел здесь абсолютно все. Особенно, этот чертов дом. Нужно вырваться отсюда. Хотя бы на пару часов. А иначе свихнусь.

— Дагмар! – Мать обнимала истерично всхлипывающую Диану, которая бросала на меня злобные взгляды сквозь волосы.

Да, я бы тоже злился, милая. Прекрасно тебя понимаю. Но психуй-не психуй, я не мой долбоеб брат, и разводить себя не дам. Пусть и пошел на поводу у матери и встрял во все это. Но я придумаю, как закопать эту могилу прежде, чем свалюсь в нее.

Я сунул руки в карманы, чтобы не свернуть шеи обеим.

— Диана… наказана. Сегодня она учится вести себя нормально. Дай ей пару уроков. В знании этикета с тобой никто не сравнится.

Я ухмыльнулся, видя как вытянулось лицо матери. Мелочная жалкая попытка задеть ее. Но, черт возьми, я не мог сдержаться.

Пока обе соображали, что мне ответить, я развернулся и быстро вышел. Вступать в очередную перепалку уже не было сил.

Мне нужно собраться с мыслями и придумать, что делать. Холодный ветер немного остудил голову. Я даже задержался на ступеньках, вдыхая аромат леса, принесенный ветром. Пожалуй, единственное, что примиряло меня с этим чертовым городом – воздух. Он тут пах как-то по-особенному. Лесом. Стариной. Историей. Тем временем, когда подобные мне были не фантастическими сказочками киношников, а реальностью. Страшной, пугающей реальностью. Реальностью, с которой все считались. Которую уважали и боялись разгневать.

Сейчас нас тоже уважали и боялись. Но совсем по другим причинам. Такие как я, как отец и брат, давно стали легендой. А в этом городишке… Здесь легенды были на каждом шагу.

Многие поколения нашей семьи выстраивали Логовец. Он был чем-то вроде пристанища для берсеркеров. А потом настал упадок. Многие до сих пор верили, что дело в проклятии ведьмы, которая затаила обиду на одного из моих предков. Бред полнейший. Но что-то действительно тут происходило. Логовец медленно разрушался, превращаясь в осыпающиеся руины, и никакие попытки его восстановить, не помогали. Но даже таким отец обожал его.

Теперь он принадлежит мне. Вместе с кучей проблем. Самую огромную из которых создал я сам.

Своими же руками выкопал себе могилу. Наверное, она показалась мне недостаточно глубокой, за все мои грехи, и я копнул еще глубже. Чтобы уже никогда не выбраться.

Количество всего того, что я совершил в своей жизни, обеспечивало мне вечное пекло в аду. На самом сильном огне. Думаю, сатана лично явится, чтобы прожарить меня до черной корки. То, что я сейчас творил, выворачивало наизнанку. Это была попытка все исправить и хоть как-то заслужить прощение. Но проблема в том, что я ни хрена не чувствовал себя виноватым и каждый божий день сожалел о том гребаном благородстве, в которое полез играть.

Идея с самого начала была дерьмовой, но я же упорный. Если задумал, доведу до конца. Добьюсь своего и слеплю из говна конфету, которую не стыдно подарить матери. Впрочем, только дерьма эта сука и заслуживала.

Ненавидя ее, я до сих пор отчаянно пытался получить ее одобрение. Сам не знаю, на что рассчитывал. Что она распахнет свои объятия, расплачется и признает наконец, что я ничуть не хуже, чем брат?

Я на собственной шкуре прочувствовал всю ту хрень, на которую обречены некоторые из нас. Сильнейшие. А раз ты из рода древних, и в тебе течет старая, почти животная кровь, то и загоны тебе грозят конкретные.

Я должен разгрести всю свалившуюся на меня лажу, но мне нужна хотя бы пара часов отдыха. Просто время, чтобы ни о чем не думать. Или наоборот, подумать обо всем. В одиночестве.

Я зашел в гараж и выбрал самую неприметную из всех своих машин. Не то чтобы дела в Логовце шли совсем уж плохо, но и привлекать лишнее внимание не хотелось. Не многие знали, что власть сменилась. И я собирался воспользоваться этим. Держать остальных в неведении, как можно дольше. Что-то в смерти отца, а затем и брата не давало покоя. И хоть я пытался себя убедить в том, что Грегор кончил бы плохо в любом случае, все равно не мог избавиться от дурного предчувствия.

Мотор тихо замурчал, и я заставил себя успокоиться. Главное – внушить себе, что все делаешь правильно, и упрямо идти по намеченному пути. Я и так уже увяз по самое не могу, рыпаться дальше бессмысленно. Нужно придумать, как не сделать хуже, чем уже есть.

Ворота отъехали за высокий забор, и я вырулил на дорогу среди маленького темного леса. Даже запертый внутри металла, я слышал, как тревожно шумят деревья, как листья трутся друг о дружку. Старые стволы скрипели и кряхтели, словно им было больно. Адски больно. В природе чувствовалось напряжение. Что-то надвигалось. Что-то плохое. Лес уже знал об этом, предчувствовал. Пытался предупредить тех, кто мог его услышать. Я мог. Но навалившихся проблем было столько, что думать еще и о какой-то угрозе, не хотелось.

Я научился подавлять древний зов крови. Заглушать жажду. Из-за моей принадлежности к сильнейшим контролировать себя было намного сложнее. Во мне жила дикая первобытная мощь. А потому и желания были такими же дикими и первобытными. Иногда задавить их было почти невозможно, и единственным способом совладать с этим было сорвать с себя все тряпье и броситься в самую чащу леса. Крошить, убивать, охотиться.

Но я пытался держать звериный инстинкт под контролем. Пытался, гоня от себя мысли, что однажды сорвусь и сделаю то, что сделал отец.

Я изо всех сил старался не повторить его ошибку, но чувствовал, что моя будет иметь еще более плачевные последствия. Не знаю, почему решил так. Наверное, чутье. Оно меня никогда не подводило.

Опустив окно, я вдохнул холодный сырой воздух. Пахло могильной землей, запревшими листьями и горечью дыма. Я даже мог почувствовать его причину – сырое дерево. Где-то далеко сжигали листья и сырые ветки. Умопомрачительная смесь. Почти наркотик. Я любил эти запахи. Ароматы приближающейся осени, начала конца. Когда все умирает. Но умирает так медленно и красиво, что хочется застыть в этой смерти навечно.

Скоро начнется дождь. Его я тоже любил. Люди, обычно, стремились найти укрытие. Я же, наоборот, пытался выбраться под ливень, надышаться им.

Дождь только приближался, но холодный ветер уже хлестал по салону, выстуживая кожу и застревая в горле. Я переключил скорость и надавил на газ. Ветер почти оглушающе зашумел в ушах, где-то очень далеко громыхнул гром. Но до города он еще не добрался. Ливанет только через пару часов. Как раз хватит времени, чтобы расчистить весь срач в голове и придумать, что делать дальше.

Скорость перевалила за двести. В крови забурлило возбуждение. А вместе с ним и злость.

Ради чего я играю в геройство? Ради кого строю из себя рыцаря?! Ради женщины, которая проклинает мое существование?

Мать всегда меня ненавидела. Самыми ласковыми детскими прозвищами, которыми она меня награждала, были «гаденыш» и «исчадие ада». А вот «Сынуля Сатаны» было ее любимым. Потому что Сатаной она называла моего отца. Он изнасиловал ее. Так они меня зачали – об этом мать проорала мне в мой седьмой день рождения. «Чудесные» детские воспоминания. Не каждый может похвастаться такими.

У меня была целая коллекция.

Мать оказалась обычным человеком, не подозревающим о существовании особой ветви эволюции. Даже не ведьмой, на худой конец. Она так и не смогла принять звериную натуру отца. Даже сейчас, когда его нет в живых, она продолжает его ненавидеть. И меня заодно.

Вся ее любовь досталась брату. Этому ублюдку, который всегда делал, что хотел и думал, что все ему обязаны. Мы никогда не были дружны. Ни капли. Даже родственных чувств друг к другу не испытывали.

Да, я ревновал к нему мать. Я хотел той же любви, которую она отдавала только ему, хотел той же заботы. Но очень быстро понял, что мне этого никогда не получить. Ревность сменилась равнодушием. Мне было насрать на него и его дела.

До недавнего времени. До тех пор пока он не связался с теми, кто сильнее. До тех пор пока от него не осталось кровавое пятно.

Мать билась в истерике и орала, что это я должен был превратиться в мешанину из кишок, костей и крови. Что обязан был искупить грех своего рождения смертью.

В какой-то степени я понимал ее. Отец всегда был жестоким. Диким. Он учил меня не щадить врагов. Уничтожать каждого, кто стоит на пути. Не оставлять в живых предателей и делать их смерть максимально долгой и мучительной. Другим в назидание. Он учил не бояться замарать руки в крови. Я служил при нем палачом, выполняя грязную работу и поднимаясь с низов. Я выбивал свое положение не рождением, а собственным пОтом. И я прекрасно знал, каким монстром он может быть. Я понимал ненависть матери к нему. Но не ко мне! Я не выбирал, как родиться.

Не я превратил его в монстра и заставил охотиться на мать, как на животное. Я ненавидел это в нас! Молился, чтобы со мной такого не произошло. Чтобы я никогда не встретил ту единственную, из-за которой все человеческое сотрется, и останутся только голые звериные инстинкты. А в нас они еще хуже, чем в животных. Животные убивают, чтобы выжить или если им грозит опасность. Мы же получаем удовольствие от насилия. Нас возбуждает аромат крови поверженных врагов. Животные охотятся, чтобы добыть пропитание. Мы – чтобы доказать всем свою силу. Чтобы испытать азарт, будоражащую кровь опасность, преодолеть препятствия и получить заветный приз. Животные спариваются, чтобы дать потомство. Мы же… чтобы чувствовать, как кричит, кончая, наша самка. Для нас это дикое безудержное совокупление, когда наслаждение балансирует на грани боли.

Большинство женщин воспринимают это как какое-то извращение. Легче заплатить шлюхе, согласной на все, ради пары купюр. Она не станет задавать ненужных вопросов, а потом сбегать с ужасом на лице и криками, что ты ее изнасиловал. А еще проще обойтись собственной рукой. И никому не нужно ничего объяснять.

Это и есть моя жизнь… Как же все задолбало. Нужно переключиться и подумать о чем-то другом. О чем угодно…

Я свернул с трассы на какую-то кривую дорогу в колдобинах. Деревья здесь росли почти вплотную друг к другу, по обеим сторонам от тропы. Сверху они сплелись ветвями так крепко, что получилась арка. Как в старой крепости…

Не знаю, почему вспомнил о ней. В детстве отец пару раз привозил меня в Логовец. Самым лучшим местом мне тогда казалась чудом сохранившаяся крепость с такими же сводчатыми потолками, какие сейчас нависали над машиной. Часть старого сооружения была разрушена, но от этого оно казалось еще более притягательным. Я бегал по мрачным коридорам, воображая себя древним берсеркером, завоевавшим неприступный замок.

А потом отец завязал мне глаза, отвел в подвал и запер в камере, сказав, что настоящий берсеркер выберется откуда угодно, даже из могилы. А так как это не могила, то я вообще должен справиться на раз-два.

Не помню, сколько мне тогда было. Но точно помню, что среди остальных я был самым хилым. Дух медведя во мне не пробудился, и я проигрывал во всех драках. Слабак – так меня все называли.

У сильного предводителя не может быть слабого сына. И мне пришлось выбираться из жуткого подземелья, где было темно, сыро и пахло так, что выворачивало наизнанку. Расчет отца оказался верным – во мне пробудился зверь и пришел на помощь. Я умудрился выбраться, следуя за запахом отца. Даже сейчас, вспоминая об этом, по телу проходит дрожь.

Сделал бы я подобное с собственным сыном, если бы в нем не просыпался духа зверя? Я помнил, как был напуган, как пытался разглядеть в темноте хоть что-то. Под ногами скрипел осыпавшийся камень, известка и еще черт знает что. Узкие стены давили. Мне казалось, что я останусь там навсегда – буду блуждать по подземным тоннелям, пока не превращусь в одного из призраков. Говорили, в крепости их предостаточно.

И сам не заметил, как за всеми этими размышлениями добрался до основной части города. Узкие улочки, сохранившиеся еще, наверное, со средневековья здания, мощеная дорога. Если не знать, где оказался, покажется, что угодил в старый европейский городок. Тихий, спокойный, до зубного скрежета… приличный, что ли.

Сам не знаю почему, но сворачиваю на пустую объездную дорогу, которая ведет к старой ратуше. Хотя, это слишком громкое название для башенки с часами и колоколом, но раньше ее звали именно так. Как сейчас – не знаю.

Когда я приезжал в Логовец, меня всегда манило именно сюда. Не знаю, что такого притягательного было в этом месте… Мне просто хотелось быть здесь. Как будто я постоянно чего-то ждал. Ждал. Этого не случалось. Я уходил. Но каждый раз возвращался. В надежде, что… Идиотизм какой-то.

Наш род сохранял каждую крупицу истории. Все, что происходило с берсеркерами тщательно записывалось в наши собственные летописи. Каждый род скрупулезно отмечал каждую мелочь – в этом и был секрет власти и могущества. Идиот – тот, кто повторяет ошибки прошлого, не извлекая из них никаких уроков.

История строительства ратуша была известна даже обычным людям. Вот только для них это была красивая сопливая легенда о любви. Для меня же – кровавая летопись того, как один глупец пожертвовал всем ради смазливой шлюшки.

Прадед строил башню собственными руками – хотел сделать подарок ведьме. В нашей семье верили, что она его приворожила. Не знаю, так ли это, подлые сучки способны на все, лишь бы получить защиту, но… Но для нее прадед создал маленький кусочек Италии, потому что ведьма обожала эту страну. У всех девушек на фресках и картинах внутри было ее лицо. Прекрасные мадонны мягко и насмешливо улыбались, свысока глядя на тех, кому разрешалось войти.

Я не понимал прадеда. Не понимал этой его тяги к какой-то девке, которая уводила его из семьи. Да, там был хорошо спланированный брак по расчету, выгодный обеим сторонам, но чтобы вот так демонстрировать всем свою любовницу…

Странно, но все упоминания о ней его сын, мой дед, постарался стереть с лица земли. Вот только ратушу почему-то пощадил. Наверное, боялся недовольства местного населения. Безымянная ведьма основала здесь же детдом для сирот – видимо, хотела подобной благотворительностью прикрыть свою шлюшью натуру и казаться всем чистенькой.

Понятия не имею о причинах ее поступка, но детдом функционировал до сих пор. Правда, по документам, которые я начал разбирать, уже давно медленно загибался. Неудивительно. Здесь все приходило в упадок.

Я притормозил перед небольшой площадью. В наступающих сумерках контур башни четко вырисовывался на темно-сером фоне неба. Золоченые стрелки часов равнодушно отмеряли время на темно-синем циферблате, украшенном звездами, солнцем с волнистыми лучами и улыбающейся луной. Стрелки сдвинулись, отмечая новый час, и человек на самой вершине ударил в колокол.

Я вздрогнул. Как будто перенесся в средневековье. Кровь забурлила, и шерсть на загривке стала дыбом. Я ощущал себя затравленным зверем. Еще немного, и гонящиеся за мной псы, покажут свои оскаленные пасти.

Что-то происходило… Надвигалось. Готовилось. Я чувствовал это. Звериным чутьем. Но никак не мог понять, откуда исходит эта невидимая опасность.

