Наследники

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена, распространена или передана в любой форме и любыми средствами, включая фотокопирование, запись, сканирование или иные электронные либо механические методы, без предварительного письменного разрешения правообладателя, за исключением случаев, предусмотренных законодательством Российской Федерации.

Данная книга является произведением художественной литературы. Имена, персонажи, места и события являются плодом воображения автора или используются в вымышленном контексте. Любое сходство с реальными лицами, живыми или умершими, организациями, событиями или местами является случайным и не подразумевается.

Василиса Кузнецова

Будильник на четыре утра прорезал тишину — звук, к которому невозможно привыкнуть, сколько бы лет он ни сопровождал твои рассветы. Я открыла глаза и уставилась в потолок нашей типовой советской квартиры, разглядывая знакомую трещинку у люстры, которую папа обещал заделать ещё прошлым летом. Здесь всё было привычным и безупречно чистым: от выглаженных занавесок до ровных стыков на обоях, которые мама подклеивала с тщательностью хирурга.

Тьма ещё не отступила, но за окном уже рождался далёкий гул просыпающегося Питера — город потягивался и зевал, собираясь с силами перед новым днём. Я потянулась, чувствуя, как тело неохотно откликается на ранний подъём, словно обиженный кот, которого согнали с любимого кресла. В комнатах всегда пахло одинаково: старыми папиными книгами и ванильным сахаром — кажется, мама источала этот аромат самой кожей. Это был запах дома, уютный и надёжный, но порой он казался мне слишком плотным, почти осязаемым, как чрезмерно тяжёлое одеяло, из-под которого хочется высунуть хотя бы одну ногу.

 Я села на кровати, тряхнула головой, чтобы разогнать сон, и, пошатываясь, как моряк после долгого плавания, подошла к маленькому зеркалу на стене. В отражении мелькнула я — Василиса. Длинные рыжие волосы, спутанные после ночи, падали на плечи волнами, напоминая гнездо особо творческой птички. Зелёные глаза смотрели устало, но с той искрой, которая, как говорила мама, делает меня похожей на упрямую кошечку, решившую доказать всему миру, что она права. Прямой нос, светлая кожа, чуть тронутая веснушками от редких прогулок на солнце.

 «Ничего особенного», — подумала я с лёгкой иронией, критически оглядывая своё сонное отражение. Не то что у тех гламурных девиц из социальных сетей, которых я иногда скроллила в перерывах между уроками, восхищаясь их способностью выглядеть идеально даже в семь утра.

 — Вася, ты же не звезда, ты — булочник в кроссовках, — мысленно усмехнулась я, проводя пальцами по волосам в тщетной попытке придать им хоть какой-то приличный вид.

 Но в глубине души я знала: эта внешность — моя броня. Простая, но честная. Никакой фальши, никаких фильтров — только я, какая есть, со всеми своими веснушками и вечно растрёпанными волосами.

Мысли невольно переключились на школу, и я невольно вздохнула, представляя предстоящий день. Моя школа — это не те глянцевые академии из сериалов с их идеальными газонами и личными шкафчиками, где каждый ученик выглядит, словно сошёл с обложки журнала. Это старое кирпичное здание в три этажа, где на входе тебя встречает суровая вахтёрша тётя Люба, способная одним взглядом остановить любого нарушителя, а в коридорах вечно пахнет хлоркой и булочками с корицей из столовой. Запах, который невозможно спутать ни с чем другим — аромат обычной российской школы, знакомый каждому.

Там нет «Мерседесов» у ворот — только плотная толпа ребят, вываливающихся из дребезжащих трамваев и маршруток, где всегда тесно, душно и кто-то обязательно наступит тебе на ногу. И дел там всегда было невпроворот. Список задач в моей голове рос с каждой минутой: сдать тест по химии, дописать реферат по истории на перемене, желательно так, чтобы Марья Ивановна не заметила, что половина скачана из интернета, и, самое главное, не уснуть на литературе после этой утренней смены. Последнее было особенно сложно — голос Инны Петровны действовал как снотворное, особенно когда она начинала читать Толстого.

Я не задумывалась о том, как живут дети богачей за высокими заборами элитных лицеев. Зачем? У меня была своя реальность: шумные друзья, которые делят одну шоколадку на пятерых, причём всегда кто-то получает кусочек поменьше и потом обижается до конца дня, бесконечные дополнительные занятия и тетрадки, исписанные мелким почерком до самых краёв, потому что новые — это деньги, а деньги не резиновые. В моём мире всё решалось не связями родителей, а тем, насколько крепкий кофе ты заварил с утра и хватит ли у тебя сил добежать до класса до звонка, лавируя между толпами зевающих одноклассников.

 — Так, Вася, соберись! — мысленно прикрикнула я на себя, хлопнув себя по щекам для пущей убедительности.

 Сказки про принцев — это для тех, у кого есть время на глупости. А мой день только начался, и в нём каждая минута была на счету, каждая секунда имела значение.

 Я на цыпочках подошла к соседней двери и осторожно приоткрыла её, стараясь не разбудить спящую красавицу. В комнате Сони царил уютный полумрак, а воздух казался неподвижным и сладким, словно в ней поселилась сама тишина. Моя младшая сестра спала, практически утонув в горе плюшевых медведей и подушек — настоящий сонный замок, достойный диснеевской принцессы. Она сопела так мирно и безмятежно, что, казалось, даже звук взлетающей ракеты не заставил бы её разомкнуть веки. Соня умела спать как профессионал — этому у неё можно было поучиться.

 Я подошла поближе, стараясь, чтобы половицы не скрипнули под ногами, двигаясь с осторожностью сапёра на минном поле. У Сони была своя комната, маленькое личное пространство, которое она превратила в сказочный мир розовых единорогов, блестящих наклеек, постеров с её кумирами из цифрового подполья: Кевин Митник, чей силуэт растворялся в сетевой паутине, и таинственная маска Анонимуса, и тремя мониторами, и мне всегда хотелось защитить этот покой. Я аккуратно потянула край одеяла, поправляя его, чтобы сестре было теплее.

 — Соне нужно хорошенько выспаться перед школой, в отличие от меня, — подумала я с лёгкой завистью. У неё впереди обычные уроки, а не гонка со временем по всему городу, где каждая минута опоздания может стоить чаевых.

Задержавшись в дверях на секунду, я посмотрела на мирно сопящую сестрёнку и тихо прикрыла дверь. Пора было возвращаться в реальность, какой бы суровой она ни была.

 В ванной я плеснула в лицо ледяной водой, окончательно прогоняя остатки сна и заставляя мозг наконец-то включиться в рабочий режим. На полке ровным строем стояли мамины баночки с кремами и мои скромные средства для ухода — бюджетная пенка для умывания и увлажняющий крем из ближайшей аптеки. Быстро почистив зубы и попытавшись не думать о том, что нормальные люди в это время ещё спят, я пригладила растрёпанные после сна волосы и подмигнула своему отражению.

 — Вперёд, Василиса, нас ждут великие дела и горы выпечки, — прошептала я себе, стараясь вызвать хоть какой-то энтузиазм.

Отражение в зеркале скептически посмотрело на меня, явно не разделяя моего оптимизма, но я решила его проигнорировать.

На кухне, на первом этаже, где располагалась наша пекарня, уже вовсю кипела жизнь, словно здесь работал не один человек, а целая бригада. Мама, в своём неизменном фартуке в мелкий цветочек, который она носила столько лет, что он стал практически семейной реликвией, порхала между столом и духовкой с грацией опытной балерины. На столе меня ждал идеальный завтрак: тарелка горячей каши, украшенная парой ягод, и стакан апельсинового сока. Я ела быстро, прислушиваясь к ритмичному шуму тестомеса, который работал без устали, словно механическое сердце нашей маленькой семейной пекарни.

 — Вася, не забудь завезти круассаны в «Золотой квартал», — сказала мама, не оборачиваясь.

 Её руки были по локоть в муке, и она замешивала очередную порцию теста с сосредоточенностью скульптора, создающего шедевр.

 Я кивнула, хотя она меня не видела, и залпом допила сок, чувствуя, как кислый вкус окончательно разгоняет остатки сонливости.

 — Заказ на семь утра. Опоздаешь — лишат чаевых, — продолжала мама, начиная формировать булочки с той же аккуратностью, с какой ювелир работает с драгоценными камнями. — А нам нужно платить за твоего репетитора по математике. Ты же хочешь в этом году поступить?

— Мам, я сама могу выучить эти синусы, — пробормотала я, засовывая ноги в поношенные кроссовки, которые видели виды и явно заслуживали почётной пенсии. — Не тратьте деньги.

 — Глупости! — мама наконец обернулась, и в её глазах читалась та самая материнская непреклонность, против которой бесполезно спорить. — Ты у нас умная, ты должна поступить в нормальный вуз, а не торчать у печки всю жизнь.

 Я вздохнула, понимая, что спорить бесполезно. Моя жизнь состояла из школьных учебников, хруста свежих багетов и вечной экономии на всём, начиная от одежды и заканчивая развлечениями. Я любила свою семью всем сердцем, но иногда мне казалось, что я живу в коконе, за пределами которого существует другой, сверкающий мир. Мир, который я видела только через витрины бутиков, когда развозила заказы в центр города, где даже воздух, казалось, пах иначе — дороже, что ли.

 — Интересно, в тех элитных школах учат, как выживать без репетиторов? — подумала я с лёгким сарказмом, который помогал не унывать. — Или там все решают папины деньги и звонок нужному человеку?

 Вернувшись в комнату, я натянула любимое безразмерное худи, которое пахло свежестью и кондиционером для белья — мама стирала с таким количеством ополаскивателя, что вещи потом благоухали три дня. Накинула куртку, зашнуровала удобные зимние кеды, которые уже просили пощады после нескольких месяцев ежедневных марафонов по городу, и подошла к окну, чтобы бросить последний взгляд на улицу. Туман над Невой был таким густым, что казалось, город залили тёплым молоком, и где-то там, в этой белёсой дымке, скрывался весь Петербург со своими мостами, шпилями и тайнами. Фонари горели мягким жёлтым светом, создавая ощущение сказки, которая вот-вот начнётся, — жаль только, что в моей сказке главная героиня развозит круассаны, а не танцует на балах.

 ***

 7:15 утра. Набережная у моста.

 Я крутила педали старого велосипеда, стараясь не раздавить коробки с выпечкой, которые были упакованы с таким тщанием, словно там лежали не булочки, а ювелирные изделия. Холодный ветер сдувал капюшон, пытался забраться под куртку и вообще вёл себя как невоспитанный хулиган.

 И тут я увидела их.

 У парапета стояла группа парней в дорогих пиджаках, которые, даже не зная цену, можно было опознать как безумно дорогие. Они смеялись — тем противным, самодовольным смехом, от которого хочется что-нибудь кинуть в смеющегося. В центре их круга стоял хрупкий паренёк, его школьный пиджак был разорван на плече, а лицо — белее мела, белее снега, белее самой белой булочной муки.

 — Давай, прыгай, ныряльщик! — крикнул один из них, толкая парня к краю парапета. — Или признай, что ты здесь по ошибке. Нищебродам в «Наследии» не место.

 Голос у него был таким самодовольным, что хотелось врезать ему его же дорогим портфелем по голове.

 — Пожалуйста... я... я не умею плавать... — прохрипел парень, и в его голосе была такая отчаянная мольба, что у меня сжалось сердце.

 Я затормозила так резко, что велосипед занесло, и коробки с выпечкой жалобно звякнули, явно намекая на то, что круассаны внутри теперь больше похожи на современное искусство. Внутри всё вспыхнуло. Я ненавидела несправедливость больше, чем пригорелое тесто, а пригорелое тесто я ненавидела всей душой.

  — Эти «элитные мартышки» думают, что мир — их личный зоопарк? — мелькнула мысль с долей юмора.

 Но злость взяла верх над здравым смыслом, который робко пытался напомнить мне, что влезать в чужие разборки — не самая лучшая идея.

 — Эй! — закричала я, бросая велосипед на асфальт с таким грохотом, что несколько голубей в ужасе взмыли в небо. — Вы что творите, придурки перекормленные?!

 Они обернулись, и их лица выражали такое искреннее удивление, словно заговорила уличная урна. Пятеро лощёных парней посмотрели на меня как на говорящее насекомое, которое вдруг решило высказать своё мнение о мировой политике.

 — О, смотрите, доставка еды приехала, — хохотнул самый рослый, у которого была причёска, явно стоящая больше, чем наш месячный доход. — Слышь, булочка, вали отсюда, пока мы и тебя не искупали.

 Остальные заржали, словно он сказал что-то невероятно остроумное. У меня чесались руки показать им, где раки зимуют, но телефон в кармане напомнил о себе.

 — Я сейчас полицию вызову! — я выхватила телефон, тыча пальцем в экран и надеясь, что выгляжу убедительно.

 В этот момент рослый парень в шутку, как ему казалось, толкнул жертву в грудь — легко, словно играючи, явно не рассчитывая последствий. Парень качнулся, попытался ухватиться за воздух, не удержался и...

 Короткий вскрик, всплеск, и ледяная вода Невы сомкнулась над его головой, как пасть чудовища.

 Они замерли. Смех оборвался так резко, словно кто-то выдернул вилку из розетки.

 — Чёрт... он реально ушёл на дно... — прошептал кто-то из них, и в голосе впервые прозвучал страх.

Я видела, как их лица из самодовольных превратились в испуганные, как они начали переглядываться, явно соображая, во что влипли. Они начали пятиться к своим припаркованным «Мерседесам», спотыкаясь и толкая друг друга.

 Трусы. Богатые, породистые трусы, которые смелые только когда их пятеро против одного.

 Я не думала. Думать было некогда. Я просто сбросила куртку и худи, чувствуя, как холодный апрельский воздух обжигает кожу. Вода в апреле — это не вода, это жидкие ножи, это ледяная смерть. Но если я не прыгну, он не выплывет. Если я не сделаю это сейчас, прямо сейчас, будет поздно.

 И я прыгнула.

***

Артём Громов

Тишина в салоне моего автомобиля всегда была идеальной. Никаких звуков города — только мягкое шуршание шин по асфальту и тихий джаз из премиальной аудиосистемы. Я смотрел в окно, наблюдая, как мимо пролетает серый Петербург, и размышлял о предстоящем совете директоров.

Мой мир был отполирован до блеска: кожаные сиденья цвета тёмного шоколада, ароматизатор с нотками сандала и ветивера, идеально выглаженный костюм, облегающий тело как вторая кожа. Я привык к этому лоску — он был частью меня, невидимым щитом от хаоса внешнего мира. В этой машине из дорогой кожи и приглушённого света я чувствовал себя защищённым от всего того беспорядка, что творился за тонированными стёклами.

— Артём Игоревич, — голос водителя вырвал меня из задумчивого созерцания, — там на мосту какая-то потасовка. Кажется, ученики из вашей Академии.

Я даже не повернул головы, продолжая просматривать документы на планшете.

— Проезжай мимо, Степан. Очередные разборки наследников с теми, кто возомнил себя равными. Мне это не интересно.

Такие инциденты были для меня как пыль на лакированных туфлях: стряхнул — и забыл. Зачем отвлекаться на мелочи, когда впереди ждёт совещание, где будут решаться действительно важные вопросы?

— Там кто-то прыгнул в воду... Девушка, — в голосе Степана послышалась тревога.

Я лениво скользнул взглядом по парапету моста. Какая-то девчонка с рыжими волосами и в яркой майке исчезла в тёмной воде Невы, а рядом на асфальте валялся велосипед с рассыпанными булками. Глупо. Невероятно глупо. Героизм — это просто красивый способ самоубийства для тех, кому нечего терять.

Но в глубине души шевельнулось лёгкое любопытство: кто эта смелая дура, решившаяся нырнуть в апрельскую Неву? Вода там сейчас градуса четыре, не больше. Она выглядела как выскочка из какого-то другого мира, и это почему-то задело меня за живое.

— Глядите-ка, — Степан слегка притормозил, — это же Глеб из параллельного класса. Того, что тонет, я имею в виду.

Я нахмурился, откладывая планшет в сторону. Вот это уже меняло дело. Глеб был сыном одного из наших влиятельных акционеров. Если он утонет на глазах у свидетелей — у бабушки будут серьёзные проблемы с репутацией школы. А значит, у меня появятся проблемы с настроением бабушки. Это могло нарушить хрупкий баланс в нашем идеально выстроенном механизме: акции, влияние, безупречный фасад благополучия.

— Сними это на регистратор, — бросил я, открывая ноутбук и набирая номер службы спасения. — И вызови спасателей. Но мы не останавливаемся. Я опаздываю на совет директоров.

Я ещё не знал, что эта «девочка-булочка» через пару дней перевернёт мой стерильный мир с ног на голову. Для меня она была просто пикселем на экране камеры наблюдения. Рыжим, мокрым и крайне раздражающим пикселем, который зачем-то лез не в своё дело.

Но когда я позже пересматривал запись, в её глазах, запечатлённых на видео, мелькнуло что-то настоящее — живой огонь, которого так не хватало в наших позолоченных коридорах и вылизанных до блеска классах.

***

Василиса Кузнецова

Холод не просто обжёг — он ударил под дых, мгновенно выбивая весь кислород из лёгких. В ту секунду, когда мои пальцы коснулись ледяной поверхности Невы, я пожалела обо всём на свете: о том, что не надела гидрокостюм (хотя откуда ему взяться у курьера?), о том, что вообще проснулась сегодня утром, и о том, что природа щедро наделила меня этим чёртовым обострённым чувством справедливости.

— В следующий раз, Вася, просто спокойно проедь мимо. Пусть эти «элитные мартышки» кусают друг друга сколько влезет, — промелькнула ироничная мысль, но паника уже накрыла меня с головой холодной волной.

Вода была невыносимо тяжёлой, словно жидкий свинец. Тысячи ледяных игл одновременно вонзились в каждый сантиметр кожи. Я с трудом открыла глаза под водой, и весь мир мгновенно превратился в мутное, серо-зелёное марево. Где он? Где этот придурок?

Мальчишка медленно уходил на дно, беспомощный, как тряпичная кукла. Его школьный рюкзак, набитый, судя по всему, неподъёмными учебниками и, возможно, парой кирпичей для полного комплекта, безжалостно тянул его вниз, словно чугунный якорь. Я отчаянно рванулась вперёд, чувствуя, как мышцы стремительно немеют от ледяного шока.

— Только не отключайся, Вася, только не сейчас. Не подведи, тело! — отчаянно билось в висках.

Я схватила его за воротник дорогого пиджака, который, кстати, стоил наверняка больше, чем все мои месячные расходы. Парень резко дёрнулся, инстинктивно пытаясь вцепиться в меня мёртвой хваткой и затягивая нас обоих в холодную глубину. В кино всё это, возможно, выглядит красиво и романтично, но в реальности это была грязная, отчаянная и очень тихая борьба за жизнь.

Я изо всех сил прижала его к себе, работая одной рукой и ногами, чувствуя, как лёгкие начинают нестерпимо гореть от нехватки воздуха. Каждый рывок к поверхности казался бесконечно долгим. Сердце колотилось в груди, как сошедший с ума барабан, а мысли метались хаотично: — Зачем я вообще ввязалась в это безумие? Но... нельзя же просто стоять и смотреть, как человек тонет.

Когда мы наконец вынырнули, я издала звук, больше всего похожий на хрип тяжело раненного зверя. Воздух был таким пронзительно холодным, что буквально обжигал воспалённую гортань.

— Держись за меня! — прохрипела я парню, который судорожно ловил ртом воздух, захлёбываясь и кашляя. — Просто не дёргайся, слышишь?! Не. Дёргайся!

Когда мои онемевшие пальцы наконец впились в скользкий, покрытый мхом гранит набережной, я поняла, что совершенно не чувствую рук. Вообще. Они превратились в два бесполезных куска льда. Кто-то сверху быстро подхватил парня за плечи, с трудом вытягивая его наверх. Затем чьи-то сильные руки потянули и меня.

Я неловко рухнула на мокрый асфальт, дрожа так сильно, что зубы выстукивали совершенно безумный ритм. Казалось, я никогда в жизни не смогу согреться. Вода стекала с меня грязными, холодными ручьями, образуя целую лужу.

И первое, что я увидела перед собой, были не испуганные лица прохожих и не обещанные тёплые одеяла. Это были чёрные зеркала бесчисленных смартфонов.

Десятки людей стояли плотным полукругом вокруг нас. Никто не подал мне свою куртку. Никто толком не спросил, всё ли в порядке, нужна ли помощь. Они просто снимали. Снимали на видео, как будто я — главная героиня какого-то реалити-шоу.

— Ребят, смотрите, она реально его вытащила! — восторженно донёсся чей-то голос из толпы.

— Серьёзно? Быстрее выложи в сторис, это же пацан из «Наследия»! Такое не каждый день увидишь! — весело подхватил другой зевака.

Я с трудом подняла голову и посмотрела на парня, которого только что спасла. Он лежал на боку неподалёку, болезненно откашливаясь грязной водой. Его явно дорогие брендовые ботинки были безнадёжно испачканы вонючим илом.

— Ты... ты как? Живой? — с трудом выдавила я, пытаясь подняться на дрожащих ногах.

Он поднял на меня глаза, полные ужаса и.… жгучего стыда. Он не сказал «спасибо». Даже слова не произнёс. Он просто молча закрыл побледневшее лицо руками, отчаянно пытаясь спрятаться от настойчиво щёлкающих камер.

— Расступитесь! Дайте дорогу! — громко закричал кто-то из толпы. — Скорая едет!

Я мгновенно поняла, что если сейчас не уйду отсюда, то навсегда стану частью этого жалкого цирка. Кое-как поднявшись на совершенно негнущихся ватных ногах, я нетвёрдой походкой добралась до своего несчастного велосипеда.

Картонная коробка с круассанами была полностью раздавлена — кто-то из толпы беспечно наступил на неё, пока азартно снимал видео для соцсетей. Десять тысяч рублей чистого убытка. Моя скромная годовая стипендия на учебники и канцелярию.

— Отличный день для героизма, Вася. Просто замечательный. Теперь можешь смело добавить в резюме новый пункт: «Спасла человеческую жизнь, потеряла все булки», — подумала я с горьким юмором, чтобы не расплакаться прямо здесь, на глазах у всех.

Я просто молча села на велосипед и поехала прочь, стараясь не обращать внимания на то, как ледяная вода хлюпает в промокших зимних кроссовках, а в спину мне настойчиво летят яркие вспышки телефонных камер.

***

Дома пахло настоящим раем. Свежий хлеб с хрустящей корочкой, приятное тепло от печи и тихая мелодичная музыка по радио. Когда я буквально ввалилась в нашу пекарню, которая уютно располагалась на первом этаже нашего жилого пятиэтажного дома, совершенно мокрая до последней нитки, с волосами, больше похожими на жалкие сосульки, мама от неожиданности выронила из рук тяжёлый поднос с тестом.

— Господи Боже мой, Вася! Что случилось?! Тебя ограбили? Или ты упала в реку?

Я молча, сосредоточенно прошла к старой плите, отчаянно пытаясь поймать хоть каплю драгоценного тепла своим замёрзшим телом.

— Я.… я просто немного помогла одному парню, мам. Всё нормально, правда.

— Нормально?! — папа стремительно выбежал из тесной подсобки, на ходу заботливо накидывая на мои дрожащие плечи свой тёплый шерстяной жилет. — Ты же синяя как спелый баклажан! Немедленно в душ! Живо марш, говорю!

Через полчаса, старательно завёрнутая сразу в три мягких одеяла и неспешно попивая горячий сладкий чай с душистым чабрецом, я молча смотрела, как мама осторожно обрабатывает мои исцарапанные о грубый гранит ладони зелёнкой.

— Заказ... я его испортила, — виновато прошептала я, отводя глаза. — Там всё раздавили. Совсем.

— Да плевать на этот заказ, Васька, — папа присел рядом на край дивана, и я заметила, как его глаза блестят от непролитых слёз. — Ты живая и здоровая — это главное. Но ты хоть понимаешь, во что конкретно вляпалась? По телевизору уже вовсю крутят сюжет. «Героическая доставка против золотой молодёжи». Активно обсуждают ту самую элитную академию... Про этих «Львов» говорят.

Я резко замерла с чашкой в руках.

— Каких ещё львов?

— «Золотые львы» ... — Соня театрально поправила на переносице свои массивные очки с линзами толщиной примерно в лобовое стекло КамАЗа и решительно развернула ко мне свой навороченный игровой ноутбук. Зловещий свет от экрана отразился в её увеличенных линзами глазах. — Вася, искренне поздравляю, ты теперь официально занесена в список исчезающих видов. Можешь подавать документы в Красную книгу.

Моя двенадцатилетняя сестра, чей впечатляющий IQ явно и значительно превышал её скромный рост, быстро вывела на экран какое-то подробное досье.

— Смотри внимательно, это знаменитая четвёрка главных наследников элитной школы, — она забавно сморщила маленький нос, ловко кликая по клавишам. — Местные боги Олимпа, короли школьного двора и по совместительству главные кандидаты на пожизненное заключение в какой-нибудь золотой клетке. Говорят, они методично довели того несчастного бедолагу до критического состояния «ctrl+alt+delete». Теперь весь интернет гудит и перегревается, как древний сервер в летнюю жару.

Соня тяжело вздохнула с таким многозначительным видом, будто я была её самым неудачным и глючным программным кодом, который она когда-либо пыталась отладить.

— Вася, милая моя, они же тебя живьём съедят и даже толком «спасибо» не скажут, — она покачала головой, как опытный врач, сообщающий неутешительный диагноз. — Ты для них сейчас — опасный баг в идеально отлаженной системе, который они мечтают срочно пофиксить или вообще удалить. У тебя вообще есть завещание? Оно хотя бы в облаке надёжно сохранено?

Я тяжело, протяжно вздохнула — так глубоко, что чёлка на лбу эффектно взлетела вверх и затем бессильно упала обратно. Знаете, этот драматичный момент в сериалах, когда на заднем плане обязательно должна печально играть грустная виолончель, а камера медленно и задумчиво кружится вокруг главной героини, внезапно осознавшей истинный масштаб надвигающейся катастрофы? Вот именно это сейчас была я.

— Соня, золотая моя, — я устало прикрыла глаза ладонью, чувствуя, как предательски начинает пульсировать левый висок, — ты можешь хотя бы один раз в жизни принести мне радостные новости о больших скидках на пиццу, а не о том, что моя размеренная жизнь стремительно превращается в психологический триллер с щедрыми элементами хоррора?

Я с опаской взглянула на светящийся экран, где во всей красе красовались эти самые «Львы» — идеально лощёные, абсолютно уверенные в своей полной безнаказанности и при этом пугающе, нереально красивые. Настоящий фатальный системный сбой в моей до сих пор спокойной и предсказуемой жизни.

— Завещание? — я обречённо посмотрела на серьёзное лицо младшей сестры. — Соня, дорогая, у меня из ценных активов имеется только скромная коллекция кактусов в разномастных горшках и наполовину неоплаченный проездной на метро. Если эти «Львы» всё-таки меня съедят, передай, пожалуйста, кактусы маме. Она за ними присмотрит. И, очень тебя прошу, не ставь этот трагический момент себе на аватарку в соцсетях, ладно?

***

Артём Громов

Машина плавно затормозила перед зеркальным фасадом штаб-квартиры корпорации «Наследие». Это здание из чёрного стекла и стали возвышалось над историческим центром Петербурга, как символ новой эпохи. Башня отражала в своих окнах старинные доходные дома и церковные купола, словно насмехаясь над ними.

Я ненавидел это здание. Ненавидел всей душой.

— Артём Игоревич, документы по слиянию на заднем сиденье, — напомнил Степан, мой водитель.

Я кивнул, поправляя манжеты. Запонки с фамильным гербом холодили запястья. Бабушка, Маргарита Громова, начала таскать меня на советы директоров, когда мне едва исполнилось шестнадцать. Пока мои сверстники постигали азы первой любви или выбирали кроссовки в торговых центрах, я учился читать между строк в финансовых отчётах. После смерти отца, двенадцать лет назад, бабушка просто вычеркнула из словаря слово «детство». Взмахнула рукой — и всё, нет детства. Мать и старшая сестра, конечно, занимали высокие посты в компании, но «железная леди» была непреклонна: империю должен возглавить мужчина. Обязательно Громов.

Я вошёл в конференц-зал. Десятки мужчин в костюмах, которые стоили дороже яхт, мгновенно замолчали. Воздух словно сгустился. Бабушка сидела во главе длинного стола. Несмотря на возраст, её спина была прямой, как струна.

— Ты опоздал на три минуты, Артём, — холодный голос бабушки разрезал тишину. — Надеюсь, причина была веской.

— На мосту случился инцидент с одним из учеников Академии, — ответил я, садясь по левую руку от неё. — Глеб Самойлов решил поплавать в Неве.

— Неужели? — Бабушка приподняла бровь, и этот жест стоил Самойловым пары миллионов. — Если это отразится на репутации «Наследия», Самойловы вылетят из совета директоров к вечеру. Садись. Мы обсуждаем поглощение региональных сетей.

Следующие два часа я смотрел на графики, кивал в нужных местах, подписывал бумаги, но перед глазами всё ещё стоял тот рыжий всполох на серой воде Невы. И эта девчонка, которая прыгнула следом, не раздумывая ни секунды. «Наследие» — так называлась корпорация, так называлась школа, так называлась вся моя жизнь. Я был не просто человеком, я был активом. Строкой в балансовом отчёте семьи.

***

Два часа спустя

Я стоял перед ростовым зеркалом в своей гардеробной в Академии. Комната была воплощением сдержанной роскоши: стены обшиты тёмным деревом венге, полки с коллекцией швейцарских часов и запонок, освещение, мягко подчёркивающее каждый уголок.

Мой взгляд скользнул по отражению. Идеально скроенный пиджак из тончайшей шерсти, белоснежная рубашка, запонки с фамильным гербом Громовых. Я провёл рукой по своим волосам — густым, тёмным, чуть вьющимся на концах. Бабушка всегда говорила, что я копия своего отца в молодости — те же резкие скулы, тот же прямой нос, тот же взгляд человека, который привык владеть миром.

Красив? Да, я знал это. Моя внешность была моим оружием, таким же острым, как и мой капитал. Она открывала двери, заставляла людей склоняться и соглашаться, но иногда я задумывался: а что за этой маской? Пустота или настоящая сила?

Я поправил воротник и вышел в общую гостиную «Золотых львов» — закрытый этаж Академии, куда не имел права заходить даже директор без приглашения. Здесь всё дышало эксклюзивностью: антикварная мебель из дворцов Европы, панорамные окна с видом на Неву и Петропавловскую крепость, бар с винами, которые стоили больше, чем годовой доход средней семьи.