Заглушив мотор, я отодвинул соседнее сидение и вытащил кобуру с двумя пистолетами. Быстро надев, накинул сверху пиджак и вышел из машины. Мне не нужно было оружие, чтобы разобраться с врагом. Но еще с детства я прекрасно усвоил, что труп с пулевыми отверстиями вызывает гораздо меньше вопросов, чем обезображенное когтями, изрезанное в лоскуты, тело. Если его, конечно же, найдут.

Не знаю почему, но я ожидал подставы даже здесь.

Я пересек вымощенную брусчаткой площадь, с удивлением понимая, что вокруг ни души. Вообще никого. Даже птиц нет. Неужели, все уходят спать по расписанию? Еще не так поздно, и по идее, здесь должно быть полно народа. Словно в издевательство, налетел почти ураганный порыв ветра. Запах дождя стал ближе. Где-то совсем рядом грохнул гром. Гроза близко.

Я обогнул двухэтажную постройку, решив зайти с черного хода. Сколько себя помню, здесь всегда служил смотритель – так его все называли. Георгий Иванович – сутулый морщинистый старикан, которому еще в моем детстве было лет девяносто.

Не знаю, каким образом он замумифицировался, но когда после моего громкого стука, распахивается дверь, и я снова вижу его беззубую улыбку, закрадываются подозрения о его связи с ведьмами.

— Господин Дагмар! – Он распахивает объятия, и мне приходится наклониться, чтобы его обнять.

В нос тут же забиваются запахи вина, яблок и чего-то еще… В горле зарождается рычание. Чужой запах. Старика до меня кто-то обнимал. Несколько часов назад. Утром. Кто-то, кто пахнет цветочными духами и терпкой сладостью. Молодая женщина. Сладкая, как сливочная карамель.

Я заставляю себя отстраниться. Это уже совсем заскок.

Беззубая улыбка становится еще шире, и Георгий Иванович отступает в сторону, пропуская меня внутрь:

— Несколько дней в Логовце, а пришел только сейчас… Совсем ты обо мне забыл.

Я улыбнулся:

— Прости, что без подарка. Исправлюсь.

Старик махнул рукой:

— Вы, молодежь, не понимаете, что подарок для нас – ваше внимание.

Я разулся и прошел за Георгием Ивановичем в крошечную кухоньку. Здесь было так тесно, что я почувствовал себя в клетке. Радостные цветастые шторы слабо вязались со вздувшейся на стенах известкой. Кое-где даже был виден крошащийся красный кирпич.

Я подозревал, что дела идут хреново, но не настолько. И не в городе, который отец обожал чуть ли не больше, чем нас с Грегором.

— Красивые, да?

Я вопросительно посмотрел на Георгия Ивановича. Он жевал губы и рассматривал шторы.

— Маринка повесила. Сказала, что у меня тут почти как в склепе.

Я не помнил никакой Маринки. Да и как-то все равно было, кто пытается подмазаться к смотрителю. Может, какая-то ушлая девица надеется на стариковское наследство.

Я отвернулся от занавесок и тут же вспомнил женский запах. Сладкий, нежный, неуловимо притягательный. Но такой слабый… Почему-то он взбудоражил настолько, что я и сам не понял, как усиленно принюхиваюсь, стараясь различить его среди сотни других.

— Внучка?

— Да какая внучка?! – Георгий Иванович накрывал на стол, пока я рассматривал фотографии, которыми он увешал голую стену.

Странно, раньше их здесь не было. Все в красивых серебристо-стальных рамках, на белом фоне. Черно-белые и парочка цветных.

— Воспиталка она, в детдоме нашем. Недавно тут. Издалека переехала. Вот пытается обустроить мою берлогу. Обещала и стены побелить. А пока вот так…

Я рассматривал фотографии. В основном, виды города. Ратуша, старая крепость, затерявшаяся в лесу. Были даже мы с Грегором – стояли по обе стороны от смотрителя и почему-то хмурились. На одной из фотографий Георгия Ивановича обнимала какая-то дородная тетка с черным пучком на голове. Фото было цветным и казалось сделанным недавно. Я ощутил странный укол разочарования. Сам не знаю почему.

— Это она?

Смотритель мельком взглянул на снимок:

— Маринка, что ли? Нет, упаси Боже! Это директриса наша. Маринка молодая. Фотографироваться не любит. Стесняется.

Я был почти уверен, что аромат сладкой карамели принадлежит этой самой «Маринке». На душе вдруг отлегло, когда оказалось, что на фото не она. Какого хрена меня это так сильно волнует?! Из-за того, что она пахла как-то по-особенному? Да ни черта особенного. Обычный запах. Духи и карамель. Только на языке почему-то стало сладко.

— Давай за стол! Сто лет тебя уже не видел! Расскажи хоть, как там мир?

Я опустился на шатающийся стул и пожал плечами:

— Нормально все. Ничего нового. Лучше ты мне расскажи, как тут дела обстоят? Все настолько хреново, что никто не может замазать стены?

Георгий Иванович вздохнул и, отведя взгляд, принялся наполнять рюмки своей ореховой наливкой:

— Выпьем? За встречу.

— Я за рулем.

— Разве ж тебе это когда-то мешало? Переночуешь у меня!

Идиотская мысль, что если задержусь, смогу узнать, кому принадлежит этот чертов аромат, заставила потянуться к рюмке. Сам для себя придумываю оправдания… Какого дьявола происходит в моей голове? Только что осуждал прадеда, поехавшего из-за хитрой твари, а самому мозги свернуло от аромата какой-то девки, которую я даже не видел. Я залпом осушил рюмку. Наливка мягко обожгла горло, разлилась внутри теплом и горьковатой сладостью.

— У-у-ух, хор-р-рошо… Семь лет держал! Не открывал, пока ты не приедешь. – Смотритель снова улыбнулся и набросился на еду. – Ты ешь-ешь! Закусывай! Хотя, ты-то покрепче меня будешь.

— Георгий Иваныч, не тяни. Что тут творится?

— А тебе что ж, никто ничо не докладывает? У вас же с этим строго.

— Мне из тебя под пытками вытягивать?

Старик бросил на меня тяжелый взгляд:

— Ты уезжай отсюда, пока можешь.

Я даже хмыкнул:

— Я только приехал.

— Вот сразу и уезжай.

— Георгий Иваныч…

Он нетерпеливо перебил меня:

— Да что? Что?! Тут плохое творится, Дагмар. Плохое! Всех ваших косит. Одного за другим. Ты молодой еще. Здоровый. Крепкий. Оставь этот пропащий город и уезжай. Девушку найди, детишек нарожайте. Живи. А отсюда подальше убирайся! Как можешь далеко.

Что за..? Херня какая-то.

— А теперь давай с самого начала и со всеми подробностями.

Смотритель хмуро на меня зыркнул:

— Вот ты упертый… Говорят тебе: тикай отсюда!

— Георгий Иваныч, ты ж понимаешь, что этот… – Я вовремя прикусил язык, вспоминая, что дед не любит, когда я матерюсь. – …город теперь мой.

— Твой отец пытался вытащить Логовец из болота. А братец твой… тьфу! Царство ему небесное. Не будем плохо. Помянем! – Он снова наполнил рюмки и тут же положил мне в тарелку пару едва теплых котлет. – Ешь давай.

Мы, молча, выпили. Горькая терпкость обожгла язык.

— О покойниках либо хорошо, либо никак, но Грегор… не туда он полез.

— Во что умудрился вляпаться?

— Да не знаю я. Но поговаривают, что Орден вернулся. Тут больше небезопасно. Недели не проходит, чтобы без убийств.

Я напрягся, ощутив то же самое, что и по дороге сюда. Предчувствие беды.

— Какие еще убийства?

— Ты ничего не слышал?

— Мне даже не доложили об этом. – Я чувствовал, как увязаю в трясине все глубже и сильнее. А в голове уже формировался список всех, кому следует выпустить кишки. Причем, показательно.

— Я тебе расскажу все, что слышал. Но это только слухи. Слово здесь, слово там… Грегор во что-то влез. Во что-то серьезное. Я слышал, что у Ордена новый глава. И он всерьез взялся за ведьм.

Я потер переносицу. Все это звучало дерьмово.

— Откуда информация?

Смотритель как-то странно на меня посмотрел, а потом выдал:

— От твоего отца.

Обычно, я соображал быстро. Но не сейчас. Даже подумал, что ослышался:

— Что?

Георгий Иванович тяжело вздохнул:

— Последний раз, когда он здесь был… За день до своей смерти. Он заставил меня поклясться, что я уговорю тебя уехать. Сказал, что не смог справиться с заразой, а значит, и никто не сможет… Кроме тебя. Но ты молод, и имеешь право на нормальную жизнь. Ты не обязан разбираться с тем, что здесь творится. Он считал, что должен был оставить тебе другое наследство.

Единственное, что я испытывал, слушая смотрителя, – желание расхохотаться. Отец мог такое сказать… если бы был под градусом, не в себе и его бы много часов подряд пытали. И то вряд ли.

Я хмыкнул:

— Я почти рыдаю. Все это ужасно трогательно. А теперь к делу.

— Вот зря ты так. Он тебя любил. По-своему, но любил.

Я кивнул, даже не скрывая иронию:

— Очень сильно по-своему. – В любом случае я был благодарен ему за то, каким стал. Помогло ли мне его «воспитание»? Однозначно. Воспитывал бы я своих детей так же? Никогда. – Я хочу знать все, Георгий Иваныч. Что ему удалось выяснить? И что удалось выяснить тебе?

— Не отступишься, значит?

Иногда мне казалось, что смотрителю лет триста. Он говорил так, как могли говорить пару веков назад. Раньше я не сильно задумывался над тем, кто он среди мне подобных? Просто человек, посвященный в тайны сильнейших? Или… или было что-то, чего я не знал? Чего не знал никто. Но определенно точно понятие «просто человек» ему не подходило.

— Я приехал сюда, оставив все дела. Все свои территории. Не для того, чтобы посмотреть, как тут творится хуйня, и уехать обратно.

— Следи за языком! – Смотритель бросил на меня гневный взгляд, но когда я в упор прямо посмотрел на него, тут же отвел глаза.

Я видел, что он скрывает что-то важное. Много всего важного. И вряд ли это мне понравится. Но, черт возьми, я вытрясу из старика правду.

— Я жду.

— Ты бы о себе подумал. О семье своей…

Это уже начинало раздражать. Я зло рявкнул:

— Нет у меня семьи!

— Ну так и займись этим! Вон бугай какой! Неужели, без девки нравится жить? Я вашу породу хорошо знаю. Вы ж ненасытные. Вам баба нужна. Да так, чтоб на всю жизнь. И детишки. На пацанве помешаны. Только сыновей вам подавай.

— Георгий Иваныч, кончай треп. Я разберусь, как мне жить.

Мне показалось, что даже морщины на его лице стали глубже. Неожиданно он поднялся, открыл кухонный ящик и достал жестяную банку. Сняв крышку, вытащил пухлый желтый конверт и бросил на стол передо мной.

— Просил передать тебе. Если не отступишься.

Я осторожно взял конверт. Обычный, почтовый. Для открыток и всякой мелкой хрени. Кривым почерком отца посередине было написано только одно слово: «Дагмару».

Я повертел конверт в руках, ухмыльнувшись, когда с другой стороны увидел темно-серый оттиск вставшего на задние лапы медведя, держащего в руках секиру. Наш знак. Эмблема. Герб.

Я отложил конверт, хотя кончики пальцев зудели от желания скорее открыть его, и снова посмотрел на смотрителя:

— Что известно ТЕБЕ?

Георгий Иванович вздохнул:

— Мало. В основном то, что я тебе уже сказал. Давно уже ходили слухи, что Орден возрождается. Над ним встал кто-то сильный. Вроде как, они хотят обосноваться именно здесь. Там, где начинали.

Все это было плохо. Очень плохо. Если Орден снова набирает силу, то ничем хорошим это не закончится. Столько лет мы боролись с этой заразой. Вытравливали крыс из своих нор, преследовали. Зачищали все. И членов Ордена и их семьи. Всех! Чтобы сейчас все закрутилось по новой? Пара десяткой лет спокойной жизни, и опять… Почему именно Логовец? Нет, не из-за того, что здесь Орден был заложен. Тут есть что-то важное для них. Настолько важное, что они наплевали на предосторожности и сунулись в город, охраняемый берсеркерами. Хотя «охраняемый» – слишком громко сказано, судя по тому, что я здесь увидел.

— А Грегор? Как он на них вышел?

— Кажется, твой отец считал, что это они на него вышли.

— Отец знал, что Грегор имеет какие-то дела с Орденом? – Это уже не вязалось ни с чем.

— Он сказал мне об этом в нашу последнюю встречу. Подозревал, что Грегор решил… сотрудничать с Орденом.

Я устало потер глаза, предчувствуя сотни бессонных ночей.

— Что еще?

— До твоего приезда… три пропавших без вести девушки и одна убитая ведьма.

Я попытался вспомнить, видел ли это в отчетах. Большинство из них я просмотрел бегло, но ни о чем подобном там не упоминалось. Это совершенно точно.

— Это как-то афишировалось?

— Нет.

Тем более, информация должна была быть.

— Девушки были ведьмами?

— Насколько я знаю, не принадлежали ни к одному ковену. Нужно напрямую выходить к ведьмам. Но они уже давно никому тут не доверяют.

— А убитая ведьма?

Смотритель резко выдохнул и осушил очередную рюмку:

— Тут все непросто.

— Я потому и приехал. Чтобы разобраться во всем, что «непросто» и навести порядок в этом сраче.

— Ладно, слушай. Если уж ты решил влезть во все это, то хоть должен понимать, чего ждать.

Я откинулся на спинку стула, осознавая, что ничего хорошего не услышу.

Георгий Иванович снова поднялся и подошел к стене, увешанной фотографиями. Сняв одну из рамок, он подал мне и постучал пальцем по стеклу.

— Она приехала двадцать три года назад. Помню, как сейчас: коричневый чемодан, тонкое пальтишко и кроха на руках. Красавица. Я таких с роду не видывал. Настоящая аристократка. Устроилась медсестрой в наш детдом. Не знаю, как там все это у вас происходит, но у меня от нее мозги закоротило. Я придумывал разные предлоги, чтобы зайти к ней. – Старик хохотнул: – Никто из детей столько не болел, сколько «болел» я. Думаю, она все видела и все понимала. Но терпела меня.

Я посмотрел на фотографию. На снимке легко узнавался лазарет детдома. Несколько раз в детстве я оказывался там, еще когда не мог справляться с ранами за пару минут. В центре стояла темноволосая женщина в медицинском халате. Справа, на койке, примостился еще не такой старый дед. Слева – три каких-то пацана.

— Я не сразу понял, кто она. Если бы не знал о вас и ведьмах, то и не догадался бы. В общем… много разного происходило, и сейчас это уже не важно… Она сразу сказала мне, что ничего между нами не будет – только дружба. А я решил, что буду довольствоваться и этим. Надеялся, что со временем… Ладно, тебе это неинтересно. Так вот Светлана была очень сильной ведьмой. Оба ковена звали ее к себе, но она отказалась. Представь, какой мощью нужно обладать, чтобы не пойти под защиту ковена. А у нее еще и внучка на руках была.

— Внучка тоже ведьма?

— Да. Ей сейчас двадцать три. Тоже врачом хочет стать.

— Ты же понимаешь, что меня не это интересует?..

Я снова посмотрел на снимок. Кем там хотела стать внучка мертвой ведьмы, совершенно не важно. Эту информацию легко достать. А вот, что задумывала ведьма, появившаяся здесь откуда ни возьмись… Ведьмы всегда были хитрыми тварями. С некоторыми из них мы заключали… соглашения. Можно назвать наши сделки так. Защита берсеркеров в обмен на ведьминскую ворожбу. Иными словами, они делают то, что мы просим, а мы не даем из в обиду. Никому.

— Понимаю. Света умерла. В тот же день, что и Грегор.

О… «Веселое» совпадение.

— И ты уверен, что ей… «помогли»?

— Не знаю. Но она бы прожила еще лет тридцать, поверь мне.

— Ведьмы умирают, как и люди. Как и мы. – Я знал, что у старика есть своя теория, но почему-то он не хотел ею со мной делиться. Нужно было вытащить его соображения наружу. В конце концов, он знает тут все и всех.

Моя провокация сработала:

— Да, но не такие как Света. Дагмар… Если ты решишь взяться за это, то я буду просить только об одном: защити девочку. Она сейчас одна. И такая молоденькая. Обратиться не к кому. Для Светы она была всем. Я боюсь, как бы она не наломала дров. Возьми ее под защиту.

— Хочешь сказать, я должен прийти в гости к какой-то девчонке и объявить, что теперь она под моим покровительством? – Я усмехнулся.

Дело было не в том, что ведьмы сами приходили к нам и просили помощи, защиты. Я ВИДЕЛ, что смотритель все еще что-то скрывает.

Сработало. Старик стукнул кулаком по столу:

— Помоги ей!

Я подался вперед:

— В чем?

Вот теперь он мне все выложит. Дед отвел взгляд и пожевал губы. Я слышал, как быстро бьется его сердце, как часто он дышит, подбирая слова. Чувствовал его волнение и страх.

— Светлана считала, что Орден придет за ней. Она всю жизнь ее от кого-то оберегала. Не так, как ведьмы боятся охотников и пыток. Она боялась кого-то конкретного. И сюда приехала в надежде на вашу защиту. Но до сих пор все было тихо. И даже смерть твоего отца не вызывала подозрений. Но Грегор… Кажется, Светлана что-то выяснила. Она была уверена, что Ордену нужна ее внучка.

Вот теперь все складывалось во что-то более-менее внятное. Конечно, пока что вся эта охота за призраками выглядела нелепой, но сейчас я хотя бы знал, с чего начинать.

Я тяжело посмотрел на смотрителя:

— Сразу почему не сказал?

— Я обещал твоему отцу, что постараюсь отговорить тебя. Он чувствовал свою вину в том, что у тебя не было нормальной жизни.

Либо наливка была слишком крепкой, и меня развезло от двух жалких рюмок, либо старик реально считал, что знает моего папашу.

Я громко засмеялся:

— Он развел тебя, как пацана. Мой отец никогда ни перед кем не чувствовал своей вины. И все, что он тебе тут заливал, он говорил с одной целью – чтобы ты мог заинтересовать меня, и я уж точно бы не сорвался с крючка.

— Ты не прав, Дагмар. Он хотел тебя защитить.

Смех ушел, оставляя только горечь на языке и усталость, копившуюся всю мою жизнь.

— Нет. Если бы хотел, не оставил бы это. – Я указал на конверт. – Ладно, мне нужна информация по этой ведьме. Адрес, телефон – все, что у тебя есть.

Я поднялся из-за стола.

— Сейчас-сейчас, я запишу тебе… – Георгий Иванович начал ковыряться в шкафчиках.

— Диктуй так. – Уж пару цифр и адрес, я мог запомнить.

Дед продиктовал, назвав район на окраине. Не самый благополучный. Даже наоборот. Старые разрушающиеся дома, мрачные закоулки. Постоянная сырость. Странный выбор. Ведьмы брали за свои услуги не малые суммы и могли позволить себе жить с комфортом.

— Поедешь к ней? Только не пугай девочку.

Если в этой «девочке» есть хоть что-то от ведьмы, то хрен ее испугаешь. Эти твари всегда были наглыми и не прогибались ни перед кем, даже если от этого зависела их жизнь.

— Не такой уж я и страшный.

— Ты знаешь, о чем я. Она теперь сирота. И похоже, что в большой опасности.

Конверт жег руку. Мне уже хотелось скорее узнать, что такого нарыл отец, если захотел «уберечь» меня. Звучало нелепо, если учесть, что он держал меня при себе вместо палача и не воспитывал, а дрессировал.

— Ладно. Посмотрим, что там за ведьма. – Я пожал смотрителю руку. – Провожать не надо. Думаю, что на днях еще загляну. Хочу сам посмотреть, как обстоят дела в детдоме.

— Приходи-приходи. Грегор урезал финансирование. Уж сколько мы его с директрисой просили. Он нас даже принимать не хотел. Один только раз удалось с мамашкой твоей встретиться. Так она сказала, знаешь что? Если о них родители свои не позаботились, то почему чужие люди должны? Совсем тут туго стало. Детишек мало, но и те живут впроголодь. Почти все уволились. Никто не хочет идти и за копейки торчать тут целыми днями. Учителя у нас тут и за воспитателей, и за нянечек, и за этих… скоморохов… Аниматоров, прости Господи!

Не то чтобы дела детдома меня когда-то волновали. Это было что-то вроде обязательной благотворительности. А заодно, и вывод кое-каких сумм под благовидным предлогом. В любом случае, мы делали это ВСЕГДА. В каждом городе, которым владели. Я бы не удивился, если бы нечто подобное сказал Грегор. Но мать… Я едва не расхохотался над собственной наивностью. Если она так относилась к родному сыну, то чужих будет ненавидеть и подавно. Двуличная дрянь. Неудивительно, что ей так понравилась Диана – готовит себе преемницу.

— Я решу эту проблему.

Георгий Иванович пожевал губы, шмыгнул носом и вдруг обнял меня.

Меня снова обдало волной почти фантастического аромата. Приторно-цветочная сладость и карамель. Как будто взбитые сливки… Никогда их не любил, но сейчас… Почему-то единственно важным стала только одна цель в моей жизни: найти обладательницу этих ароматов.

Я отодвинулся от старика и, бросив на прощание какую-то фразу, выскочил наружу. Уже вовсю лил дождь, в воздухе пахло сыростью и пылью. Я вдохнул полной грудью. Так, чтобы прочистить мозги. Нет, кем бы она ни была, ни черта я не должен ее искать.

Такие, как я ориентировались по запахам. Мы могли ничего не видеть и не слышать, и запах вел бы нас. Потому что все, абсолютно все, обладает своим ароматом. Некоторые запахи сводят нас с ума. Они могут быть неприятными настолько, что кости корежатся. А могут… А могут вытаскивать наружу все нутро. Именно это и происходило со мной сейчас. Как наркота. Один раз попробовал – еще возможно соскочить. На второй ты уже начинаешь привыкать. Третий – ты нуждаешься в этом и только в этом. На второй план отходят друзья и близкие, становится неважным, что ты превращаешься в животное. Лишь бы получить новую дозу.

С этим чертовым сочетанием цветов, сладости и карамели я чувствовал, что подхожу к грани. Один вдох отделял от сумасшествия. Я хотел позволить зверю взять верх и отправиться выслеживать свою сладкую добычу, чтобы найти ее и испробовать. Попировать на ее теле и узнать, такое ли оно сладкое, как и аромат, который источает.

Я заставил себя шагнуть под дождь, едва сдерживая рычание. Холодный поток немного смывал морок, прогонял чертов дурман в голове. Я даже забыл, что сжимаю руках конверт. Быстро сунув его во внутренний карман, я неторопливо пошел к машине, давая время мозгу очиститься.

Никто не превратит меня в животное. В того дикого безумного зверя. Ни одна девка не заставит утратить разум, как бы охуенно она ни пахла.

Да, я любил быть зверем. Мне это нравилось, и другой жизни я не хотел. Но один-единственный аромат мог похерить все, что я создавал на протяжении всей жизни. Это было чертово проклятье. Уязвимость в обмен на нечеловеческую мощь. Каждому берсеркеру была предназначена самка. Та, которая могла продолжить его род. Которая подходила ему идеально. Она была выкроена под него. Четко. Такая, что задевала внутри все.

От нее сносило крышу. Рвало ее. И так зверь, берсеркер становился просто диким одержимым монстром. Монстром, которому нужно было совокупляться со своей самкой, помечать ее своей спермой, чтобы никто и никогда не вздумал даже близко к ней подходить. И зародить в ней ребенка. Наследник силы. Только о ее защите и благополучии беспокоился зверь. О ее удовольствии. Вот почему все мы до единого, как сумасшедшие, копили богатства. Влияние. Деньги. Чтобы тратить их на НЕЕ. Баловать. Радовать. Это заложено в нас с рождения. Тяга к власти. Потому что женщина выбирает сильнейшего. Предназначенная берсеркеру женщина должна выбрать только его.

Я сел в машину. Мне это на хуй не нужно. Я видел, что творилось с отцом, неспособным завоевать мать. Я видел, как она относилась ко мне, потому что я был зачат в насилии. От того, кого она всю жизнь ненавидела, но кто не мог отпустить ее.

Я бы тоже не смог отпустить. Меня корежит только от запаха, учуянного на другом человеке. Что будет, когда я увижу ее? Когда смогу почуять запах кожи вживую?! Мне сорвет планку? Я утрачу разум, забыв кем являюсь и где нахожусь, и утащу ее в свою берлогу, чтобы..?

Об этом «чтобы» думать нельзя. Потому что мне уже становится настолько жарко, что одежда высыхает от тепла тела. Кожа зудит, и я готов содрать ее собственными когтями, чтобы выпустить наружу настоящего зверя и пойти по следу.

Нет. Этого не будет. Никогда. Я задавлю эту чертову потребность охотиться и выслеживать, преследовать самку. От проклятой карамели сводит зубы. Я бы сожрал эту девку, увидь сейчас. Хочется, чтобы вокруг пахло сладкими цветами. Гребаные духи или хер знает чем она себя полила. Но я чувствую только их, а не десятки запахов собственного салона.

В первый же раз мне удалось как-то успокоиться. Должно получиться и сейчас. Нужно попытаться. Мозг тут же напоминает о конверте, и я быстро достаю его. Пальцы реально дрожат, как у наркомана в ломке, и это самое херовое, что со мной когда-либо происходило. Даже затея с Дианой отходит на второй план.

Я отрываю край, не понимая, почему до сих пор не завел мотор и не уехал. Хотя нет, конечно, понимаю. Потому что по-идиотски надеюсь задержаться здесь. В надежде… В надежде, что она сама придет ко мне. Появится, выйдя на меня из дождя. Подойдет. Проведет пальцем по запотевшему от моего дыхания и жара стеклу и выведет тонким пальцем «Я твоя». Эта фантазия настолько четко обрисовалась в голове, что меня аж повело.

Тяжело дыша, я вытряхнул на соседнее сидение содержимое конверта. Еще один конверт с письмом. Сложенный несколько раз файл с какими-то документами и серебристо-черная флэшка с гравировкой в виде медведя. Такие были в ходу у нас. Если необходимо передать какую-то важную информацию и нельзя делать это через интернет. Наш защищенный канал.

Что на ней я посмотрю позже, а вот письмо…

Я надорвал край и вытащил несколько листов плотной белой бумаги. Все они были исписаны отцовским почерком. С обеих сторон. Строчки шли вплотную друг к другу. Как будто отец боялся, что не хватит места. Письмо… В который уже раз захотелось рассмеяться. Я не представлял его, пишущим что-то. Поставить подпись на контракте – да. Но сидеть и писать… Я даже никогда не видел, чтобы он занимался чем-то подобным. Выходит, я не так уж и хорошо его знал?

Дождь оглушающе барабанил по крыше автомобиля, по стеклам. Зачем-то я включил дворники. Потом опустил стекло, чтобы внутрь проник свежий воздух и выветрил дурман, который висел в голове.

Света от приборной панели вполне хватало, чтобы я мог рассмотреть буквы, которые первые пару секунд даже не желали складываться в слова.

Снова это странное, почти инстинктивное предчувствие беды. Ничего хорошего в письме не будет написано. Коснется это лично меня или города, понятия не имею, но и прощальных слов о том, какой мы могли быть замечательной семьей я не жду.

Ветер неумолимо швырял капли дождя внутрь салона. Брюки и пиджак снова намокли, а я все сидел и чего-то ждал.

Пришлось заставить себя развернуть листы и начать читать.

«Дагмар… Я не знаю ни дня, ни месяца, когда ты прочитаешь это письмо. Знаю только, что в этот момент я буду уже мертв. Понятия не имею, как долго. Могу лишь надеяться, что хоть кто-то из нашей семьи скорбел обо мне. И что-то мне подсказывает, что это был ты. Наверное, начать следовало не такими пафосными словами. И совсем не с того. Но ты единственный, с кем я всегда мог быть откровенным. Возможно, ты не догадывался, но в тебе была моя отдушина. Рядом с тобой, сын, я не боялся, что мне всадят нож в спину. Я знал: ты всегда встанешь на мою защиту. Мы сражались бок о бок, ты был моим единственным союзником, моим Сыном. Да, вот так – с большой буквы. 

Мне бы хотелось быть для тебя лучшим отцом, чем я был. Мне бы хотелось быть достойным такого сына отцом. Но я не смог. Не справился. В этом только моя вина. 

Я не прошу у тебя прощения за то, что совершил. Сейчас это делать уже поздно и глупо. И на твоем месте я бы никогда не прощал такого непутевого отца. 

Наверное сейчас, читая, ты не веришь ни единому слову и задаешься вопросом, почему я вдруг решил сказать тебе все это. Причем вот так – в письме. Мне бы хотелось, чтобы ты знал, что всегда был важен для меня. И будешь важен. Даже после того, как я умру. 

Я знаю, что запоздал с извинениями, и понимаю, что не имею никакого права на твое прощение. Поэтому, давай закончим на моих признаниях и поговорим о том, что грядет. 

А грядут большие перемены, сынок…»

Это был ужасный день. Бесконечный и ужасный. Марина без сил привалилась к стене и надавила на кнопку звонка. Уходя, она оставила Лиле ключи от квартиры и написала записку с просьбой закрыть дверь, когда она проснется. Сначала она хотела разбудить горе-ведьму, просто из вредности.

Но Лиля чем-то напоминала маленького ребенка, уснувшего под боком у мамы. Увидела страшный сон и прибежала к матери в поисках защиты.

Марина не знала почему и откуда, но у нее вдруг возникло странное ощущение… Как будто она должна была защитить Лилю. Ничего она никому не должна! Она собиралась жить полной жизнью. Пробовать все, чего не пробовала. Выдрать у жизни каждую мелочь, которую у нее отобрали родители.

Вот только начать самостоятельную жизнь, без почти тюремного надзора родителей, оказалось не так легко. И все приключения, о которых она так отчаянно мечтала, остались болезненной пульсирующей раной на щеке.

От боли голова гудела, а в висках, не переставая, что-то стучало. За весь день она выпила столько болеутоляющих, что теперь чувствовала себя бредущим в тумане зомби.

— Марин… я уже открыла…

Марина несколько раз тяжело моргнула, осознавая, что так и стоит у стены, бездумно вдавливая кнопку звонка. Лиля смотрела на нее с каким-то странным выражением на лице. Словно боялась.

— Ну, как ты? – Лиля взглянула на ее щеку и хмурилась.

— Ужасно. Полдня дети старались от меня спрятаться и вели себя, как ангелы. Вторую половину пытались вылечить, играя в докторов.