Там уже были все. Ян Бестужев сидел у окна с книгой, его светлые волосы казались почти прозрачными в лучах утреннего солнца. Марк Казанцев лениво листал ленту новостей в планшете, а Тимур Волков боксировал с грушей в углу.

— Слышь, Тёма, — Марк лениво подбросил в воздух коллекционную монету и поймал её одной рукой. — Ты видел сегодняшний хит интернета? Твой будущий преемник по совету директоров, Глебушка, чуть не стал кормом для корюшки. Если бы не эта... девчонка с багетами.

Я даже не обернулся. Моё отражение в стекле — безупречный узел галстука, жёсткая линия челюсти — интересовало меня гораздо больше, чем нелепый инцидент на мосту.

— Глеб всегда был идиотом, — бросил я холодным тоном. — А идиоты имеют свойство притягивать неприятности. Меня больше беспокоит, что этот цирк попал в объективы камер. Теперь бабушка заставит меня пересмотреть протоколы безопасности в Академии. Лишняя трата времени.

— Да ладно тебе, бро, — Тимур Волков, сделав финальную серию ударов по груше, подошёл к бару и открыл бутылку дорогой воды. — Девчонка эффектно нырнула. Ты видел, как она того верзилу из одиннадцатого класса осадила?

Марк подбросил планшет на стол. На экране стоп-кадром застыло лицо той девчонки — мокрое, злое и пугающе живое.

— Она сейчас популярнее, чем новая модель айфона.

— Она спасла Глеба, — подал голос Ян, не отрываясь от книги. — Это достойный поступок. Она выглядела... искренней. В этой школе искренность — дефицитный товар.

— Искренность? — я развернулся к друзьям, криво усмехнувшись. — Ян, ты, как всегда, в плену своих романтических симфоний. Она просто искала хайпа. В наше время героизм — это лучший способ монетизировать свою бедность. Завтра о ней забудут, как о вчерашнем прогнозе погоды.

Марк хмыкнул, рассматривая на планшете серию фотографий: девушка в мокрой одежде садится на свой древний велосипед, девушка везёт промокшие коробки с выпечкой.

— Кстати, о прогнозах. Артём, твоя мать звонила. Спрашивала, не хочешь ли ты на выходных слетать в Монако на благотворительный ужин? Говорит, там будет дочь владельцев сталелитейных заводов. Красавица, играет в гольф, IQ выше, чем у половины нашего правительства.

Я поморщился.

— Опять смотр невест? Передай ей, что я занят. У меня... — я на мгновение задумался, — у меня много дел в Академии.

— Ага, «дел», — подмигнул Марк. — Пойдём лучше в гольф-клуб, развеемся. Забудем про утопленников и их спасительниц. Она — никто. Пыль на лобовом стекле твоего «Роллс-Ройса».

Я снова посмотрел на отражение в стекле. Пыль. Именно. Люди из другого мира не должны пересекаться с нами. Это закон физики. Или закон денег.

— Пойдёмте, — я накинул пиджак на плечи. — Сегодня я не в настроении обсуждать булочниц. У нас завтра тест по макроэкономике, а я ещё не решил, кто из преподавателей будет его за меня писать.

Мы вышли из лобби, смеясь над какой-то шуткой Марка про новую машину Тимура и его неумение парковаться. Я шёл впереди, чувствуя себя абсолютно защищённым в этом золотом коконе богатства.

Я ещё не знал, что эта «булочница» станет первым человеком, который не отведёт взгляд, когда я привычно захочу раздавить её своим величием.

***

Василиса Кузнецова

Когда я наконец согрелась под тремя одеялами, дверь в мою комнату с грохотом распахнулась. На пороге стояла Соня. Моей младшей сестре было всего двенадцать лет, но я иногда подозревала, что её подбросили нам инопланетяне с конкретной целью — захватить Землю через интернет и мемы.

Она поправила очки в массивной оправе, которые постоянно сползали на кончик носа, и развернула ко мне свой навороченный игровой ноутбук, обклеенный стикерами с аниме, кодом и надписью: «Хакеры делают это в командной строке».

— Вася, ты — официально тормоз, — заявила она вместо приветствия.

— И тебе доброго утра, мелкая, — прохрипела я.

— Ты хоть понимаешь, что ты натворила? — Соня запрыгнула на мою кровать, едва не пролив мой чай с мёдом. — Ты попала в объектив регистратора какой-то тачки представительского класса. Судя по углу съёмки — «Мерседес» или «БМВ». Качество — пушка! Я уже прогнала видео через фильтры и выделила твоё лицо. Ты набрала восемьсот тысяч просмотров за два часа в «ТТ». Ты сейчас в трендах рядом с рецептом жареного льда и новым скандалом в Госдуме.

Наша квартира не была похожа на трущобы из кино. Это была уютная четырёхкомнатная «сталинка» с высокими потолками и лепниной, которую папа получил ещё в девяностые. Но ремонт здесь помнил времена, когда телефоны были дисковыми, а интернет грузился по телефонной линии. Повсюду стояли стеллажи с книгами, в углу пылился мой старый синтезатор, а на стене висела огромная карта мира, на которую мы с Соней клеили флажки мест, где хотели бы побывать. Пока там красовались только Крым и Выборг.

— Соня, закрой ноутбук, — попросила я, закрывая глаза. — Я просто спасла человека.

— Просто спасла? — Соня застучала по клавишам со скоростью пулемёта. — Ты спасла ученика Академии «Наследие»! Ты, кстати, знаешь, кто это был? Но я могу выяснить, кем был тот мальчишка! Если я смогу взломать закрытый сервер их Академии...

— Соня! — прикрикнул папа из коридора. — Оставь сестру в покое. И не взламывай больше сайт Пенсионного фонда, к нам уже приходили люди в форме!

— Это было один раз, и я просто хотела проиндексировать бабушке пенсию! — буркнула сестра, но ноутбук прикрыла. — Кстати, Вася, у тебя на почте уже висит три запроса от «Первого канала» и один — от какого-то адвоката. Поздравляю, ты теперь социальный символ борьбы с мажорами.

Я застонала, зарываясь в подушку.

— Я просто хотела доставить круассаны вовремя...

— Круассаны всмятку, Вась, — Соня философски поправила очки. — Зато теперь ты — «Дева Невы». Красиво звучит. Почти как «Мать Драконов», только мокрая, злая и без драконов. Но с веслом.

Я посмотрела на сестру. Несмотря на её умничанье, я видела, как дрожат её пальцы. Она испугалась за меня.

— Иди сюда, гений, — я вытянула руку из-под одеяла и притянула её к себе. — Всё нормально. Никакие «львы» нам не страшны.

Если бы я тогда знала, как сильно я ошибалась.

***

Артём Громов

Следующим утром, бабушка завтракала в «Зимнем саду» своей резиденции. Это было роскошное помещение из стекла и кованого железа, заполненное тропическими растениями, которые в условиях нашего сурового климата должны были сдохнуть ещё в прошлом веке, но не смели — из глубокого уважения к Маргарите Громовой.

Я сидел напротив, изучая утренние сводки котировок на планшете. Тишина прерывалась только лёгким звоном серебряной ложечки о тонкий фарфор и редким шелестом газетных страниц.

— Ты видел утренние новости, Артём? — спросила она, не поднимая глаз от газеты.

— Видел, — коротко ответил я. — Глеб Самойлов стал героем вирусного ролика. Мальчик-жертва и девочка-спасительница. Очень кинематографично.

— Это не кинематографично, это катастрофично, — бабушка отложила газету и сняла очки для чтения. Её взгляд, острый как скальпель хирурга, впился в меня. — Акции «Наследия» на утренних торгах просели на восемь процентов. Родители учеников обрывают телефоны, требуя объяснений по поводу «дедовщины» и «травли». Наш бренд строился на элитарности и безопасности, а не на том, что наши студенты топят друг друга в сточных водах, как в какой-то дешёвой школе для малолеток.

Я откинулся на спинку резного стула, сохраняя маску полного безразличия.

— И что ты планируешь? Выгнать тех, кто толкал Глеба? Это же дети твоих бизнес-партнёров. Скандал будет ещё больше.

— Выгнать? — бабушка едва заметно усмехнулась, и я понял, что она уже всё продумала. — Нет, милый мой. Это будет признание вины. Мы поступим иначе. Мы поглотим этот скандал и превратим его в рекламную кампанию.

Она позвонила в маленький серебряный колокольчик. Мгновенно в дверях появился её личный секретарь, Михаил Петрович Воронцов — человек, который, как мне казалось, не спал с тысяча девятьсот девяносто восьмого года и питался исключительно чёрным кофе.

— Подготовили документы? — спросила бабушка, складывая руки на столе.

— Да, Маргарита Николаевна. Всё проверено и перепроверено, — Воронцов достал из папки несколько листов. — Девушка — Василиса Владимировна Кузнецова, восемнадцать лет, ученица одиннадцатого класса обычной районной школы номер двенадцать. Родители владеют небольшой семейной пекарней в Купчино. Семья порядочная, долгов по кредитам нет, но оборот бизнеса падает третий квартал подряд. Идеальный кандидат для наших целей.

Я нахмурился, откладывая планшет.

— Кандидат на что?

Бабушка посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло то самое выражение, которое означало, что она уже разыграла партию на десять ходов вперёд и победила.

— Мы дарим ей грант, Артём. Полное бесплатное обучение в Академии «Наследие». На все два года.

— Два года? — переспросил я.

— Разумеется. Почему бы и нет. Это огромный шанс для неё. Она в одиннадцатом классе. До окончания осталось два месяца. Плюс два года высшего образования по нашей уникальной системе, — бабушка взяла чашку с чаем. — После окончания Академии выпускники автоматически получают грант на поступление в любой престижный вуз страны. Это наше главное преимущество перед обычными школами. Так вот, девочка получит всё это бесплатно. Плюс личная стипендия от моего благотворительного фонда. Мы сделаем её лицом нашей новой программы «Равные возможности». Пресса захлебнётся от восторга: богатая элитная школа открывает двери бедной героине из народа.

Внутри меня что-то неприятно кольнуло.

— Ты хочешь привести эту девчонку к нам? Сюда, в Академию? — я не смог скрыть лёгкого отвращения в голосе. — Она же... она из совершенно другого теста. Она не впишется в нашу среду. Её раздавят в первый же день, как таракана.

— Значит, она должна быть крепкой, как орех, — отрезала бабушка. — Артём, это бизнес-решение. Чистый расчёт. И я жду, что ты, как лидер «Золотых львов», сделаешь так, чтобы её присутствие не создавало новых проблем и скандалов. Она должна выглядеть счастливой и благодарной. Улыбаться на камеру и нахваливать Академию. Понял?

Я встал, поправляя пиджак и застёгивая пуговицу.

— Счастливой? Бабушка, ты просишь невозможного. Но если это действительно нужно для компании и репутации семьи... я прослежу, чтобы она не путалась под ногами и не устраивала новых цирков.

Я вышел из «Зимнего сада», чувствуя растущее раздражение. Академия всегда была моим убежищем от «обычного» мира с его обычными людьми и обычными проблемами. А теперь бабушка собственноручно впускает туда вирус. Причём вирус с героическим ореолом.

***

Василиса Кузнецова

— Нет. Нет и ещё раз нет! — я почти кричала, меряя шагами нашу гостиную, как тигр в клетке.

На диване, сложив руки на коленях, сидел Михаил Петрович Воронцов. Он выглядел как человек, который стоит дороже, чем весь наш квартал вместе с соседним. Костюм на нём, наверное, стоил как наша годовая выручка. Рядом с ним на журнальном столике, покрытом маминой вязаной салфеткой, лежал конверт из плотной бумаги с золотым тиснением — настолько пафосный, что я удивилась, почему он не светится в темноте.

— Василиса, послушай, пожалуйста, — мягко начал папа. Он выглядел растерянным и усталым, всё ещё в своём рабочем фартуке, весь в муке. — Это же настоящий шанс. Лучшее образование в стране, может, даже в Европе. Тебе не придётся работать в пекарне по ночам, надрывая спину. Через два года ты сможешь поступить в любой вуз страны абсолютно бесплатно.

— Папа! Ты вообще слышал, что они там делают? — я указала на окно, за которым всё ещё толпились журналисты. — Они топят людей в Неве! Это не школа, это банка с пауками, просто пауки в брендовых шмотках от Гуччи и Прада. Я не пойду туда, чтобы быть их «витриной добродетели». Чтобы они показывали на меня пальцем и говорили: «Смотрите, какую нищую мы из жалости приютили, какие мы благородные».

— Василиса, — голос Михаила Петровича был сухим и спокойным, как сводка погоды. — Маргарита Николаевна Громова лично заинтересована в вашем будущем. Это не просто формальность. В качестве приятного бонуса фонд «Наследие» готов рассмотреть вопрос об эксклюзивном контракте с пекарней ваших родителей. Мы как раз ищем надёжного поставщика качественной выпечки для наших школьных кафе и корпоративных столовых. Договор долгосрочный, с предоплатой.

Мама ахнула, прижав руки к груди.

— Это же... это же спасёт нас от закрытия, — прошептала она, и я увидела, как в её глазах блеснули слёзы. — Вася, ты понимаешь? Мы сможем расплатиться с долгами. Может, даже новую печь купить.

Я замерла, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Это был удар под дых. Они не просто приглашали меня в свою элитную школу. Они покупали меня, используя мою семью как рычаг давления. Изящно, надо признать.

Соня, которая всё это время тихо сидела в углу со своим верным ноутбуком, вдруг подала голос:

— Вася, иди.

Я обернулась к ней, поражённая предательством.

— И ты туда же? Серьёзно?

— Нет, слушай внимательно, — Соня быстро подошла ко мне и прошептала так тихо, чтобы Воронцов не расслышал. — У них в Академии самая крутая серверная в стране. Закрытая оптоволоконная сеть с такими каналами связи, о которых обычные школы даже не мечтают. Если ты будешь там учиться, я смогу через твой личный аккаунт получить доступ к таким данным, которые нам и не снились. Мы их изнутри по косточкам разберём, если они посмеют тебя обидеть. Соберём компромат на всех этих мажоров.

Я посмотрела на Соню с её горящими глазами, потом на уставшее, измученное лицо отца, на надежду в покрасневших глазах мамы. Моя свобода против их благополучия и спасения семейного бизнеса. Выбор, которого по сути не было.

— Хорошо. Я пойду, — сказала я, глядя прямо в глаза Воронцову и стараясь выглядеть как можно более угрожающе. — Но у меня есть условие.

— Какое же? — он приподнял бровь, явно заинтригованный.

— Я не буду сниматься в ваших рекламных роликах и улыбаться в камеру, как дрессированная обезьянка. Никаких фотосессий для глянцевых журналов. И если кто-то из ваших драгоценных «львов» посмеет ко мне подойти с издёвками... я за себя не ручаюсь. Я умею плавать не только в Неве, но и против течения.

Воронцов едва заметно улыбнулся.

— Договорились, Василиса. Занятия начинаются в понедельник. Машина будет ждать вас ровно в семь утра у подъезда. Не опаздывайте. Форму и учебные материалы доставят завтра.

Когда дверь за ним закрылась, в квартире воцарилась гробовая тишина. Мама тихо всхлипывала на папином плече. Соня вернулась к своему компьютеру, довольно постукивая по клавишам.

— Кстати, Вася, — бросила она, не оборачиваясь и уткнувшись в экран. — Я тут погуглила их главного заводилу. Артём Громов. Его называют «Принцем Наследия» и «Ледяным королём». Судя по фотографиям в интернете, он настолько красив, что это должно быть незаконно и караться штрафом. Но характер у него, говорят, — полная Арктика. Вечная мерзлота. Девчонки от него без ума, а он на всех смотрит, как на пустое место.

— Мне плевать на его красоту, — отрезала я, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — Пусть он хоть трижды принц из сказки. В моей истории принцы идут лесом. Желательно — дремучим и далёким.

***

Василиса Кузнецова

На следующий день, в пекарне утро начиналось не с кофе, а с облака муки, которое висело в воздухе, как туман над Невой. Я стояла у длинного стола, ритмично вымешивая тесто для утренних круассанов. Руки ныли — после вчерашнего заплыва в ледяной воде реки за тонущим мальчишкой Глебом, мышцы казались свинцовыми. Каждое движение отдавалось тупой болью в плечах, но останавливаться было нельзя — до открытия пекарни оставался всего час.

— Эй, Медаль за отвагу! Ты чего зависла? Тесто перестоится! — раздался звонкий голос за моей спиной.

Я обернулась и невольно улыбнулась. Екатерина Ветрова. Моя «вторая половина» со времён детсадовской манной каши. Она стояла в испачканном мукой переднике, с лихо закрученным пучком на макушке, в котором вместо шпильки торчал карандаш для записей. В левой руке она держала противень с готовыми эклерами, а правой пыталась поправить съехавшую на нос повязку для волос.

Мы учились в одном классе десять лет, делили одну парту, одни секреты и один на двоих плеер, пока вчерашний вечер не расколол нашу вселенную надвое.

— Кать, я до сих пор не верю, что это произошло, — выдохнула я, вытирая лоб тыльной стороной руки.

На старом деревянном стеллаже, среди корзин с хлебом, лежал конверт из плотной бумаги цвета слоновой кости. С золотым тиснением. Герб Академии «Наследие».

— «Бесплатное обучение последующие два года, полный пансион, стипендия, покрывающая расходы на учебники и форму, последующий грант на поступление в любой престижный вуз страны, а также круглогодичный трансфер: персональная доставка в академию и обратно домой, где бы вы ни находились», — процитировала Катя по памяти, картинно прижав руку к сердцу. — Васька, ты понимаешь, что ты теперь — национальное достояние? Про тебя в утренних новостях сказали: «Отважная дочь пекаря спасла ученика Академии Наследие». Мама весь вечер рыдала от гордости и показывала твоё фото всем соседям! Даже бабе Зине из третьего подъезда, хотя они уже пять лет в ссоре из-за того парковочного места.

Я фыркнула, представив эту картину.

— Я спасла просто парня, Катя. Испуганного парня.

— Просто парня? — Катя закатила глаза. — Вась, это был ученик Академии «Наследие»! Там простые парни не учатся.

Катя подошла ближе и серьёзно посмотрела мне в глаза.

— Ты понимаешь, что твоя жизнь в нашей школе закончена? Через два дня ты пойдёшь туда, где парковки стоят больше, чем наша пекарня вместе с домом и папиным фургоном. Где девочки на переменах обсуждают не новую помаду из «Подружки», а последние показы в Милане.

Катя вытерла руки о передник и достала из кармана телефон. Её глаза азартно блеснули — Катя всегда была главным поставщиком слухов в нашем районе, и теперь она чувствовала себя как разведчик перед заброской в тыл врага.

— Так, подруга, слушай сюда. Я всю ночь сидела на форумах. Ты идёшь не в школу, ты идёшь в логово. Там правят они.

Я поморщилась, раскладывая тесто по формам.

— Кто «они»?

— Золотые Львы, — Катя произнесла это шёпотом, как будто они могли нас услышать даже здесь, в нашей крошечной пекарне на окраине Питера. — Четвёрка парней, которые держат Академию за... кхм... за горло. Лидер — Артём Громов. Говорят, он красив как греческий бог и холоден как морозильная камера. Причём наша морозильная камера, которой уже двадцать лет, теплее его раза в три.

Я рассмеялась, чуть не уронив противень.

— Серьёзно, Кать? Морозильная камера?

— Ну а что? — Катя невинно захлопала ресницами. — Я просто провожу параллели из нашей жизни. Чтобы ты могла ориентироваться в их мире через понятные нам вещи.

Она развернула экран телефона ко мне. С фотографии на меня смотрел парень с идеально уложенными тёмными волосами и взглядом, в котором читалось такое высокомерие, что мне захотелось немедленно бросить в него тряпкой. Или шваброй. Или целым мешком муки.

— Это Артём Громов, — продолжала Катя, листая фото. — Его семья владеет половиной Питера. А вторую половину, наверное, просто ещё не удосужилась купить. А это его свита. Марк Казанцев — ходячая энциклопедия и будущий финансовый гений. Говорят, он может посчитать рентабельность твоего завтрака, пока ты ешь овсянку. Тимур Волков — спортсмен, который может сломать человека пополам, просто пожав ему руку. Ну, или напугать до полуобморока одним взглядом. И Ян Бестужев... — Катя мечтательно вздохнула. — Ян — это душа компании. Говорят, он самый добрый из них, но всё равно — он Лев. Просто лев, который иногда мурлычет, но когти всё равно острые.

— И что мне с того? — я пожала плечами. — Я иду туда учиться, а не вступать в их клуб любителей пафоса. Получу аттестат — и вернусь сюда, печь хлеб. Всё просто.

— Вась, ты такая наивная! — Катя всплеснула руками, подняв в воздух облачко муки. — Ты там будешь как... как вишнёвый пирог среди чёрной икры! Тебя либо съедят, либо выставят на витрину как диковинку. Ты — «героиня из народа». Они тебя возненавидят за то, что ты не такая, как они. За то, что ты не знаешь, какая вилка для устриц, а какая для улиток. За то, что у тебя под ногтями мука, а не лак за три тысячи рублей.

— У меня вообще-то лак, — я демонстративно показала ей руки. — Бледно-розовый. За девяносто рублей. И он уже облезает.

Катя фыркнула и схватила мою руку.

— Вот именно! Облезает! А у них там маникюр раз в неделю в салоне, где цены такие, что у меня глаза на лоб лезут!

Катя внезапно замолчала и обняла меня. От неё пахло корицей и теплом, этим родным запахом нашей пекарни, в которой мы провели столько времени, что, казалось, стены пропитались нашим смехом.

— Обещай мне одну вещь, — тихо сказала она. — Что когда ты станешь там своей, когда начнёшь ездить на завтраки в Париж и носить платья за миллионы... ты не забудешь наш секретный рецепт булочек с маком. И меня. Обещай, что не забудешь.

В её голосе прозвучала такая тоска, что у меня защемило сердце. Я крепче обняла подругу.

— Катюш, я скорее забуду, как меня зовут, чем забуду тебя, — я отстранилась и посмотрела ей в глаза. — Ты же знаешь, что мы с тобой как... как дрожжи и мука. Друг без друга просто не работаем.

Катя шмыгнула носом и улыбнулась сквозь слёзы.

— Ты сравнила нашу дружбу с дрожжами? Вася, ты романтик прям до мозга костей!

Мы обе прыснули со смеху.

— Слушай, а если серьёзно, — я ткнула её мучной рукой в бок. — В Париж? На завтрак? Катя, я скорее заставлю этих парней самолично мыть полы в нашей пекарне, чем стану одной из этих пафосных девиц. Представь: Золотые Львы со шваброй и ведром! Артём Громов драит нашу старую плиту!

— Вот это я хочу увидеть! — Катя снова засияла, и вся грусть мигом слетела с её лица. — Золотые Львы с шваброй! Слушай, если ты это снимешь на видео, я продам его таблоидам, и мы выкупим соседний магазин под кондитерскую! Откроем филиал! Назовём его «Укрощённые львы» или что-то в этом духе!

— Или «Пекарня, где стирают спесь», — подхватила я.

— Или «Булочная королей и нищих»!

Мы хохотали, пока папа не выглянул из подсобки с озадаченным видом.

— Но серьёзно, Вася, — Катя стала серьёзной, хотя в уголках губ всё ещё плясали смешинки. — Будь осторожна. Эти люди... они привыкли, что мир крутится вокруг них. А ты — как комета, которая летит не по их орбите. Столкновение будет болезненным. Для обеих сторон.

— Я знаю, — кивнула я. — Но, может, этому «золотому миру» не помешает небольшое встряхивание? Как дрожжевому тесту — чтобы лучше поднялось.

— Опять тесто! — Катя закатила глаза. — У тебя все жизненные аналогии через выпечку!

— А ты хотела через что? Через квантовую физику?

В этот момент в пекарню вошёл папа. Он выглядел одновременно гордым и очень грустным, как выглядят родители, когда понимают, что их птенец вот-вот покинет гнездо. Он посмотрел на нас, на письмо из Академии и на гору теста.

— Василиса, — сказал он, подходя к нам. — Приехали люди из компании «Наследие». Привезли твою новую форму. Ждут в гостиной.

Катя присвистнула.

— Ничего себе! Сами привезли! Обычно форму в магазине покупают, а тебе доставка на дом от самих Громовых! Васька, ты уже VIP-персона!

— Замолчи, — я толкнула её локтём, но сама не могла сдержать нервной улыбки.

Через час в нашей тесной гостиной я стояла перед зеркалом. На мне была форма Академии «Наследие»: тёмно-синий пиджак с золотым шитьём на кармане, юбка в клетку, идеально белая блузка. Ткань была такой качественной, что скользила под пальцами, как шёлк.

Катя крутилась вокруг меня, поправляя воротничок.

— Боже, Васька... Ты выглядишь как принцесса. Ну, или как очень дорогая версия тебя самой. Как будто тебя взяли, отполировали и покрыли золотом.

Я посмотрела на себя в зеркало. В этом пиджаке я чувствовала себя скованно, как в рыцарских доспехах, которые мне велики.

— Это не я, Катя.

— Это ты. Просто в другой упаковке, — Катя подмигнула мне. — Помни: главное не форма, а то, что под ней. А под ней у нас — упрямый характер, честное сердце и правый хук, если что-то пойдёт не так. Плюс умение печь круассаны, которые растопят сердце любого, даже самого ледяного Золотого Льва.

Она достала из кармана маленькую заколку в виде кренделька — мы купили такие в паре, когда нам было по семь лет.

— Надень. Приколи с внутренней стороны пиджака. Как талисман. Чтобы помнить, кто ты на самом деле, когда эти «Львы» начнут рычать. Это как наш секретный знак. Напоминание, что ты — Василиса Кузнецова, и никакие золотые пиджаки этого не изменят.

Я приколола заколку у самого сердца. Маленький крендель прижался к ткани, спрятавшись от чужих глаз.

— Спасибо, Катюш. Я буду звонить тебе каждую перемену. Или каждый час. Или каждые полчаса.

— Только попробуй не позвонить! — пригрозила она, хотя в глазах у неё стояли слёзы. — Я тогда сама приду в эту их Академию с лотком пирожков и опозорю тебя на весь высший свет! Буду стоять у ворот и кричать: «Пирожки! Горячие пирожки для золотой молодёжи! С капустой и с мясом!»

— Ты это серьёзно? — я с трудом сдерживала смех.

— Абсолютно, — Катя кивнула с самым серьёзным видом. — И ещё буду рассказывать всем, как ты в пятом классе застряла головой между прутьями забора, потому что поспорила, что пролезешь.

— Катя!

— Что? Просто хочу, чтобы ты помнила о последствиях!

Мы обнялись ещё раз, крепко, по-настоящему. Я чувствовала, как её плечи вздрагивают от сдерживаемых слёз.

— Всё будет хорошо, — прошептала я ей на ухо. — Обещаю. Никакие Золотые Львы мне не страшны. У меня есть ты. И это важнее любого золота.

Катя шмыгнула носом и отстранилась, вытирая глаза.

— Ладно, всё, хватит соплей. А то ты превратишься в сопливую принцессу, а не в отважную героиню. Иди, покоряй их мир. А я пока здесь подготовлю плацдарм для твоего триумфального возвращения. Испеку торт. Огромный. С надписью «Я же говорила, что вернусь».

Я улыбнулась и направилась к двери, но обернулась в последний момент.

— Катюш?

— А?

— Люблю тебя, подруга.

Катя улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что я почувствовала, как внутри что-то оборвалось и тут же срослось обратно, но уже крепче.

— И я тебя, Медаль за отвагу. И помни: если что — ты всегда можешь вернуться домой. Здесь всегда будет пахнуть корицей, всегда будет горячий чай и тёплые булочки. И я. Всегда буду я.

Я кивнула, не доверяя своему голосу. Впереди меня ждала совершенно новая жизнь. Золотые Львы, мраморные коридоры, высшее общество. Но за спиной у меня осталось самое главное — дом, пекарня, родители, Соня и Катя. Мой якорь в этом мире. То, что никогда не даст мне забыть, кто я на самом деле.

Артём Громов

Вечером я зашёл в лобби «Золотых львов». Ян играл что-то тягучее и мрачное на скрипке — похоже, Паганини, наверно решил устроить сеанс групповой депрессии. Марк пил содовую, лениво листая каталог спорткаров.

— Слышали новость? — бросил я, швыряя ключи от машины на столик. Они со звоном упали рядом с бокалом Марка. — Наша «героиня» приняла приглашение. С понедельника она будет портить нам пейзаж в коридорах.

Марк расхохотался так, что чуть не подавился своей содовой.

— Серьёзно? Бабушка всё-таки это сделала? — он вытер слёзы с глаз. — О, это будет весело. Тимур уже делает ставки, сколько дней она продержится, прежде чем разрыдается. Я поставил на три дня. Максимум.

Ян оторвался от скрипки, прищурившись:

— Я дал ей неделю. У неё же должна быть хоть какая-то гордость.

— Гордость? — фыркнул Марк. — У этих людей есть только долги и наивные мечты.

Я подошёл к окну. Ночной Питер сиял огнями, отражаясь в тёмной воде каналов. Где-то там, в обычном районе с облупленными фасадами и вечными пробками, эта девчонка сейчас пакует свой дешёвый рюкзак. Наверное, трясущимися руками.

— Мне всё равно, сколько она продержится, — сказал я, глядя на своё отражение в стекле. — Главное, чтобы она поняла одно: в «Наследии» есть только один закон. И этот закон — мы.

Я вспомнил её лицо на видео. Мокрая, яростная, с горящими глазами, похожая на разъярённую кошку, которую окунули в прорубь. Что-то мне подсказывало, что этот понедельник будет отличаться от всех предыдущих. Но я был Громовым. А Громовы никогда не проигрывают на своём поле. Это было семейное правило номер один.

***

Василиса Кузнецова

На следующий день утро началось не с запаха свежего хлеба, а с грохота, который, казалось, мог поднять мёртвого. Это Соня ворвалась в нашу комнату, размахивая планшетом так энергично, будто пыталась разогнать вечные тучи над Питером.

— Вася! Вставай, ты проспала своё величие! — заорала она, с разбегу прыгая на край моей кровати.

Я зарылась глубже в одеяло, натягивая его до самого носа. Тело до сих пор ныло после заплыва в ледяной Неве. Каждый сустав протестовал, словно я не человека спасала, а мешки с цементом таскала. Горло саднило, в носу свербело — простуда подкрадывалась на мягких лапах.

— Соня, если ты сейчас не исчезнешь, я скормлю твой ноутбук дворовым котам, — прохрипела я, даже не открывая глаз.