— Прости меня… Я… Зайди, пожалуйста. – Лиля отступила, но Марина не сдвинулась с места.

— Дай мне, пожалуйста, ключи. У меня не осталось сил даже просто стоять.

Лиля вдруг насупилась:

— Не дам. Я очень прошу тебя зайти. Умоляю.

В Марине снова взметнулся ураган ярости, который требовал разрушить все на своем пути. Она шагнула в тесную прихожую и швырнула сумку на пол.

— Ну? Я вошла.

Лиля ласково взяла ее за руку и потащила за собой, в сторону кухни, по которой плыли дурманящие разум ароматы. Марина с трудом сбросила с ног обувь и побрела за Лилей.

Она уже была в гостях у Лили, но ни разу до сегодняшнего дня не видела ничего подобного. Весь стол был заставлен всевозможными пузырьками и флаконами с разноцветными жидкостями внутри. Пухлая колода потрепанных карт опасно ютилась на краешке стола. Приторный запах исходил от странного вида свечей. Квадратные, круглые, разных цветов и с вкраплениями цветочных лепестков и травинок. В круглой деревянной плошке лежал небрежно брошенный пучок трав, а в ступке, на самом дне, был размолот странного вида порошок.

Марина поежилась и позволила Лиле усадить ее на стул.

— Нам нужно очень серьезно поговорить. Но сначала я хочу осмотреть твою рану.

Марина не совсем понимала, что происходит. Она ощущала себя… бездумно бредущей в тумане. Как на кладбище, но без ощущения страха. Наоборот, ее накрыло мягкое долгожданное спокойствие.

Хотелось просто закрыть глаза, расслабиться и позволить сладко-пахнущему туману увлечь ее в свои объятия.

Но внутренний голос вдруг тревожно зашептал: «Просыпайся… Не позволь себя усыпить. Ты же сильная. Сопротивляйся!»

Марина распахнула глаза, даже не подозревая, что начала засыпать. Зрение подернулось сиреневой дымкой, по лицу Лили блуждали устрашающие тени, и впрямь делая ее похожей на жуткую ведьму. Огненные блики скакали по рыжим волосам, и снова казалось, что ее голова объята бушующим пламенем.

Лиля нахмурилась:

— Выглядит неважно. Кажется, рана воспалилась. Почему ты не хочешь пойти к врачу?

Марина пожала плечами. Она чувствовала себя так спокойно, что все ее тайны казались совсем неважными и не было ничего страшного, если она расскажет одну из них Лиле.

— Потому что не люблю их. И больницы тоже не люблю.

— Но доктор же просто осмотрит. Мне кажется, тут швы нужно наложить. А что если кожа срастется плохо, и останется некрасивый рубец? Я уж не говорю о заражении.

Как приятно пахнет… Марина снова прикрыла глаза. В памяти всплыли воспоминания десятилетней давности.

— Мне все равно… Рубец, заражение… В больницу я не пойду.

— Но почему?!

Кажется, Лиля сердилась. Из-за чего? С ее-то лицом все нормально. А за свое Марина уже давно не переживала. Мама столько раз твердила, что она некрасивая. А рядом не было никого, кто опроверг бы ее слова. Не было никого, для кого она хотела бы стать красивой.

— Когда мне было шестнадцать лет… я познакомилась с мальчиком. Он был на год старше меня. Вообще, у меня никогда не было друзей. Одноклассники не горели желанием общаться со странной девчонкой, похожей на пугало. Я носила старые Наташины вещи, а мама всегда меня стригла так, что я была похожа на мальчишку. Говорила, что длинные волосы мне ни к чему. Я же не шлюха какая-то. Так вот этот парень, Андрей… он переехал в квартиру напротив. С родителями, конечно. Мы начали общаться. Тайно от моих родителей. Кажется, я ему нравилась. По-настоящему. А может и нет, я не знаю. Но он всегда был таким милым, держал меня за руку, когда никто не видел. Улыбался. Однажды он поцеловал меня. А мои родители нас застукали. Отец пришел в ярость, мама надавала пощечин. Они повезли меня к гинекологу. Сказали, что должны все проверить, а то вдруг я уже успела нахвататься неизвестно чего. С тех пор начался настоящий ад. Каждый месяц они таскали меня туда. А потом еще и к другому врачу. Боялись, что первый обманет. Даже доктора смотрели на меня с жалостью… – Марина несколько раз моргнула, с удивлением понимая, что плачет. Слезы просто без остановок текут по щекам. Нет ни рыданий, ни боли в ране - только непрерывный поток соленой влаги. – Так что… никаких больниц. Я свое уже отходила.

Она стерла ладонью злые слезы и шмыгнула носом, вдыхая сладкий дым. Настолько приторно, что даже в горле запершило. Закралось странное подозрение…

— Лиля, а что в этих свечах?

Лиля отвела взгляд и закусила губу. Она возилась с бинтом, смачивая его жидкостью из круглого пухлого пузырька.

— Они… успокаивают.

— Хочешь сказать, в них какая-то гадость, из-за которой я плохо соображаю?

— Марин, ну прости меня! Но с тобой иначе никак. Ты такая упрямая.

Марина отодвинулась от Лили и заставила себя встать. Она принялась задувать свечи, чувствуя себя пьяной и неуклюжей.

— Я глупая! Поперлась с тобой на это дурацкое кладбище…

— Марина! – Лиля топнула ногой и потянула ее за руку, заставляя снова сесть. – Послушай меня… Во-первых, перестань дергаться, пока я пытаюсь хоть как-то исправить то, что натворила!

Марина послушно откинулась на спинку стула и снова прикрыла глаза. Дымка от свечей все еще висела в воздухе, но дышалось теперь намного легче.

Она так устала… От всего. Еще и мать с отцом сегодня опять обрывали телефон. Они поняли, что она сбежала, и угрожали написать заявление в полицию. Использовали ее же вранье против нее самой. Когда Марина заявила, что уже давно совершеннолетняя, и они никак не могут повлиять на нее, разразилась настоящая буря. Мама вопила в трубку, что объявит ее сумасшедшей, не способной позаботиться о себе. Отец что-то поддакивал про знакомых в полиции, которые быстро ее найдут.

Марина заставила себя прикусить язык. Если есть такие знакомые, то что ж ее до сих пор не нашли? Пусть уж лучше думают, что напугали ее. Мама снова кричала, что воспитывала ее как приличную девушку, а она выросла такой вот неблагодарной шлюхой и обманщицей. Отец кряхтел, что она неблагодарная тварь, и он всегда знал, что однажды она сорвется и натворит дел. Вполне возможно, что она уже стала наркоманкой и спит со своим дилером за дозу.

Под конец этих тирад Марина готова была расхохотаться. Оказывается, у родителей бурная фантазия. А она-то себя считала выдумщицей и фантазеркой. В конце концов, она сбросила разговор, даже не попрощавшись, и отправила родителей в черный список. Пусть звонят, сколько хотят. Она больше не хочет их слышать.

Она все-таки расхохоталась. Безумным истерическим смехом. Пришлось долго умываться холодной водой, чтобы успокоиться после всего этого бреда.

Ее по-настоящему трясло. Дурацкая рана казалась чем-то совсем уж незначительным по сравнению с угрозой возвращения домой. Почему-то она была уверена, что родители так просто не сдадутся. Лучше бы за Наташей так следили!

Марина до сих пор надеялась, что спряталась хорошо. Ей нравилось в Логовце и бежать в другой город не хотелось. Но что если придется?! У нее почти нет денег. Те копейки, которые платят в детдоме, полностью уходят на оплату съемной квартиры. Даже на еду остаются крохи. Устроиться на работу ужасно сложно. Никто не хочет брать «человека с улицы», даже если работников не хватает.

Но с детдомом ей повезло. Желающих работать там не было, а воспитателей не хватало. Марину взяли сразу. Вот только сейчас зарплату задерживали, многие начали увольняться. Поползли слухи о закрытии. Но Марина собиралась держаться до последнего. Если она лишится этой работы, то найти новую будет очень сложно. Ее по-прежнему не хотели никуда брать.

И еще этот дурацкий праздник… После звонка родителей совсем вылетел из головы. По традиции в честь каждого времени года в детдоме устраивали маленькое торжество для малышни. Сначала хотели пригласить артистов, но платить им было нечем. Директриса решила, что воспитатели сами смогут исполнить все роли. Марину, как новенькую, не трогали. Ей поручили заниматься оформлением. Но на этой неделе ушли сразу три воспитательницы, и праздник вообще оказался под угрозой срыва. Не хотелось огорчать детей, которые ждали хоть какой-то радости в жизни. Вот так она оказалась «счастливой обладательницей» роли Бабы Яги.

— Марин, ты меня слышишь?

Марина очнулась от размышлений. Лиля встревоженно смотрела на нее, нервно кусая губу.

— Прости, я… задумалась. Что ты говорила? – Она заставила себя сосредоточиться.

Лиля тяжело вздохнула:

— Я говорила, что утром вспомнила кое-что важное о ведьминых помощниках.

— Лиль, ты опять? – Марина осторожно прикоснулась к щеке, но почувствовала только ткань лейкопластыря.

—Я понимаю, что ты мне не веришь. Что считаешь странной и, возможно, чокнутой…

Марина перебила:

— Чокнутой я считаю только себя.

— Послушай, пожалуйста… Я представляю, как ужасно все это звучит. И если бы не варилась во всем этом с детства, тоже вряд ли поверила бы. Вчера я нарушила наш главный закон: никому не рассказывать о том, кто я на самом деле. И теперь ты, вроде как связана со мной… Я несу за тебя ответственность!

— Лиль, прости, но тебе самой нянька нужна! Которая будет отговаривать от идиотских идей, вроде прогулки по кладбищу! Все, спасибо, что помогла с раной. Но сейчас мне нужно домой. Еще учить этот дурацкий сценарий. – Марина твердо была намерена уйти.

Она начала подниматься, тяжело опираясь о стол и чувствуя себя дряхлой столетней бабкой, которая вот-вот рассыплется на части. Точно Баба Яга.

— Постой! – Лиля вцепилась в ее руку и потянулась к раскрытой книге, которую Марина сначала не заметила. – Вот! – Она потрясла перед Марининым лицом.

Помимо воли Марина посмотрела на книжку. На плотных желтых страницах было что-то написано мелким убористым почерком. Какие-то символы, выведенные красным, и полувыцветшие рисунки жабы и совы.

— Мне бабушка об этом рассказывала. Но сейчас это больше похоже на сказку. Даже для меня. Раньше, когда ведьмы были тесно связаны с природой, у них были помощники. Филины, вороны, коты и жабы. Помощники могли служить ведьмам даже после смерти – они обязаны были исполнить последнюю волю ведьмы. И очень часто они оставляли ведьмины знаки. На вещах, например… так они могли проклясть какой-нибудь предмет. Ну или… в общем, с разными целями. Так вот, я нашла твой шрам! – Лиля ткнула пальцем в красную каракулю, выведенную в самом низу страницы.

В неясном свете одинокой лампочки, окруженной абажуром, плотные страницы книги казались старыми, а по краям были словно рассыпаны оранжевые точки-веснушки. Марина прищурилась. Это брызги… брызги чего-то бурого. Ох, да ладно! Уже сама себе успела придумать кровавые пятна, измаравшие страницы.

Алая закорючка напоминала часовую и минутную стрелки – один кончик длинный, другой короткий, и оба смотрят в разные стороны.

Когда вчера смотрелась в зеркало, она не совсем запомнила, как выглядит шрам, но, кажется, было похоже. Так все, пора со всем этим заканчивать.

Она выгнула бровь, и даже это движение отозвалось болью в щеке:

— Ну и что все это значит?

Лиля смущенно улыбнулась и быстро затараторила:

— Не знаю. Видишь, рядом ничего не написано. Но я нашла этот знак на той табличке! Ну, которую ты вчера увидела на кладбище. Это язык мертвых ведьм!

Ха-ха! Марина почти не удивилась. Может, предложить Лиле писать книги? С ее-то фантазией!

— Язык мертвых ведьм? – Марина старалась скрыть усмешку. – Тех, которые блуждали в тумане?

— Именно! Я уже начала переводить. Правда, мне известны только три знака, но я придумаю, как узнать значение остальных.

Марина сложила руки на груди:

— Если для этого нужно опять идти на кладбище, то тут я тебе больше не помощник! – Она все-таки не сдержала ухмылку.

— Ты мне не веришь. – Лиля поджала губы, чем напомнила Марине старичка-смотрителя, работающего в детдоме. Георгий Иванович делал точно так же, когда был чем-то недоволен.

Марина не стала скрывать:

— Нет, не верю. Потому что все это – ерунда. Не бывает никаких ведьм, их помощников и тайных языков.

Лиля аж покраснела. Кажется она начала по-настоящему сердиться.

— А что если я тебе докажу?!

Марина хмыкнула и все-таки поднялась со стула:

— Вчера ты уже доказала мне. Что я идиотка, у которой плохо варят мозги, если поперлась на кладбище.

— Я по-другому докажу!

Марина и не заметила, что они уже стоят напротив друг дружки и орут во все горло, пытаясь отстоять каждая свою правоту.

— По-другому? Заколдуешь меня? Или сядешь на метлу и полетишь?

— Вот из-за таких как ты, на нас и охотились!

— На вас охотились из-за того, что одна соседка решила наябедничать на другую, потому что у той корова давала больше молока! И вообще, мы в России живем! Никто тут ни за кем не охотился! Я историю учила!

— Охотились! Везде охотились! Этому на твоей истории не научат! Нас до сих пор преследуют! – У Лили из глаз выступили слезы, и Марина поняла, как глупо они выглядят. Стоят посреди кухни и орут друг на дружку.

— Так, знаешь что… каждая из нас останется при своем. Ты веришь, что ты ведьма. Я верю, что у тебя не все в порядке с головой. Прости за грубость, но я буду говорить прямо. – Марина сделала шаг назад и снова потрогала щеку. – Я очень хотела приключений. Думала, что как только сбегу от родителей, то сразу попробую все, чего они меня лишали. Но, наверное, я застряла где-то в возрасте двенадцати лет. Когда хочется стать взрослой, но безумно страшно остаться одной. Давай ты будешь… колдовать или чем ты там занимаешься. А я поищу приключения поспокойней.

Лиля вытерла покрасневший нос рукавом и несколько раз тихо всхлипнула:

— Я хочу доказать тебе, что не вру. Давай… давай ты последний раз мне поверишь? А я постараюсь тебя убедить.

— Лиль? Тебе вообще зачем все это?

— Ты нужна мне! Я с ума сойду, если буду держать все в себе, понимаешь? – Она прижала ладони к ушам и затрясла головой. – Мне нужно кому-то рассказать, поделиться, спросить совета… А ты мне даже не веришь…

Марина почему-то на цыпочках подошла к Лиле и осторожно обняла ее. Она была почти на полголовы ниже, но чувствовала себя каким-то огромным существом, которое может и должно дать свою защиту потерявшемуся во всей этой мешанине ребенку.

— Ну, тише-тише… Ты что? Не плачь… Ты сама подумай, какой я тебе совет дам? Я в своей-то жизни разобраться не могу.

— Когда ты увидишь, что я говорю правду… – Лиля устроила голову на плече Марины и так крепко обняла, что затрещали ребра. – Давай просто договоримся… по-поспорим… – Она снова всхлипнула, и Марина неловко погладила Лилю по голове. Она ни разу никого не утешала. Только детей в детдоме. Но с ними было намного легче, чем со взрослой рыдающей девушкой. – Я проведу о-обряд… И ты об-бязательно поверишь!

Марина закатила глаза. Ладно… И в самом деле, чего ей стоит? Ну поколдует Лиля чуть-чуть, пожжет свечи, попляшет с бубном.

— Ладно, давай свой обряд. Но взамен пойдешь со мной в салон. Я хочу ухо проколоть. В нескольких местах.

Лиля тут же отстранилась и закивала, счастливо улыбаясь.

— Завтра же пойдем! Садись скорее! Это сложный обряд. – Лиля начала переставлять все свои склянки, освобождая стол.

Марина с сомнением посмотрела на ступку с непонятным порошком и отодвинула ее от себя.

— Так может стоит начать с чего-нибудь полегче?

— У меня есть все ингредиенты. И сегодня первый день убывающей луны – она должна сократить расстояние между тобой и твоим мужчиной.

Марина поморщилась:

— Нет никакого «моего мужчины». Наколдуй мне лучше зарплату побольше.

— Есть. У всех есть пара. Просто не каждый может ее найти. – Лиля уже успокоилась и тараторила так бойко, словно не она пару секунд назад рыдала. – А ты сможешь. Я тебе помогу. – Лиля уселась за стол, и Марина устроилась напротив нее. – Ваши дороги пересекутся, и ты сможешь точно понять, что это он. Обряд подскажет, даст знак, по которому поймешь, что встреченный мужчина – тот самый. Нужно будет только не упустить его.

Марина скривилась. Да, когда-то она очень хотела встретить того самого единственного. Пресловутую любовь, будь она неладна. Но родители быстро развеяли миф о том, что хорошие девочки достойны великого, светлого и чистого чувства. Никто в нее не влюблялся. Обходили стороной. Наверное, не хотели связываться с девчонкой из чокнутой семейки. А может, она просто выглядела слишком убого в тех обносках, которые заставляли носить родители. Или же мать с отцом были правы, и она действительно некрасивая настолько, что…

Марина отогнала эти мысли подальше. Она сможет сделать свою жизнь лучше. Перед отъездом из дома ей удалось стащить отцовскую карточку. Пошла по стопам Наташи. Она подавила нервный смешок. Именно Наташин поступок и подтолкнул ее на это. Первым же делом Марина сняла все деньги и потратила их на белье и косметику. Теперь она красилась так ярко, как только могла. На работу, конечно, ходила без макияжа, но вот все остальное делала накрасившись. За двадцать шесть лет у нее не было возможности этому научиться. Поэтому она больше походила на проститутку-наркоманку. Но именно это ей и нравилось. Сам процесс, когда она рисовала толстые стрелки и наносила черные тени.

В такие моменты Марина всегда представляла лица родителей. Наверное, их хватил бы удар. И от этой мелочной мести, о которой они даже не узнают, ей становилось немножко легче. И она даже могла подавить обиду за то, что они лишили ее нормальной жизни. И скорее всего, семьи. Потому что… ну кому она нужна такая? Мало того, что некрасивая, так еще и чокнутая.

— Все, давай начинать…

Голос Лили понизился до таинственного шепота. С напряженным видом она зажгла три самых обычных свечи и поставила вокруг деревянной плошки, в которой прежде лежал пучок какой-то травы. Сейчас в ней было пусто.

Марина сдавленно хихикнула, но тут же приняла преувеличенно серьезный вид. Лиля сердито взглянула на нее, и на секунду Марине даже стало стыдно.

Лиля осторожно уложила на дно плошки окровавленный кусочек бинта. Тот, с которым Марина проходила весь день. Именно сейчас стало жутко. В открытую форточку залетел сквозняк, в воздухе разлился запах сырости. Показалось, что они снова на кладбище. В окно поцарапались скрипучие ветки, как будто пытались пробраться внутрь.

Лиля тихо прошептала:

— Кровь притянет кровь…

По жестяному подоконнику застучали первые капли дождя.

Лиля взяла те самые багровые цветочки, которые они собрали на кладбище. Стебли были отрезаны, и три алых цветка упали на марлю свежими каплями крови.

— Кровь нареченной Мариной и кровь незнакомца соединитесь, как соединяются мужчина и женщина…

Лиля потянулась к небольшой стеклянной баночке, наполовину наполненной… ракушками. Она сунула банку Марине в руки и быстро прошептала:

— Выбери семь.

Марина послушно открутила крышку и потянулась к ракушкам. Сначала она хотела выбрать просто наугад. Любые. Но неожиданно остановила себя. Обряд, который сначала воспринимался ею как баловство и блажь, сейчас вдруг стал неожиданно важным. Что-то было во всей атмосфере. Как будто обычная тесная кухонька старой хрущевки превратилась в избушку самой настоящей колдуньи, которая и впрямь могла помочь отыскать Марине любовь.

Глупо, наверное, но она так и не смогла отделаться от привычки мечтать.

Высыпав перед собой ракушки, Марина начала тщательно выбирать. Здесь не было поломанных или грязных. Разноцветные, красивые – всех их кто-то очень тщательно отбирал.

Марина отложила семь самых необычных на ее взгляд, а остальные ссыпала обратно в банку.

Лиля удовлетворенно кивнула и подала ей еще одну ступку:

— Растолки их в порошок.

Марина аккуратно сложила ракушки на дно ступки. Она не ожидала, что придется их уничтожать. Не хотелось превращать в порошок пусть и не самые красивые, но уж точно самые необыкновенные ракушки. Она с сомнением посмотрела на Лилю, но та лишь выгнула брови, ожидая, когда Марина все сделает.

Пришлось взяться за пестик и начать. Раковинки тихо трещали, и через пару минут уже превратились в разноцветный сверкающий порошок.

— Готово.

Лиля забрала у нее ступку и высыпала истолченные ракушки в плошку:

— Как истолчены эти ракушки, так пусть все препятствия между двумя предназначенными обратятся в пыль.

От резкого порыва ветра задребезжали стекла. Марина вздрогнула, помимо воли начиная верить в способности Лили. Да нет, это же просто совпадение. И жуткий туман на кладбище – всего лишь каприз погоды.

Никакой магии не существует.

Лиля взяла пучок сухих веток и протянула Марине:

— Подожги от каждой свечи.

Марина с сомнением взяла душистую связку.

— А мы не устроим пожар?

— Делай, как я говорю!

Марина с сомнением протянула пучок к первой свече. Стебли тут же загорелись.

— Быстрее! – Лиля сверкнула глазами. – Все три!

Марина едва не уронила травы, вздрогнув от сурового приказа. Быстро подожгла от оставшихся свечей, и не успела моргнуть, как Лиля выхватила из ее рук ярко пылающий пучок.

— Дым багульника и осоки, что собраны на кладбище, пусть запутает ваших врагов и всех, кто помешать вашей встрече желает. Как зажжены они от трех свечей, так пусть и три дня не пройдут, а вы уже встретитесь.

Лиля бросила догорающий пучок в плошку и пододвинула к Марине.

— Вдыхай.

Марина с сомнением посмотрела на густой серый дым, поднимающийся к потолку.

— Я не буду этим дышать…

— Быстро дыши!

И снова она послушалась. Хотела отодвинуть от себя дурацкую плошку, но вместо этого наклонилась над ней и вдохнула до странности ароматный дым. В горле запершило, а на языке осел приторно-сладкий вкус. Как будто она съела очень много меда, хотя никогда его не любила.

Глаза защипало, и тут же пришлось зажмуриться. Марина несколько раз кашлянула и отодвинулась, не в силах больше дышать едким дымом.

— Увидела что-нибудь? – Голос Лили доносился откуда-то издалека.

Марина скривилась, протирая глаза:

— Что я могла увидеть? От этого дыма ослепнуть можно!

— Да не глазами. Это… как видение… Что-то вроде сна…

— Да не видела я никаких снов! – Вкус меда во рту стал явственнее. Ужасно хотелось пить – лишь бы смыть эту жуткую, сводящую зубы, сладость.

— Ну а почувствовала что-нибудь? Ну, не знаю… Запах какой-нибудь, вкус… Или услышала что-то?

— Как мед твой дым на вкус. Ужас. Ненавижу мед!

— Серьезно? – Лиля аж привстала. – Это знак. Подсказка. Твой мужчина будет как-то связан с медом.

Марина глотала собственную слюну, чтобы хоть немного перебить сладкий вкус.

— Ну да, пасечником будет, наверное.

— Ну, перестань! Вот ты сейчас смеешься, а потом сама убедишься. Увидишь!

Марина устало закатила глаза.

— Лиль… спасибо, конечно. И за обряд, и за пасечника. Но давай я уже пойду к себе? У меня адски болит щека. Я не выспалась. А еще нужно учить эту дурацкую роль на утренник…

Она с трудом поднялась, чувствуя легкое головокружение. Кажется, дым все-таки заполз в мозг.

— Вот увидишь: это сработает! – Лиля как попрыгунчик соскочила со своего места. – И трех дней не пройдет, как ты его встретишь. Может даже завтра в салоне. Мы же пойдем прокалывать тебе уши?

Марина кивнула:

— Конечно. Нужно пустить себе кровь по полной. Щекой ограничиваться не буду.

— Ну прости, меня! Я не знаю, как еще загладить свою вину!

— Ты не виновата. Мне самой нужно было быть внимательнее.

Марина поспешила в прихожую и подхватила с пола брошенную сумку. Сначала она поспит. Лучше встанет завтра пораньше и поучит сценарий.

Лиля выбежала в прихожую, сжимая в одном кулаке ключи, а в другом…

— Вот! – Она протянула Марине бинт, испачканный в крови. – Обязательно сохрани его.

Марина покивала, убедила Лилю, что будет хранить его, как драгоценность, и поскорее выскользнула в подъезд.

— Я почему-то уверена, что завтра мы его обязательно встретим! Повязку постарайся не мочить. Так быстрее заживет. И вообще, вы предназначены друг другу, и он полюбит тебя любой.

Марина ничего не стала отвечать. Пожелала Лиле спокойной ночи и спряталась в тишине своей квартирки. Сначала хотела выбросить окровавленный бинт, но почему-то передумала. Устроила его на комоде возле кровати и тут же забыла.

Конечно же на следующий день никого она не встретила и ни с кем не познакомилась. Поход в салон закончился очередной порцией ноющей боли и сразу пятью проколами в ухе. Боль пульсировала, перетекая из уха в щеку и обратно, и Марине совсем не было дела до того, что нужно обращать внимание на какие-то знаки, о которых, не умолкая, твердила Лилька.

Уже дома, в перерывах между зубрежками роли, она вдруг обратила внимание на клочок белой марли, валяющийся на комоде. Бинт… с ее собственной кровью. Все-таки, нужно выбросить. Или хотя бы убрать с видного места.

Марина внимательнее всмотрелась. Показалось, или кровавые разводы приняли вполне явные очертания медвежьей головы? На языке снова почувствовался до оскомины сладкий привкус меда. Но это точно был медведь! Вот уши, глаза, нос. Даже раззявленная пасть отчетливо угадывалась.

Ерунда какая-то! Забросив бинт в ящик, Марина отправилась в душ. Нужно было лечь раньше. Завтра ей предстоял долгий и сложный день. Бабу Ягу ждали злодейства и двадцать малышей.

После того, как прочел письмо отца, в голове что-то перемкнуло, и я решил не возвращаться в старый дом, где жили отец с матерью, а потом Грегор. Я ненавидел его. Так зачем мучить себя этой клеткой?

Я решил сбежать в крепость. Среди руин я чувствовал себя почти свободным. Старый камень, пыль, копившаяся веками, чудом сохранившиеся фрески и вольготно гуляющие сквозняки. Лучше места для берсеркера не найти.

Я чувствовал запах окружившего крепость леса. Свежесть омытой дождем листвы. Влажную мягкую землю. Мокрый камень, повидавший века истории. И чертову карамель. Она была повсюду! Я пытался перебить этот аромат, но он все равно преследовал меня. Цветочная сладость ощущалась везде, куда бы я ни пошел. В каждом гребаном зале, подземелье, даже в камерах пыток.

Я пытался отвлечь себя от почти наркотической потребности вернуться в ратушу и найти ту, которая пахла так, что меня трясло. У меня есть дело. Письмо отца, старые документы и столько материала на флэшке, что на его изучение уйдут месяцы.

Я хотел восстановить крепость. Хуже всего, что это желание появилось из-за НЕЕ. Из-за той, которая пахнет, как самый сладкий из грехов. Я знаю, что ничего хорошего из этого не выйдет. Знаю, что с каждой минутой во мне крепнет что-то темное, просыпается худшее. Но удержаться невозможно.

Я постоянно думал о ней. Не мог удержаться. Даже когда разбирался в сотне отцовских файлов на заднем фоне в мозгах маячила она.

Хуже всего стало, когда я спустился в подземелья. Хотя неправильно было называть это место именно так. Скорее, подземный этаж для оргий, которые устраивали мои предки. Чтобы никто не видел происходящее и не мог помешать.

Здесь они могли позволить себе быть животными и не бояться, что крики похищенных женщин кто-то услышит. И сами женщины могли не стесняться. Могли свободно кричать во весь голос.

Мне потребовалась вся сила воли, чтобы уйти оттуда. Потому что возле каждой стены, у каждого поручня, я представлял ЕЕ. Кого? Безликую мутную фигуру. Четким был только ее аромат – карамель и цветы. Сладко и сливочно. Так, что слюна выступала, и ныли зубы от потребности войти в ее кожу, прокусить плоть, вонзиться до десен и оставить на ней алые укусы. Чтобы по всему телу они превратились в фиолетовые синяки и заживали долго, напоминая о нашей близости.

Это начинало смахивать на безумие. Я всегда бежал от этого. Не хотел. МНЕ ЭТО НЕ НУЖНО! Но зверь внутри ревет от нужды отправиться на охоту. Учуять. Выследить. Настигнуть.

Не знаю, как заставил себя вернуться наверх и взяться за работу. Нужно отвлечься. Вокруг херова куча проблем, а я подвисаю на аромате какой-то сучки, которую ни разу даже не видел. Будь она проклята! Мог бы – убил бы нахрен, чтобы не мучила меня. Сам факт ее существования причинял физическую боль.

Мне нужны ясные мозги. Нужно решать проблемы. А в голове только она…

Я удерживал себя в крепости. Обустроил свое логово прямо на полу. Почти сутки не ел и не пил, изучая файлы, оставленные отцом. Я даже не подозревал, что всю жизнь он собирал информацию об Ордене и те факты истории берсеркеров, которые давно считались утерянными. Снимки с неофициальных «черных» раскопок, отчеты, счета в банках. Не знаю, что поразило меня больше – строчки с извинениями или то, что ему удалось накопать.

Нашей семье принадлежала фармацевтическая компания. Инновационные разработки, создание препаратов, без которых в будущем люди не смогут обходиться. Это были огромные деньги. Огромная власть. Почти безграничные ресурсы. Но даже их не хватало на то, чтобы выследить и окончательно уничтожить Орден. Сколько бы мы не давили эту заразу, он все равно умудрялся возрождаться. Но, кажется, отцу удалось нащупать нить, которая вела к самой верхушке, к «голове», которую нужно было отрубить. И похоже, продолжить поиски отца теперь придется мне.

Отец нашел какие-то документы, переписку прежних членов Ордена, по которым выходило, что им нужно что-то находящееся здесь, в Логовце. Но вот что это – понять было невозможно. Они искали «это» столетиями и только сейчас нашли. Единственное, что я понял из хаотичного вороха информации, – это было как-то связано с ведьмами, блуждающими в тумане. Никогда не верил в эти сказки. Видимо, ошибался. Если Орден хочет найти что-то или кого-то, то я должен успеть сделать это раньше. У меня есть все необходимые данные. Можно ведь просто пройти по их же пути.