— Коты не едят процессоры Intel Core i9, — парировала эта мелкая заноза. — Проверено опытным путём. Но ты только посмотри на цифры! Три миллиона просмотров за ночь! Хэштег #ДеваНевы в топе трендов. О тебе написал даже тот паблик, который обычно постит только мемы с капибарами и котиками в шапках. Ты вообще понимаешь масштаб трагедии?

Я неохотно приоткрыла один глаз, потом второй. На экране планшета в зернистом качестве (чёртов видеорегистратор!) было видно, как я, нелепо размахивая руками и ругаясь на чём свет стоит, бросаюсь в воду. Комментарии летели со скоростью света: «Настоящий герой!», «Где были эти мажоры, когда парень тонул?», «Академия Наследие — школа для убийц или что?», «Вот она, совесть нации!».

— Это же ужасно, — я закрыла лицо ладонями, чувствуя, как щёки начинают гореть. — Мама уже видела?

— Мама на кухне пьёт валерьянку вперемешку с кофе, — жизнерадостно сообщила сестра, устраиваясь на моей кровати поудобнее. — А папа пытается отогнать от двери какого-то настырного репортёра с камерой размером с холодильник. Тот утверждает, что он из «Вечернего Петербурга» и ему срочно нужно твоё эксклюзивное интервью о том, какого именно цвета была вода и не боялась ли ты подхватить какую-нибудь инфекцию.

Я резко села, отчего в голове зашумело. Наша уютная квартира в старом фонде, с её высокими потолками, лепниной, которую мы сами подклеивали ПВА прошлым летом, и вечно скрипящим паркетом, всегда была моей крепостью. Надёжной, тихой, своей. А теперь в ворота этой крепости ломились чужаки с камерами и микрофонами.

Я подошла к окну, осторожно отодвинув занавеску. Картина была та ещё. У подъезда стояли три машины с логотипами телеканалов. Люди с микрофонами и камерами на штативах топтались на сером асфальте, выдыхая пар и потягивая кофе из термосов. Один даже курил, несмотря на табличку «Курить запрещено».

— Они не уйдут, да? — спросила я, глядя на то, как один из журналистов пытается заглянуть в окно первого этажа, где живёт бабушка Клавдия с её тремя персидскими котами.

— Пока ты не дашь им шоу, они будут здесь жить, — Соня поправила свои круглые очки, и в её глазах блеснул нездоровый азарт. — Причём со всеми удобствами. Но слушай, Вася. Я пробила по своим каналам. Тот парень, Глеб... его отец — крупная шишка в нефтяном бизнесе. А те, кто его толкал — это вообще наследники владельцев крупнейших компаний города, а может, и всей страны. И все они учатся в Академии «Наследие». В сети сейчас настоящий пожар. Репутация Академии горит ярче, чем подошвы моих кроссовок на физкультуре после бега на три километра.

Я вздохнула, чувствуя, как внутри нарастает холодный ком тревоги. Я не хотела быть символом борьбы бедных против богатых. Я просто хотела, чтобы тот парень не утонул. И всё.

***

Василиса Кузнецова

Квартира погрузилась в сон, но я не могла сомкнуть глаз. Стены, оклеенные старыми обоями в цветочек, которые помнили ещё советские времена, казалось, сдавливали меня. Я сидела на подоконнике, обняв колени, и смотрела на пустую улицу. Одинокий фонарь мигал, как будто подмигивал мне: «Готовься, девочка, завтра твоя жизнь разделится на "до" и "после"».

— Не спишь? — в дверном проёме показался силуэт Сони.

Она выглядела забавно в своей пижаме с принтом из двоичного кода — подарок от папы на день рождения. Глаза за линзами очков светились серьёзностью, совершенно несвойственной двенадцатилетнему ребёнку.

— Страшно, Сонь, — призналась я. — Такое чувство, что я добровольно иду в клетку к тиграм. Причём голодным.

Сестра молча подошла и протянула мне тонкую цепочку с кулоном в виде маленькой шестерёнки. Вещица выглядела вполне невинно.

— Это не просто бижутерия, — Соня сияла от гордости. — Я вмонтировала туда микрофон и кнопку быстрого набора на мой комп. Если эти «львы» или как их там... прижмут тебя к стенке, просто нажми два раза. Я врублю сирену во всей их элитной Академии. Обещаю. У меня уже всё готово.

Я слабо улыбнулась, прижимая подарок к груди. Моя сестра — гений. Маленький, злобный гений в очках.

— Спасибо, мелкая. Ты мой единственный союзник в тылу врага.

— Вась, — Соня замялась, кусая губу, — я тут ещё кое-что накопала. Про этого Громова. Ты просила не говорить, но... он не просто мажор. Его отец погиб при странных обстоятельствах, когда Артёму было семь. Официально — несчастный случай, но в сети ходят слухи. С тех пор его бабушка лепит из него робота. Знаешь, самое жуткое? У него нет ни одного фото в сети, где он бы улыбался. Вообще ни одного. Я проверила за последние пять лет. Будь осторожна. У людей, которые не умеют улыбаться, внутри обычно чёрная дыра вместо сердца.

Я посмотрела на кулон в своей руке. Чёрная дыра, значит? Что ж, у меня вместо сердца — печка нашей пекарни.

***

Артём Громов

В моей спальне всегда поддерживалась температура ровно девятнадцать градусов. Идеально для сна, идеально для мыслей. Умные люди говорят, что в прохладе мозг работает лучше. Бабушка всегда повторяла: «Комфорт расслабляет, холод — тонизирует».

Я стоял перед зеркалом в ванной, капли воды стекали по моей коже, подчёркивая линии мышц. Бабушка настаивала на ежедневных тренировках — фехтование, плавание, бокс, верховая езда по выходным. «Лидер должен быть безупречен не только умом, но и телом», — говорила она. И я был безупречен. Потому что другого варианта просто не существовало.

Я провёл ладонью по запотевшему стеклу, открывая своё отражение.

Если бы я был нарциссом, я бы наслаждался этим видом. Тёмные, густые волосы, которые даже в мокром состоянии ложились идеальными волнами — спасибо дорогому парикмахеру и генетике. Глаза цвета штормового моря — иногда серые, иногда почти чёрные, скрытые за густыми ресницами, которые многие считали слишком длинными для мужчины. Мои губы всегда были плотно сжаты, словно хранили тайну, которую никто не достоин услышать.

Я знал, как на меня смотрят девушки в Академии. Как они замирают, когда я прохожу мимо, как пытаются поймать хотя бы мимолётный взгляд. Как краснеют, если я случайно задеваю их взглядом. Это была власть, но она не приносила радости. Это было похоже на обладание редким музейным экспонатом: все восхищаются, но никто не смеет прикоснуться. Да и зачем прикасаться к тому, что за стеклом?

Я надел шёлковый халат с вышитым гербом «Наследия». На прикроватной тумбе лежал отчёт о семье Кузнецовых, который я перечитывал уже третий раз. Я снова открыл его и наткнулся на фото Василисы. Она смеялась, измазанная в муке, обнимая младшую сестру на фоне их крошечной пекарни. Вывеска «Тёплый хлеб» криво висела над входом.

В её взгляде было что-то... вызывающее. Какая-то дикая, необузданная жизнь, которой никогда не было в моих стерильных залах.

— Василиса Кузнецова, — произнёс я её имя вслух, пробуя его на вкус.

Оно звучало странно на моих губах, слишком просто, слишком по-русски, слишком... тепло. Как название деревенской ярмарки или бабушкиного пирога.

— Ты думаешь, что спасла человека и теперь мир тебе должен? Ты скоро поймёшь, что за этот грант ты заплатишь своей душой.

Я выключил свет, и комната погрузилась в идеальную, дорогую темноту.

***

Через полчаса я стоял перед зеркалом, застёгивая запонки. Платиновые, с гравировкой фамильного герба. Это был ежедневный ритуал превращения Артёма Громова в «Принца Наследия». Надень маску, застегни её покрепче, и вперёд — покорять мир.

— Артём Игоревич, — голос Степана по селектору прозвучал приглушённо. — Машина готова. Ваша сестра, Дария Игоревна, просила передать, что ждёт вас в офисе после занятий. Сказала, что это срочно.

— Понял, — ответил я, не глядя на аппарат.

Конечно, срочно. У Даши всегда всё срочно. Вечно она находит какие-то новые проблемы, требующие немедленного решения.

Я взял со стола часы Patek Philippe — подарок на семнадцатилетие. Вес золота на запястье ощущался как кандалы. Красивые, дорогие кандалы. Скандал с Глебом Самойловым всё ещё висел в воздухе ядовитым облаком. Бабушка была права: нам нужно «лицо» для очистки репутации. Но почему это лицо должно было принадлежать девчонке с мукой под ногтями?

Я вспомнил видео. Тот момент, когда она вынырнула из ледяной воды с Глебом на руках. Её лицо было искажено не страхом, а чистой, первобытной яростью на тех идиотов, кто остался на берегу с телефонами вместо того, чтобы помочь. Эта ярость была... красивой. Намного красивее, чем лица моделей, с которыми меня пыталась познакомить мать на светских раутах.

— Иронично, — прошептал я своему отражению. — Мы приглашаем её, чтобы спасти имидж, но она сама — живое напоминание о том, насколько мы прогнили.

Я вышел из спальни, мой длинный чёрный плащ развевался при ходьбе, как крылья ворона. Сегодня Академия увидит новое шоу. И я должен был убедиться, что декорации не рухнут в первый же час.

***

Василиса Кузнецова

Утро понедельника пахло не привычной корицей и свежей выпечкой, а грядущей катастрофой.

— Вася, если ты сейчас же не выйдешь из ванной, я взломаю замок! — Соня барабанила в дверь с энтузиазмом дятла-переростка. — Мама уже трижды пережарила твои гренки, а внизу стоит лимузин, который занимает половину нашей улицы и три четверти социального достоинства соседей! Тётя Люба упала в обморок!

— Не упала она, — пробурчала я сквозь зубную щётку.

— Ну почти упала! Оперлась на мусорный бак!

Я посмотрела в зеркало и чуть не поперхнулась зубной пастой. На мне была форма Академии «Наследие», присланная на днях в коробке, которая пахла как филиал рая и налоговой службы одновременно. Тёмно-синий пиджак из шерсти, которая была мягче моих любимых домашних штанов. Белая рубашка с гербом — золотым львом, сжимающим в лапах скипетр и какую-то непонятную корону.

— Этот лев выглядит так, будто он только что съел чью-то годовую зарплату и не подавился, — прошептала я своему отражению.

Юбка была катастрофически короткой для того, кто привык носить безразмерные худи и джинсы с дырками на коленях. Но ткань... Боже, я никогда не трогала ничего дороже маминого выходного пальто, а эта юбка стоила, наверное, как наш духовой шкаф. А может, и как два.

Я оставила свои старые, побитые жизнью зимние кеды с разрисованной подошвой — Соня нарисовала там Гравити Фолз в прошлом году. Это был мой маленький акт протеста. Мой «средний палец» их кашемировому миру.

Когда я вышла на кухню, там царил хаос уровня «утро перед концом света». Мама суетилась, пытаясь запихнуть мне в рюкзак контейнер с пирожками.

— Мам, в элитных школах не едят пирожки с капустой! — проворчала я, пытаясь увернуться от заботы. — Там, наверное, подают дефлопе с семенами подсолнуха и смузи из слёз единорога!

— Едят они всё! — отрезал папа, нервно помешивая чай так, что ложка звенела о фарфор. — Просто делают это с лицом, будто им не вкусно. Вась, ты это... если будут обижать, ты не дерись сразу. Сначала попробуй поговорить. Вежливо так. А если не поймут — бей в нос, я тебя учил.

— Вова! — ахнула мама.

— Что «Вова»? — папа обиженно взмахнул руками. — Там же звери в человеческом обличье! Хуже зоопарка!

Он обнял меня, и я почувствовала, как у него подрагивают плечи.

— Мы за тебя горой, дочка. Если будет совсем невмоготу — возвращайся. Пекарня нас прокормит, а «Наследие» своё пусть себе... в наследство оставят. Нам это богатство до лампочки.

Соня подошла ко мне и вложила в руку маленькую чёрную коробочку размером со спичечный коробок.

— Здесь модифицированный пауэрбанк, — она говорила деловито, как настоящий шпион. — В нём скрытая точка доступа и мощный глушитель сигнала в радиусе пяти метров. Если захочешь уйти незамеченной или вырубить их пафосные камеры — просто нажми на эту кнопочку. Красную. Три раза. И всё — ты призрак.

Я посмотрела на свою семью. Мы были маленьким островом тепла в этом холодном гранитном городе. И сейчас этот остров пытались захватить пираты в шёлковых галстуках и с золотыми запонками.

В семь утра под нашим окном заурчал двигатель. Это не был кашель старой папиной «Лады», которая заводилась только после молитвы и трёх попыток. Это был низкий, властный рокот зверя, который жрёт бензин как воду.

Я вышла из подъезда, поправляя рюкзак. Чёрный матовый лимузин «Майбах» стоял прямо посреди лужи, и его полированный бок отражал облупившуюся краску нашей пятиэтажки. Контраст был, как между Золушкой и её тыквой. Соседка, тётя Люба, застыла с мусорным ведром в руках, вытаращив глаза так, что казалось, они сейчас выпадут.

Водитель в фуражке и белых перчатках (серьёзно? в нашем районе?!) молча открыл дверь. На его лице не дрогнул ни один мускул.

— Василиса? Меня зовут Михаил. Прошу, садись в машину.

— Я могу и на метро, — буркнула я, но за спиной послышался голос папы.

— Вася, иди. Не зли их с самого начала. Потерпи.

Я села внутрь, и мир изменился. Запах натуральной кожи и дорогого парфюма мгновенно заполнил лёгкие. Внутри было так тихо, что я слышала собственное сердцебиение. На столике стояла бутылка воды с логотипом «Наследие» и свежий выпуск газеты, где на первой полосе красовалось моё лицо с заголовком: «Новая надежда Наследия».

— Вот ведь врут как дышат, — пробормотала я.

Я отвернулась к окну. Мы ехали по Петербургу, и я видела, как меняется город, как меняется сама реальность. Обшарпанные фасады окраин сменялись величественным гранитом центра, а затем — закрытыми лесами пригорода, где за высокими заборами пряталась Академия.

Лимузин плавно катился по Крестовскому острову, мягко покачиваясь на поворотах. Водитель Михаил, крупный мужчина с лицом, которое видело слишком много секретов и научилось молчать, поглядывал на меня в зеркало заднего вида.

— Ты, Василиса, не ерзай, — вдруг сказал он. — Сиденья из кожи наппа, они чувствуют нервозность. Итальянская работа.

— Я не нервничаю, — соврала я, посильнее сжимая рюкзак. — Я просто думаю, не забыла ли я дома здравый смысл. И совесть заодно.

— Здравый смысл здесь не пригодится, — Михаил хмыкнул, и в его голосе послышалось что-то похожее на сочувствие. — Здесь важны две вещи: родословная и умение держать удар. Ты спасла Глеба — это хорошо. Но для «Золотых львов» ты — помеха. Заноза. Они не любят, когда кто-то со стороны вмешивается в их игры. Особенно Артём Громов. Этот вообще не любит, когда что-то идёт не по его плану.

— А что с ним не так? — я попыталась сделать голос безразличным, но получилось так себе. — Обычный избалованный пацан, которому всё приносят на блюдечке с золотой каёмочкой?

Михаил на мгновение замолчал, обходя на повороте медленный грузовик.

— Артём... он не просто мажор, — наконец произнёс водитель. — Он — будущее этой страны, как говорит его бабушка. Она уже всё решила за него. Но между нами, дочка... он самый одинокий парень из всех, кого я возил. А я возил многих. У него нет друзей, только свита. И нет дома, только объекты недвижимости. Не попадайся ему под горячую руку. Если «львы» рычат — лучше притвориться мёртвой.

— Я не умею притворяться мёртвой, — буркнула я. — У меня от этого спина затекает. Да и характер не позволяет.

Когда мы въехали на территорию Академии, у меня перехватило дыхание. Это было похоже на Хогвартс, если бы его спроектировали дизайнеры Apple после курса медитации в Швейцарских Альпах. Вековые дубы соседствовали со стеклянными переходами, фонтаны с мраморными львами украшали идеально подстриженные газоны. По аллеям гуляли подростки, чей суммарный гардероб мог бы закрыть долги небольшой африканской страны.

Я вышла из машины, и мир вокруг замер. Звук закрывающейся двери лимузина прозвучал как выстрел стартового пистолета.

Сотни глаз. Тишина, тяжёлая, как мокрая шуба. А потом — шепот, похожий на шелест сухих листьев перед грозой.

— Это она?

— Девочка-круассан приехала...

— О боже, вы видели её обувь? Она реально в кедах?

— Эти рисунки на подошве... это что, мультики?

— Она вообще в курсе, где находится?

Я почувствовала, как щёки обдаёт жаром. Это был не страх, это был гнев. Чистый, горячий, как пламя в печи нашей пекарни. Я прошла мимо них, глядя строго вперёд, подняв подбородок. Пусть смотрят. Пусть судачат. Мне плевать.

В главном холле я остановилась перед огромным цифровым панно. На нём сменялись фотографии «Гордости Наследия». Красивые лица, дорогие улыбки, взгляды победителей. И вот появилось его лицо.

Артём Громов.

На фото он сидел в кожаном кресле, сложив длинные пальцы «домиком». Его взгляд был направлен в камеру, но казалось, что он смотрит сквозь неё, в какую-то бесконечную пустоту. Он был до безумия красив — та самая аристократическая красота, которая рождается поколениями отборных браков и лучших косметологов. Но в его глазах не было ни искорки тепла. Только холодный расчёт. Как у шахматиста, который уже просчитал твой мат в три хода.

Внезапно толпа позади меня колыхнулась. Гул голосов стих, сменившись благоговейным трепетом, почти религиозным. Послышался звук мощных моторов — явно не одного, — а затем тяжёлые дубовые двери распахнулись.

Я не обернулась. Не хотела давать им удовольствие видеть моё любопытство. Я видела в отражении на экране, как четыре чёрных силуэта входят в здание. Ученики расступались, словно море перед Моисеем. Они шли — «Золотые львы». Те, кто считал этот мрамор своей собственностью. Те, кто правил этим местом, как короли своим королевством.

Я быстро юркнула в боковой коридор, сердце колотилось где-то в горле.

— Не сегодня, — подумала я. — Только не в первую минуту. Дайте мне хоть пару часов на адаптацию.

Но судьба, как известно, любит посмеяться над нашими планами.

***

Артём Громов

Я шёл по холлу, не глядя по сторонам, погружённый в свои мысли. Марк что-то весело рассказывал Тимуру, активно жестикулируя руками, а Ян, как обычно, привычно отгородился от всего мира наушниками. Наверное, слушал свой любимый джаз — он всегда говорил, что классическая музыка помогает ему не сойти с ума в стенах Академии.

На мгновение мне показалось, что у цифрового панно мелькнул знакомый ярко-рыжий хвост. Я невольно замедлил шаг, провожая взглядом жёлтый край куртки, которую явно набросили в спешке: из-под её короткого подола нелепо и трогательно торчали полы тёмно-синего форменного пиджака. Странное сочетание, надо признать. Фигура скрылась в коридоре для первокурсников прежде, чем я успел толком осознать — она это или нет.

— Ты чего, Тёма? — Марк проследил за моим взглядом и остановился рядом. — Увидел привидение? Или призрак прошлогоднего скандала?

— Увидел вопиющее нарушение дресс-кода, — холодно ответил я, возвращая себе обычное безразличное выражение лица. — Жёлтый цвет не входит в официальную цветовую палитру Академии. Это же прописано в уставе.

— О, это же наша новенькая! — Тимур усмехнулся и хлопнул меня по плечу. — Та самая Булочница. Она ещё не знает, что здесь даже воздух должен быть лицензирован Громовыми и одобрен советом попечителей. Пойдём, у нас вводная лекция через пять минут. Бабушка обещала, что будет «интересно». А когда она так говорит, значит, кому-то точно не поздоровится.

Я вошёл в аудиторию и занял своё привычное место в первом ряду, но в голове всё ещё стоял этот странный образ — маленькая фигурка, стремительно бегущая прочь от нас, будто спасаясь от погони. Впервые в жизни кто-то не пытался подойти ко мне, заговорить, понравиться или хотя бы привлечь внимание, а наоборот — всеми силами стремился исчезнуть из поля зрения.

Это было... необычно. И почему-то это мне крайне не понравилось.

— Добро пожаловать в Академию, Василиса Кузнецова, — тихо прошептал я, откидываясь на спинку стула. — Посмотрим, как долго ты сможешь бегать. И главное — насколько интересной окажется эта игра.

***

Василиса Кузнецова

Академия «Наследие» напоминала мне огромный, очень дорогой аквариум, набитый пираньями в бриллиантовых ошейниках. Все рыбки были яркими, чешуя блестела стразами Swarovski, хвосты развевались от ветра кондиционеров, но зубы у всех были наточены до алмазного блеска. Я шла по широкому коридору с мраморными колоннами, прижимая к себе учебник по истории искусств, который весил как средний кирпич, и отчётливо чувствовала, как на меня натыкаются взгляды-рентгены. Сканировали с головы до ног — оценивали, взвешивали, выносили вердикт.

У входа в столовую — которую здесь пафосно называли «Гранд-Рефлекторий», не иначе — назревала очередная драма. Я почувствовала это нутром.

— Ой, посмотрите, кто это у нас тут? — раздался медовый, но насквозь ядовитый голос девушки с платиновыми волосами. — Леночка, милая, ты опять принесла обед из дома в пластиковом контейнере? Боже, от него же пахнет... как это называется... котлетами? Господи, Мика, ты это чувствуешь?! В воздухе витает настоящий дух пролетариата! Мне кажется, или здесь запахло совком?

Я невольно заглянула в образовавшийся круг зевак. В центре стояла невысокая девочка с круглым добрым лицом и забавными хвостиками, перехваченными яркими резинками. Она была одета в стандартную форму Академии, но на лацкане у неё красовался маленький значок с каким-то японским анимэ. Она выглядела так, будто искренне хотела провалиться сквозь этот идеальный мраморный пол, но при этом упрямо и крепко сжимала свой злополучный контейнер.

— Это домашняя еда, — тихо, но твёрдо сказала девочка. — Она намного вкуснее и полезнее, чем ваши устрицы в желе из «Гранд-Рефлектория».

— Мика, ты слышала это? Она огрызается! — девушка с платиновыми волосами картинно приложила руку к груди, изобразив шок. — Может, стоит напомнить ей, почему её вообще сюда пустили? По какой такой квоте? Твой папа ведь «Король биотуалетов», да? Помнится, слоган такой смешной — «Чистота в каждый дом»?

— «Свежесть в каждой кабинке», — ехидно поправила её Мика, прыснув со смеху. — Девочки, давайте отойдём отсюда, а то от неё ещё запахнет... специфическим семейным бизнесом. Я не хочу, чтобы мои волосы пропахли.

Я почувствовала, как у меня внутри начинает медленно, но верно закипать чайник. Я прекрасно знала этот тон — презрительный, уверенный в своей безнаказанности. Так в моей старой школе задирали тех, у кого не было крутых кроссовок или последней модели айфона. Но здесь это выглядело в сто раз омерзительнее — потому что было приправлено деньгами и чувством вседозволенности.

— Знаете, что странно? — громко и отчётливо произнесла я, решительно выходя в центр круга. — От неё пахнет вкусными домашними котлетами, а от вас — дешёвым освежителем воздуха «Альпийская свежесть» за девяносто девять рублей. Наверное, пытаетесь замаскировать полное отсутствие мозгов? Знаете, не работает. Запах глупости всё равно пробивается.

Девушка с платиновыми волосами медленно, с королевским достоинством, повернулась ко мне. Её идеально накрашенные глаза сузились до щёлочек.

— Это ты, Булочница? — в её голосе послышались стальные нотки. — Решила собрать вокруг себя целый зоопарк из отщепенцев и неудачников? Или открываешь приют для бездомных?

— Именно, — я подошла к девочке с хвостиками и уверенно взяла её под локоть. — Решила, что, если в этом позолоченном «аквариуме» не найдётся хотя бы пары нормальных живых людей, я сама их найду. Буду собирать коллекцию. А ты знаешь, в этом зале слишком высокий уровень токсичности. У меня сейчас тушь потечёт от ваших ядовитых паров, а она дорогая.

Мы синхронно развернулись и пошли прочь, гордо подняв головы. Сзади раздалось возмущённое «Да как она вообще смеет!» и негодующий писк Мики, но я уже не слушала. Главное — идти вперёд, не оборачиваясь.

Мы дошли до старого фонтана во внутреннем дворике, где было безлюдно и тихо — студенты сюда почти не заходили. Девочка наконец-то выдохнула полной грудью и осторожно поставила свой контейнер на широкий мраморный бортик.

— Зря ты это сделала, — негромко сказала она, поправляя сползшие очки. — Теперь они разозлятся на тебя ещё сильнее. Снежана злопамятная. Она не прощает и не забывает. Я Лена, кстати.

Так значит стерву с платиновыми волосами зовут Снежана.

— Я Василиса. И мне абсолютно плевать на них и на их мнение, — я пожала плечами. — Что за история с биотуалетами? Расскажешь?

Лена грустно усмехнулась и медленно открыла контейнер. Там действительно лежали аппетитные румяные домашние котлетки с золотистой корочкой, от которых шёл соблазнительный аромат.

— Мой папа — настоящий self-made man, — начала она тихо. — Он разбогател на производстве и аренде биотуалетов для строек и фестивалей. Знаешь, такие синие пластиковые кабинки? В нашем городе их тысячи. И на каждой красуется надпись «ИП Иванова». Папа говорит, что построил империю на том, в чём все нуждаются, но о чём не принято говорить вслух.

Я не удержалась и негромко хихикнула.

— Слушай, но это же реально крутой бизнес! — воодушевилась я. — Все люди хотят... ну, ты понимаешь. Это же базовая потребность! Твой папа — гений маркетинга!

— В этом-то и вся проблема! — Лена взмахнула вилкой, как дирижёрской палочкой. — В Академии «Наследие» деньги должны правильно пахнуть — нефтью, газом, золотом или хотя бы антиквариатом. А мои деньги пахнут... ну, ты сама понимаешь, чем. Меня тут называют «Принцессой Канализации». И это ещё, представляешь, полбеды.

— А что хуже? — я заинтересованно наклонилась вперёд.

— Хуже то, что в прошлом году я случайно... — Лена замялась и покраснела до корней волос. — Я случайно облила Артёма Громова томатным соком. Прямо на благотворительном вечере, при всех. На его ослепительно белый костюм от Armani. Представляешь? Он стоял как мраморная статуя, а по нему стекали красные потоки. Как в фильме ужасов.

— Ого, — я живо представила лицо Артёма в этот момент и невольно содрогнулась. — И что он сделал? Наорал? Устроил сцену?

— Вот в том-то и дело, что нет, — Лена печально покачала головой. — Он вообще не кричал. Он просто медленно посмотрел на меня так, будто я — плесень на стене старого дома. Даже не человек, а так... досадное пятно. И сказал холодным голосом: «С этого дня этой девочки здесь больше нет. Кто осмелится заговорить с ней — исчезнет вместе с ней». И всё. Весь класс мгновенно перестал со мной общаться. Учителя делают вид, что меня просто нет в списках. Я стала призраком, понимаешь? Живым, дышащим призраком, которого все старательно обходят стороной, — горько усмехнулась она, глядя куда-то сквозь меня. — Единственные, для кого я всё еще существую — это троица из «Королевских лилий». Они следят за тем, чтобы моё изгнание не казалось мне слишком комфортным.

— «Королевские лилии»? — переспросила я, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок от этого приторно-красивого названия.

— Да. Снежана, Белла и Мика. Главные жрицы этого безумного храма элиты. Они решают, кто достоин дышать общим воздухом, а кто — лишь пыль под их дизайнерскими туфлями.

— Но это же абсолютный, запредельный бред! — я не выдержала, и моё возмущение выплеснулось наружу. — Ты хочешь сказать, что вся эта травля, всё это ледяное безразличие школы — из-за какого-то нелепого случая с пролитым соком? Неужели здесь люди настолько потеряли связь с реальностью, что готовы растоптать человека за пятно на одежде? Это не элитное заведение, это какой-то средневековый маскарад, где под золотыми масками прячутся чудовища!

— В мире «Золотых Львов» Громов — это живой бог, — тихо пояснила Лена. — Его малейший каприз — это непреложный закон. Его слово — приговор. С тех пор я сижу только в библиотеке или вот здесь, у фонтана. Ты — первая, кто заговорил со мной нормально за последние восемь месяцев, Василиса. Представляешь? Восемь месяцев тишины.

Я внимательно посмотрела на Лену. Она была нормальной — живой, искренней, настоящей. В отличие от всех этих идеально отполированных пластмассовых Барби, разгуливающих по коридорам Академии.

— Значит, так, Лена, — я решительно достала свой бутерброд с ветчиной. — У меня есть план. Нас пока двое, но это только начало. У меня дома есть секретное оружие — моя младшая сестра Соня. Ей двенадцать лет, и она настоящий хакер-гений. Она может взломать умный холодильник через микроволновку, представляешь? Она сможет найти компромат на этих куриц!

Лена округлила глаза и даже рот приоткрыла от удивления.

— Двенадцатилетняя хакерша? — недоверчиво переспросила она. — Серьёзно?

— Она самый настоящий гений, честное слово, — я усмехнулась. — Так что информационное прикрытие и кибератаки у нас обеспечены. С тебя — знание всех местных правил, порядков и законов этих элитных джунглей. С меня — физическая защита и регулярная вкусная выпечка. Папа делает лучшие эклеры во всём Питере, это факт. Я буду приносить их нам на обед каждый день.

Лена впервые за всё наше знакомство улыбнулась. По-настоящему, широко и искренне.

— Эклеры против устриц? — она хихикнула. — Я согласна.

Василиса Кузнецова

Утро в Академии «Наследие» не задалось с первой секунды. Если в своей старой школе я знала каждый треснувший кирпич и могла на ощупь найти кабинет химии даже с завязанными глазами, то здесь я чувствовала себя Алисой, которая провалилась в кроличью нору, только вместо обычной норы — нора, оббитая бархатом цвета бордо и сусальным золотом. Причём настоящим.

Стены бесконечных коридоров были украшены подлинниками картин. Я не шучу и ничуть не преувеличиваю. Я проходила мимо натюрморта с апельсинами и устрицами, который выглядел точь-в-точь как тот, что мы изучали на МХК в разделе «Голландская живопись XVII века». А может, это и был он самый — я на секунду замерла, разглядывая характерные трещины лака. Рядом с ним стояла интерактивная панель, транслирующая котировки акций в режиме реального времени и расписание факультативов по конному поло и яхтингу. Я даже не знала, что яхтингу можно научиться в школе. В моей прежней школе мы радовались, если в спортзале появлялись новые обручи.

— Ты дышишь слишком громко, — бросила мне через плечо высокая девушка с каштановыми волосами, когда я остановилась, задрав голову, рассмотреть лепнину на потолке. Она была воплощением холодного гламура: безупречный макияж, дорогой минимализм в одежде и взгляд, оценивающий мир с высоты собственного превосходства. Каждая деталь её облика, от идеальной укладки до небрежно наброшенного блейзера, кричала: «Твоё присутствие здесь — досадная оплошность». Ангелочки с пухлыми щеками на лепнине смотрели на меня осуждающе.

— Твой углекислый газ портит здесь атмосферу. Серьёзно. — добавила девушка.

Я хотела было ответить, что её парфюм за пять тысяч рублей за миллилитр портит мои обонятельные рецепторы и вообще противоречит Женевской конвенции, но она уже упорхнула, цокая каблуками от Louboutin по мраморному полу. Здесь даже звук шагов был статусным. Наверное, существовали какие-то курсы правильного цоканья.

Первый урок — «Мировая экономика и управление активами». Название звучало настолько пафосно, что хотелось рассмеяться. Я сидела на задней парте, пытаясь слиться с кожаной обивкой стула, который, кажется, стоил дороже, чем всё имущество моей семьи. В моей старой школе на уроках экономики мы обсуждали, как рассчитать налог на самозанятых и почему инфляция — это плохо, а здесь... здесь восемнадцатилетние подростки с невозмутимыми лицами спорили о фьючерсах на нефть и о том, стоит ли инвестировать в литиевые рудники в Африке или лучше подождать до следующего квартала.

— Василиса? — голос профессора, элегантного мужчины с безупречной сединой и часами, которые явно могли накормить небольшую африканскую деревню, вырвал меня из прострации. — Раз уж вы удостоились чести находиться в этих стенах, просветите нас: в чём заключается основная слабость модели агрессивного поглощения корпораций?

Весь класс замер, словно кто-то нажал на паузу. Я видела, как Марк Казанцев, сидевший на два ряда впереди, лениво повернул голову в мою сторону, ожидая моего позора с выражением лица гурмана, предвкушающего десерт. Тишина стала почти осязаемой.

— Слабость в том, — я встала, чувствуя, как ладони предательски потеют, — что вы считаете людей цифрами в таблице Excel. Просто ячейками с данными. Но если вы поглощаете компанию и выкидываете на улицу пять тысяч рабочих, их гнев станет вашим главным пассивом. Причём неучтённым пассивом. Рано или поздно они придут за вами. И никакая диверсификация портфеля не поможет, когда в ваши окна полетят кирпичи.

В классе воцарилась такая гробовая тишина, что стало слышно, как за окном воркует голубь. Даже он звучал возмущённо. Профессор заметно побледнел, и на мгновение мне показалось, что он сейчас упадёт в обморок.

— Очень... поэтично, Василиса. И очень, знаете ли, по-социалистически, — он поправил очки нервным жестом. — Садитесь. Пять за смелость, два за понимание рынка. И советую вам прочитать Фридмана. Мильтона, не Александра.

По классу прошёл негромкий смешок. Но не добрый. Совсем не добрый.

— Пирожки и макроэкономика... как это мило, — прошептала блондинка с первой парты, не оборачиваясь, но достаточно громко, чтобы я услышала. — Девочка из народа учит нас жизни. Трогательно до слёз.

Я сжала кулаки под партой так сильно, что ногти впились в ладони. — Спокойно, Вася. Досчитай до десяти. Ты здесь ради пекарни. Ради папы. Ради Сони. И никакие белокурые стервы с маникюром за три тысячи тебя не сломают.

Когда после урока я выходила из кабинета, стараясь слиться с потоком учеников, Марк преградил мне путь. Он возник как будто из ниоткуда, прислонившись плечом к дверному косяку.

— Кирпичи в окна? — он усмехнулся, глядя на меня сверху вниз с высоты своего роста метр восемьдесят пять. — Вася, ты такая ретро. Прямо винтаж. Сейчас окна в офисах пуленепробиваемые, не в курсе? А вот сердца у нас — нет. Будь осторожнее с метафорами. Они имеют свойство сбываться.

Улыбка у него была такой... «правильной», будто он тренировал её перед зеркалом годами, доводя до совершенства каждый изгиб губ. Улыбка, достойная обложки глянцевого журнала. Но глаза оставались холодными, как лёд в бокале дорогого виски, который он наверняка уже пробовал, несмотря на возраст.

Я прошла мимо него, не удостоив ответом, хотя в голове уже роился десяток язвительных реплик. Мне во что бы то ни стало нужно было найти столовую. Живот предательски заурчал, напоминая, что завтрак состоял из одного нервного кофе. Соня прислала мне карту Академии ещё вчера вечером, но этот лабиринт из стекла, мрамора и позолоты, казалось, жил своей жизнью и постоянно менялся, как декорации в театре.

Я шла по коридору, практически уткнувшись носом в экран телефона. Пытаясь сориентироваться, я то и дело останавливалась, крутила карту пальцами, приближала, отдаляла и хмурилась, не замечая ничего вокруг. Наверное, со стороны я выглядела как растерянный турист в чужой стране.

— Ищешь, где здесь подают бесплатную кашу? — раздался над самым ухом насмешливый голос, от которого по спине пробежали мурашки.

Я вздрогнула и резко обернулась, чуть не роняя телефон. Это опять был Марк Казанцев. Он бесшумно поравнялся со мной — как он это делает? — и теперь беспардонно заглядывал через моё плечо прямо в экран телефона. Его лицо было совсем близко, и на губах играла та самая самодовольная ухмылка, которая, кажется, никогда его не покидала, даже во сне.

Он отстранился на шаг и небрежно прислонился к мраморной колонне, засунув руки в карманы безупречно отглаженных брюк. Даже стоял он как-то по-особенному, с ленивой грацией кота, который знает, что все мыши всё равно его.

— Или ты надеешься, что карта выведет тебя к выходу из этой реальности? — добавил он, приподняв бровь с таким видом, словно только что сказал невероятно остроумную вещь. — Спойлер: не выведёт.

— Я ищу место, где концентрация снобизма на квадратный метр чуть меньше, чем здесь, — ответила я, пытаясь обойти его и сохранить остатки достоинства. — Но, видимо, это бесполезно.

Марк сделал один небольшой шаг в сторону, преграждая мне путь. Мне вдруг стало смешно от абсурдности ситуации — мы что, танцуем?

— Остра на язык, — он прищурился, разглядывая меня с интересом, словно я была какой-то диковинкой. — Артём был прав, ты забавная. Как персонаж из старого советского фильма. Но послушай добрый совет, «Дева Невы». В этом замке есть правила. Первое правило: не спорь с профессорами. Они этого не любят и очень злопамятны. Второе: не загораживай дорогу Львам. Это чревато.

— А третье правило? — я вскинула голову, глядя ему прямо в глаза и стараясь не моргать первой.

— А третьего ты не узнаешь, если будешь вести себя тихо, — он подмигнул мне и отошёл в сторону, наконец-то пропуская вперёд. — Беги, пока никто не видел, как мы мило болтаем. А то сочтут за флирт.

Меня трясло мелкой дрожью. Не от страха — ни в коем случае. А от осознания того, что они действительно считают себя богами этого позолоченного места. И самое страшное — что все вокруг с этим соглашаются.

* * *

Ян Бестужев

Я сидел на широком подоконнике в переходе между корпусами — старым и новым. Здесь была лучшая акустика во всей Академии, я проверял неоднократно. Звук отражался от стен особым образом, создавая почти концертный эффект. Я перебирал пальцами струны скрипки, настраивая её, но музыка не шла. Внутри было какое-то странное дребезжание, диссонанс, который я не мог унять.

Мимо прошла она. Василиса.

Она выглядела как маленький взъерошенный воробей, случайно залетевший в клетку с павлинами и пытающийся понять, что здесь вообще происходит. На ней была наша стандартная форма — белая блузка, юбка в складку, жакет с гербом Академии, — но она умудрялась носить её так, будто это были не дизайнерские вещи за несколько тысяч евро, а обычные лохмотья из секонд-хенда. В её движениях было столько жизни, столько хаотичной, необузданной энергии, что у меня на мгновение заложило уши от контраста с мёртвой тишиной этих коридоров.

— Эй, — позвал я негромко, стараясь не напугать её.

Она вздрогнула, как раз испуганный воробей, и обернулась. Её глаза... в них не было того привычного подобострастия, к которому я привык за годы учёбы здесь. Не было расчёта. Только любопытство и лёгкая настороженность.

— Это ты был там на мосту? — спросила она, подходя ближе и прищурившись. — Стоял и смотрел? Когда того парня...

— Стоял и смотрел, — честно ответил я, отложив скрипку в сторону. — Прости. В моём мире не принято вмешиваться, если сценарий уже написан. Такое правило.

— Тогда твой мир — полный отстой, — отрезала она без малейших колебаний.

Я рассмеялся. Впервые за долгое, очень долгое время искренне, от души, а не из вежливости.

— Согласен, — кивнул я. — Но здесь другого мира нет, увы. Хочешь совет от старожила? Не ходи сегодня в столовую. Там готовят блюдо, которое тебе точно не понравится. Называется «Публичное унижение». Фирменное блюдо Академии, подаётся ежедневно.

— Я люблю острую кухню, — бросила она через плечо и ушла, не оглядываясь, с гордо поднятой головой.

Я снова коснулся струн скрипки смычком. Ми минор. Сегодня будет звучать именно он. Тревожный, надрывный ми минор.

* * *

Артём Громов

Я сидел в «Зоне Львов» — отдельном балконе в школьной столовой, откуда открывался вид на весь общий зал. Это была наша личная ложа, наша трибуна, откуда мы наблюдали за жизнью простых смертных. Отсюда всё было видно как на ладони.

— Она огрызнулась Марку, — лениво заметил Тимур, рассеянно ковыряя серебряной вилкой салат из омаров и манго. — Прямо в коридоре, на глазах у половины школы. У девочки стальные нервы. Или полное, абсолютное отсутствие инстинкта самосохранения. Ставлю на второе.

Я не слушал его, если честно. Мой взгляд был прикован к маленькой фигурке, которая неуверенно вошла в столовую, оглядываясь по сторонам. Василиса выглядела потерянной, немного испуганной, но в её походке не было покорности. Она несла свой поднос так, словно это был боевой щит, за которым можно укрыться от всего мира.

— Ян, что думаешь? — спросил я Бестужева, не отрывая взгляда от девчонки. Тот сидел с закрытыми глазами, слушая музыку в наушниках и отстранённо покачивая головой в такт мелодии.

Ян приоткрыл один глаз, нехотя возвращаясь в реальность.

— Я думаю, что она — первая настоящая вещь, которая появилась в этом здании за последние десять лет, Артём, — сказал он задумчиво. — Может, и больше. И я думаю, что ты её сломаешь. Просто потому, что не умеешь иначе. Это у тебя в крови.

Я усмехнулся, сжимая хрустальный бокал с водой так сильно, что побелели костяшки пальцев. Ещё немного — и бокал треснет.

— Я не ломаю людей, Ян, — возразил я спокойно. — Я просто расставляю их по местам согласно их истинной ценности. Это честно.

— Конечно, конечно, — протянул Ян и снова закрыл глаза, возвращаясь к музыке.

Я смотрел, как Василиса ищет место, где можно присесть. Все столики были заняты — каждый до последнего стула. Когда она с надеждой подходила к кому-то, ученики либо просто ставили дорогие сумки на свободные стулья, либо демонстративно отворачивались, делая вид, что не замечают её существования. Это была тихая, идеально скоординированная травля, отрепетированная до мелочей. Эксперимент бабушки начинал приносить свои первые, сладкие плоды.

И тут она совершила ошибку. Роковую ошибку.

Она увидела пустой стол в самом центре столовой, щедро залитый солнечным светом из высоких окон. Стол, на котором стояла маленькая изящная ваза с одной единственной чёрной розой. Только одной.

— Нет... — прошептал Марк, резко подавшись вперёд и чуть не опрокинув бокал. — Она же не...

— Она делает это, — Тимур расплылся в широкой хищной улыбке, потирая руки. — Боже, она садится за стол Громова. Представление начинается.

Я медленно встал с места, не спуская взгляда с Василисы.

В столовой воцарилась такая мёртвая тишина, что стало слышно, как гудит вентиляция.

***

Василиса Кузнецова

Столовая Академии больше напоминала ресторан со звездой Мишлен, чем обычную студенческую забегаловку. Вместо привычных пластиковых подносов — тяжёлый фарфор с золотой каёмочкой. Вместо чая из бака — свежевыжатые смузи из витграсса, которые, честно говоря, на вкус напоминали газонную траву.

Я нашла пустой стол у окна и на секунду задумалась.

— Странно. Почему здесь никто не сидит? — мелькнула мысль, пока я опускала поднос на стол.

Место было просто идеальным. Солнце приятно грело спину, вид на парк открывался потрясающий, а чёрная роза в хрустальной вазе в центре стола выглядела стильно, хоть и слегка мрачновато.

Когда я откусила первый кусок пирожка с капустой, привезённого из дома, я поняла — что-то не так. Гул в зале стих так резко, будто кто-то выключил звук пультом от телевизора. Даже звон вилок прекратился.

Они вошли.

Артём Громов шёл первым. Его походка была уверенной, хищной, такой, будто каждый его шаг стоил миллионы. Причём так и было, если честно. Он не смотрел на учеников, он смотрел сквозь них, будто они были просто частью интерьера. Дорогого интерьера, но всё-таки просто фоном.

Но когда его взгляд наткнулся на меня, сидящую за столом, он резко остановился, словно врезался в невидимую стену.

Его свита — Марк, Тимур и Ян — замерли за его спиной, как статуи. Очень дорогие статуи в итальянских костюмах.

Артём подошёл медленно, не спеша. Тишина стала такой густой, что я слышала, как где-то в груди колотится моё сердце. Он смотрел на меня так, будто я была насекомым, которое по ошибке заползло в его личную коллекцию бриллиантов. Причём самым наглым насекомым на свете.

— Встань, — голос был тихим, почти интимным, но от него по коже пошли мурашки величиной с гусиное яйцо.

— Здесь не занято, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал, и делая вид, что спокойно доедаю. — В столовой триста человек, и это единственный свободный стол.

— Ты знаешь, что означает эта роза? — спросил он, указав взглядом на чёрный цветок. Голос был низким, в нём вибрировала скрытая угроза, как натянутая струна.

— Символ плохого вкуса в оформлении интерьера? — предположила я, старательно пережёвывая капусту. — Или это такой готический шик?

Кто-то в зале тихонько ойкнул.

Артём наклонился ближе. Запах его парфюма — холодная хвоя и дорогая кожа — резко ударил в нос. Пахло деньгами. Очень большими деньгами.

— Это символ того, что это место — не для тебя, — произнёс он медленно, чеканя каждое слово. — Этот стол пуст не потому, что мест в столовой нет. А потому, что никто не смеет осквернять его своим присутствием. Понимаешь разницу?

— Ой, извини, — я театрально округлила глаза. — Я не знала, что твоя пятая точка настолько священна. Может, мне поклониться три раза? Или отдать тебе половину пирожка в качестве искупительной жертвы? У меня ещё один с картошкой есть, если интересно.

Кто-то в зале громко охнул. У кого-то из рук со звоном упала вилка на фарфоровую тарелку.

Артём замер, будто его заморозили. Его глаза потемнели, превратившись в две бездонные чёрные воронки. Он медленно наклонился к моему лицу, так близко, что я видела отражение своего слегка испуганного лица в его зрачках.

— Ты думаешь, что если ты спасла человека, то ты теперь неприкасаемая? — прошептал он так тихо, что только я могла слышать. — Ты здесь — никто. Просто статистическая ошибка. И я сделаю так, что каждый вдох в этом здании будет причинять тебе боль. Обещаю.

В зале кто-то громко и нервно икнул.

— Это мой стол, — он сделал шаг вперёд, вторгаясь в моё личное пространство. — В этой Академии нет ничего «общего», Кузнецова. Запомни это. Здесь всё принадлежит мне. Либо по праву собственности, либо по праву силы. Выбирай, какой вариант тебе понятнее.

Я почувствовала, как во мне закипает та самая ярость, которая когда-то заставила меня прыгнуть в ледяную Неву за чужим человеком. Я медленно взяла свой пирожок и демонстративно откусила приличный кусок, глядя ему прямо в глаза.

— Вкусный, кстати. С капустой и укропчиком. Хочешь попробовать? — я протянула ему контейнер с самым невинным видом.

Артём протянул руку и медленно, не отводя взгляда, взял один из моих пирожков. Поднёс к носу, принюхался.

— Капуста? — он брезгливо приподнял бровь, как будто я предложила ему дохлую мышь. — Ты кормишь этим себя? Неудивительно, что у тебя такие... примитивные мысли и вкусы.

Он сжал кулак, и мой пирожок превратился в бесформенное месиво. Он небрежно бросил его на пол, прямо на мои старые кеды.

— Встань и уйди. Прямо сейчас. Пока я не распорядился, чтобы тебя вынесли отсюда вместе с этим мусором.

Я почувствовала, как слёзы предательски закипают в глазах, но я заставила их застыть. Рыдать при всех? Ни за что. Я медленно поднялась, чувствуя на себе взгляды всего зала. Все смотрели на меня. На «нищебродку», которую только что поставил на место принц.

Я взяла стакан с томатным соком со своего подноса. Рука дрожала, но я сжала пальцы крепче.

— Знаешь, Громов... — я сделала паузу для драматического эффекта. — Твои деньги не делают тебя выше других. Они просто делают твоё будущее падение более громким и болезненным. Запомни это.

И я вылила сок прямо на стол, целясь в самый центр. Ярко-красное пятно медленно расплылось по белоснежной скатерти, заливая чёрную розу в вазе.

— Приятного аппетита, ваше высочество.

Я развернулась и пошла к выходу под гробовым молчанием. Спина горела от сотен взглядов.

***

Артём Громов

Красное пятно.

Оно стояло перед моими глазами, даже когда я уже вышел из столовой и шагал по коридору. Яркое, безобразное, наглое томатное пятно на белоснежном дамасском льне, который ткали вручную монахини в какой-то итальянской провинции. За три тысячи евро за метр.

Я шёл по мраморному коридору, и мои шаги гулким эхом отдавались от высоких стен. Студенты, попадавшиеся мне навстречу, вжимались в стены, словно пытались стать частью дорогой венецианской штукатурки. Они чувствовали исходящую от меня вибрацию злости.

Это была не просто обычная злость. Это было чувство, будто меня публично вываляли в грязи, облили помоями, хотя ни одна капля сока не попала на мой пиджак от Brioni.

— Артём! Эй, подожди! — голос Марка звучал где-то далеко за спиной, но я не остановился и даже не обернулся.

Я рванул массивную дубовую дверь с позолоченной табличкой «Золотые львы». Замок послушно щёлкнул, подчиняясь биометрии моей ладони.

Я влетел в наше лобби — просторный зал на верхнем этаже с панорамным остеклением, итальянскими кожаными диванами и барной стойкой из редкого бразильского оникса. Здесь всегда пахло дорогим деревом, кожей и спокойствием. Здесь была моя территория, моя крепость. Но сегодня я принёс сюда хаос.

Первым делом я сорвал с себя пиджак и со всей силы швырнул его на диван. Он казался мне грязным. Всё вокруг казалось грязным после этой встречи.

— Ааааа! — крик вырвался из горла сам собой, неконтролируемо.

Я схватил со стеклянного столика хрустальный графин с водой и со всей дури запустил его в противоположную стену. Дорогущий богемский хрусталь разлетелся на тысячи сверкающих осколков, осыпав паркетный пол дождём из стекла и воды. Звук разбивающегося предмета на секунду принёс облегчение, выпустил пар. Но лишь на секунду.

Следом в лобби один за другим вошли остальные. Марк, как ни в чём не бывало, небрежно перешагнул через лужу и осколки, направляясь прямиком к бару. Тимур аккуратно закрыл дверь на замок изнутри и прислонился к ней, скрестив руки на широкой груди. Ян молча прошёл к роялю Steinway в углу и устало сел на банкетку, даже не взглянув на учинённый мной погром.

— Это было... эффектно, — нарушил тишину Марк, неторопливо наливая себе содовую в высокий бокал. В его голосе плясали нескрываемые смешинки, и это бесило меня ещё больше. — Ты видел её лицо, Тёма? Она даже бровью не повела. Даже не моргнула. «Приятного аппетита, ваше высочество». Боже мой, это точно войдёт в историю Академии золотыми буквами. Девочка-нищебродка в кедах уделала самого Громова стаканом томатного сока.

— Заткнись немедленно! — рявкнул я, резко поворачиваясь к нему. — Она никого не уделала! Она... она просто чокнутая! Совершенно ненормальная! Вы вообще видели, что она мне предложила?!

Я начал нервно мерить шагами комнату, размахивая руками, как заведённый.

— Пирожок! Самый обычный пирожок! С капустой! — я выплюнул это слово так, будто оно было самым грязным ругательством. — Она протянула мне этот жирный кусок теста, пропитанный дешёвым подсолнечным маслом, от которого воняет базаром, и спросила, хочу ли я! Мне! Человеку, у которого личный шеф-повар стажировался три года у самого Гордона Рамзи! Она вообще в своём уме? Она думала, я стану это жрать?!

— Ну, пах он, кстати, неплохо, — задумчиво пожал плечами Тимур, усмехаясь в усы. — Домашний такой, тёплый.

Я резко остановился посреди комнаты и уставился на Тимура испепеляющим взглядом.

— Ты сейчас серьёзно? Тимур, очнись, приди в себя! Это вообще не про еду. Это про иерархию! Про законы этого мира! Она нарушила фундаментальный закон природы. Лев не ест с одного стола с мышью. Никогда. А она не просто села за мой личный стол. Она попыталась накормить меня объедками, как бродячую собаку, а потом... потом залила всё это дешёвым соком, как последняя...

Слов не хватало. Я рухнул в кожаное кресло, закрыв лицо ладонями. Перед внутренним взором снова и снова прокручивалась эта картина: её дерзкий, совершенно бесстрашный взгляд, вздёрнутый подбородок, старая жёлтая куртка с потёртыми рукавами. Она не боялась меня. Совсем. В её глазах не было того священного трепета, который я привык видеть у всех окружающих с пяти лет.

— Знаете, что самое отвратительное во всём этом? — я глухо проговорил сквозь пальцы. — Она смотрела на меня сверху вниз. Понимаете? Сидя на обычном стуле, она каким-то образом умудрялась смотреть на меня сверху вниз. Как будто это я — жалкий и ничтожный, а не она. Я — Громов!

Ян тихо, почти нежно коснулся клавиш рояля. Прозвучал тревожный, немного диссонирующий аккорд.

— Возможно, потому что в тот момент ты и правда выглядел как избалованный ребёнок, у которого отобрали любимую игрушку, Артём, — очень тихо сказал он, глядя куда-то в сторону.

Я резко поднял голову, уставившись на него.

— Что ты сейчас сказал?

— Она искренняя, — продолжил Ян, всё так же глядя в ноты на пюпитре. — Она предложила тебе еду не для унижения. Она правда думала, что ты, может быть, голоден. Или зол, и еда тебя успокоит. В её простом мире обычная еда — это искренний жест примирения, заботы. А ты растоптал это, причём буквально. Ты повёл себя не как король, а как обычный варвар.

— Варвар?! — я вскочил с кресла, чувствуя, как горячая кровь приливает к лицу. — Я — Громов! Я владею этим зданием целиком, этим паркетом, этими стенами, даже воздухом, которым вы все дышите! А она — системная ошибка в программе! Плесень, которая случайно заползла в мой идеальный, стерильный дом! И если я не вычищу её прямо сейчас, она разрастётся по всей Академии, как грибок!

Я решительно подошёл к панорамному окну. Весь вечерний Петербург лежал подо мной, серый и покорный. Огни фонарей уже начали зажигаться. Но где-то там, внизу, сейчас ходила эта странная девчонка в старых кедах, которая посмела испортить мне настроение и день. Первая за много лет.

— Она думает, что это какая-то игра? — прошептал я, глядя на своё смутное отражение в вечернем стекле. — Она думает, что может просто прийти сюда, в мой мир, показать дешёвый характер и стать героиней какого-то убогого романа про Золушку? Нет. Я лично покажу ей настоящую реальность. Жестокую реальность.

Я резко развернулся к друзьям. Моё лицо снова стало холодной, абсолютно бесстрастной маской. Ярость никуда не делась, она просто ушла внутрь, глубоко, превратившись в ледяной расчёт.

— Тимур, — мой голос звучал на удивление спокойно, и от этого неестественного спокойствия даже Марк перестал улыбаться и поставил бокал. — Доставай «Чёрный конверт». Немедленно.

Тимур резко выпрямился, его лицо моментально стало серьёзным.

— Ты точно уверен, Артём? Мы не использовали Метку уже год. Целый год. Последний парень, который её получил, закончил нервным срывом и переводом в другую школу. Она всего лишь девчонка. Может быть, просто хорошенько припугнём, и она сама уйдёт?

— Нет, — я решительно подошёл к массивному письменному столу, взял золотую ручку с пером и придвинул к себе лист плотной чёрной дизайнерской бумаги. — Припугнуть — это для обычных, серых людей. А её нужно полностью уничтожить. Морально, социально, психологически. Я хочу, чтобы, когда она открыла свой жалкий шкафчик, она сразу поняла, что её жизнь в этих стенах окончательно закончилась. Что ей здесь больше нет места.

Я быстро и чётко вывел на бумаге каллиграфическим почерком два слова: «ТЫ — ЦЕЛЬ».

— Но запомните все, — я поднял указательный палец, строго глядя на друзей по очереди. — Никто не должен её трогать физически. Ни одного синяка, ни одной царапины. Я категорически не хочу никакой уголовщины и разбирательств. Я хочу изоляции. Полной, абсолютной, тотальной. Пусть она станет невидимкой в этих стенах. Пусть с ней вообще никто не говорит, не здоровается. Пусть её вещи таинственно исчезают и появляются в самых неожиданных местах. Пусть она каждую секунду чувствует себя призраком, которого никто не видит и не слышит.

Марк восхищённо присвистнул, с интересом глядя на чёрный конверт.

— Жестоко. Даже для тебя, Тёма. Но, честно признаюсь, мне очень интересно, на какой именно день она окончательно сломается и приползёт к тебе на коленях просить прощения. Ставлю на третий день.

— Она не приползёт, — вдруг совершенно уверенно сказал Ян, медленно закрывая крышку рояля. — Никогда. И именно это тебя пугает больше всего на свете, Артём. Правда ведь?

Я демонстративно проигнорировал его слова, аккуратно запечатывая конверт красным сургучом. В пламени высокой свечи воск медленно плавился и капал, как моё терпение. Я с силой прижал к мягкому воску тяжёлую золотую печать с выгравированным изображением оскалившегося льва.

— Завтра с рассветом начнётся настоящая охота, — холодно сказал я, небрежно отбрасывая запечатанный конверт на стол. — И я лично прослежу за каждым этапом, чтобы эта наглая «булочка с капустой» превратилась в мелкие жалкие крошки.

***

Василиса Кузнецова

Вечером, когда занятия закончились, я подошла к своему шкафчику, чтобы забрать вещи и наконец-то свалить отсюда. Я была измотана так, будто разгружала фуры с мукой, а не сидела за партой в школе для мажоров. Всё, чего я хотела — это вернуться в нашу тёплую пекарню, где пахнет корицей и ванилью, и обнять Соню.

Я приложила карту к замку. Дверца со щелчком открылась, как в каком-то шпионском фильме. Вот только внутри меня ждал не секретный файл, а чёрный конверт. Он лежал на моей потрёпанной сумке, как ворон на снегу. На конверте красным сургучом была оттиснута печать — голова льва, оскалившаяся прямо мне в душу.

Я взяла конверт в руки и посмотрела на него ещё раз, прищурившись. Плотная дизайнерская бумага. Золотое тиснение, переливающееся в свете люстр. Настоящий сургуч, который, наверное, стоил как моя месячная стипендия.

— Господи, — пронеслось в голове. — Они что, запечатывали это при свечах, сидя в бархатных камзолах и попивая вино из хрустальных бокалов? Какой век на дворе? У них есть айфоны последней модели, но угрозы они шлют почтой, как в Хогвартсе для маньяков.

Я почувствовала, как по спине пробежал настоящий холод — не метафорический, а самый что ни на есть физический, будто кто-то провёл ледяным пальцем от затылка до поясницы. Это не была шутка. Это было похоже на объявление войны, только написанное на дорогой бумаге.

В этот момент я услышала, как за моей спиной синхронно, словно по команде невидимого дирижёра, захлопнулись десятки других шкафчиков. Звук разнёсся по коридору эхом. Ученики, стоявшие неподалёку, замерли и смотрели на меня с каким-то странным выражением лиц — жуткая смесь ужаса и предвкушения. Как будто я была главной героиней реалити-шоу «Последний герой», и все уже знали, что меня сейчас выкинут с острова.

Руки слегка дрожали, но я заставила себя вскрыть конверт. Внутри был только один листок. Чёрная бумага, на которой золотыми буквами, явно нанесёнными каллиграфом (да-да, у них, видимо, есть личный каллиграф на окладе), было выведено всего две страшных слова:

«ТЫ — ЦЕЛЬ».

Злость, горячая и колючая, как кипящее масло, начала вытеснять страх. Знаете, есть такой момент, когда ты настолько выходишь из себя, что становишься спокойной? Вот это был именно он.

Я резко развернулась. Толпа учеников, стоявшая позади меня, синхронно отшатнулась, как морская волна. Парень с модной стрижкой, стоявший ближе всех, побледнел так, будто я достала не бумажку, а гранату с выдернутой чекой.

— Что уставились? — гаркнула я, и мой голос эхом отлетел от мраморных стен, наверное, долетев до кабинета директора. — Никогда не видели макулатуру? Или ждёте, что я сейчас растворюсь в воздухе от страха? Может, вам попкорн принести, чтобы удобнее было наблюдать?

Никто не ответил. Тишина была такая, что слышно было, как где-то капает вода из крана в туалете. Они смотрели на меня как на ходячий труп. Как на персонажа фильма ужасов, который ещё не знает, что он следующий на очереди к маньяку с бензопилой.

Девчонка слева дёрнулась, хотела что-то сказать, но её подруга схватила за руку и дёрнула назад, будто оттаскивая от края обрыва.