С чего начать? Тут материала на год. Мне некогда все это штудировать. Но и доверить абы кому такую информацию я не могу. Отец скрывал это ото всех. Значит, на то были причины.

Все, не могу больше. В башке одна сплошная мешанина, и хочется только одного: ощутить тот чертов аромат, который теперь не дает покоя. В нем что-то важное, что-то необходимое. Что-то, без чего я рано или поздно сдохну.

Медведь яростно рычал. Рот наполнялся слюной, чтобы смочить кожу на ее шее и облегчить боль от укуса, которую она обязательно испытает. Меня корежило и ломало. Охота… Преследование… Я должен идти по следу…

Нет. Нельзя. Я заставил себя вернуться домой. Принял душ и переоделся. Самое время съездить к ведьме, о которой так переживал Георгий Иванович. Если она осталась одна, то этим можно воспользоваться. Очень немногие ведьмы просят защиту у берсеркеров. Они не доверяют никому, объединяясь в ковены и защищая друг дружку таким способом. Но если она растеряна и не знает, что делать… пусть поработает на меня. А я гарантирую ей защиту от Ордена.

Диана и мать вели себя странно спокойно. Не попадались на глаза и даже не пытались высказать мне свое возмущение. Порадоваться бы, но я прекрасно понимал, что две гадюки что-то задумали. Просто выжидают. А что если… в голове постепенно складывался план, как я могу выбраться из этого с наименьшими потерями.

Я уже был на пути в гараж, когда в кармане зазвонил телефон. Георгий Иванович. Может, что-то случилось?

Я быстро ответил:

— Да?

— Дагмар! Ты сейчас занят? – На заднем фоне слышались детские голоса и какая-то женщина отчетливо повторяла: «Хоть бы приехал! Хоть бы приехал!»

Я усмехнулся:

— Собираюсь ехать к твоей подопечной.

— А-а-а…

Тот же женский голос встревоженно зашептал: «Что? Что он ответил? Пожалуйста, убедите его! Он должен приехать. Нам нужны эти деньги. Мне зарплату девочкам платить нечем. Пожалуйста!»

Видимо, директриса. Вряд ли она подозревала, что я все слышу. Голос звучал вполне искренне. Знай она, что мне слышно, как какая-то девчонка просит переплести косички, что бы она тогда сказала?

— Дагмар… – Смотритель точно хотел, чтобы я поехал к ведьме, но и сопротивляться директрисе явно не мог.

Как она вообще узнала, что мы знакомы? В любом случае, я могу просто перечислить необходимую сумму на счет приюта.

— Слушай… – Даже на расстоянии я слышал, как старик жует губы.

Я не смог сдержать ухмылку:

— Я все слышал. Передай своей директрисе, что деньги будут. Сегодня вечером.

— Хм-м… М-м-м…

Послышалась какая-то возня, гневное «Дай сюда! Я сама с ним поговорю!» и в трубку напряженно выдохнули.

Я даже не удивился, когда со мной заговорила та самая директриса. Видимо, Георгий Иванович не выдержал в схватке.

— Дагмар… Ро…

Она явно пыталась произнести мое отчество. Три раза. Даже интересно, что получится в итоге. Но я решил пожалеть тетку.

— Просто Дагмар. Здравствуйте.

— Здравствуйте! – Она как-то уж преувеличенно радостно заулыбалась – это тоже было хорошо слышно. Особенно, мне. – Дагмар… хм… Я бы хотела пригласить вас к нам… Сегодня в нашем детдоме будет проходить праздник «Встречи Осени».

Что-то заставило посмотреть на дом. Диана пялилась в окно, прикрываясь занавеской. Кот из дома, мыши в пляс? Идея, возникшая пару минут назад, начала казаться все более привлекательной.

Поняв, что я ее заметил, Диана убралась от окна. В очередной раз шевельнулось дурное предчувствие: не нужно было идти на поводу у матери. Ее унижение не стоило тех проблем, которые грозили появиться.

Я сел за руль, вполуха слушая убеждения директрисы, что я обязательно должен приехать.

Перебив уже начинающий раздражать поток, я быстро проговорил:

— Не знаю вашего имени-отчества, но я не приеду. Насчет финансирования не беспокойтесь. Оно будет восстановлено. Вы получите деньги на ремонт, на оборудование и что там вам еще нужно. Подготовьте список всего необходимого, я пришлю к вам человека. Он займется делами детдома.

На том конце повисла тишина. Хотя нет, на заднем фоне что-то происходило, какая-то суета. Но директриса, похоже, решила, что разговор окончен. Пару секунд она просто молчала. Наверное, радовалась, что смогла так легко выбить деньги.

Я заводил мотор, когда сквозь шум детских голосков донеслось отчетливое и требовательное мальчишеское: «Марина Витальевна, а мы будем сегодня играть в доктора? Я прочел в книжке, как вылечить вашу рану.» Даже не смог держать усмешку. Вот только она быстро сошла с лица, когда красивый и слишком молодой голос ответил: «Спасибо, Паша. Мы обязательно поиграем в доктора, но чуть-чуть позже, ладно?»

Я едва успел нажать на тормоз. Сам не понял, что вдавливаю газ в пол, бездумно таращась в закрытые ворота. Этот голос прошел по нервам тупой бритвой. Мышцы скрутило в тугие жгуты. Пальцы впились в руль, едва не отрывая его к чертям собачьим, потому что я хотел вот точно так же впиться в нее. В ее бедра, талию, притянуть к себе.

Мгновенно выступивший на коже пот пропитал одежду. Меня бросило в жар, и ощущение было таким, словно я горю в огне. В натуральном, мать его, огне. Вот оно – мое пекло. Я-то думал, что попаду в печево только после смерти, что у меня еще есть время. Но нет.

Ее голос до сих пор звучал в голове. Поиграть в доктора… Я устрою тебе доктора, твою мать! Вылечу все твои раны. Залижу, как зверь. Возбуждение было таким резким, что перед глазами потемнело. Меня повело. Член встал, упираясь в брюки. Да ну нахрен! Дикий стояк натягивал ткань так, что я почти ожидал услышать треск ткани. Молния впилась в головку, ощущаясь даже сквозь ткань трусов.

Охренеть... Я закрыл глаза и тяжело вдохнул. Нужен свежий воздух. Прочистить мозги. Я пытался услышать еще… еще этот проклятый голос, от которого хочется просто тупо, по-животному кончать и ни о чем не думать. Кончать, слушая прерывистые громкие стоны, частое дыхание, срывающиеся крики.

Это вдруг превратилось в главную цель жизни: заставить ее кричать. Именно так, срывая горло, задыхаясь, до звона в ушах, на каждый мой выпад. Пока я буду бешено ее долбить, она будет выстанывать чертовы звуки. Мое имя… Хочу слышать, как она его произносит. Как кричит, пока я вбиваясь в нее по самые яйца.

Треп директрисы заставляет прийти в себя. Она просит не мешать и не шуметь, и все голоса замолкают. Чертова тварь! Мне нужен этот голос! Необходим! Дай ей договорить. Я едва ли не приказываю отдать трубку той, которую просят «поиграть в доктора».

Блядь! Я сыграю с тобой в любую игру, в какую только захочешь. В любу-у-ую. В самую грязную и такую, о которой даже стыдно думать.

Отрывисто бросаю:

— Я приеду.

И сбрасываю нахрен звонок. И ведь понимаю, что не надо туда ехать. Нельзя. Я ведь не собирался. По тысяче причин не собирался. Нужно ехать к ведьме. Заняться Орденом и крепостью.

Надо… Надо к ней. К ее голосу и запаху. К вкрадчивым интонациям. Боже, сколько ей лет? Надеюсь достаточно для того, что я хотел с ней сделать. Потому что ждать я не смогу.

А я ведь должен сдержаться. Клялся себе, что не сорвусь. Мне не нужна эта встреча. Не хочу, как отец. Вообще никак не хочу. Я зверь. Чертов дикий голодный зверь. И таким хочу оставаться. Где-то глубоко в своей берлоге. Не хочу себя сдерживать и пытаться быть нормальным.

Хочу… хочу ее своей пленницей. Там, в крепости, в руинах, где остались поручни для жертв безумных берсеркеров. Хочу трахать ее, прикованную цепями. Хочу, чтобы она пыталась и не могла ко мне прикоснуться. Чтобы обхватывала мои бедра своими ногами и сама в безумстве насаживалась на мой член. Узкая и мокрая. Текущая на мои бедра. Чтобы ее грудь подпрыгивала от каждого моего толчка.

Блядь! Да я видел, как ее сиськи подскакивают от моей сумасшедшей долбежки. Видел, как по коже стекают капли испарины. Видел, как она подставляет мне свои соски и умоляет взять их в рот. И повсюду чертов аромат цветов и карамели. Так, что можно задохнуться…

Я притормозил у обочины и выскочил наружу. Воздух пах дождем и сырой землей. Туманом. Кладбищем. Тем запахом тления и гниения, который чувствует даже обычный человек. Но даже это не могло очистить разум. Призрачные ароматы засели во мне где-то на уровне подсознания. Такое впечатление, я зашел в парфюмерный магазин, и меня тут же забили тысячи запахов.

Для берсеркера это было сравни смерти – не чуять ничего вокруг. Но сейчас… сейчас мне нужны были два аромата, которые я готов был ощущать всю жизнь. Все. Больше ничего.

У меня еще есть время свернуть в другую сторону. И я должен это сделать. Пока могу. Потому что встреча с ней, кем бы она ни была, какой бы ни была, не принесет ничего хорошего. Я ЭТО ЗНАЮ!

Но возвращаясь в машину, я не сворачиваю и продолжаю ехать вперед. Там маячит белое марево тумана, видимость ухудшается, и мне почему-то кажется, что вот такой же мутной становится моя жизнь.

Я просто посмотрю на нее. Ничего больше. Не буду разговаривать или еще что-то. Узнаю, как она выглядит и… и что-нибудь придумаю. Мне не нужна эта зависимость. Не нужна подобная слабость, уязвимость. И не нужно то, что она может сказать или сделать, узнав, кто я, узнав, что мне нужно и как.

Туман становился гуще. И я почему-то представил ее, все еще безликую, рядом со мной. Гуляющую среди руин крепости в плотном белом мареве. Возможно, она попыталась бы сбежать, подумав, что сможет скрыться в молочной пелене. А я бы нашел ее. По запаху. По звуку дыхания. И взял бы прямо там, у влажных старых стен.

Если я сейчас же не избавлюсь от всей этой мешанины в голове, то свихнусь. Это всего лишь голос и запах. Ничего больше. Я ведь не знаю, как она выглядит. И вполне возможно, что она хуже моей матери и Дианы вместе взятых.

В глубине души я понимал, что даже это мне не помешает. Но продолжал уговаривать себя, убеждать. В самом деле, черт возьми!

Я надеялся, что она окажется… не знаю, уродкой, что ли. Такой, чтобы от одного взгляда на нее, тянуло проблеваться. И с характером конченой твари. Это было так по-детски, что хотелось рассмеяться от самого себя. И все равно я твердил это, как молитву. Просто посмотрю на нее, пойму, что она какая-нибудь убогая девка, и успокоюсь. В ней должен быть какой-нибудь недостаток. Просто обязан!

Я доехал намного быстрее, чем думал. Наверное потому, что не смотря на туман и влажный асфальт, гнал почти под двести в час. Даже смешно стало. На встречу с убожеством так не торопятся. Но чем быстрее я посмотрю на нее, тем быстрее избавлюсь от этой чертовой зависимости, которая уже начала въедаться в мозг.

На каждом шаге я убеждал себя остановиться, повернуть назад и вернуться в машину. Я ведь не собирался сюда ехать. Нужно ехать к ведьме, разобраться с ней и… И я шагнул в прохладное мрачное нутро холла. Раньше здесь сидел охранник. Сейчас, кроме пустоты, не было ничего. От красоты и величия не осталось и следа. Фрески осыпались. Одинокая картина с изображением средневековой охоты потемнела. Тяжелые бордовые портьеры, которыми раньше зачем-то занавешивали стены, пропитались пылью. Вместо огромной люстры, которая сама по себе была произведением искусства, висела одна грязная лампочка.

Какого хрена? Где охрана? Любой желающий может здесь шляться. Без проблем войти туда, где дети! Я достал телефон, снова набирая смотрителя. На полу, вымощенному узорчатой плиткой, засохли разводы грязи. Я даже различил следы от обуви. Это уже ни в какие ворота.

Я не успел нажать на вызов. Боковая дверь распахнулась, и появился Георгий Иванович, злой, красный от возмущения и что-то бормочущий под нос.

— Дагмар! А я уж думал, не приедешь!

Я убрал телефон в карман.

— Я же сказал, что буду.

— Ну так Тамара ничего не поняла. Говорит, пообещал, а когда – неизвестно.

Весь этот пустой треп меня мало волновал. Я указал на дверь за спиной:

— Где охрана? Где уборщица?

Смотритель пожал плечами:

— Нет никого, давно уж. Уволились все. Зарплату платить нечем.

— Почему ты не сказал, что все НАСТОЛЬКО хреново?

— Так сказал же! – Смотритель почесал нос, бросая на меня задумчивые взгляды. – Дословно передал, что твоя мамаша ответила.

— Ладно, я понял. Сегодня вечером все будет.

Я повернулся к выходу. Нужно уйти. Но ноги словно вросли в пол. Я запрещал себе дышать, принюхиваться. Ее запаха здесь не ощущалось, но я все равно цедил кислород мелкими глотками.

Смотритель заулыбался:

— Вот спасибо тебе! Авось не загнемся. А теперь пошли. Праздник в самом разгаре. Посмотришь, как мы справляемся.

— Что еще за праздник?

— «Встреча осени» называется.

Последний шанс уйти я проигнорировал. Пошел за смотрителем, чувствуя, как в груди начинается странное жжение. Помимо воли снова начал принюхиваться. Мы шли по узкому коридору с высоким арочным потолком. Он был выкрашен в синий – небо с маленькими звездочками. Справа стена снова была расписана темным лесом. В центре был нарисован деревянный трон, на котором сидел огромный медведь в алом плаще. Перед ним плясали скоморохи, а рядом стояла девушка, сошедшая с картин итальянских мастеров.

Интересно, задавался ли кто-то вопросом, почему художник нарисовал именно это? Почему возле каждой двери напротив с одной стороны был нарисован рычащий медведь с секирой, а с другой длинноволосая женщина, увешанная драгоценностями?

За одной из дверей в центре коридора слышались голоса, музыка и детский смех. Я все еще не ощущал ЕЕ аромата. Где она? Почему ее здесь нет? Она прошла другим путем?

Последние метры я преодолевал едва ли не бегом. Мне просто нужно на нее посмотреть. Посмотреть и успокоиться. Мне почти удалось убедить себя, что она окажется какой-то неправильной, что в ней все будет отвращать меня. Почти…

— Войдем тихонько и с краю присядем. – Георгий Иванович понизил голос до таинственного шепота. – Даже тебе понравится. Все старались. – Смотритель помахал допотопной «мыльницей». Где только раздобыл этот антиквариат. – Нужно все сфотографировать. Для отчетов там всяких.

Я не смог сдержать удивления:

— На это?

Георгий Иванович пожал плечами:

— Ну так больше ничего нет. Я-то и рад на что-то поновее снимать. Думаешь, если старик, так ничего не соображаю?