— Клоуны, — громко резюмировала я, окидывая взглядом всю толпу. — Богатые, напудренные клоуны в дизайнерской одежде.

Я скомкала конверт, бумага была такой плотной, что сопротивлялась, как жестяная банка, и швырнула его в ближайшую урну. Урна была сенсорной — её крышка вежливо, почти с лёгким поклоном, открылась, проглотила «смертный приговор» от Артёма Громова и так же церемонно закрылась. Даже мусорные баки здесь были с претензией на аристократизм.

— Идём, — сказала я сама себе, театрально поправляя лямку рюкзака, который на фоне их кожаных сумок «Луи Виттон» выглядел как дальний родственник с деревни. — Мне ещё хлеб печь. А то родители подумают, что я тут в покер на миллионы играю.

Я шла к выходу, стараясь держать спину прямой, как балерина на выпускном, хотя колени предательски дрожали, словно я только что сдала экзамен по высшей математике. Но я знала одно: если я побегу, они победят. А я не собиралась сдаваться. Поэтому я шла медленно, нарочито медленно, намеренно громко шаркая своими старыми зимними кедами по их драгоценному паркету, который, наверное, стоил как квартира.

Я шла к выходу, чувствуя на себе сотни взглядов. В них не было жалости. Ни капли. Только холодное, животное предвкушение зрелища. Как будто все они уже купили билеты на представление под названием «Как сломают новенькую».

На улице меня ждал Майбах. Михаил стоял у двери, его лицо было серым.

— Садись быстрее, — бросил он, оглядываясь по сторонам, будто мы грабили банк. — Не светись.

Когда мы выехали за ворота Академии, я открыла окно и подставила лицо холодному питерскому ветру. Он обжигал щёки, и от этого становилось легче дышать.

— Михаил, — позвала я, глядя на проплывающие мимо дома.

— Да, Василиса?

— Что делают с теми, кто получает чёрный конверт? Ну, в смысле, что реально делают? Или это просто понты?

Михаил помолчал. В зеркале заднего вида я видела, как он сжал челюсти.

— Это случается редко, — Михаил вздохнул так тяжело, будто на его плечи только что положили мешок цемента. — Последний раз чёрный конверт давали год назад. Тот парень... он уехал из страны через неделю. Родители срочно отправили его к родственникам в Канаду. И правильно сделали. Берегись, Василиса. Теперь за тобой будет охотиться вся школа. Это как игра, понимаешь? А Львы будут просто смотреть на это из своего лобби, попивая кофе и ставя ставки.

Я достала телефон и написала Соне одну фразу: Мелкая, расчехляй свои сервера. Кажется, мне понадобится твоя помощь раньше, чем мы думали.

Соня уже прислала мне сообщение. Я открыла его и рассмеялась — в первый раз за весь этот чёртов день.

Ответ поступил через пять минут.

— Вася, я взломала их внутренний форум. У них там тотализатор, как на собачьих бегах! Ставят на то, сколько ты продержишься. Минимум — три дня, максимум — неделя. Один парень вообще поставил на то, что ты сбежишь уже завтра. Я поставила на тебя все свои сбережения — 5000 рублей. Не подведи меня, сестра. Взорви этот курятник. P.S. Если выиграю, куплю нам пиццу. Большую!

Я усмехнулась. Пять тысяч рублей. Огромные деньги для нас — это месяц на продукты. Соня рискнула всем.

— Ну что, львы, — прошептала я, глядя на удаляющийся силуэт Академии, который растворялся в вечерних сумерках. — Посмотрим, чей кирпич разобьёт ваше пуленепробиваемое стекло. Спойлер: мой.

Я посмотрела в окно. Петербург тонул в сумерках. Фонари зажигались один за другим, как звёзды на небе. Я знала, что завтра утром я войду в эти двери уже не просто «новенькой», а дичью. Объектом охоты. Мишенью. Но они забыли об одном важном нюансе: загнанный в угол зверёк кусается больнее всего. А я умела кусаться.

— Михаил, — сказала я, глядя в зеркало заднего вида. — А у вас в машине есть музыка? Что-нибудь потяжелее. Мне нужно заглушить желание кого-нибудь ударить. Желательно прямо сейчас.

Водитель едва заметно улыбнулся уголками глаз. Кажется, я ему нравилась.

— Rammstein подойдёт, Василиса?

— Идеально.

***

Домой я поднималась пешком, игнорируя лифт, который, кстати, уже неделю как заклинило между третьим и четвёртым этажами. Мне нужно было время, чтобы переключить тумблер в голове с режима «Выживание в мире золотой молодёжи» на режим «Любящая дочь из обычной семьи».

Когда я открыла дверь квартиры, меня накрыло волной тепла и запахом ванильной сдобы. Дома пахло счастьем, если у счастья вообще может быть запах. Папа сидел на кухне и чинил миксер, насвистывая что-то бодрое. Мама раскатывала тесто, её руки порхали над столом, как у профессиональной пианистки. Обычная жизнь. Нормальная жизнь. Жизнь, где нет «Золотых львов», чёрных конвертов и тотализаторов на твою голову.

— Вася пришла! — мама вытерла руки о передник в цветочек и бросилась ко мне, как будто я вернулась из кругосветного путешествия. — Ну как? Как первый день? Рассказывай скорее! Кормили хорошо? Учителя не звери? А ребята? Подружилась с кем-нибудь? Тебя не обижают?

Я застыла в прихожей, стягивая с себя форменный пиджак, который теперь казался мне второй кожей — тесной, душащей и насквозь пропитанной чужим духом.

— Мам, пап... — я натянула на лицо самую яркую улыбку, на которую была способна после сегодняшнего дня. — Это... это просто космос. Серьёзно. Там люстры хрустальные даже в туалете. Представляете? В ТУАЛЕТЕ! А библиотека там больше, чем наш район. Я не шучу — там можно заблудиться и неделю искать выход.

— А ребята? — не унималась мама, разглядывая меня, как рентгеновский аппарат. — Не задирают нос? Ты же знаешь, богатые они такие... Надменные.

— Они не задирают нос, мам. Они просто вытирают ноги о таких, как мы, а потом ещё и удивляются, почему мы грязные, — подумала я, но вслух сказала совсем другое:

— Да нормальные ребята. Немного странные, конечно. Обсуждают гольф, акции и какие-то там яхты на Мальдивах. Но ничего, я справлюсь. У меня же есть вы. А это главное.

— Конечно, справишься! — папа гордо ударил отвёрткой по столу, отчего миксер жалобно звякнул. — Ты у нас кремень! Настоящий боец! Садись есть, я борщ разогрел. Со сметанкой, как ты любишь.

Я ела борщ, и каждая ложка давалась с трудом. Казалось, что я глотаю не еду, а ложь. Я врала им. Я сидела за этим старым столом с клеёнкой в ромашках, смотрела на счастливых, ничего не подозревающих родителей и знала, что завтра начнётся настоящий ад. Но я не могла им сказать. Если папа узнает — он пойдёт разбираться, потеряет контракт, который ему предложил представитель компании Наследие, и пекарня разорится. Мы останемся без денег, без пекарни, без всего.

Я должна выдержать. Ради этого борща. Ради папиной улыбки. Ради маминых пирожков. Ради нашей маленькой, уютной жизни.

***

Как только ужин закончился, я юркнула в комнату Сони и закрыла дверь на защёлку. Соня сидела в позе лотоса в своём компьютерном кресле, которое она называла «троном хакера». В комнате было темно, только три монитора светились зловещим синим светом, отражаясь в её очках и придавая ей вид киберпанк-волшебницы. Она выглядела как маленький злой гений из шпионского боевика.

— Блокирую дверь, включаю «белый шум», — деловито сказала она, стуча по клавишам с такой скоростью, что я даже не успевала следить за движением её пальцев. — Родители не услышат. Можешь материться сколько влезет. Рассказывай. Всё настолько плохо, как пишут на их форуме? Или хуже?

Я сползла по стене на пол и закрыла лицо руками.

— Хуже, Сонь. Намного хуже. Я получила «Чёрный конверт». Ту самую легендарную фигню. Завтра на меня объявят охоту. Вся школа. Представляешь? Триста человек против одной меня. Как в «Голодных играх», только в школьной форме.

Соня перестала печатать. Она медленно, почти по-киношному, повернулась ко мне на кресле. В её глазах за стёклами очков плясали отражения кодов.

— Чёрный конверт? Ту самую легендарную хрень, после которой люди попадают к психотерапевтам и начинают бояться конвертов? — она присвистнула, как герой боевика, увидевший бомбу. — Вася, ты — монстр. Ты умудрилась выбесить их за один день. ОДИН! Обычно на это уходит минимум неделя. Я горжусь тобой. Серьёзно.

— Сонь, мне не до шуток! Кто они такие вообще? Почему их все боятся? Они что, мафия какая-то? Или у них папы в правительстве?

— Хуже, — Соня развернулась к мониторам, и её пальцы снова заплясали по клавиатуре. — Они — капитал. Большой, жирный, влиятельный капитал. Иди сюда, смотри. Я подготовила досье. Как в ЦРУ, только лучше. Врага надо знать в лицо. А лучше — знать всех его родственников до седьмого колена и номера их банковских счетов.

Я подсела к ней, устроившись на краешке кровати. На центральном экране открылась схема с фотографиями и текстом. Это выглядело как база данных Интерпола, только лучше оформленная и с большим количеством драмы.

Досье №1. Тимур Волков.

На экране появилось фото парня с жёстким, пронизывающим взглядом и короткой армейской стрижкой. Скулы как у фотомодели, но челюсть — будто высечена из гранита. Даже через монитор от его образа веяло опасностью.

— Тимур Волков, — начала Соня голосом телеведущей криминальной хроники. — Его семья владеет крупнейшей строительной и логистической корпорацией «Волков Групп». Порты, склады, дороги, железнодорожные узлы. Половина грузовиков в стране принадлежит его отцу. А может, и больше половины, если честно.

— Он выглядит так, будто может убить взглядом, — прокомментировала я, невольно отодвинувшись от экрана. — Или хотя бы заставить написать заявление на увольнение по собственному желанию.

— Почти угадала, — хмыкнула Соня. — Он отвечает за физическую силу в их четвёрке. Ходят слухи, что у его семьи связи с полукриминальным миром лихих девяностых. Ты знаешь, те самые времена малиновых пиджаков и чёрных «Мерседесов». Он решает проблемы кулаками, если слова не доходят до адресата. Вспыльчивый, но верный, как цепной пёс. Если Громов скажет «фас», Волков порвёт любого на британский флаг. И даже не моргнёт.

Я сглотнула. Британский флаг — это, конечно, образно, но от этого не легче.

Досье №2. Марк Казанцев.

Следующее фото. Парень с ослепительной голливудской улыбкой, от которой, как ни странно, веяло арктическим холодом. Идеальные черты лица, модельная укладка волос, но глаза... глаза смотрели так, будто он уже придумал, как испортить тебе жизнь, и это его искренне забавляет.

— Марк, — Соня скривилась, как от зубной боли. — Наследник медиа-империи. Телеканалы, газеты, интернет-провайдеры, элитная недвижимость в центре Москвы. Его отец может за одну ночь превратить любого человека в звезду или уничтожить его репутацию одной статьёй. А то и одним постом в соцсетях, если захочет сэкономить бумагу.

— Он сегодня мне угрожал с улыбкой на лице, — вспомнила я с неприятной дрожью. — Причём улыбка была такая... милая. Прямо душевная.

— Это его фирменный стиль, — кивнула Соня. — Марк — плейбой и манипулятор экстра-класса. Он отвечает за интриги и психологические игры. Он знает все сплетни, у него компромат на каждого учителя, включая директора и уборщицу. Никогда не верь его улыбке, Вася. Он самый скользкий из них всех. Такой скользкий, что по нему можно кататься на коньках.

Я фыркнула, несмотря на нервозность. Соня умела разрядить обстановку.

Досье №3. Ян Бестужев.

На экране появился парень со скрипкой в руках. Аристократичные черты лица, мягкие каштановые волосы, задумчивый взгляд из-под длинных ресниц. Красивый, но какой-то... другой. В нём не было той хищной агрессии, которая читалась в глазах остальных. Он был похож на принца из старинной сказки, который случайно заблудился в современном мире.

— Ян, — голос Сони заметно смягчился. — Арт-элита. Его дед был известным политиком, а бабушка владеет сетью музеев и галерей современного искусства по всей Европе. Вена, Париж, Лондон — везде их имя. Семья Бестужевых — это «старые деньги». Культура, благотворительность, высокие материи, приёмы в Большом театре. Они там свои.

— Он... он другой, — тихо сказала я, разглядывая его фото. — Он сегодня пытался меня предупредить. Про... про Громова.

— Возможно, — осторожно кивнула Соня. — В их четвёрке он — совесть. Или то, что от неё осталось после нескольких лет дружбы с Громовым. Он редко участвует в травле напрямую, но и не останавливает её. Наблюдатель, который смотрит на всё это дело со стороны. Но не обольщайся, Вася. Он всё равно один из них. Он может сочувствовать, но не поможет. Так что не надейся на прекрасного принца с белым конём.

Я кивнула, чувствуя лёгкое разочарование. Жаль. Он казался нормальным.

Досье №4. Артём Громов.

Соня нажала клавишу Enter с какой-то особенной, театральной силой. На весь экран развернулось фото Артёма. Даже через пиксели я почувствовала этот холодный, пронизывающий взгляд серо-голубых глаз. Идеальное лицо, словно вырезанное скульптором. Тёмные волосы, чёткая линия скул, точёный подбородок. Красивый настолько, что становилось не по себе. Красота, от которой хочется отвести взгляд.

— И, наконец, Босс, — торжественно произнесла Соня. — Король. Верховный Лев. Артём Громов. Владыка вашей школьной вселенной.

Соня вывела на экран графики и таблицы. Цифры на них были с таким количеством нулей, что у меня зарябило в глазах, и я на секунду подумала, что у меня проблемы со зрением.

— Международная корпорация «Наследие», — с придыханием сообщила Соня. — Телекоммуникации, нефть, разработка искусственного интеллекта, банкинг, акции крупнейших компаний по всему миру. Они владеют всем. Буквально. В Корее — заводы по производству техники, в Европе — финансовые холдинги, в Америке — технологические стартапы. Эту школу, кстати, построила его бабушка.

— Маргарита Николаевна Громова? — уточнила я, припоминая имя с памятной доски у входа в школу.

— Да. Железная Леди с большой буквы, — Соня открыла старую статью из журнала о бизнесе. — Смотри. Отец Артёма погиб в автокатастрофе, когда Артёму было всего семь лет. Мама жива, но она занимается светской жизнью и модой в Париже. Показы, бутики, богемные вечеринки. Его воспитывала бабушка. Говорят, она запрещала ему плакать на похоронах отца, потому что «Громовы не плачут». Громовы вообще не показывают слабость. Это у них в семейном уставе прописано.

Я почувствовала странный укол где-то в груди. Неприятное сжатие, от которого стало немного не по себе.

— Жестоко, — тихо сказала я. — Он же был ребёнком...

— Это сделало его таким, какой он есть сейчас, — продолжила Соня, снимая очки и протирая их краем футболки. — Он не человек, Вася. Он — проект. Идеальный наследник бизнес-империи. Его с детства готовили, натаскивали, тренировали. Он привык, что мир вращается вокруг него и его желаний. Любое неповиновение для него — это сбой программы. Ты для него не девушка, ты — баг в системе. А баги он привык удалять. Быстро и без сожалений.

Соня повернулась ко мне, надев очки обратно. Её детские глаза за толстыми стёклами были полны взрослой, совсем недетской тревоги.

— Вася, послушай меня внимательно, — серьёзно сказала она. — Ты воюешь не с обычными одноклассниками. Ты воюешь с деньгами, властью и детскими травмами, помноженными на полную безнаказанность. Это коктейль похлеще любой взрывчатки. Шансы на победу — ноль целых, ноль десятых одна сотая процента. И это я ещё оптимистично прикинула.

Я посмотрела на экран, где всё ещё висело лицо Артёма. Красивое, ледяное лицо одинокого принца, который не умеет плакать.

— Знаешь, Сонь, — я сжала кулаки и почувствовала, как внутри что-то упрямо сопротивляется. — В тех играх, в которые ты играешь... что бывает, когда герой находит баг в системе?

Соня задумалась на секунду, потом ухмыльнулась, возвращая очки на переносицу.

— Иногда баг ломает всю игру, — сказала она. — Или открывает секретный уровень, до которого никто не мог добраться. Как в старых приставках, помнишь? Нажмёшь не ту комбинацию — и вылетаешь в админку разработчика.

— Вот именно, — я встала и подошла к окну. — Я не собираюсь удаляться. Я стану их самым страшным вирусом. Таким, что антивирус не поможет.

Я посмотрела на ночной город. Где-то там, в своей золотой башне с панорамным видом на столицу, сидел Артём Громов и думал, что победил.

Он ошибался.

— Ложись спать, хакер, — сказала я сестре, отходя от окна. — Завтра нам понадобятся силы. Завтра я иду на войну. И знаешь, что? Я собираюсь её выиграть.

Соня улыбнулась и выключила компьютер.

— Вася, ты ненормальная, — сказала она с нежностью. — Но я горжусь тобой.

— Взаимно, — ответила я и выключила свет.

Василиса Кузнецова

Утро вторника встретило меня серым петербургским небом, которое, казалось, опустилось прямо на крыши домов, чтобы раздавить их своей тяжестью. Небо висело низко, как потолок в коммуналке, и, кажется, думало о том же, о чём и я: ну вот, опять этот день.

Когда чёрный «Майбах» подъехал к воротам Академии, я сразу заметила странность. Обычно здесь было шумно, как на птичьем базаре: хлопали двери дорогих авто, смеялись студенты, обсуждали планы на выходные в Куршевеле или Дубае. Кто-то обязательно что-то ронял, кто-то кричал в телефон, организуя очередную вечеринку на яхте. Но сегодня царила тишина. Зловещая, напряжённая тишина — такая бывает в лесу перед тем, как хищник прыгнет на жертву. Или в школьном коридоре перед контрольной по математике.

Добро пожаловать в ад.

— Василиса, — Михаил обернулся ко мне, не разблокируя двери. Его рука так и замерла на кнопке. — Может, ну его? Я отвезу тебя обратно домой. Скажем отцу, что объявили карантин. Или что школу захватили инопланетяне. Поверь мне, в инопланетян он поверит быстрее, чем в то, что здесь творится. Я сам своим глазам не верю.

Я так сжала лямки рюкзака, что побелели костяшки пальцев. Они аж захрустели.

— Нет, Михаил. Если я не выйду сейчас, я не выйду никогда. Открывайте.

Михаил вздохнул так, словно нёс на себе весь мир, и нажал кнопку. Замок щёлкнул с таким звуком, будто захлопнулась дверь камеры.

Я шагнула на мокрый асфальт. Лужи отражали серое небо и такие же серые лица. Двор был полон народу, но никто не двигался. Сотни учеников стояли полукругом, образуя живой коридор, ведущий к главному входу. Все взгляды были прикованы ко мне — словно я выходила не из машины, а на сцену. Причём на сцену казни. В руках у некоторых я заметила телефоны, включённые на запись. Отлично. Значит, это шоу ещё и будет транслироваться в прямом эфире.

Я сделала первый шаг. И тишина взорвалась.

— Вон она!

— «Мишень» приехала!

— Ату её!

В меня полетело что-то мягкое и мокрое. Я инстинктивно закрыла лицо руками. Это было яйцо. Самое обычное куриное яйцо, которое разбилось о моё плечо, и липкая жижа потекла по новому школьному пиджаку. Пиджак, между прочим, стоил папе половину зарплаты. Следом полетел пакет с мукой. Он разорвался у меня на груди, подняв белое облако, как будто кто-то запустил дымовую шашку.

Толпа взревела от восторга, как на футбольном матче после забитого гола.

— С днём рождения, булочка! Теперь ты в панировке!

— Жарьте её!

— В духовке или на сковородке? — раздался чей-то весёлый голосок.

Я замерла, чувствуя, как мука забивается в нос и глаза. Она щипала, забивалась под веки, лезла в рот. Мне хотелось заплакать, убежать, исчезнуть — провалиться сквозь землю, раствориться в воздухе, улететь на другую планету. Но голос папы в голове сказал: «Бей в нос». Только вот бить было некого — толпа была безликой массой, одним большим злобным существом.

Я отряхнула муку с ресниц и посмотрела на ближайшего парня. Он был высокий, с модной стрижкой и в брендовой куртке, и держал в руках пакет с томатным соком. Наши глаза встретились. Он замер. А потом... опустил руку. В моих глазах не было слёз. Там была холодная ярость. Такая холодная, что, кажется, мука вокруг меня начала покрываться инеем.

— Это всё, на что вы способны? — громко спросила я, и мой голос, на удивление твёрдый, прорезал гомон толпы. — Потратить продукты? Вы же богачи. Могли бы кидаться икрой или трюфелями. А так — просто дешёвки.

Несколько человек засмеялись. Не надо мной — над ситуацией. Кто-то сказал: «Она не такая уж и тупая». Кто-то свистнул.

Я пошла сквозь строй. Они расступались, но продолжали свистеть и улюлюкать, как обезьяны в зоопарке. Кто-то ставил подножки, кто-то плевал мне под ноги. Одна девица даже попыталась дёрнуть меня за косу, но я успела увернуться. Я шла, глядя только вперёд, на массивные дубовые двери, которые казались вратами в преисподнюю. Хотя, если честно, преисподняя была уже здесь, на улице.

Внутри здания меня ждал второй акт этого прекрасного спектакля.

Мой шкафчик. Его дверца была сорвана с петель и валялась рядом на полу, как отломанная рука. Внутри не было моих учебников, тетрадей, ручек. Вместо них там лежала куча мусора: обёртки от шоколадок, гнилые банановые шкурки, причём очень гнилые, судя по запаху, и.… мои сменные кроссовки. Теперь они были изрезаны в лоскуты — так тщательно, будто кто-то потратил на это целый час. На задней стенке шкафчика красной краской (или помадой?) было выведено крупными буквами: «ТВОЁ МЕСТО — У ПОМОЙКИ».

Я стояла и смотрела на свои уничтоженные кроссовки. Папа купил их мне на прошлый день рождения. Он так радовался, когда дарил их.

В кармане завибрировал телефон. Это была Соня. Я вставила наушник, прикрыв его длинными волосами.

— Вася, не оборачивайся, — голос сестры был напряжённым, почти шипящим. — Я взломала камеры наблюдения. Я вижу, что происходит. Я всё вижу, и мне хочется приехать туда и всех их... Но сейчас не об этом. Не плачь. Слышишь меня? Не дай им этого удовольствия.

— Я не плачу, Сонь, — прошептала я, глядя на изрезанные кроссовки. — Я считаю убытки. Кроссовки — четыре тысячи пятьсот рублей. Химчистка формы — две тысячи. Моральный ущерб — бесценно. Они мне заплатят. С процентами.

— Вот это дух! — в голосе Сони послышалась гордость. — Запомни их всех. Мы составим список.

— Уже составляю, — ответила я.

***

Артём Громов

Я сидел в своём кабинете на верхнем этаже, наблюдая за происходящим через монитор. Картинка с камеры в холле была чёткой — настолько чёткой, что можно было разглядеть каждую пылинку на полу.

Василиса стояла у своего разгромленного шкафчика. Она была вся в муке, на пиджаке растекалось жёлтое пятно от яйца, волосы спутались и торчали в разные стороны. Выглядела она так, будто только что выбралась из-под завала после землетрясения. Любая другая девчонка на её месте уже билась бы в истерике на полу, звоня родителям, адвокатам или в психологическую службу.

Но она стояла прямо. Спина ровная, плечи расправлены. Она достала телефон, спокойно сфотографировала погром — с разных ракурсов, как настоящий криминалист, — а затем... достала из кармана влажные салфетки и начала методично вытирать лицо. Спокойно. Буднично. Словно она просто испачкалась мороженым на прогулке, а не стала жертвой коллективной травли.

— Она ненормальная, — прокомментировал Марк, который лежал на кожаном диване, подбрасывая теннисный мяч и ловя его одной рукой. — Ты видел это? Она назвала их дешёвками. «Могли бы кидаться икрой». У этой девчонки чувство юмора чернее, чем у меня. А это о многом говорит.

— Это пока, — я отвернулся от экрана, чувствуя странное раздражение, которое царапало где-то внутри груди. — Адреналин. Сейчас она на эмоциях. Скоро отходняк накроет. К третьему уроку она сломается. Они все ломаются.

— А если нет? — Ян стоял у высокого окна, глядя на серый город, который расстилался внизу, как огромная карта. — Если она действительно из другого теста, Артём? Может, ты объявил войну не той стране. И теперь эта страна ответит.

Я усмехнулся.

— Нет таких стран, которые «Наследие» не могло бы завоевать, — отрезал я. — Мы непобедимы. Мы всегда побеждали. Тимур, что у нас дальше по плану?

— Урок химии, — Тимур сверился с планшетом, водя пальцем по экрану. — Лаборантская, третий кабинет. Мы подготовили ей сюрприз с реактивами. Ничего опасного для жизни, конечно — мы же не звери. Но вони будет много. Очень много. Так что придётся ей провести остаток дня в облаке аромата тухлых яиц.

— Отлично, — я снова посмотрел на экран, где маленькая фигурка в испорченной одежде медленно удалялась по длинному коридору. Она шла, не оглядываясь. — Пусть задохнётся в собственной гордости. Посмотрим, как долго она продержится.

Марк перестал подбрасывать мяч и сел на диване.

— Знаешь, что меня беспокоит? — сказал он задумчиво. — Она не испугалась. Совсем. Обычно они все боятся. А эта... Эта смотрела на них, как волчица на стадо баранов.

Я не ответил. Потому что он был прав. И это действительно беспокоило.

***

Василиса Кузнецова

Кабинет химии был похож на лабораторию НАСА, только без астронавтов в скафандрах. Зато были стеклянные колбы всех размеров и форм, электронные весы с точностью до миллиграмма, вытяжные шкафы с подсветкой, от которой всё вокруг казалось декорациями к фильму про гениев-учёных. Я вошла последней, как обычно опаздывая ровно на те самые три минуты, когда звонок уже отзвенел, а учитель только начинает писать тему на доске. Класс уже расселся парами, как голуби на проводах, и теперь с любопытством поглядывал на меня, ожидая очередного представления.

— А, Василиса Кузнецова, — учитель химии, сухопарая женщина с пучком на голове, затянутым так туго, будто она готовилась к космическому полёту, даже не посмотрела на мой внешний вид. Видимо, привыкла. — Ты опоздала. Свободное место только за последним столом.

Я кивнула и направилась в конец класса, мимо рядов любопытных глаз и ехидных ухмылок. Почувствовала себя героиней сериала, которая делает эффектный выход под драматичную музыку, только вот музыки не было, а был лишь скрип моих кроссовок по дорогому паркету.

Когда я подошла к последнему столу, стул почти галантно отодвинули в мою сторону. Ну надо же, какие джентльмены! Только вот сиденье густо намазали каким-то прозрачным гелем, который подозрительно блестел на свету. Клей. Классика жанра. Даже креатива ноль — прямо как в старых американских комедиях для подростков.

Я молча взяла стул за спинку, аккуратно отставила его в сторону, к самой стене, и осталась стоять, скрестив руки на груди. Пусть постоят вместе со мной — я и мой обиженный стул.

— Садись, Кузнецова, — рявкнула учительница, повернувшись ко мне и одарив таким взглядом, будто я предложила ей растворить школу в серной кислоте.

— Предпочитаю стоя, — ответила я максимально невинным тоном. — У меня... проблемы со спиной.

Кто-то на передних партах хихикнул. Я заметила, как пара девчонок прыснула в кулачки, а один парень даже кивнул с уважением. Химичка сверлила меня взглядом ещё секунд пять, потом махнула рукой, мол, делай что хочешь, мне всё равно.

— Тема урока: Экзотермические реакции, — продолжила она, поворачиваясь к доске и выводя крупными буквами формулы. — Перед вами на столах реактивы. Откройте методичку на странице двадцать три и приступайте к опыту номер три. У вас ровно тридцать минут.

Я перевела взгляд на свой стол. Передо мной стояли аккуратные колбы с прозрачными и цветными жидкостями, пробирки, штатив, какие-то баночки с порошками. Всё выглядело вполне безобидно и очень научно. Я потянулась к ближайшей пробирке, собираясь начать опыт, как вдруг голос Сони в моём наушнике резко и чётко, прямо в ухо, скомандовал:

— СТОП! Вася, не трогай эту штуку!

Рука замерла в сантиметре от стеклянной колбы, пальцы буквально зависли в воздухе. Сердце ёкнуло. Когда Соня командует таким тоном, значит, дело серьёзное.

— Что такое? — прошептала я едва слышно, делая вид, что просто рассматриваю реактивы.

— Я подключилась к камерам наблюдения в кабинете и к микрофонам на твоём столе, — быстро затараторила сестра. — Провела спектральный анализ по цвету жидкости и рефракции света на этикетке. Короче, это не вода. Совсем. Они подменили реактивы, Вась. Если ты сейчас смешаешь вот это, — она явно показывала на экране своего компьютера, — с тем порошком, который стоит рядом справа, то получишь облако сероводорода вперемешку с какой-то адской несмываемой краской. Тебя вырвет прямо на стол перед всем классом, а потом ещё и выгонят за срыв урока. Ну и, естественно, всё это снимут на видео и зальют в интернет со скоростью света.

Я медленно убрала руку, постаравшись сделать это максимально естественно, будто просто передумала. Огляделась по сторонам. Парни за соседним столом — как раз те самые, что любезно отодвинули мне стул, — наблюдали за мной с плохо скрываемым предвкушением. Телефоны уже держали наготове, камеры явно были включены. Глаза блестели, как у хищников перед атакой.

Ну что ж, ребята. Сегодня шоу будет, только не то, которое вы ожидали.

— Сонь, есть план Б? — спросила я тихонько, поворачиваясь к окну и делая вид, что рассматриваю что-то за стеклом.

— О, у меня есть план «Месть ситхов», — хихикнула сестра, и я прямо представила, как она потирает руки за своим компьютером. — Я уже зашла в локальную сеть управления классом. Видишь интерактивную доску за спиной у химички?

Я бросила быстрый взгляд на огромную белую доску с проектором.

— Вижу.

— А ещё вижу систему автоматического полива цветов, которая висит прямо над головами у тех придурков, что подменили тебе реактивы. Датчики, шланги, форсунки. Всё подключено к общей сети. Люблю умные школы! — в её голосе звучал неприкрытый восторг. — На счёт три. Готова?

— Готова, — выдохнула я, стараясь не улыбаться.

— Раз... Два... Три!

Внезапно интерактивная доска за спиной учительницы мигнула, как будто моргнула, экран на секунду погас, а потом вспыхнул ярким светом. И вместо аккуратно выписанной формулы этанола на ней появилось огромное, на весь экран, цветное фото...

Артёма Громова в детстве.

Сидящего на горшке.

В костюме зайчика.

С ушками. С розовым носиком. С морковкой в пухлой ручке. Фото было настолько умилительным и одновременно убийственно смешным, что в первую секунду класс просто замер в абсолютной тишине, не веря своим глазам. Надпись ярко-красными буквами гласила: «ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО НА ТРОНЕ: НАЧАЛО ПУТИ».

А потом класс взорвался.

Хохот был такой, что, кажется, задрожали колбы на столах. Девчонки визжали и тыкали пальцами в экран, парни ржали, хватаясь за животы. Кто-то даже начал фотографировать доску на телефон — ирония судьбы, ведь изначально-то они собирались снимать меня.

Даже химичка обернулась, и её лицо, обычно строгое и невозмутимое, на мгновение застыло в выражении полного недоумения. Рот приоткрылся, глаза расширились, и она медленно, очень медленно перевела взгляд с доски на класс, потом обратно на доску, будто проверяя, не глюки ли это.

А в ту же самую секунду, прямо синхронно, как в хорошо отрепетированном шоу, сработала система автоматического полива растений. Та самая, которая обычно тихонько увлажняет фикусы и кактусы на подоконнике по расписанию.

Только сейчас форсунки развернулись прямо над головами тех самых парней, которые так старательно подменили мне реактивы и ждали моего публичного унижения.

Мощные струи холодной, ледяной воды ударили им прямо в лица. Прямо как в фонтанах Петергофа, только в миниатюре и с более точным прицелом.

Они вскочили с диким воплем, роняя стулья, опрокидывая пробирки. Вода лилась и лилась, превращая их причёски в жалкое подобие мокрых швабр, а рубашки прилипали к телам, как вторая кожа. Телефоны, которые они держали наготове, чтобы снять мой позор, теперь отчаянно пытались спасти от потопа, пряча их в карманы и под столы. Но было уже поздно — вода добралась и до гаджетов.

— Что происходит?! — завизжала учительница, вскакивая с места и хватаясь за голову. — Кто это сделал?! Немедленно прекратить!

Она металась между доской с фотографией зайчика-Артёма и мокрыми, как бездомные котята, парнями, явно не зная, на что реагировать в первую очередь. Весь её вид кричал: «За что мне это?! Я же просто хотела научить детей химии!»

Я стояла у своего стола, скрестив руки на груди и сохраняя максимально невинное выражение лица. Даже бровью не повела. Настоящая леди не выдаёт своих эмоций, даже когда внутри у неё праздничный салют.

— Наверное, сбой системы, — пожала я плечами, стараясь говорить как можно более участливым тоном. — Или карма. Говорят, она работает мгновенно, когда видит несправедливость.

Парни, кашляя, отплёвываясь и отжимая мокрые рукава, повернулись ко мне. И в их глазах я увидела то, что хотела увидеть. Не просто удивление. Не просто обиду. Настоящий, неподдельный ужас.

Они поняли: я не просто жертва, которую можно затравить и унизить.

У меня есть зубы.

И эти зубы — цифровые, острые и очень, очень эффективные.

В наушнике послышался довольный смешок Сони:

— Ну что, сестрёнка, понравилось шоу?

— Лучше любого кино, — тихо ответила я, сдерживая улыбку. — Спасибо, Сонь. Ты лучшая.

— Знаю, — хихикнула она. — Уходи оттуда. А я пока удалю все следы нашего вмешательства. Через пять минут в логах системы будет только случайный сбой из-за скачка напряжения. Чисто и красиво.

Я кивнула и подумала, что жизнь, пожалуй, не так уж плоха, когда у тебя есть сестра-хакер и капелька везения.

— Шах и мат, — прошептала я, глядя в камеру видеонаблюдения.

***

Марк Казанцев

В нашем лобби царила атмосфера скучающих богов на Олимпе. Мы сидели в полумраке, разбавленном лишь неоновым свечением огромной плазменной панели во всю стену, и наблюдали за тем, как внизу, в мире простых смертных, вершится «правосудие».

— Громкость на максимум, — скомандовал Артём.

Он полулежал на кожаном диване в центре, вертя в руках бокал с водой VOSS, и выглядел как римский император перед гладиаторским боем. Его лицо было непроницаемым, но я-то знал: внутри он предвкушает шоу.

— Сейчас будет весело, — Тимур, развалившись в кресле, потер руки. — Клей схватывается за три секунды. Она приклеится так, что придется вызывать МЧС вместе с краном, чтобы отодрать её от стула. Вместе с юбкой. Представляете заголовки? «Булочница осталась без обертки».

Я усмехнулся, подбрасывая виноградину и ловя её ртом. — Жестоко, Тим. Девочка потеряет юбку перед всем классом. Это социальная смерть. Мне почти её жаль. Почти.

— Она сама подписала себе приговор, когда села за мой стол, — холодно отрезал Артём, не сводя глаз с экрана. — Жалость — удел слабых. А мы просто учим её правилам этикета.

На экране в разрешении 8К мы видели, как Василиса входит в кабинет химии. Вид у неё был потрепанный — мука в волосах, пятно от яйца на плече. Любая другая девчонка уже билась бы в истерике в туалете, но эта шла с таким видом, будто только что сошла с подиума в Париже, где «стиль городской сумасшедшей» — главный тренд сезона.

Она подошла к последней парте. Наши «шестерки» галантно отодвинули ей стул.

— Давай, — прошептал Артём, подавшись вперед. — Садись. Ну же!

Но вместо того, чтобы сесть, Василиса замерла. Она взялась за спинку стула двумя пальцами, брезгливо, словно он был радиоактивным, и аккуратно отставила его к стене.

— Какого чёрта?! — воскликнул Тимур, вскакивая. — Она что, видит клей? Он же прозрачный!

Из динамиков донесся её спокойный голос: «Предпочитаю стоя. У меня проблемы со спиной».

Артём сжал бокал так, что побелели костяшки пальцев. — Она не села, — констатировал Ян, который сидел у рояля и до этого момента делал вид, что ему всё равно. — Интуиция? Или у неё глаза на затылке?

— Везение, — рявкнул Артём. — Просто тупое везение дураков. Плевать на стул. Химия — вот где она попадется. Тимур, смесь готова?

— Обижаешь. Как только она смешает содержимое пробирки с порошком — бабах! Вонь будет стоять такая, что эвакуируют весь корпус. А она будет ходить синей неделю.

Мы снова уставились в экран. Василиса стояла перед столом с реактивами. Учительница что-то бубнила. Кузнецова потянулась рукой к пробирке.

— Давай, — прошептал я. — Возьми её.

Её пальцы были в сантиметре от стекла. Я затаил дыхание. Вот он, момент истины. Сейчас.

И вдруг она замерла. Снова.

Её рука зависла в воздухе. Она словно прислушивалась к чему-то невидимому. А затем медленно, очень медленно убрала руку и начала оглядываться по сторонам.

— Да что с ней не так?! — Артём вскочил с дивана. — Почему она остановилась?

— Может, она ведьма? — хохотнул я, но смех вышел нервным. — Учуяла запах серы?

— Бред! — Артём подошел к экрану вплотную. — Сделайте что-нибудь! Эй вы, идиоты за передней партой, толкните её! Опрокиньте на неё колбу!

Но парни на экране только хихикали, готовя телефоны для съёмки. Они не слышали приказа своего короля.

И тут случилось это.

Интерактивная доска за спиной учительницы мигнула. Экран погас, пошел рябью, а затем вспыхнул ослепительно белым светом.

— Что за технические неполадки? — нахмурился Артём. — Я уволю системного администратора.

На доске начало проступать изображение. Огромное. Четкое. Цветное.

Сначала мы увидели уши. Длинные, розовые, пушистые заячьи уши. Потом — пухлые детские щёчки, перепачканные шоколадом. А потом...

В лобби повисла гробовая тишина. Такая плотная, что её можно было резать ножом.

На фото, на весь экран, сидел маленький мальчик, не больше двух лет. Он восседал на ночном горшке с видом Наполеона, покоряющего Европу. В одной руке он сжимал морковку (хотя зачем двухлетки морковка? наверно, родители (скорее сестра) сунули ему для фото), а другой грозно указывал в камеру, требуя, видимо, добавки.

И у этого мальчика было лицо Артёма Громова.

То самое выражение вселенского высокомерия, тот же надменный изгиб бровей, те же глаза, которые смотрели на мир как на свою собственность. Только сейчас этот «властелин мира» был в костюме плюшевого зайца и без штанов.

Надпись ярко-красными буквами гласила: «ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО НА ТРОНЕ: НАЧАЛО ПУТИ».

Я перевел взгляд с экрана на настоящего Артёма. Он стоял, замерев, как мраморная статуя. Его лицо медленно приобретало оттенок переспелой вишни. Рот приоткрылся, но ни звука не вылетело.

Первым не выдержал Ян. Он тихонько хрюкнул в кулак. Потом ещё раз. И через секунду всегда сдержанный, меланхоличный Ян Бестужев согнулся пополам, беззвучно трясясь от хохота.

— Заяц... — выдавил он сквозь слезы. — Тёма... Это... Это ушки? Ты был зайчиком? Грозный Лев был зайчиком?! 

Следом взорвался Тимур. Он ржал так громко, что зазвенел хрусталь в серванте. — Морковка! Вы видели, как он держит морковку?! Как скипетр! О боже, я не могу! «Наследие» пало! Король на горшке!

Я кусал губы, пытаясь сдержаться — всё-таки инстинкт самосохранения у меня был развит, — но, когда я снова посмотрел на это серьезное детское лицо с розовым носиком, меня прорвало. — Артём, прости, — простонал я, сползая с дивана от смеха. — Но это... это лучшее, что я видел в жизни. Это шедевр. Сколько стоит этот NFT? Я куплю его за любые деньги!

— ЗАТКНИТЕСЬ! — рёв Артема, наверное, был слышен даже на первом этаже.

Он схватил пульт и швырнул его в экран. Пульт отскочил от бронированного стекла, не причинив вреда позору.

— Выключите это! Немедленно! Это фотошоп! Это дипфейк! Откуда у них это?! — орал он, и в его голосе впервые за годы я слышал настоящую панику.

Но шоу продолжалось. На экране сработала система пожаротушения и полива цветов. Мощные струи воды ударили прямо в лица тем парням, что готовили ловушку. Весь класс покатывался со смеху. Они снимали доску. Они снимали мокрых придурков. Они смеялись над Громовым.

А Василиса... Камера взяла крупный план. Она стояла посреди этого хаоса абсолютно сухая. Она не смеялась. Она медленно подняла голову и посмотрела прямо в объектив камеры наблюдения под потолком. Её взгляд прошел через километры проводов, через экраны и вонзился прямо в душу Артёма.

Она знала, что он смотрит. Она слегка наклонила голову и, едва заметно, уголком губ улыбнулась. Это была не улыбка победителя. Это было объявление войны.

Её губы шевельнулись. Я не умел читать по губам, но я готов был поставить все свои акции на то, что она сказала: «Шах и мат».

***

Артём Громов

Я чувствовал, как кровь стучит в висках молотом. Они смеялись. Мои друзья. Моя свита. Весь класс. Вся Академия сейчас будет пересылать друг другу это чертово фото.

Меня. Артёма Громова. Наследника империи. В костюме зайца.

Я ненавидел это фото. Бабушка хранила его в единственном экземпляре в семейном сейфе как напоминание о том, что «даже великие начинали с малого». Как?! Как эта девчонка добралась до него?!

— Она взломала не просто школу, — прошипел я, чувствуя, как холодная ярость начинает вытеснять панику. — Она залезла в личные архивы.

— Тёма, ну ты чего, — Тимур вытирал слезы, пытаясь успокоиться. — Ну милый же зайчик. Такой пухленький. Щечки такие... ути-пути.

Я медленно повернулся к Тимуру. Взгляд у меня был такой, что он мгновенно заткнулся и вжался в кресло.

— Еще одно слово, Волков, — тихо произнес я. — И ты поедешь учиться в исправительную колонию для несовершеннолетних. Я устрою.

Я снова посмотрел на экран. Василиса невозмутимо поправила рюкзак, перешагнула через лужу, в которой барахтались мои «исполнители», и направилась к выходу.

Она шла с прямой спиной. Гордая. Несломленная. И, чёрт возьми, сухая.

Она унизила меня. Публично. Жестоко. Изощренно.

Я провел рукой по волосам, пытаясь привести мысли в порядок. Обычно, когда кто-то пытался бунтовать, я просто давил их авторитетом. Деньгами. Страхом. Но она... Она не боялась. Более того, она кусалась в ответ.

Впервые в жизни я почувствовал странное, забытое ощущение где-то в груди. Это было не просто бешенство. Это был азарт.

— Марк, — мой голос стал ледяным и спокойным. — Узнай мне всё про её семью. Не то, что в официальном досье. Копай глубже. Кто ей помогает? Сама она не могла. У неё мозгов не хватит обойти систему безопасности «Наследия».

— Ты думаешь, это кто-то извне? — Марк уже перестал смеяться, видя мое лицо.

— У неё есть союзник. Найти и уничтожить. А с ней...

Я подошел к окну. Внизу, во дворе, из здания выходила маленькая фигурка в желтой куртке.

— С ней мы поиграем по-другому, — прошептал я своему отражению в стекле. — Ты хотела войны, Василиса? Ты хотела увидеть чудовище? Поздравляю. Ты его разбудила.

Ян снова коснулся клавиш рояля. На этот раз мелодия была тревожной, низкой, похожей на раскаты грома перед бурей.

— Знаешь, Артём, — задумчиво произнес он, глядя в ноты. — А ведь она — единственная, кто заставил тебя сегодня почувствовать что-то настоящее. Пусть даже это стыд.

— Это не стыд, Ян, — я резко развернулся к выходу. — Это ненависть. Чистая, концентрированная ненависть. И я заставлю её захлебнуться в ней.

Я вышел из лобби, и тяжелая дубовая дверь захлопнулась за мной с грохотом, похожим на выстрел. Заяц умер. Лев вышел на охоту.

Артём Громов

Дорога до поместья Громовых занимала обычно сорок минут, но сегодня мне казалось, что мы едем вечность. Тишина в салоне бронированного «Роллс-Ройса» давила на перепонки сильнее, чем шум реактивного двигателя.

Степан, мой водитель, боялся даже дышать. Я видел в зеркало заднего вида его побелевшие костяшки пальцев на руле и капельку пота, стекающую по виску. Он знал: зверь в клетке, и зверь ранен. А раненый зверь, как известно, кусает всех без разбора.

— Температуру в салоне на два градуса ниже, — процедил я, не разжимая губ.

— Сию минуту, Артём Игоревич, — голос Степана дрогнул.

Я отвернулся к окну. Мимо проплывали элитные коттеджи, высокие заборы, камеры наблюдения — золотая клетка для тех, кто управляет этой страной. Но перед моими глазами стояло не это.

Перед моими глазами, как приклеенное, висело то проклятое фото.

Я. На горшке. С морковкой. В костюме зайца.

— Аааа! — я с размаху ударил кулаком по кожаному подлокотнику.

Степан вздрогнул, машина вильнула, но тут же выровнялась.

— Простите, — пискнул он.

— Смотри на дорогу! — рявкнул я. — Если ты еще и машину поцарапаешь, я вычту ремонт из твоей зарплаты за следующие десять лет!

Мы подъехали к огромным кованым воротам с вензелем «Г». Охрана, завидев знакомый номер, вытянулась в струнку, отдавая честь так, будто встречала главнокомандующего. Ворота медленно, с величественным гудением, распахнулись, пропуская нас в святая святых — в мою крепость.

Поместье Громовых напоминало Версаль, который скрестили с высокотехнологичным бункером. Идеально подстриженные газоны, траву стригли маникюрными ножницами, я не шучу, фонтаны с подсветкой, мраморные статуи античных героев.

Машина плавно затормозила у парадного входа.

Там уже ждали.

Две шеренги прислуги в идеальной униформе стояли по стойке смирно. Горничные в накрахмаленных передниках, садовники, повара, лакеи. Человек тридцать. Они стояли, опустив головы, не смея поднять взгляд на хозяина.

В центре, на верхней ступеньке, стоял Константин Львович — наш дворецкий. Человек, который служил нашей семье ещё до моего рождения. У него была осанка британского лорда и взгляд человека, который видел всё, включая мои первые шаги и мои первые истерики.

Степан открыл дверь. Я вышел, чувствуя, как холодный вечерний воздух обжигает лицо.

— С возвращением, Артём Игоревич, — хором, как в армии, произнесла прислуга.

Я даже не посмотрел на них. Я прошел сквозь строй, срывая на ходу галстук. Он душил меня. Мне казалось, что на нем тоже нарисованы маленькие морковки.

— Константин! — бросил я, взлетая по лестнице.

— Я здесь, Артём Игоревич, — дворецкий бесшумно возник за моим правым плечом. — Ванна с маслами сандала и бергамота уже набрана. Ужин от шефа подать в вашу комнату или в малую столовую? Сегодня тунец «Блюфин», доставленный спецрейсом из Японии час назад.

— К чёрту тунца! — я ворвался в холл.

Огромная хрустальная люстра, свисающая с потолка высотой в три этажа, сверкала тысячами огней. Пол из редчайшего мрамора отражал мое искаженное яростью лицо.

— Уволь всех! — закричал я, и эхо разнесло мой голос по пустым коридорам.

— Кого именно, Артём Игоревич? — невозмутимо уточнил Константин, принимая у меня пиджак, который я швырнул не глядя.

— Всех! Охрану! Ай-ти отдел! Садовников! Всех, кто допустил это! — я схватил с антикварного столика вазу династии Мин (или Цин? Плевать, она стоила как квартира той булочницы) и швырнул её в стену.

Звон разбивающегося фарфора был музыкой для моих ушей. Осколки брызнули во все стороны. Одна из горничных, молоденькая новенькая, тихо взвизгнула и тут же закрыла рот рукой, побледнев от ужаса.

Я резко повернулся к ней.

— Тебе смешно? — прошипел я, медленно приближаясь. — Тебе смешно, да? Ты видела фото? Ты видела своего хозяина в костюме грызуна?

Девушка тряслась так, что её передник ходил ходуном.

— Н-нет, г-господин... Я н-не видела... Я н-ничего не знаю...

— Лгунья! — я навис над ней. — Весь интернет видел! Вся страна видела! А ты, значит, особенная? Вон отсюда! Чтобы через пять минут твоего духа здесь не было!

— Артём Игоревич, — голос Константина был мягким, но твердым, как сталь, обернутая в бархат. — Девушка работает у нас второй день. У неё даже нет доступа к интернету на рабочем месте.

Я тяжело дышал, глядя на трясущуюся горничную. Ярость требовала выхода, но бить слуг было ниже моего достоинства. Это удел слабых.

— Пусть убирается с глаз моих, — бросил я, отворачиваясь. — И уберите эти осколки. Они меня раздражают.

Я направился к широкой мраморной лестнице, ведущей в мое крыло.

— Константин, ко мне в кабинет. Сейчас же.

— Сию минуту, Артём Игоревич.

***

Мой кабинет был моей крепостью. Тёмное дерево, кожа, запах дорогих книг и власти. Здесь я чувствовал себя собой — наследником империи, а не мальчишкой с морковкой.

Я рухнул в кресло за массивным столом и закрыл лицо руками.

— Ты видел? — спросил я, не поднимая головы.

— Да, Артём Игоревич.

— И что ты скажешь?

— Скажу, что вы были очаровательным ребенком, Артём Игоревич. Костюм зайца вам очень шел. Ваша бабушка лично выбирала этот наряд в Цюрихе.

Я поднял на него испепеляющий взгляд.

— Ты издеваешься надо мной?

— Никак нет. Я лишь констатирую факт. Однако, — тон дворецкого изменился, стал деловым, — утечка информации из личного архива семьи Громовых — это серьезный инцидент. Служба безопасности уже работает. Мы проверяем все облачные хранилища и физические носители.

— Это она, — я залпом выпил стакан воды. — Эта девчонка. Кузнецова.

— Дочь пекаря? — Константин позволил себе едва заметно приподнять бровь. — При всем уважении, Артём Игоревич, её личное дело говорит о том, что она с трудом справляется с базовым курсом информатики. Взлом наших серверов требует квалификации уровня спецслужб.

— Значит, у неё есть помощник, — я сжал стакан так, что пальцы побелели. — Кто-то, кто стоит за её спиной. Я хочу знать всё. Каждую мелочь. С кем она общается, кто её родственники, какие у неё домашние животные, какую марку зубной пасты она использует.

— Будет исполнено, Артём Игоревич.

— И еще, Константин... — я посмотрел на пустую стену, где раньше висела картина, которую я разбил в прошлом месяце в приступе гнева. — Приготовь «Чёрную комнату».

В глазах дворецкого впервые промелькнуло беспокойство.

— Вы уверены, Артём Игоревич? Вы не спускались туда уже два года. Психотерапевт не рекомендовал...

— Плевать я хотел на психотерапевта! — рявкнул я, вскакивая с кресла. — Меня унизили! Меня растоптали! Мне нужно успокоиться. А успокаивает меня только одно — понимание моей силы. Готовь комнату. Я буду стрелять.

Константин поклонился.

— Как вам будет угодно, Артём Игоревич.

***

Этой ночью я не спал. Я провел три часа в подземном тире, методично расстреливая мишени из своего любимого «Глока».

На каждой мишени я мысленно рисовал её лицо. Василиса. Рыжая, наглая, дерзкая.

Выстрел. Десятка.

Выстрел. Десятка.

«Ты — цель», — шептал я, нажимая на спусковой крючок.

Но даже запах пороха не мог перебить запах её дешевых пирожков, который, казалось, преследовал меня. И этот образ... Заячьи уши.

Когда я наконец поднялся в спальню и упал на шелковые простыни, мне приснился кошмар.

Я стоял посреди школьного двора. Но я был маленьким. На мне был тот самый костюм зайца. А вокруг стояли гигантские, размером с небоскребы, Василисы. Их было много. Сотни рыжих голов склонились надо мной.

«Какой милый зайчик!» — гремели их голоса, похожие на раскаты грома. — «Хочешь морковку, зайчик? Или пирожок с капустой?»

И они начинали сыпать на меня пирожками. Огромными, горячими пирожками. Я тонул в них, задыхался в тесте, а они смеялись...

Я проснулся в холодном поту. Часы показывали 6:00 утра.

— Ненавижу, — прохрипел я в темноту. — Я сотру тебя в порошок, Кузнецова. Ты будешь молить о пощаде.

***

Утро следующего дня. Завтрак.

В нашей малой столовой, которая наверно была больше, чем вся квартира Кузнецовых, царила стерильная чистота. Длинный стол из красного дерева был сервирован на одну персону.

Я сидел во главе стола, одетый в шелковый халат с вышитым золотым львом. Мои волосы были уложены идеально, лицо выражало полное презрение к миру, но внутри всё еще тлели угли вчерашнего пожара.

Вдоль стен, как статуи, стояла прислуга. Константин лично контролировал процесс подачи завтрака.

— Сегодня на завтрак, Артём Игоревич, яйца «Бенедикт» с чёрным трюфелем, тосты из безглютенового хлеба, свежевыжатый сок из красных сицилийских апельсинов и ваш любимый кофе «Копи Лювак», — торжественно объявил дворецкий.

Две горничные бесшумно подошли к столу. Одна поставила тарелку, накрытую серебряным колпаком. Другая — хрустальный бокал.

Я лениво кивнул. Константин снял колпак. Аромат трюфеля наполнил воздух. Выглядело идеально. Но меня не интересовала еда. Меня интересовала власть.

Я взял вилку и нож. Медленно, хирургически точно разрезал яйцо пашот. Желток вытек густой золотой лавой.

Я поднес кусочек ко рту, попробовал.

Тишина в комнате была такой, что слышно было, как тикают напольные часы в углу.

Я медленно положил приборы на стол. Звон серебра о фарфор прозвучал как выстрел.

— Константин, — тихо произнес я.

— Да, Артём Игоревич? — дворецкий сделал шаг вперед.

— Кто готовил яйца?

— Шеф-повар Жан-Поль. Как обычно.

— Передай Жан-Полю, что он — бездарность, — я отодвинул тарелку кончиком пальца, брезгливо вытирая руку салфеткой. — Желток передержан ровно на четыре секунды. Он слишком густой. Я люблю, когда он течет как жидкое золото, а не как застывающая лава. Это не еда. Это резина.

— Я немедленно распоряжусь переделать, Артём Игоревич.

— Не нужно, — я перевел взгляд на стакан с соком. — Аппетит уже испорчен.

Я взял бокал с соком. Жидкость была насыщенного рубинового цвета. Я сделал глоток.

И тут же выплюнул его обратно в бокал.

— Что ЭТО?! — заорал я, вскакивая со стула. Стул с грохотом упал назад.

Горничная, которая наливала сок — новенькая, с испуганными глазами и дрожащими руками (кажется, её звали Олеся или Лиза, мне плевать) — отшатнулась, прижав поднос к груди.

— Э-это сок, господин... Сицилийский... К-красный...

— Это помои! — я схватил бокал и швырнул его в сторону девушки.

Она вскрикнула и пригнулась. Бокал разбился о стену в сантиметре от её головы, оставив на дорогих обоях кроваво-красное пятно, похожее на место преступления.

— Я спрашиваю, когда был выжат этот сок?! — я подошел к ней вплотную. Она сжалась в комок, став похожей на испуганного мышонка.

— Д-десять... П-пятнадцать минут назад, Артём Игоревич... Пока несли...

— Пятнадцать минут! — я истерически рассмеялся, обращаясь к потолку. — Вы слышали это? Пятнадцать минут! Витамин С разрушается при контакте с воздухом за семь минут! Через пятнадцать минут это уже не фреш, это сладкая вода для свиней!

Я схватил девушку за плечи и встряхнул.

— Ты считаешь меня свиньей? А? Отвечай! Ты думаешь, Артём Громов достоин пить окислившиеся помои?

— Нет! Нет, господин! Простите! Я не знала! — она разрыдалась, слезы текли по её щекам, смешиваясь с тушью.

— Ты не знала? — я отпустил её так резко, что она пошатнулась. — В этом доме нужно знать. Здесь платят такие деньги не за то, чтобы вы «не знали». Здесь платят за совершенство!

Я обвел взглядом застывшую прислугу.

— Вы все расслабились! Вы забыли, кто вас кормит! Вы думаете, что если бабушка в Париже, то можно халтурить?

Перед глазами снова всплыло лицо Василисы. Её ухмылка.

Внезапно гнев сменился ледяным спокойствием. Я понял. Дело не в соке. И не в яйцах.

Дело в том, что я теряю контроль. В школе — эта дрянь с своими хакерами. Дома — криворукие идиоты. Мир, который я строил годами, трещит по швам из-за одной рыжей ошибки природы.

Я поправил халат.

— Уволена, — бросил я рыдающей горничной.

Я перешагнул через опрокинутый стул и направился к выходу.

***

Артём Громов

В Академии репутация была валютой. Самой дорогой. И Василиса умудрилась устроить инфляцию.

— Уничтожение — это слишком быстро, — прошептал я своему отражению в зеркале нашего лобби. — Я хочу видеть, как она медленно осознаёт, насколько глубока пропасть между нами.

Я поправил манжеты.

— «Красный протокол». Я ей это устрою.

«Красный протокол» означал полную изоляцию объекта от любых удобств и превращение его жизни в бесконечный список отработок. Обычно это применялось к тем, кто влезал туда, куда не надо.

Я собирался сделать её своей тенью. Своим личным ассистентом в аду.

***

Василиса Кузнецова

Когда я вошла в школу, я ждала, что меня арестуют.

Или, как минимум, выпорют розгами на главной площади перед памятником основателю Академии. Потому что, если честно, именно так тут всё и выглядело. Академия умела делать вид, что она современная, но дух у неё был как у старого дворянского пансиона: шаг влево — позор, шаг вправо — изгнание.

Но вместо этого меня встретил Марк Казанцев.

Он стоял у входа, будто специально меня ждал. В руках он держал серебряный поднос, на котором лежал… контракт.

Конечно. Как иначе. У богатых даже унижение подаётся на подносе.

— Поздравляю, Вася, — Марк улыбнулся своей фирменной улыбкой. — Ты официально переведена из разряда «дичи» в разряд «личного персонала» Артёма Громова.

— Что это за бред? — я попыталась пройти мимо.

— Это контракт на возмещение ущерба, — Марк шагнул в сторону так, чтобы я не смогла пройти, и сделал это с такой вежливостью, будто открывал мне дверь в ресторан, а не в ад. Голос у него был мягкий, почти учтивый, но глаза… глаза оставались ледяными, как февральская Нева. — Пятно от томатного сока на скатерти, и, разумеется, порча репутации Артёма фотографией зайчика.

Он произнёс «фотографией зайчика» так серьёзно, будто речь шла о секретных документах ФСБ, а не о детской фотографии.

— Артём оценил общий ущерб в восемьсот тысяч рублей.

Я моргнула.

Потом ещё раз. Он сейчас серьёзно!?

Потом в голове автоматически включился калькулятор бедного человека, который сразу же завис и выдал ошибку.

— Восемьсот… тысяч? — переспросила я сипло. — Ты сейчас пошутил?

— Если бы я шутил, Кузнецова, — Марк чуть наклонил голову и улыбнулся своей фирменной улыбкой «я красивый, но опасный», — я бы хотя бы подмигнул.

Я застыла.

Восемьсот тысяч?

Это стоимость нашей пекарни вместе с мукой, печкой и моими остатками оптимизма.

— Либо твоя семья выплачивает это до вечера, либо ты отрабатываешь долг, — спокойно добавил Марк.

— И что входит в «отработку»? — спросила я сквозь зубы.

— О, пустяки, — он протянул мне планшет. — Быть в распоряжении Артёма 24/7. Чистить его обувь, носить его сумку, готовить ему ланчи и… выполнять любые поручения, которые его светлой голове придут на ум.

— Я не буду чистить его ботинки! — вырвалось у меня.

Марк поднял брови.

— Тогда готовься к визиту судебных приставов в пекарню отца.

Он пожал плечами так, будто речь шла о том, что у нас закончился сахар.

— Ждём тебя в малом конференц-зале через пять минут. С кофе. Три порции ристретто, две капли миндального молока, температура ровно шестьдесят восемь градусов. Опоздание на минуту — штраф десять тысяч.