Не знаю откуда вдруг появилось это идиотское чувство, но... теперь я чувствовал ответственность за всех находящихся здесь людей. Они, вроде как, зависели от меня.

— Все, пошли. Только тихо. Там у стены стульчики стоят.

Я закатил глаза, но послушно встал за стариком, отворяющим дверь.

Я задержал дыхание. Секунда, две, три. Один шаг, второй, третий. Смотритель идет вперед, я – следом. Мы входим в большой зал, где раньше устраивались балы и всевозможные торжества, а сейчас творится черт знает что.

Словно вся нечисть собралась в одном месте, и самое жуткое существо сейчас приближается ко мне. От удивления я делаю глубокий рваный вдох, и весь организм тут же заполняет цветочный дурман. Еще вдох, и в кровь впрыскивается отравленный кислород. Еще, и меня накрывает огненной волной из пекла.

Пальцы начинают дрожать. Вместо ногтей должны быть когти, чтобы вонзиться в мою добычу и не отпускать. Рот наполнился голодной слюной. И в горле зародился первобытный дикий рык. Я должен был… должен был отстоять ее у других самцов, подтвердить свое право превосходства над ней…

Мне напрочь снесло тормоза.

Я всегда знал, что попаду в ад. Но никогда не думал, что это будет так скоро. Что ж… возможно, я буду единственным грешником, который окажется рад находиться в преисподней. Потому что прямо сейчас я твердо уверен только в одной истине: нет ничего лучше, чем всю вечность вдыхать этот аромат. И пусть меня будут печь в самом горячем адовом пекле, за возможность дышать опутавшим меня запахом я готов заплатить любую цену.

Цветочная сладость и карамель. Четко. Явственно. Убойно. Так, что по позвонку пробегает электричество и шерсть встает дыбом. Из горла рвется уже не рычание – дикий вопль. Рубашка липнет к спине.

Но я хочу броситься на нее, повалить на пол и накрыть собой. Покрыть. По-звериному. Как самец покрывает самку. С ней только так. Никак иначе. Мне нужно обнюхать ее всю. Каждый сантиметр тела. Каждый гребаный миллиметр! А потом облизать. Узнать вкус кожи, вкус губ и рта и вкус нежной плоти между ног.

Меня тряхнуло так, что перед глазами потемнело. Шум в ушах такой, как будто накрыло водной толщей. Ни к одной женщине я подобного не испытывал. Не было никаких желаний, кроме как быстро сбросить напряжение и забыть. В большинстве своем – элитные шлюхи. Но даже с ними иногда не хотелось заморачиваться.

А сейчас… Это была какая-то дикая адская западня, в которую я угодил с разбега. Пара секунд! Пара долбанных секунд, за которые меня просто накрыло ароматом. Я ощущал себя чертовым девственником. Как будто впервые чувствовал запах женщины и впервые осознавал все свои желания. И их было пугающе много. Пугающе… Пугающих!

Я вздохнул так, словно затягивался наркотой. Глубже, еще глубже, чтобы аромат был во мне. Повсюду. Пропитал меня собой. Каждая его составляющая.

В нем что-то было… Что-то такое… Свежее. Немного, совсем чуть-чуть терпкое. Вкусно… Боже, как же вкусно…

Я – идиот, если думал, что в ней есть недостатки. Плевать. На все плевать. Она – совершенство. Я хочу видеть ее в своей берлоге. Там, в крепости, прикованную и обнаженную. Стонущую так громко, что эхо криков разлетается по руинам. Чтобы от кожи исходил адский жар, а между ног все было мокро. Чтобы от ее терпко-свежего аромата не было спасения.

Реальная женщина не может так пахнуть…

И тут до меня дошло. Не женщина – девушка! Чертова девственница! Вот, откуда эти свежесть и терпкость. На ней не ощущался запах ни одного мужика. Никто не кончал в нее. Чистая. Свежая. Моя! Только моя!

Где? Где она?! Я бешено мотнул головой, пытаясь понять, которая.

Где, твою мать? Где ты от меня прячешься?

Я не мог сдержать первобытную, сводящую с ума ярость. она должна стать моей. Немедленно! Прямо сейчас!

Влагалище, в которое не кончил ни один ублюдок, мое! Грудь, к которой не прикасались ничьи пальцы, моя. Сладкая. Карамельная. Вся моя. Убью любого, кто дотронется. На ней будет только мой запах. И внутри нее тоже.

Сладкая, свежая. Но сшибает, как взрывная волна. Просто рвет на клочья. На кровавые куски.

Дурак, что думал, будто смогу без нее. Что радовался, не зная ее. Она идеальная.

Моя целочка. Карамельная девочка. Вся сладкая. Вкусная. Уверен, что вкусная. Скоро я ее попробую оближу всю, мое ароматное лакомство.

Меня снова обдало легкой волной. Справа. Я развернулся и посмотрел прямо на нее. В ярко-голубые глаза. В мозгу что-то перемкнуло, пока я пытался сообразить, какого хрена происходит.

Наверное, в голове и вправду что-то отрубилось, потому что только через несколько мгновений дошло, что это грим.

Баба Яга. Передо мной стояла гребаная Баба Яга. В какой-то дурацкой бандане, из-под которой торчала копна темно-золотистых локонов. Длиннющая юбка, в которой она путалась, тянулась за ней по полу. По ней ползали пауки, и колыхалась седая паутина. Какого..?

Я точно туго соображаю. И пауки, и паутина были нашиты на юбку. Но мое больное воображение уже разыгралось. На ней была короткая пушистая безрукавка, а я уже видел, как она кутается в меха, которые я ей куплю.

Я впитывал ее. Пожирал глазами. Кто-то приклеил к ее лицу длинный крючковатый нос, но даже он ее не портил! Я видел кроваво-алые губы. Такие красные, что ощущался металлический аромат крови. Ее девственной крови.

Меня уже конкретно шатало. Но я не мог избавиться от видения этих красных губ на мне. Пухлые, мягкие, они бы скользили по моему члену, оставляя алый смазанный след. Я бы заставил ее отсасывать у меня, пока вся помада не стерлась бы с губ. Чтобы они были алыми не от краски, а от старательного и долгого отсоса.

Блядь! Я даже не был уверен, что с ней выдержу долго.

Она повернулась ко мне. На какую-то секунду наши взгляды встретились, и меня шибануло в грудь. Пришлось сделать шаг назад и привалиться к стене. Боже… какая она…

Я затянулся ее запахом, как сигаретой. Аромат крови стал отчетливее. Она отвернулась, и тут до меня дошло. Рана! На ее щеке была рана, которая кровоточила. Вот откуда этот запах. Недавняя, не успевшая даже затянуться. Сначала я принял ее за грим, но нет. Это был самый настоящий порез. Хотя нет, слишком неровный и рваный. Как царапина.

Оторву руки тому, кто это сделал. На живую оторву и сожрать заставлю.

— Ну что ты? Садись давай! – Хоть немного прийти в себя помогает смотритель.

Он тащит меня за локоть и заставляет опуститься на крошечный детский стул, который скрипит под моим весом.

Я начинаю осознавать, что нахожусь в зале, заполненном детьми. Они испуганно вскрикивают и тут же радостно смеются, когда к ним подбегает моя ароматная колдунья. Юбка кружится вокруг ее ног. Она тянется к какой-то девчонке, начинает ее щекотать, и та заливается счастливым визгом.

Но когда к моей женщине подбегает какой-то урод, затянутый в костюм Кощея, мне напрочь отрывает башку. Он хватает ее руку и пытается оттащить, а я вскакиваю со своего места.

Мной движет только один инстинкт: оторвать ублюдку все конечности. Его гребаные пальцы. Сломать по одному, чтобы больше никогда не смог к ней прикасаться. Никто не сможет.

— Ты чего? – Сквозь медвежий рев в голове доносится голос смотрителя.

Проклятье! Охуеть просто можно. Я себя уже не контролирую. Не могу. Это же… какая-то постановка для детей и ничего больше. Но я чувствую… Чувствую, еще один запах. Запах этого урода. Ему нравится прикасаться к ней. Ему хочется еще.

Меня тянет туда, вперед, к ней. Отодрать его руки от нее. Забрать ее с собой. Спрятать. Владеть ею. Держать в секрете ото всех. Чтобы никто никогда не смел прикоснуться или причинить вред.

Бездумно вытаскиваю телефон и, не оборачиваясь, бросаю старику:

— Я сниму.

Хоть какое-то оправдание тому, что стою, как идиот и пялюсь на весь этот адский шабаш.

На экране телефона появляется она. Почти с маниакальным удовлетворением осознаю, что теперь она будет со мной повсюду. Я снимаю, как она убегает от мальчишки, размахивающего мечом. Как делает плавные движения руками, стараясь заколдовать крошечного богатыря.

Но заколдовывает меня. Я тону в ней. Она немного поворачивается, и я снова вижу изогнутую рану. И будь я проклят, но сдерживать возбуждение становится почти невозможным. То, что должно уродовать обычных людей, ее делает совершенной. Не знаю, как она его получила, где, от кого. Знаю только, что найду выродка и закопаю. И знаю, что от вида этой раны кровь бежит быстрее в венах. Это не просто сексуально. Это дико, по-животному охеренно.

Ее кожа кажется неестественно бледной. Даже красивый розовый румянец на скулах не стирает ощущение ее нереальности. А может она действительно ненастоящая? Не знаю, кто и как ее создал, но она…

Я снимаю каждое ее движение. Как одержимый фотографирую. Еще, еще, еще. И я уже придумал, что сделаю с ее фотографиями. Даже с такими. С этим дурацким носом и в нарочито-сказочном наряде.

До меня доходит, что я не знаю, как она выглядит на самом деле. Ее лицо все еще скрыто. А тело тем более. Запрятана от меня бессчетными слоями одежды.

Но от меня не спрятаться. Никогда. Никак. Сейчас она похожа на невинную жертву для беспощадного монстра. Попытка умилостивить чудовище, подсунув ему девственницу.

И черт возьми, это действует. Не знаю как. Не знаю почему. Но для меня почти жизненно важно, что я стану первым. Я в этом даже не сомневаюсь.

В этот самый момент она смеется, пытаясь изобразить коварный злой хохот. И от этого меня бросает в пот. Как будто насмехается надо мной. А может так и есть? Потому что ее взгляд скрещивается с моим. Она смотрит на меня! Снова швыряет в меня голубой взгляд. Алые губы кривятся, и я готов поклясться, что слышу ее насмешливое : «Никогда».

И я позволяю тихому рыку прорваться сквозь зубы. Нет, сладкая ведьма, твоя целка будет моей… Ты вся будешь моей. Сама будешь отдаваться и предлагать взять тебя. Умолять завладеть тобой. Будешь просить пользовать тебя, как развратную шлюшку. И будешь ловить от этого кайф. Такой же, какой УЖЕ испытываю я.

С чего я решил, что все будет легко? Что смогу уйти? Посмотрю и отвернусь. Откуда-то я точно знаю, что с ней легко не будет. Что с ней будет дико и ненормально. И это мне нравится… Мне нравится предчувствие безумия. Меня бросает в дрожь от осознания того, что между нами все будет по-животному. Кроваво и с криками.

Наверное, не нужно было сюда идти. Не нужно… Лучше бы я не знал ее никогда. Никогда не видел и не слышал. Потому что теперь мое существование сосредоточено на ней. Целиком и полностью. Я не отдаю себе отчета в том, что уже планирую, какой будет наша жизнь. Я должен привести ее домой. В крепость. Но не в те руины, которые служили мне пристанищем. А в самую настоящую крепость. Значит, нужно заняться ее восстановлением. И как можно быстрее. Еще нужно выделить ей постоянного водителя и охрану. Хотя, нет… Я не смогу выдержать, если рядом с ней будет находиться кто-то, кроме меня. Она должна быть постоянно под моим присмотром. Рядом.

Она снова отворачивается, волосы падают за спину, обнажая мягкий изгиб скул и покрасневшее от воспаления ухо. Я шумно сглатываю. В животе что-то сжимается, а во рту становится сухо. В ее ухе пять маленьких сережек. Дешевенький металл в свежих ранках.

Господи, да на ней есть хоть одно живое место?

Но эти сережки… Вся она, с раной, красными губами и густо подведенными глазами… как будто вызов мне. Вызов моему зверю. Она пробуждает первобытную ярость. Желание биться и побеждать. Взывает к зверю, провоцируя на что-то. Потому что я чувствую, что между нами будет схватка.

Ее движения завораживают. Вроде бы ничего особенного. Она просто скользит из одного угла в другой, играет с детьми в какую-то дурацкую игру, правила которой слишком сложны для моего ошалевшего мозга.

Она больше не смотрит на меня. Даже мельком. Крошечная девчонка тянется к ее волосам и с благоговением прикасается к длинным локонам. Меня прошибает завистью. Я тоже хочу их потрогать. Сначала просто узнать, какие они на ощупь. Мягкие? Шелковистые? Пушистые? Гладкие?

Хочу намотать их на кулак, поставить ее раком и отодрать так, чтобы остались синяки на ее заднице.

Меня начинает уже конкретно потряхивать. Я хочу подойти к ней. Мне это необходимо. Сдерживаться почти невозможно. Я должен забрать ее отсюда. Сделать своей. Предъявить права. Заклеймить. Пометить собой. И проучить… чтобы не вздумала больше от меня отворачиваться.

Я остро реагирую на все, что она делает. Когда она тихо смеется, кровь вскипает в венах, пузырится и начинает плавить нутро. Меня шатает, потому что я делаю неосознанный шаг к ней.

К ней снова подходит долбоеб в костюме Кощея. Наклоняется, что-то говорит на ухо. Она смотрит на него сверху вниз, удивленно вскидывает брови, а потом улыбается. Медведь приходит в ярость. Он рычит, что я должен подойти к ним, перегрызть глотку противнику и забрать свою законную добычу.

Вокруг нее прыгают дети, и она отворачивается от ублюдка. Внимательно слушает, что говорит тощий пацан, улыбается ему так ласково, что у меня начинает щемить сердце. Я вдруг представил, что это наши дети. Никогда не задумывался о том, сколько их будет, какими они окажутся.

Я не представлял себя в роли отца. Никогда. Если и думао о детях, то… это были просто обещания самому себе, что так, как собственные родители, я делать не буду. Не больше. Я был готов к тому, что не оставлю после себя никого. Наверное, потому и согласился на просьбу матери. Чтобы наш род продолжил хоть кто-то.

Но сейчас, когда смотрел на свою женщину, окруженную детьми, понимал, что хочу этого. Всего этого. Хочу семью. Настоящую. Хочу видеть ЕЕ, с моим ребенком в животе. Хочу ощущать их запах и вслушиваться в сердцебиения. Хочу чтобы она вот так же ласково и весело улыбалась нашим детям, поправляла одежду и расчесывала пальцами волосы.

Дети цеплялись за нее, и я снова чувствовал дикую ревность. Она должна принадлежать только мне. Ее внимание должно быть направлено на меня.

Я начал обходить зал, пытаясь быть ближе к ней. Сережки в ее ухе хитро мерцали, словно даже металл подначивал решиться на то безумие, которое крутилось в моей голове. Я подарю ей другие. Она не будет носить эти дешевки. Моя женщина не будет знать ничего, кроме роскоши.

Я заставляю себя прислушаться. Там, в углу, куда она забилась, что-то происходит. Я точно знаю, потому что запахи меняются, и мне становится еще труднее сдержаться.