И пошёл прочь.

Я смотрела ему в спину и чувствовала, как во мне закипает ядерный реактор.

— Сонь, — прошептала я в наушник. — У нас есть восемьсот тысяч?

— Только если мы продадим твою почку и мой мозг, — грустно отозвалась сестра. — Вася, соглашайся. Мы что-нибудь придумаем. Я постараюсь хакнуть систему оценки антиквариата, но это займёт время.

— Отлично, — прошипела я. — Значит, я официально стала рабыней Громова.

— Не рабыней, — поправила Соня. — Ты стала героиней сериала. Только без рекламы шампуня.

***

В малом зале было холодно и пахло стерильностью. Там всегда пахло так, будто тут не учились дети, а подписывали международные договоры.

Артём сидел во главе длинного стола и изучал какие-то документы. Тимур и Ян расположились по бокам, как верные рыцари своего тёмного короля.

Я вошла, с грохотом поставив стакан с кофе перед Артёмом.

— Твой кофе, — буркнула я.

Артём даже не поднял головы. Он достал бесконтактный термометр из кармана пиджака и направил луч на кофе.

Я смотрела на это и думала: господи, он реально проверяет кофе как хирург температуру пациента.

— Шестьдесят четыре, — холодно констатировал он. — Слишком холодный. Вылей и принеси новый.

— Ты издеваешься?! — я всплеснула руками. — Там очередь в кофейне на полкилометра!

— Девять тысяч девятьсот восемьдесят… девять тысяч девятьсот девяносто… — начал вслух считать Тимур, глядя на часы.

Ян кашлянул, пряча улыбку.

— Это твой долг растёт за каждую секунду спора, Кузнецова, — добавил Тимур с наслаждением.

Я вылетела из зала, чувствуя, как слёзы ярости застилают глаза.

Я бегала за этим чёртовым кофе четыре раза. На пятый раз, когда термометр наконец показал шестьдесят восемь, Артём сделал один глоток и… поморщился.

— Передумал. Хочу зелёный чай. С высокогорий провинции Юньнань. Сбор этого года. У Марка в машине есть упаковка. Принеси.

Я застыла, а потом медленно развернулась обратно.

— Ты просто хочешь, чтобы я бегала по лестницам, да? — я подошла к нему вплотную, опираясь руками о стол. — Тебе мало того, что ты унизил меня вчера? Ты хочешь превратить меня в свою служанку?

Артём медленно отложил документы и поднял взгляд.

В его глазах не было вчерашней ярости. Там было скучающее, высокомерное любопытство учёного, который препарирует лягушку и ждёт, когда она наконец дёрнется.

— Служанка? — он усмехнулся. — Нет, Василиса. Служанкам платят. Ты — должник. И пока ты не выплатишь долг, ты не принадлежишь себе. Ты — фон моего дня. Ты — предмет интерьера, который должен работать исправно. Иди за чаем.

Я развернулась и пошла. Но на пороге всё же остановилась.

Не потому что хотела геройствовать. Просто внутри меня что-то не выдержало.

— Знаешь, Громов… ты можешь заставить меня принести хоть пыль с Луны. Но ты никогда не заставишь меня уважать тебя. Ты просто маленький мальчик, который строит из себя бога, потому что боится остаться в тишине.

Тимур присвистнул.

Ян спрятал улыбку за ладонью.

Артём сузил глаза, и я увидела, как на его шее дёрнулась жилка.

Я попала в цель.

***

Артём Громов

Она изматывала меня.

Я думал, что её беготня по моим прихотям доставит мне удовольствие. Но каждый раз, когда она возвращалась — запыхавшаяся, с растрёпанными волосами, в испачканной мукой (опять!?) форме, — она смотрела на меня так, будто это я проиграл.

Как будто не она была должницей, а я.

В её взгляде была такая невыносимая стойкость, что мне хотелось кричать. Или… сделать что-то, чтобы она перестала так смотреть.

— Отработка номер четыре, — сказал я, когда мы пришли в школьный спортивный комплекс. — Бассейн.

Она напряглась сразу.

В Академии был олимпийский бассейн с панорамной крышей. Там всегда было светло, даже когда за окнами стояла серость. Стекло ловило дневной свет и превращало воду в холодное зеркало.

В это время там никого не было. Идеально.

— Я не умею плавать профессионально, — настороженно сказала Василиса.

— Но ведь спасла Глеба в Неве.

Она дёрнулась, будто я ударил её словом.

— Это другое.

— Однако плавать и не нужно, — я кивнул на дно бассейна. — Видишь те монеты? Это жетоны «львов». Я случайно их уронил. Достань.

На глубине поблёскивали пять золотых жетонов.

— Там четыре метра глубины! — она побледнела. — Я не ныряльщица!

— Повторюсь, ты ныряла в Неву. Один жетон — минус сто тысяч из долга, — я сел в шезлонг, демонстративно открыв книгу. — Время пошло. Если не достанешь до конца часа — долг удваивается за «невыполнение распоряжения».

Я ожидал истерики. Крика. Слёз. Я ожидал, что она сломается.

Но Василиса стояла у кромки воды, будто перед пропастью.

Она выглядела маленькой в этом огромном зале из стекла и бетона. Но лицо у неё было каменное.

Она сняла пиджак и нижнюю кофту. Медленно расстегнула пуговицы на манжетах рубашки.

Руки дрожали, но подбородок был поднят так, будто она собиралась не нырять, а идти на казнь с королевским достоинством.

Всплеск.

Она нырнула. Некрасиво, неумело, подняв тучу брызг. Я замер, отложив книгу.

Секунды тянулись.

Десять.

Двадцать.

Тридцать.

Она вынырнула, жадно хватая воздух. В её руке ничего не было.

— Ещё раз, — холодно сказал я, хотя сердце почему-то начало биться быстрее.

Она нырнула снова.

И снова.

На пятый раз она вынырнула, сжимая в руке один жетон.

— Один, — прохрипела она, бросая жетон к моим ногам.

И тут же нырнула обратно.

На третьем жетоне я не выдержал.

Она была под водой слишком долго.

Сорок секунд.

Пятьдесят.

Минута.

Поверхность воды была пугающе спокойной.

— Василиса? — позвал я.

Тишина.

Я вскочил с шезлонга.

— Кузнецова! Это не смешно!

В ту же секунду перед глазами вспыхнула ледяная темнота салона отцовской машины, тонущей в Финском заливе — тот самый день, когда мне было семь, и мир за стеклом превратился в давящую толщу тёмной воды.  Мой старый страх, мой личный ад замкнутых пространств.

Я не раздумывая прыгнул в воду прямо в дорогом костюме и туфлях.

Я увидел её на дне.

Она зацепилась краем рубашки за решётку фильтра и отчаянно пыталась высвободиться. Но кислород в лёгких явно закончился.

Я рванул вниз.

Мои пальцы впились в ткань её рубашки, я дёрнул со всей силы, разрывая хлопок.

Я обхватил её за талию и вытащил на поверхность.

Мы оба вывалились на бортик, кашляя и задыхаясь.

Василиса лежала на спине, её грудь судорожно вздымалась. В её кулаке, который она не разжала даже под водой, были зажаты оставшиеся два жетона.

— Ты… ты идиотка! — заорал я, пытаясь прийти в себя. — Ты чуть не утонула из-за каких-то побрякушек! Ты понимаешь, что я бы тебя не спас, если бы задержался ещё на десять секунд?!

Она медленно повернула голову.

Из её носа текла вода, глаза были красные.

Но она улыбнулась.

Это была самая пугающая и красивая улыбка, которую я видел в жизни.

— Пять…сот… тысяч, — прошептала она. — Теперь… я должна тебе… всего триста.

Я смотрел на неё и чувствовал, как во мне что-то окончательно рушится.

Весь мой мир — со всеми его правилами, деньгами, контрактами и «Красными протоколами» — вдруг превратился в пыль.

Она была готова умереть, лишь бы не быть мне обязанной.

Я швырнул жетоны в воду.

— Убирайся домой.

Я встал, мокрый до нитки, и пошёл к выходу.

Мои ботинки за три тысячи долларов хлюпали. Дорогой костюм превратился в мокрую тряпку.

Но самым тяжёлым был груз в груди.

Я ненавидел её.

За то, что она сделала меня слабым.

За то, что она заставила меня почувствовать страх за кого-то, кроме себя.

***

Артём Громов

Я вышел из раздевалки бассейна уже в сухом костюме — запасном, который Степан всегда держал в машине на случай «форс-мажора».

Но форс-мажор в моём понимании обычно означал пролитый кофе или пятно от шампанского. А не попытку спасти тонущую дочь пекаря, которая решила доказать мне что-то своим упрямством.

Внутри меня всё дрожало.

Я был в ярости.

Не на неё.

На себя.

На то чувство ледяного ужаса, которое я испытал, видя её неподвижное тело на дне.

— Она всё ещё здесь? — спросил я Степана, который ждал у выхода из спорткомплекса.

— Да, Артём Игоревич.

— Приведи её в «Салон Наследия». Немедленно, — я поправил манжеты. — Раз она теперь мой «личный персонал», она не может выглядеть как социальная реклама бедности. Мои глаза этого не вынесут.

Степан промолчал. Но по выражению лица я понял: он очень хотел спросить, не перегрелся ли я.

«Салон Наследия» находился в крыле искусств. Это был частный шоурум с брендами, которые не всегда найдёшь даже в ГУМе.

Через десять минут Степан завёл её.

Василиса выглядела как нахохлившийся воробей. Мокрая голова, бледное лицо и эта ужасная, растянутая кофта поверх школьной рубашки.

— Что это? — спросила Василиса устало.

Я обвёл рукой ряды вешалок.

— Это — твой новый гардероб. Я не собираюсь появляться в коридорах с кем-то, кто выглядит так, будто его только что выловили из Невы.

Она скрестила руки на груди.

— Я не просила одежды, Громов. И я не манекен. Оставь свои шмотки для своих фанаток.

— Это не просьба, — я подошёл к ней вплотную.

— Ты — мой должник. Ты — моё отражение. Если ты выглядишь плохо, это бьёт по моему имиджу. Сними это… нечто, — я брезгливо коснулся пальцами её кофты.

Она резко оттолкнула мою руку.

— Эту кофту мне связала мама. Она теплее и дороже всего этого дорогого мусора, который ты тут развесил.

Она подняла на меня глаза.

— Знаешь, в чём твоя проблема, Артём? Ты думаешь, что если ты обернёшь кусок угля в золотую фольгу, он станет бриллиантом. Но это всё равно будет уголь.

Я стиснул зубы.

— В этом мире фольга — это всё, что имеет значение, — я кивнул стилистам. — Переоденьте её. Силой, если потребуется.

***

Василиса Кузнецова

Меня затащили в огромную примерочную, которая была больше нашей кухни.

Три женщины с каменными лицами пытались снять с меня мою любимую кофту.

— Руки прочь! — орала я, отбиваясь сумочкой. — Я вызову полицию! Я напишу статью в интернет!

— В этой школе «интернет» принадлежит семье Марка Казанцева, Василиса Владимировна, — монотонно ответила одна из них. — Пожалуйста, не сопротивляйтесь. Артём Игоревич очень не любит ждать.

— А я очень не люблю, когда меня раздевают! — заорала я. — Мы, знаете ли, в России, а не на пиратском корабле!

Через сорок минут борьбы, шипения и моих проклятий, они вытолкнули меня на подиум.

На мне было тёмно-синее платье из тончайшей шерсти, идеально сидящее по фигуре, и туфли на каблуке, в которых я чувствовала себя парализованной цаплей.

Волосы уложили в аккуратную, глянцевую волну. И это было особенно обидно, потому что выглядело красиво. А мне не хотелось быть красивой для него.

Артём сидел в кресле, попивая минералку.

Он медленно поднял глаза.

На секунду — всего на одну чёртову секунду — его взгляд изменился.

Зрачки расширились, а стакан замер на полпути к губам.

Но он быстро взял себя в руки, как будто это был не человек, а программа.

— Терпимо, — бросил он, вставая. — По крайней мере, теперь ты похожа на человека, а не на бездомную кошку.

— Я чувствую себя как идиотка, — я попыталась сделать шаг и чуть не подвернула ногу. — Я не могу в этом ходить. Это платье стоит как бюджет небольшого города. Если я посажу на него пятно, мне придётся продать в рабство своих внуков?

— Привыкай, — Артём подошёл ко мне.

Он протянул руку, чтобы поправить воротничок, но я отшатнулась.

— Не трогай меня, Артём. Ты купил это платье, но ты не купил меня. Я отработаю долг в своей одежде.

— Нет, — его голос стал стальным. — Сейчас ты пойдёшь со мной в столовую. Мы сядем за мой стол. И ты будешь улыбаться так, будто это лучший день в твоей жизни. Все должны видеть, что «цель» теперь — под моей защитой.

— Защитой? — я горько рассмеялась. — Ты сам — самая большая угроза в моей жизни! Ты устроил эту травлю! А теперь играешь в спасителя?

Я шагнула ближе.

— Ты просто хочешь потешить своё эго, Громов. Ты хочешь, чтобы все видели, как ты приручил «строптивую». Но я не приручаюсь.

Я схватила со столика ножницы для ткани и, прежде чем кто-то успел среагировать, полоснула по подолу дорогущего платья.

Хруст ткани прозвучал как выстрел.

Стилисты ахнули.

— Вот твоё платье, — я бросила отрезанный кусок ткани ему под ноги. — Можешь добавить к моему долгу. Я возвращаюсь в свою кофту.

Глаза Артёма потемнели.

Это была уже не просто злость.

Это был первобытный гнев.

Он сделал шаг ко мне, схватил за плечи и прижал к зеркальной стене.

— Ты… — прошипел он. — Ты хоть понимаешь, что никто… слышишь, НИКТО в этой стране не смеет так со мной поступать?!

— Значит, пора начинать, — выдохнула я ему в лицо. — Добро пожаловать в реальный мир, Артём. Где люди имеют право сказать тебе «нет».

Мы стояли так несколько секунд.

Его пальцы больно впивались в мои плечи.

Наше дыхание смешивалось.

Я видела, как в его глазах борется желание задушить меня и… что-то ещё.

И это «что-то» было гораздо страшнее.

***

Артём Громов

Я не отпустил её.

Я заставил её идти со мной в оранжерею Академии — единственное место, где в это время не было камер.

Мне нужно было, чтобы она замолчала. Чтобы она перестала разрушать мой мир своей правдой.

Оранжерея была наполнена запахом тропических цветов и влажным жаром. Листья монстер блестели от воды, стеклянные стены запотели, и воздух казался плотным, как пар.

— Слушай сюда, Кузнецова, — я отпустил её только в самом центре, среди огромных пальм. — Ты думаешь, ты такая особенная? Ты думаешь, что твоя гордость что-то значит? Здесь, в этой школе, гордость — это валюта, которой торгуют на завтрак. Завтра я могу сделать так, что твои родители будут умолять меня о куске хлеба.

Василиса облокотилась на кадку с пальмой. Будто это был не разговор с человеком, который может уничтожить её семью, а обычная перепалка в очереди за булочками.

— Ты уже это говорил, — спокойно сказала она. — Смени пластинку, Артём. Тебе самому не скучно? Ты как заевший робот. «Я Громов», «У меня деньги», «Я всех уничтожу». А ты сам-то, кто? Кроме своей фамилии?

Я почувствовал, как в горле пересохло.

Её слова били не по самолюбию. Они били по тому месту, где у меня было что-то человеческое.

— Я тот, кто держит этот мир на плечах, пока такие, как ты, спят в своих уютных бетонных коробках! — сорвалось у меня. — Я работаю по двадцать часов в сутки, изучая рынки, пока ты печёшь свои чёртовы булки! Моя жизнь — это ответственность за тысячи людей!

Она посмотрела на меня, и её взгляд стал неожиданно мягким.

— Твоя жизнь — это одиночество в золотом скафандре, — тихо сказала она. — Ты даже не знаешь, как это — когда тебя любят просто так. Не за акции, не за фамилию. А просто потому, что ты есть.

Я усмехнулся, и этот смех был похож на битое стекло.

— Любовь? Любовь — это сказка для тех, у кого нет счёта в банке. Это способ оправдать свою нищету. «Зато у нас есть чувства». Глупость.

— Тогда почему ты так злишься? — спросила она.

Она сделала шаг ко мне. Один. Второй.

— Если чувства — это глупость, почему ты так носишься со мной? Почему не выкинул меня из школы в первый же час? Почему спас в бассейне?

— Потому что я не закончил игру! — заорал я.

Она не вздрогнула.

— Ложь.

И сказала это так просто, будто речь шла о погоде.

— Ты спас меня, потому что испугался. Ты впервые увидел, что кто-то готов умереть, лишь бы не подчиниться тебе. И это разрушило твою теорию о том, что всё покупается.

Я схватил её за руку, пытаясь остановить этот поток слов. Но она не замолчала.

— Ты боишься меня, Артём. Боишься, потому что я — единственное настоящее в твоей пластиковой жизни.

Мои нервы были на пределе.

Я хотел встряхнуть её, заставить замолчать любым способом…

И тут сработала автоматическая система орошения.

Мелкая водяная пыль начала опускаться на нас, превращая воздух в густой туман. Капли воды заблестели на её ресницах, на губах.

В этом призрачном свете оранжереи она выглядела как лесная нимфа, случайно попавшая в плен к чудовищу.

Мой гнев трансформировался во что-то другое.

Тяжёлое. Пульсирующее.

— Замолчи… — прошептал я, глядя на её губы. — Просто замолчи.

Я наклонился.

Между нашими лицами остались миллиметры.

Я видел, как её зрачки расширились. Как она прерывисто вздохнула.

Это был момент, когда всё должно было измениться.

Но Василиса не была бы Василисой, если бы всё пошло по сценарию.

Она просто наступила мне на ногу.

Своим тяжёлым каблуком, который я же заставил её надеть.

— Ай! — я отпрянул, хватаясь за стопу. — Ты что творишь?!

— Пытаюсь привести тебя в чувство, — невозмутимо сказала она, поправляя волосы.

Хотя её щёки горели огнём.

— Ты перегрелся, Громов. Туман на мозги надавил. Иди прими холодный душ. А я пошла… снимать это тряпьё.

Она развернулась и ушла, гордо вышагивая на каблуках, несмотря на то, что платье было обрезано кривыми зубцами.

Я остался стоять под искусственным дождём.

Мокрый, злой, униженный.

И почему-то… живой.

— Проклятая девчонка… — прошептал я, вытирая лицо рукой. — Что ты со мной делаешь?

***

Василиса Кузнецова

Я вернулась в раздевалку, дрожа всем телом.

Соня в наушнике молчала — кажется, она была в шоке от того, что видела через взломанную камеру оранжереи.

Я сорвала с себя туфли и швырнула их в угол. Они стукнулись о шкафчик так громко, что мне показалось — сейчас прибежит охрана и арестует меня за покушение на имущество класса «люкс».

— Вася… — наконец подала голос сестра. — Ты только что чуть не поцеловала главного наследника страны. Или он тебя. Я запуталась в ваших метафорах.

— Никто никого не целовал! — отрезала я, стягивая испорченное платье. — Он просто… он пытался меня запугать. Снова.

— Запугать? — Соня хмыкнула. — Вась, я хакер, я вижу паттерны. Это не было похоже на «запугивание». Это было похоже на то, что у него в голове закоротило все провода.

Я выдохнула и замерла, когда пальцы коснулись моей кофты.

Моей настоящей.

Той самой.

Я натянула её на плечи, и сразу стало легче.

Запах дома. Запах маминой выпечки. Тёплая шерсть, чуть колючая на коже. Как будто меня завернули в нормальную жизнь.

Как будто я снова стала собой.

— Берегись, — продолжала Соня. — Он сейчас в самой опасной фазе. Между «я хочу её уничтожить» и «я хочу, чтобы она на меня смотрела».

— Господи, Соня, тебе двенадцать лет, — пробормотала я. — Откуда ты вообще знаешь такие вещи?

— Интернет, сестрёнка, — гордо ответила она. — И ещё у меня мозг. В отличие от некоторых богатых мальчиков.

Я посмотрела на своё отражение в зеркале.

Глаза красные. Волосы растрёпанные. Щёки горят.

Но подбородок поднят.

И я вдруг поняла: что бы он ни делал дальше, я уже не отступлю.

Потому что, если я отступлю — он победит.

А если я проиграю…, то проиграет не только я.

Проиграет весь наш маленький мир, где мама вяжет кофты, папа печёт хлеб, а Соня мечтает поступить в нормальную школу, а не в этот золотой цирк.

— Ладно, — тихо сказала я. — Пусть пробует.

И в этот момент мне почему-то стало ясно: Артём Громов не остановится.

Но и я тоже.

Василиса Кузнецова

Среда началась с того, что я почувствовала себя героиней шпионского боевика, которая пробралась на вражескую базу, но забыла надеть камуфляж.

В Академии «Наследие» висела странная атмосфера. Обычно здесь пахло дорогим парфюмом и стрессом, как перед экзаменами, но сегодня в воздухе витал запах... сдерживаемого смеха.

Я шла по коридору, прижимая к груди учебники, и видела, как ученики кучкуются по углам, тычут пальцами в телефоны и прыскают в кулаки.

— Ты видела новый стикер? — шептала какая-то первокурсница подруге. — «Громов на троне». Я отправила его в беседу класса, меня чуть староста не убила!

— А мне нравится «Зайчик хочет кушать», — хихикнула вторая. — Он там такой... пухленький.

Я спрятала улыбку в воротник блузки. Соня была гением. Она не просто слила фото, она превратила главного тирана школы в мем. А мем — это оружие массового поражения, против которого бессильны даже миллиарды Громовых.

Но я знала: раненый зверь опаснее всего. Артём Громов сегодня будет не в духе. Мягко говоря.

Внезапно гул в коридоре изменился. Смешки стихли, сменившись восторженным визгом, от которого у меня заложило уши. Этот звук я уже выучила наизусть.

Приехали «Они».

Толпа девушек, словно по команде, рванула к главному входу. Они поправляли прически на бегу, доставали пудреницы, одергивали юбки. Это напоминало миграцию антилоп, только антилопы были одеты в «Гуччи» и пахли «Шанель».

— Идут! Идут! — пронеслось по рядам.

Я отошла к стене, стараясь слиться с мраморной колонной. Мне нужно было просто дойти до кабинета литературы, не попав под раздачу. Но любопытство — мой главный порок. Я осталась смотреть.

Двери распахнулись.

В школу они никогда не заходили в форме. Правила «Наследия» писались для всех, кроме «Золотых Львов».

Первым шел Тимур Волков. На нем была черная кожаная косуха поверх белой футболки, которая, казалось, вот-вот треснет от мышц. Он жевал жвачку и смотрел на всех, как на потенциальные боксерские груши.

За ним, лениво помахивая рукой, шел Марк Казанцев. Бархатный пиджак винного цвета, шейный платок... Он улыбался всем и никому одновременно, наслаждаясь вниманием.

Следом, погруженный в свои мысли, шел Ян Бестужев. Бежевый кашемировый свитер, наушники на шее. Он казался единственным нормальным человеком в этом цирке, если не считать того, что его свитер стоил как почка.

И, наконец, Он.

Артём Громов.

Сегодня он превзошел сам себя. На нем было длинное пальто цвета верблюжьей шерсти, явно сшитое на заказ где-то в Милане. Воротник был поднят. На глазах — темные очки, хотя в Питере солнца не видели с прошлого года.

Он шел медленно, засунув руки в карманы. Его лицо было непроницаемой маской. Никаких эмоций. Только холодное, ледяное высокомерие.

— Артём! Артём, посмотри сюда!

— Марк, ты лучший!

— Ян, сыграй нам!

Девушки визжали, протягивали телефоны, пытаясь поймать их в кадр. Парни расступались, склоняя головы. Это было похоже на проход королевской семьи сквозь толпу крестьян.

Артём остановился. Толпа замерла. Он медленно снял очки и обвел холл взглядом. Его глаза были красными. Он явно не спал всю ночь.

— Кто... — его голос был тихим, но в абсолютной тишине его услышали все. — Кто наклеил стикер с зайцем на дверь директорской?

Тишина стала звенящей. Никто не дышал.

В этот момент из бокового коридора выскочил парень. Это был Денис из параллельного класса, сын какого-то дипломата. Он явно не чувствовал атмосферы, потому что сиял, как начищенный пятак.

На шее у него болтался галстук. Ярко-синий, шелковый, с хитрым узором.

— О, Артём! Привет! — радостно крикнул Денис, не замечая, как Марк делает ему знаки «заткнись и беги». — Зацени! Отец привез из Лондона. Лимитированная коллекция, тот же бренд, что у тебя вчера был. Мы теперь с тобой на одной волне, а? Галстучные братья!

Денис глупо хихикнул.

Артём медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по лицу Дениса, а потом опустился на галстук.

— Галстучные братья? — переспросил Артём. В его голосе было столько яда, что можно было отравить водоканал.

Он подошел к Денису вплотную. Тот перестал улыбаться и попятился.

— Ты думаешь, что если ты нацепил на себя кусок тряпки с биркой, ты стал мне ровней? — Артём говорил почти ласково, но от этой ласки хотелось спрятаться в бункер. — Ты думаешь, мы с тобой... похожи?

— Н-нет... я просто... это же бренд... — заблеял Денис.

Артём протянул руку в сторону. Тимур, не глядя, вложил в его ладонь открытую банку вишневого сока.

— Ты ошибаешься, — сказал Артём. — Мы с тобой не похожи. Я — оригинал. А ты — дешевая китайская подделка. Даже если твой папочка купил это в Лондоне.

И он, не моргнув глазом, вылил весь вишневый сок прямо на синий шелковый галстук Дениса.

Темно-красная жидкость хлынула потоком, заливая дорогую ткань, белоснежную рубашку, стекая на брюки.

Денис ахнул и застыл, растопырив руки.

Толпа ахнула следом. Кто-то из девушек прикрыл рот ладонью.

Артём сжал пустую банку, смяв металл одной рукой, и небрежно бросил её под ноги парню.

— Химчистка не поможет, — равнодушно бросил он. — Выкинь. Вместе с самомнением. Ты портишь мне вид.

Он развернулся, чтобы уйти, и тут его взгляд наткнулся на меня.

Я стояла у колонны, сжимая учебники так, что побелели пальцы. Во мне кипело возмущение. Это было так... низко. Так гадко. Унизить человека просто за то, что у него такой же галстук? Просто потому, что у тебя плохое настроение из-за фото с зайцем?

Наши глаза встретились.

Артём замер. Его свита остановилась за его спиной.

Он медленно подошел ко мне. Девушки вокруг расступались, образуя вакуум. Теперь в центре этого круга были только мы двое. Он — в пальто за миллион, и я — в школьной форме и с чувством справедливости, которое вечно мешало мне жить.

Он навис надо мной. Я чувствовала запах его парфюма.

— Тебе есть что сказать, Кузнецова? — тихо спросил он. Его серые глаза сверлили меня насквозь. — Я вижу, как у тебя раздуваются ноздри. Хочешь прочитать мне лекцию о морали? О том, что «люди равны»?

Я посмотрела на Дениса, который жалко вытирал рубашку платком, потом снова на Артёма.

— Нет, — спокойно ответила я, глядя ему прямо в переносицу (папа говорил, что так легче выдержать взгляд бешеной собаки). — Лекции читают тем, кто способен их понять. А тебе я хочу сказать другое.

— Ну же, удиви меня.

— У тебя пятно на пальто, — соврала я, даже не моргнув. — Прямо на лацкане. Кажется, когда ты самоутверждался за счет слабого, брызги полетели и на твою «королевскую мантию».

Артём дернулся. Он рефлекторно скосил глаза вниз, на свое идеальное пальто.

Секунда.

Ему понадобилась секунда, чтобы понять, что пальто чистое.

Но в эту секунду я увидела в его глазах панику. Панику нарцисса, который боится даже пылинки на своем образе.

Я усмехнулась.

— Шутка, — сказала я. — Пальто чистое. А вот совесть... там химчистка точно не поможет.

Толпа замерла. Казалось, даже воздух перестал двигаться. Сказать такое Громову? В лицо?

Артём медленно выпрямился. Его лицо окаменело. Скулы напряглись так, что, казалось, кожа сейчас лопнет.

— Ты играешь с огнем, булочница, — прошептал он, наклоняясь к моему уху. Его дыхание обожгло кожу. — Ты думаешь, что победила вчера? Думаешь, что я забыл? Сегодня ты узнаешь, что такое настоящий ад. Береги спину.

Он резко отстранился, смерил меня взглядом, полным ледяного презрения, и пошел прочь, чеканя шаг. Свита двинулась за ним.

Марк, проходя мимо, подмигнул мне, но в его улыбке не было веселья.

— Зря ты так, Вася. Зайчик сегодня очень, очень зол.

Я осталась стоять у колонны, чувствуя, как дрожат колени.

— Ад так ад, — прошептала я себе под нос. — Главное, чтобы черти были сговорчивые.

***

Артём Громов

— «У тебя пятно»! — я влетел в лобби «Золотых Львов» и сорвал с себя пальто, швырнув его на диван. — Вы слышали?! Она меня разыграла! Как мальчишку!

Я метался по комнате, как тигр в клетке.

— Она заставила меня посмотреть вниз! Она заставила меня дернуться!

Тимур, который уже успел открыть пачку чипсов, осторожно заметил: — Ну, технически, пятна там не было. Она просто...

— Заткнись! — рявкнул я. — Я знаю, что не было! Дело не в пятне! Дело в том, что она не боится! Я только что облил человека соком, растоптал его, а она смотрит на меня и шутит!

Я подошел к мониторам.

— Где она? Включите камеры. Я хочу видеть каждый её шаг.

Ян, сидевший в кресле с книгой, вздохнул.

— Артём, это становится одержимостью. Может, хватит?

— Хватит?! — я ткнул пальцем в экран, где маленькая фигурка Василисы шла по коридору. — Я хочу, чтобы она сломалась здесь. В этих стенах. Чтобы она поняла: это моя территория.

— Ну, процесс уже запущен, — лениво протянул Марк, глядя в планшет. — «Королевские Лилии» уже получили отмашку. Снежана и её свита давно мечтали выпустить когти.

Я уставился в экран. Василиса зашла в библиотеку.

— Отлично, — я хищно улыбнулся. — Библиотека. Тихое место. Идеально для крика.

***

Василиса Кузнецова

Библиотека Академии была похожа на храм. Высокие потолки, витражные окна, ряды старинных книг в кожаных переплетах. Здесь пахло пылью веков и деньгами.

Я спряталась в самом дальнем углу, в секции «Зарубежная классика XIX века». Мне нужно было перевести дух. Угроза Артёма всё еще звенела в ушах.