Зверь начинает бушевать не на шутку. Древняя кровь, которая с каждым днем становится только сильнее, взывает заявить права на нее прямо сейчас. Забрать отсюда немедленно!

— Марина Витальевна, а вы правда разрешите мне полечить вас? – Долговязый мальчишка цепляется за ее юбку и с восторгом заглядывает в рот.

Становится необходимым узнать, как она получила эту жуткую рану. Кто посмел поднять на нее руку? Кто бы это ни был, он уже приговорен.

Кто-то делает музыку громче, и мне приходится отойти в сторону, чтобы не мешать «богатырям» освобождать пленников Бабы Яги и Кощея.

Но я все равно слышу ее чуть хрипловатый смех, от которого волосы на загривке встают дыбом.

А потом, чтобы окончательно добить мою выдержку, она, улыбаясь, произносит:

— Паша, я же Баба Яга.

Ее голос… растекается по венам сладким ядом. Сливочной карамелью. От него становится так нестерпимо жарко, что одежда раздражает, превращаясь в чертову смирительную рубашку. И мне уже становится жизненно-необходимым сбросить ту цивилизованность, которую я собирал годами. Сейчас мне необходимо быть зверем. Животным. Первобытным. Выпустить инстинкты наружу и позволить им руководить мной.

— Я узнал вас, Марина Витальевна. Вы самая красивая.

О, да-а-а… Она совершенная. Идеальная. Даже смотреть на нее – чистый кайф. Меня выбивает дикая ревность. От того, что рядом с ней стою не я. От того, что она смотрит на других.

Не смогу я это контролировать. Не смогу. Прямо сейчас она нужна мне.

— Да, наша Марина Витальевна лучше всех.

Мне не удается подавить тихое рычание. Я не знаю, кто там, в этом идиотском костюме Кощея, но ему – конец. Чувствую его запах. Он возбужден. Ему нравится происходящее. Нравится стоять почти вплотную к ней и смотреть на нее. Ему хочется большего. Меня от этого начинает трясти.

Я принюхиваюсь к ее аромату, прислушиваюсь к сердцебиению, под звук которого прямо сейчас подстраивается весь мой организм.

Ее сердце стучит быстро. Она волнуется. А еще я ощущаю, что ей больно. Щека… С этим я могу помочь ей справиться. Несколько капель моей слюны, и рана затянется к концу дня.

От мысли, что начну ее вылизывать, мне становится нечем дышать. Аромат карамели и цветов накрывает удушающей волной. Потому что она, Марина – теперь я знаю точно, отодвигается от того, кого я уже занес в список жертв. Мой зверь торжествующе рычит, довольный тем, что выбранная самка сама, по своей воле, проявляет неприязнь к сопернику.

Я снова принюхиваюсь, улавливая легкий, едва ощутимый аромат испарины на ее коже. На секунду прикрываю глаза от наслаждения… Боже, она восхитительна. Лучше нет никого.

Воображение тут же рисует картины нашего с ней секса. Совокупления. Не знаю, как назвать то, что хочу с ней сделать. Нет слова для того, от чего меня корежит, как съеденный огнем металл.

Я хочу ее сожрать. Всю без остатка. Затрахать до сорванного горла. Нет, даже не так. Отодрать, чтобы обезумела от всего происходящего.

Я представляю, как она лежит передо мной. Как послушно раздвигает ноги, приглашает меня. Как я опускаюсь между ними и как мое лицо оказывается напротив ее бедер. Я хочу рассмотреть, какая она там. Как выглядит ее тугая целочка, которую она берегла для меня. Хочу знать, какая она на вкус… сильно ли будет течь, когда мы окажемся рядом, когда Марина будет чувствовать мой взгляд.

Меня начинает утаскивать в черноту. В бездну. За ту черту, переступив которую, я уже не вернусь.

Никогда… никогда у меня не было таких желаний. Чтобы пробовать какую-то шлюху между ног? Кроме отвращения эта мысль ничего не вызывала. Но сейчас я понимал, что свихнусь, если не узнаю, какова на вкус ее влага. Мне хотелось рассмотреть ее. Во всех подробностях. Узнать, как выглядит ее киска. Какая она на вкус. Что ощущаешь, когда лижешь набухшую плоть. И как громко будет кричать Марина, когда я начну это делать.

Мне необходимо попробовать… каждый сантиметр ее тела. Оставить алые следы на ее коже.

Ее кожа… девственно белая, чистая, не считая багровой раны на щеке. И сама она кажется чистой. Только сейчас я вдруг осознаю… Меня прошибает холодный пот. Сколько ей лет? Она выглядит слишком молодой. Почти девчонка. Да еще такая маленькая. Крошечная. Даже до плеча мне не достанет. Слишком хрупкая и слишком юная для всего, что я хочу с ней сделать.

Но даже это меня не остановит. Я заберу ее и буду ждать, сколько понадобится. Буду оберегать. Защищать. Всегда буду рядом.

Пусть привыкнет ко мне. Я должен стать для нее важным. Тем, в ком она будет нуждаться. Без кого не сможет. От кого станет зависима, как прямо сейчас становлюсь от нее зависимым я.

Черт! Даже мысль о том, что придется ждать, прежде чем сделаю ее своей, причиняет боль. Стоило догадаться сразу, что она слишком молодая. Потому у нее никого и не было.

С другой стороны, сюда бы не взяли работать человека младше восемнадцати. Нет, конечно нет. Сколько бы ей не было лет, она теперь моя. Стала моей в тот момент, когда я почувствовал ее аромат.

Я так погружаюсь в свои мысли, что ее голос заставляет вздрогнуть. Он проходится по мне зазубренным ножом. Ранит, сдирает кожу на живую.

— Смотрите, ребята выполнили все задания. Сейчас вас освободят. – Она улыбается окружившим ее детям и тут же морщится от боли.

Я чувствую даже ее дрожь. Нужно ее спрятать. Защитить, чтобы больше никто не смог причинить ей такие мучения.

— А можно я останусь с вами, Марина Витальевна? – Настырный пацан запросто обнимает ее и прижимается, как будто никого важнее в его жизни нет.

И если его я еще смогу вытерпеть, то придурка в костюме Кощея хочется разодрать на части. Он снова тянется к ней и убирает ее волосы с плеча, откидывая их за спину. Он пытается коснуться ее уха, покрасневшего от пяти крошечных сережек, проткнувших нежную кожу. Но она резко дергает головой и отстраняется.

Я делаю еще один шаг вперед, готовый броситься к нему и растерзать на множество кусков.

Неожиданно зал взрывается смехом. Дети чему-то радуются, и Марина, моя Марина, подталкивает Пашу к другим ребятам. Он прилип к ней и требует разрешения «вылечить ее рану». Я тоже этого хочу. Исследовать ее всю, узнать, сколько еще ран на ее теле. И зализать каждую.

Рот снова наполняется голодной слюной. Клыки медленно вытягиваются из десен. Инстинкт ведет меня к ней. Заставляет желать вонзить в нее зубы и сделать своей.

Мне это надо, вашу мать! Прямо сейчас! А иначе просто порвет на части. На куски.

Когда она ласково произносит: «Конечно, Паша. Ты обязательно осмотришь мою рану, но только после праздника» меня окончательно выносит из реальности.

Все приходит в движение. Дети радуются и смеются, прыгают вокруг воспитателей. Я чувствую, как зверь неотвратимо берет верх над человеком.

Животная ярость и инстинкт охотника поднимаются из глубины нутра. Я слежу за тем, как моя желанная добыча идет в самую гущу детей. В руках она держит корзинку, и мне кажется, что там лежит нож, который она сейчас вонзит мне между ребер. Потому что терпеть дальше я не могу.

Сегодня. Сегодня она должна стать моей. Прямо сейчас…

Те крупицы человечности, что во мне еще остались, твердят, что я – идиот. Что ни одна женщина не примет то, что я хочу сделать. Я ведь знаю, что случилось с отцом и матерью. Достаточно лишь не повторять их ошибок. Но… но мне нужно хоть что-то.

Я должен получить ее. Хотя бы просто остаться наедине. Ощутить ее аромат без примеси других запахов.

Удивительно, но именно сейчас инстинкт охотника оживает во мне в полную силу. В голове сам собой рождается план, как заманить ее, куда заманить.

Она проходит мимо детей и раздает им вырезанные из бумаги кленовые листочки. Они все ярко раскрашены, и мне нужно сделать лишь один вдох, чтобы понять, что их она делала сама. Сама вырезала, сама раскрашивала.

Лукаво улыбаясь, она говорит, что это волшебные листья. Волшебные, потому что растут на деревьях возле избушки Бабы Яги.

— Если написать на них свое сокровенное желание, а потом спрятать листочек… тогда желание обязательно сбудется!

Я тяжело сглатываю. В этом действительно есть какая-то магия. Что-то нереальное. Она продолжает раздавать листочки, и дети сжимают их так отчаянно, словно завладели самым ценным сокровищем.

А я хочу владеть ею. И все ошибки, совершенные отцом, меня не могут остановить. Сегодня же я должен получить ее. Ближе. Пометить собой. Заклеймить. Человек пытается остановить зверя. Накинуть на него вожжи и удержать от того, чего хочется больше всего на свете. Слишком рано. Слишком быстро. С ней так нельзя. Тем более, если она девственница.

Но она слишком долго была без меня! Без моей защиты. Общалась неизвестно с кем. Сколько таких, как этот идиот, пытались уложить ее под себя?

Я сдерживаю бешеный рык. Все хорошо… Я ее нашел. И теперь она моя. Нужно лишь немножко потерпеть. Подождать.

— Вот Маринка… Молодец какая!

Ко мне подходит смотритель. Он упрямо стоит рядом, и мне приходится взять себя в руки.

— Надо же, как придумала?! – Старик радостно улыбается, глядя на нее восхищенным взглядом, и даже это заставляет меня ревновать. – Желание исполнится…

Я уже не сдерживаю злость и охрипшим голосом сквозь зубы цежу:

— Идиотская затея. Сейчас они все напишут, что хотят родителей. Зачем давать им надежду? – Я напряженно следил, как она подходит все ближе. Даже директриса получила листок. Скривилась и хмыкнула. Тварь.

— Им нужна эта надежда, Дагмар. У тебя были родители. Не самые лучшие, но были. А эти дети уже задаются вопросом, что с ними не так, если родители решили от них отказаться… О! Нам тоже по листику желания перепадет!

Я не сразу осознал, что происходит. В голове все еще звучали слова смотрителя. Не будь у меня вообще родителей, хотел бы я таких, какими оказались мать и отец? Не знаю… Да, у этих детей незавидная участь. Возможно, мне повезло больше. Я хотя бы не голодал и не зависел от щедрости попечителей. Но… всегда есть тысяча «но».

Все мысли тут же вышибает напрочь, когда к нам подходит ОНА. Моя Марина. Она не улыбается. Наоборот – сосредоточена. Я четко вижу ее почти кукольное лицо. Ее губы почему-то сердито надуты, а глаза гневно сверкают. Рана блестит от сукровицы. Я втягиваю носом воздух, пытаясь понять, есть ли заражение. Порез пахнет травами и чем-то еще, что я пока не могу определить… Странно. Как будто ее пытались залечить каким-то снадобьем. Ведьминским снадобьем.

Еще ближе… Ее глаза совершенно нереального оттенка. Голубые. С насыщенным серым ободком. Но в глубине разливается зелень. Дикое неестественное сочетание, от которого меня уже неслабо так трясет.

На ее веках столько черноты, что я ощущаю химический запах косметики. Сейчас он особенно четкий. Приходит странная мысль: как-то это слишком для старой Бабы Яги. Она накрашена так, словно собралась в клуб. Настолько ярко и насыщенно, что больше подошло бы шлюхе, чем воспитательнице.

А может, этим она по вечерам и занимается? Нет… тогда бы не пахла чистотой. У нее точно никого нет. А что если она хочет этого? Решила, что достаточно взрослая для того, чтобы начать заниматься сексом.

Сочетание внутренней невинности и внешней распущенности становится алкоголем, смешанным с наркотой.

В этом есть что-то до дрожи возбуждающее. Невинная шлюшка… Скромница, которая сама хочет разврата. Почему-то кажется, что она именно такая… И от этого внутри начинает разгораться адский костер. Снова появляется ощущение пекла. За моей спиной наверняка стоит сатана и с удовлетворением наблюдает, как я жарюсь в огне.

Она подходит так близко, что меня обволакивает ароматом цветов и карамели. Сладко… Как же сладко. От нее веет сотней цветов и трав. Таких ароматов просто не бывает! Даже ведьмы так не пахнут, хотя они с рождения впитывают в себя «дыхание трав».

Ее сердце бьется быстро, тревожно. Наклеенный нос дрожит от каждого движения. Темные брови нахмурены. Локоны подпрыгивают пружинками. Действительно кукла. Кукла для взрослого мальчика. Хочется смеяться от мешанины мыслей, крутящихся в голове.

Я смотрю на нее. Прямо. Не отводя глаз. Хочу, чтобы она тоже посмотрела на меня. Но ее сердитый взгляд сосредоточен на моем телефоне. Она гневно стреляет глазами в камеру, и я ловлю на экране всплеск ее раздражения.

Ей не нравится, что я снимаю. Очень не нравится. Ее это раздражает. Я завожусь еще больше. Потому что сегодня ей еще придется потерпеть.

Она ныряет рукой в корзину и достает еще несколько листочков. Перекладывает в другую ладонь и протягивает мне один. Алый. Почти бордовый. С несколькими оранжевыми и зелеными штрихами. И я эгоистично, по-детски, считаю, что этот лист самый красивый из всех.

— Вам тоже. Чтобы желания исполнились.

Ее голос… Самую капельку хрипит. Звонкий. И немного прерывистый от частого дыхания и раздражения. Как он будет звучать, когда она не сможет сдержать возбуждения? Как будет стонать и кричать, когда я буду натягивать ее на свой член? Будет ли задыхаться и хватать ртом воздух?

Я протягиваю руку, ухватывая листок, и тут же тянусь пальцами к ее ладони. Она старается убрать руку. Я чувствую, вижу, что не хочет прикасаться ко мне. И от этого внутри просыпается ярость. Та самая, которую раньше воины будили перед битвой.

Я ухватываюсь за кончики ее пальцев. Ее кожа настолько гладкая, что кажется шелковой. И снова возникает ощущение, что передо мной не девушка, а ожившая кукла с фарфоровой кожей и искусно нарисованным лицом. Даже от этого мимолетного касания перехватывает дыхание. Я тяжело сглатываю рвущийся из глотки рык. Она вырывает ладонь из моей хватки, как бы я ни пытался зацепиться за нее. Палец чиркает по холодному металлу колечка. Она любит украшения… И это тоже заводит. Перед глазами сразу мелькает десяток картинок, где мы вдвоем, и ее кожа блестит от пота и драгоценностей.

Она отворачивается от меня. Губы растягиваются в радостную улыбку, и ревность душит толстой змеей, обвиваясь вокруг горла. Она улыбается смотрителю, и меня одолевает чертово желание выпустить тут кишки всем мужикам.

Она может смотреть так только на меня!

— А это вам, Георгий Иванович. – В ее голосе столько заботы и ласки, что рот наполняется горечью. – От Бабы Яги.

— Ох, Маринка! Ты как придумаешь что-нибудь…

Они улыбаются друг другу, а меня скручивает узлами. Желание окропить здесь все кровью превращается в необходимость. А нужда схватить ее за волосы и выволочь отсюда сводит с ума. Придется научить ее всем правилам и объяснить, как следует вести себя со своим мужчиной.