Я достала учебник по истории, пытаясь сосредоточиться на датах правления Петра Первого, но буквы прыгали перед глазами.

«Береги спину».

Внезапно я услышала тихий шорох. Потом хихиканье.

Я подняла голову.

Между стеллажами мелькнули тени.

— Ой, девочки, смотрите, кто тут у нас прячется? — раздался приторно-сладкий голос.

Из-за стеллажа вышла Снежана. Та самая блондинка с платиновыми волосами. За ней, как верные гончие, следовали Белла и Мика.

— Наша Булочница решила приобщиться к культуре? — Снежана подошла к моему столу, постукивая по столешнице наманикюренным ногтем. — А ты руки помыла после теста? А то запачкаешь страницы. Эти книги стоят дороже, чем твой дом.

— Что вам нужно? — я захлопнула учебник и встала. Бежать было некуда — позади стена, впереди они.

— Нам? Нам нужно, чтобы воздух в Академии стал чище, — Мика сморщила нос. — А то тут пахнет дешевыми дрожжами.

Снежана улыбнулась. В её руках появилась бутылка с водой.

— Знаешь, Вася... Артём очень расстроился из-за своего пальто. Он подумал, что там пятно. А мы подумали... что пятно здесь только одно. Ты.

Она резко взмахнула рукой.

Я ожидала воды. Я приготовилась зажмуриться.

Но вместо воды из бутылки вылетел... клей.

Жидкий, канцелярский клей ПВА. Он белой струей плюхнулся мне на волосы, на пиджак, на книгу.

— Ой! — притворно ахнула Белла. — Рука дрогнула!

— А теперь добавим красоты! — Мика достала из кармана пакет.

Блестки.

Мелкие, разноцветные, липкие блестки.

Она высыпала их прямо на меня. На клей.

Я стояла, облепленная этой дрянью. Волосы склеились, блестки лезли в глаза, в рот. Я была похожа на дешевую елочную игрушку, которую уронили в грязь.

— Вот теперь ты сияешь! — захлопала в ладоши Снежана. — Настоящая звезда! Теперь ты подходишь нашему интерьеру!

Они захохотали. Громко, противно. Кто-то снимал это на телефон.

— Убирайтесь, — прошептала я. Голос дрожал от обиды и ярости. — Вы жалкие.

— Что ты сказала? — улыбка сползла с лица Снежаны. Она шагнула ко мне, занося руку для пощечины. — Ты, нищебродка, смеешь открывать рот?

Я сжалась, ожидая удара. Папа учил бить в нос, но их трое, а я одна, и я вся в клее...

Внезапно чья-то рука перехватила запястье Снежаны в сантиметре от моего лица.

— Хватит.

Голос был тихим, спокойным, но в нем было столько силы, что Снежана замерла, как кролик перед удавом.

Я открыла глаза.

Рядом со мной стоял Ян Бестужев.

Он держал руку Снежаны, глядя на неё сверху вниз с выражением брезгливой усталости.

— Я... Ян? — Снежана мгновенно растеряла весь свой боевой пыл. Она покраснела и попыталась выдернуть руку. — Мы просто... мы шутили... Это посвящение...

— Посвящение? — Ян отпустил её руку, словно прикоснулся к чему-то грязному. Он достал из кармана белоснежный платок и вытер пальцы. — Это не посвящение. Это убожество.

Он повернулся ко мне.

Я, наверное, выглядела ужасно. Слипшиеся волосы, блестки на ресницах, побелевшие губы. Я хотела провалиться сквозь землю. Только не перед ним. Он же нормальный.

Ян посмотрел на меня. В его глазах не было насмешки. Не было жалости. Там было... тепло?

Он снял свой бежевый кашемировый кардиган. Тот самый, за безумные деньги.

И набросил его мне на плечи, укрывая от взглядов и от этого позора.

— Идем, — сказал он просто.

— Но... твой свитер... он же испачкается... — пробормотала я, чувствуя, как клей липнет к дорогой шерсти.

— Это всего лишь вещь, Василиса. А ты — человек.

Он положил руку мне на спину — поверх кардигана — и повел к выходу из библиотеки.

— Снежана, — бросил он через плечо, не останавливаясь. — Если я увижу тебя рядом с ней еще раз, я расскажу твоему отцу, на что именно ты тратишь деньги, выделенные на благотворительность.

Блондинка побледнела и вжалась в стеллаж.

Мы вышли в коридор. Ян шел так уверенно, что ученики расступались перед нами.

— Спасибо, — тихо сказала я.

— Не за что, — он слегка улыбнулся, и у него появились ямочки на щеках. — Но с блестками они переборщили. Тебе пошел бы другой цвет. Может, синий?

Я невольно хихикнула, хотя на глазах были слезы.

— Ты сумасшедший. Ты же один из них. Лев.

— Львы бывают разные, — ответил Ян, открывая передо мной дверь в умывальник. — Некоторые просто любят спать на солнце и не любят, когда обижают маленьких. Приводи себя в порядок. Я подожду снаружи, чтобы никто не вошел.

***

Артём Громов

Я стоял перед экраном в лобби, и мне казалось, что у меня сейчас взорвется голова.

Я видел всё. От начала до конца.

Когда Снежана начала её унижать. Клей, липкая жижа, мерзкие дешевые блестки, превращающие её рыжую голову в нелепую новогоднюю игрушку….

Но внутри, где-то под ребрами, всё равно сидело странное, зудящее чувство. Я до сих пор не мог прийти в себя после того случая в бассейне. Перед глазами стояла одна и та же сцена: она, мокрая, бледная, едва не утонувшая из-за своего упрямства, разжимает кулак. В её ладони — два несчастных жетона.

—  Пять…сот… тысяч. Теперь… я должна тебе… всего триста, — прохрипела она тогда, едва дыша, но глядя на меня с такой торжествующей улыбкой, будто это она только что вытащила меня из бездны, а не наоборот.

Пятьсот тысяч рублей. Для неё — состояние. Для меня — чек на обед. Но она предпочла едва не захлебнуться, лишь бы не оставаться у меня в долгу. Эта её улыбка… она преследовала меня всю ночь. Она выжигала моё высокомерие, как кислота. Почему я так зациклен на ней?

Я хотел увидеть её раздавленной. Я хотел, чтобы она приползла за помощью.

Но потом появился Ян.

— Какого чёрта он делает?! — я с размаху ударил кулаком по стене, не обращая внимания на боль. — Ян! Предатель!

Я видел, как он перехватил руку Снежаны. Эта идиотка совсем потеряла берега — рукоприкладство не входило в мои планы, я не позволял ей касаться Василисы. Это была моя игра, моя добыча. Как она посмела вмешаться со своими плебейскими замашками?

Но самое худшее было потом. То, от чего у меня потемнело в глазах.

Ян начал расстегивать пуговицы. Свой любимый кашемировый кардиган Loro Piana. Вещь, к которой он не позволял прикасаться даже Марку. И он накрыл её. Бережно, почти нежно, скрывая её позор от камер.

Он накрыл мою жертву. Мою цель.

Я задыхался от ярости, глядя, как он касается её плеча. Как он улыбается ей — той самой понимающей улыбкой, которую я считал нашей общей чертой, признаком «высшего круга». Но сейчас эта улыбка была предательством.

Я понимал, почему я не могу отвести глаз. Она не просто «булочница». Она — единственный человек, который не боится моего мира. И теперь мой лучший друг решил стать её рыцарем?

— Почему? — прошептал я, глядя на то, как они уходят вместе. — Почему он помогает ей? Она же никто! Она враг!

В груди поднялось что-то горячее, удушливое. Это было похоже на тот момент, когда в детстве Ян взял мою любимую машинку без спроса. Только в тысячу раз сильнее.

Это не было похоже на ревность. Нет, конечно, нет! Как я мог ревновать эту замухрышку? Это было чувство собственности.

Я начал игру. Я установил правила. Я должен был её сломать. Или... или помиловать. Но это должен был быть Я.

А Ян украл у меня этот момент. Он стал героем. Белым рыцарем. А я остался злодеем, который смотрит на всё это из своей башни.

— Тимур! — заорал я.

Тимур вздрогнул и проснулся (он успел задремать с пачкой чипсов).

— Что? Где? Кого бить?

— Никого, — я резко развернулся и направился к выходу. — Мы уходим.

— Куда? Уроки еще не кончились.

— Мне плевать на уроки. Мне нужно... мне нужно проветриться.

Я вылетел из лобби, едва не снеся дверь.

Ян перешел черту. Он нарушил негласный кодекс «Золотых Львов»: мы всегда на одной стороне.

И если он выбрал сторону булочницы...

— Что ж, Ян, — прошипел я, шагая по коридору и распугивая первокурсников. — Если ты хочешь быть её рыцарем, готовься разделить её участь. В моей игре пленных не берут. Даже если это лучшие друзья.

Я выбежал на улицу. Холодный ветер ударил в лицо, но он не мог остудить тот пожар, что бушевал внутри.

Я достал телефон. На экране всё еще висело фото Василисы. Рыжая, в блёстках. И теперь — в свитере Яна.

Я с силой нажал кнопку «Удалить». Но образ никуда не делся.

— Ты пожалеешь, Кузнецова, — прошептал я, садясь в машину. — Ты пожалеешь, что встала между нами. Теперь это личное.

***

Василиса Кузнецова

Я вернулась домой, похожая на жертву неудачного эксперимента в салоне красоты. Когда я переступила порог квартиры, папа, мирно читавший газету на кухне, уронил очки в чай.

— Вася? — осторожно спросил он. — Ты что, подрабатывала на утреннике феей? Или на тебя напала банда единорогов?

— Это... новый тренд, пап, — пробурчала я, стягивая кроссовки. — Глиттер-бомбинг. Очень модно в высшем обществе. Ты просто не в курсе.

— Ну-ну, — папа покачал головой. — Смотри, чтобы этот тренд не отвалился вместе с волосами.

Следующие два часа превратились в пытку. Я сидела в ванной, а Соня, взяв расческу с редкими зубьями, осторожно наносила мне на голову масло.

— Не ной, — командовала сестра, пропитывая слипшиеся комки клея и блесток. — Красота требует жертв. А война с мажорами требует нормального подхода, а не химии.

— Сонь, ну долго ещё? — захныкала я. — Мылом же легче было бы!

— Чтобы ты к вечеру мочалкой ходила? Нет уж. Сиди давай, — она аккуратно разбирала прядь за прядью, и масло делало своё дело — клей послушно отставал, не выдирая волосы.

Когда всё размягчилось, Соня взяла мягкий шампунь и тёплой водой смыла остатки этой липкой катастрофы. Волосы были спасены. Даже блестки почти все вышли.

— Зато будешь блестеть, — хмыкнула Соня. — Кстати, этот свитер... который ты принесла. Тот, бежевый.

Я замерла. Свитер Яна. Он лежал в тазу, замоченный в деликатном средстве для шерсти.

— Что с ним? Он испорчен?

— Нет, клей вроде отходит. Но я пробила бирку, — Соня сделала театральную паузу. — Вася, этот кусок шерсти стоит сто двадцать тысяч рублей.

Я дернулась так, что Соня чуть не выдрала мне клок волос.

— Сколько?!

— Сто двадцать тысяч. Это кашемир викуньи или что-то типа того. Короче, если ты его посадишь при стирке, нам придется продать почку. И не факт, что твою. Возможно, еще и папину.

Я застонала, закрывая лицо руками.

— Ян Бестужев... — прошептала я. — Он либо святой, либо сумасшедший. Отдать такую вещь...

— Он просто богатый, Вася, — философски заметила Соня, смывая с меня остатки блесток душем. — Для них это как для нас — салфетка. Вытер и выбросил. Не романтизируй.

Когда я наконец-то стала похожа на человека, я поплелась в свою комнату делать уроки.

Я села за стол, открыла электронный дневник и.… расхохоталась. Нервно, истерично.

— Сонь! Иди сюда!

— Что там? Опять угрозы?

— Хуже. Домашнее задание по «Основам светского этикета».

Соня заглянула в экран и присвистнула.

— «Составьте план рассадки гостей на благотворительном ужине G20, учитывая геополитические конфликты и аллергию французского посла на морепродукты».

Мы переглянулись.

— Я могу рассадить только наших тараканов на кухне, — фыркнула я. — И то, они все равно разбегутся.

— А вот это интересно, — Соня ткнула пальцем в следующий пункт. — «Экономика. Рассчитать рентабельность покупки частного острова в Тихом океане с учетом глобального потепления».

— Они издеваются, — я уронила голову на стол, прямо на учебник. — Я не знаю, как рассчитать сдачу с пяти тысяч в магазине, если касса сломалась, а они про острова!

— Гугл в помощь, — Соня похлопала меня по плечу. — И нейросети. Я тебе набросаю алгоритм. А ты пока... отдохни. Ты сегодня победила.

— Победила? — я подняла голову. — Меня облили клеем, унизили, а потом спасал парень в свитере за сто тысяч. Это не победа, Сонь. Это... цирк.

— Зато ты заставила Громова проверить свое пальто, — хихикнула сестра. — Я видела запись с камер в коридоре. Он реально посмотрел вниз! Его лицо в этот момент — бесценно. Я сделаю гифку.

Я улыбнулась. Да. Этот момент того стоил. Его растерянность. Его страх показаться несовершенным.

Я взяла телефон. Руки чесались. Адреналин все еще гулял в крови.

— Не делай глупостей, — предупредила Соня, видя мой взгляд.

— Это не глупость. Это стратегия.

Я нашла контакт, который Соня скинула мне еще днем. Личный номер Артёма Громова.

Я быстро набрала текст, пока здравый смысл не вернулся и не отобрал у меня телефон.

«Пятна на пальто не было. Но на твоей репутации оно теперь огромное. Сладких снов, Зайчик. P.S. Спасибо за клей, теперь я точно знаю, что ты ко мне приклеился».

Нажала «Отправить».

Сердце ухнуло в пятки.

— Ты сумасшедшая, — восхищенно выдохнула Соня. — Он тебя убьет.

— Пусть попробует, — я откинулась на спинку стула. — Завтра новый день. И я буду готова.

***

Артём Громов

Моя комната была погружена в темноту. Только вода в бассейне, расположенном прямо за стеклянной стеной спальни, подсвечивалась мягким голубым светом.

В голове крутилась одна и та же сцена. Коридор. Её глаза. И этот чертов момент, когда я, Артём Громов, повелся на дешевый трюк.

«У тебя пятно».

И я посмотрел. Я, как послушный мальчик, посмотрел вниз!

Я выбрался из кровати и подошел к зеркалу во всю стену. Идеальный. Я был идеальным.

Так почему эта нищая девчонка смотрит на меня так, будто я — пустое место?

Почему она не сломалась в библиотеке? Почему не заплакала?

И почему, чёрт возьми, Ян отдал ей свой свитер?!

— Предатель, — прошипел я своему отражению. — Добрый меланхолик.

Я прошел в спальню, где на тумбочке лежал телефон. Экран мигал уведомлением.

Неизвестный номер.

Я взял телефон, ожидая увидеть отчет от службы безопасности или очередное извинение от Марка.

Но там было сообщение.

Я прочитал его один раз. Потом второй.

«...Сладких снов, Зайчик...»

Телефон хрустнул в моей руке. Я не шучу. Экран новейшего айфона покрылся сетью мелких трещин под моим большим пальцем.

Она издевается. Она пишет мне. Лично. Ночью.

И называет меня Зайчиком.

Я должен был быть в бешенстве. Я должен был сейчас поднять на уши всю охрану, вычислить её адрес (хотя он у меня и так есть) и сравнять её дом с землей.

Но вместо этого...

Я почувствовал, как уголки моих губ дернулись вверх. Это была не улыбка. Это был оскал.

— Приклеился, значит? — прошептал я в темноту комнаты. — Ошибаешься, милая. Это ты попала в паутину.

Я швырнул сломанный телефон на кровать.

— Константин! — крикнул я, выходя в коридор.

Дворецкий появился мгновенно, словно материализовался из воздуха. В пижаме, но с идеальной осанкой.

— Да, Артём Игоревич?

— Мне нужен новый телефон. И подготовь машину на 7 утра.

— В школу к первому уроку? Но вы обычно приезжаете ко второму.

— Завтра особый день, — я ухмыльнулся, и эта улыбка напугала бы даже мою бабушку. — Завтра я лично встречу нашу «звезду» у входа. Без свиты. Без шуток.

Я посмотрел на ночной сад за окном.

— Она хочет войны? Она получит Армагеддон.

Я вернулся в спальню, но сон не шел. Я лежал и смотрел в потолок, где плясали тени. И самое ужасное было то, что я не мог перестать думать о том, как смешно она выглядела с блестками на носу. И как гордо она держала спину.

— Булочница, — прошептал я, закрывая глаза. — Ты даже не представляешь, с кем связалась.

Эта ночь была тихой. Но это было затишье перед бурей. Завтра «Наследие» содрогнется.

Василиса Кузнецова

Утро началось с тяжелого предчувствия. Академия «Наследие» встретила нас с Леной звенящей пустотой. Обычно в это время холл гудел, как встревоженный улей, но сегодня ученики стояли группами, уткнувшись в экраны смартфонов. Как только мы переступили порог, по залу пронесся шелест.

— Это она?

— Да, та самая...

— Жесть, а с виду такая приличная.

Мой телефон завибрировал. Сообщение в общем чате Академии, куда меня добавили при поступлении. Я открыла его, и у меня потемнело в глазах.

Это была серия скриншотов. Мое лицо на фоне дешевых отелей, поддельные выписки со счетов с пометками «за услуги», и самое мерзкое — сфабрикованная медицинская справка о беременности. Подписи под фото соревновались в остроумии: «Булочки с сюрпризом», «Кто следующий в очереди на дегустацию?», «Скидка 50% для отличников».

— Вася... — Лена побледнела, глядя в свой телефон. — Это... это же уголовщина. Это клевета! Нужно идти к директору!

— Директор ест из рук Громова, Лена, — мой голос дрожал, но я заставила себя расправить плечи. — Смотри.

На огромной интерактивной доске в центре холла, где обычно крутили ролики о благотворительных вечерах, медленно сменялись слайды. Мое лицо. Снова и снова. В разных унизительных ракурсах.

Это было не просто унижение. Это была грязь. На экране красовались грубо сляпанные фотомонтажи, где моё лицо было приклеено к телам девушек из сомнительных объявлений. Но хуже всего — пост, закрепленный в топе: справка о беременности, список вымышленных «клиентов» из числа учителей и подпись: «Василиса Кузнецова — акция: купи багет, получи десерт бесплатно. Запись в очередь под постом».

— О боже... — Лена увидела экран и всхлипнула. — Вася, это...

Я подняла глаза. Прямо перед нами, на огромном интерактивном табло, где обычно крутили ролики о благотворительности, горела надпись: «БУЛОЧНИЦА — 500 РУБЛЕЙ В ЧАС. АКЦИЯ ДЛЯ ПЕРВОКУРСНИКОВ». Рядом мигало моё фото с пририсованным животом и подписью: «Кто папочка? Принимаем ставки».

Вокруг нас начал смыкаться круг. Десятки камер были направлены мне в лицо. Ученики, чьи родители ворочают миллиардами, улюлюкали и свистели, словно мы были на средневековой площади.

— Эй, Вася! — выкрикнул кто-то из толпы, швыряя в мою сторону горсть мелочи. Звон монет о мрамор был оглушительным. — Возьми на коляску! Или на аборт не хватает?

— Оставьте её! — крикнула Лена, но её голос потонул в общем хохоте.

Я стояла, не шевелясь. Внутри меня всё заледенело. Я смотрела на доску, на эту кричащую пошлость, и чувствовала только одно — брезгливость. Не к себе. К ним.

— Посмотрите на неё, — Снежана вышла вперед, окруженная своими «подругами». — Она стоит здесь и делает вид, что она выше этого. Вася, скажи, а твой отец знает, чем ты занимаешься по ночам? Или он сам тебе клиентов подгоняет?

Толпа взорвалась хохотом. Лену кто-то толкнул, её рюкзак упал, и учебники рассыпались по полу.

— Прекратите! — крикнула я, загораживая подругу. — Вам самим не противно? Вы же элита! Вы будущие лидеры! А ведете себя как стадо гиен!

— Гиены едят падаль, — холодно отозвалась Снежана. — А ты, дорогая, уже давно дурно пахнешь.

В этот момент на балконе второго этажа появился Артём.

***

Артём Громов

Я стоял у перил, сжимая в руке бокал с минеральной водой. Рядом застыли Марк, Тимур и Ян. Мы пришли раньше, чтобы насладиться моментом «изоляции» — я велел пустить слух, что Василиса украла ответы к тестам и собиралась продать их, чтобы подставить класс. Это была изящная подстава. Чистая. Интеллектуальная.

Но то, что я видел сейчас на табло...

Бокал в моей руке хрустнул. Вода брызнула на мои пальцы, но я даже не шелохнулся.

— Это... это что за хрень? — Марк первым нарушил тишину. Его лицо, обычно полное самодовольства, сейчас выражало крайнюю степень недоумения. — Тимур, ты это заказывал?

— Ты с дуба рухнул? — Тимур отшатнулся от перил, брезгливо морщась. — Я сказал парням из айти-клуба просто заблокировать её шкафчик и вывести на экран её фото с надписью: «Вход запрещен». Откуда взялась эта порнуха?!

Я перевел взгляд на табло. «Булочница» ... «500 рублей в час» ... Грязь. Дешевая, базарная грязь, которая пачкала не только эту девчонку, но и саму атмосферу моей Академии.

— Ублюдки, — прошипел я. Мой голос звучал как скрежет металла. — Безмозглые, тупые животные.

Я посмотрел на толпу внизу. Они вели себя как стадо гиен. Те, кого я считал элитой, сейчас кидали монеты в девчонку и орали похабщину. Это было не то величие, которое я строил. Это был бунт рабов, которым разрешили почуять кровь.

— Ян, посмотри на них, — я повернулся к другу.

Ян Бестужев стоял, прислонившись к колонне. Книга в его руках была закрыта. Он смотрел вниз, и в его обычно спокойных глазах читался настоящий шок, смешанный с глубоким отвращением.

— Ты перегнул палку, Артём, — тихо сказал Ян. — Ты открыл клетку, но забыл, что в ней сидят не дрессированные пудели, а шакалы.

— Это не мой приказ! — я ударил кулаком по мраморному поручню. — Я не опускаюсь до такого! Выставить её шлюхой? Беременной? Это уровень подворотни, а не Громова!

Внизу ситуация накалялась. Кто-то из старшекурсников схватил Василису за плечо, пытаясь развернуть её к камере телефона.

— Марк! — я рявкнул так, что стоявшие рядом ученики подпрыгнули. — Живо к айтишникам. Если через десять секунд это дерьмо не исчезнет с экрана — ты лично будешь вылизывать этот холл языком.

— Понял! — Марк, не задавая вопросов, рванул с места. Он видел мою ярость и знал, что сейчас лучше не попадаться под горячую руку.

— Тимур, вниз! — я указал на толпу. — Разгони это стадо. Любого, кто кинет в неё хоть бумажку, — в список на отчисление. Немедленно!

Тимур, кивнув, перепрыгнул через несколько ступенек лестницы.

Я остался один у перил, не считая Яна. Мое дыхание было неровным. Я смотрел, как Василиса внизу отталкивает парня, который пытался её задеть. Она не плакала. Она стояла посреди этого ада с таким выражением лица, будто она — королева, а все вокруг — мусор.

— Жалко её, — бросил Ян, не глядя на меня.

— Жалко? — я обернулся к нему, чувствуя, как внутри всё клокочет. — Она сама виновата! Она бросила мне вызов!

— Да, Артём. Но ты хотел победить её в честном — ну, по твоим меркам — бою. А сейчас ты выглядишь как режиссер дешевого порнофильма. Ты ведь понимаешь, что завтра все будут говорить, что это ТВОЙ уровень?

Слова Яна ударили под дых. Он был прав. Моя свита, мои «преспешники», решив выслужиться, превратили мою изящную месть в унизительный балаган. Они думали, что я оценю эту «шутку». Они думали, что Громов любит грязь.

Табло внезапно моргнуло и погасло. Холл погрузился в полумрак.

— Всем разойтись по классам! — голос Тимура, усиленный мегафоном охраны, перекрыл гул толпы. — Любой, кто задержится в холле более чем на тридцать секунд — лишается парковки и доступа в VIP-зону на месяц!

Угроза сработала мгновенно. Элита знала цену своим привилегиям. Толпа начала стремительно рассасываться.

Я видел, как Василиса медленно опускается на колени рядом с Леной, помогая той собрать вещи. Она подняла голову. Её взгляд прошил пространство и нашел меня на балконе.

В этом взгляде не было просьбы о помощи. В нем было бесконечное, уничтожающее презрение. Она смотрела на меня так, будто я — не Громов, а куча навоза в дорогом пиджаке.

Я отвернулся первым.

***

Ян Бестужев

Я смотрел на Артёма и видел, как его трясет. Он был в ярости не на Василису. Он был в ярости на то, что потерял контроль. Его «инструменты» — эти тупые исполнители — испортили симфонию его власти.

— Она не сломалась, Артём, — сказал я, наблюдая, как рыжая девчонка ведет подругу к выходу, игнорируя вспышки оставшихся телефонов. — Наоборот. Ты только что дал ей моральное право ненавидеть тебя по-настоящему.

Артём ничего не ответил. Он зашел в свою VIP-комнату и с грохотом захлопнул дверь.

Я спустился вниз, когда холл уже опустел. На мраморе остались монеты, обрывки распечаток и раздавленные очки Лены. Я поднял их. Одна дужка была сломана.

В этот момент я почувствовал странный укол совести. Мы все здесь были частью этой системы. Мы молчали, когда это начиналось.

Я нашел Марка в коридоре. Тот вытирал пот со лба. — Тёма в бешенстве, — прошептал Марк. — Он велел найти тех, кто рисовал эти слайды. Сказал, что они «опозорили эстетику Львов».

— Правильно сказал, — я прошел мимо. — И передай Артёму... Если он хочет её уничтожить, пусть делает это сам. Грязь — это не наш стиль.

***

Артём Громов

Я сидел в темноте своего кабинета.

«Безмозглые придурки... даже приказ исполнить не могут...» — я злился на своих людей, но понимал, что ответственность на мне.

Я не буду её травить. Травля — это для слабаков, которым нужно одобрение толпы. Я сделаю то, что умею лучше всего. Я её куплю.

Я предложу ей сделку: она забирает деньги, закрывает долги отца и исчезает из этой школы навсегда. Она возьмет их. Все берут. И тогда я докажу себе, что её гордый взгляд в холле — всего лишь маска, которая спадает при виде нулей на бумаге.

Василиса Кузнецова

После урока политологии ко мне подошли двое. Это были не обычные ученики. Нет, это были настоящие шкафы — метр девяносто в чёрных костюмах, которые, казалось, были натянуты на мышцы с большим трудом. Личная охрана Громовых. Я мысленно прикинула: если меня сейчас задавят, найдут ли мои останки?

— Василиса Кузнецова? — спросил один из них голосом, который больше напоминал звук работающего трактора.

Я окинула его взглядом с ног до головы.

— Нет, английская королева собственной персоной. Конечно я. Что, теперь будете бить официально, по протоколу?

Охранник даже не моргнул. Наверное, чувство юмора у них отбирают вместе с контрактом.

— Артём Игоревич желает вас видеть. Немедленно.

— А я не желаю, — я скрестила руки на груди. — У меня перемена, и я хочу есть. Может, Громов подождёт, пока я съем свой бутерброд с колбасой? Нет? Жаль.

Охранник молча взял меня под локоть. Его хватка была железной, но не болезненной — скорее, как будто меня взял в плен очень вежливый робот-терминатор.

— Это не просьба, — сообщил он.

— Ага, поняла. Значит, похищение среди бела дня. Отлично. Что опять!?

Меня повели. Не в кабинет директора. Не в медпункт, где можно было бы прийти в себя. Нет. Меня вели на верхний этаж, в святая святых — в зону «Золотых львов». Туда, где простым смертным вроде меня вход был заказан даже под страхом смерти. Впрочем, учитывая сегодняшний день, смерть уже не казалась мне чем-то невероятным.

Мы прошли через стеклянный мост, который больше напоминал декорации из какого-нибудь фантастического фильма. Поднялись на лифте, который требовал сканирования сетчатки глаза. Охранник подставил свой глаз к сканеру, и я невольно подумала: а что будет, если он моргнёт не вовремя? Лифт взорвётся?

Двери открылись прямо в их лобби. Я ожидала увидеть что угодно: средневековую пыточную камеру с дыбой, зал суда с мантиями и молотком, тронный зал в стиле «Игры престолов». Но это было похоже на лаунж-зону пятизвёздочного отеля. Мягкий, приглушённый свет. Запах дорогого кофе, который, наверное, стоил дороже моей месячной стипендии. Панорамные окна с видом на весь Питер — город как на ладони, словно игрушечный.

В центре комнаты на огромном кожаном диване сидел Артём. Он был один. Ни Марка, ни Тимура, ни Яна. Только он. И эта картина выглядела слишком постановочной, слишком кинематографичной. Словно кто-то решил снять драму, где главный герой — красивый злодей в дорогом костюме.

Он выглядел безупречно. Тёмно-синий костюм, который сидел на нём так, будто был пошит лично Богом. Белая рубашка, ни единой складки, ни намёка на несовершенство. На контрасте со мной — он казался существом с другой планеты. Инопланетянин-перфекционист.

— Оставь нас, — бросил он охраннику, даже не поворачивая головы.

Дверь за моей спиной закрылась с тихим щелчком. Мы остались одни. Я и он. Дочь пекаря и принц корпоративной империи. Звучит как начало плохой романтической комедии.

Артём медленно поднялся, держа руки в карманах. Он обошёл меня кругом, разглядывая как музейный экспонат. Или как товар на рынке. Я стояла, стиснув зубы, и молилась, чтобы не расплакаться прямо сейчас.

— М-да, — протянул он наконец.

Я сглотнула комок в горле.

— Зачем ты меня позвал? — спросила я, стараясь не дышать глубоко, чтобы не расплакаться от унижения. — Хочешь лично добавить словесного позора? Валяй.

Артём остановился передо мной. Посмотрел мне в глаза. В его взгляде не было ничего человеческого — только холодный расчёт.

— Я позвал тебя, чтобы дать шанс, — сказал он. — Последний шанс, кстати. Я вижу, ты упрямая. Но ты же понимаешь, что это только начало? Завтра будет хуже. Потом ещё хуже. Мы уничтожим пекарню твоего отца одной проверкой санэпидемстанции. Три крысы в подвале — и всё, прощай, бизнес. Мы сделаем так, что твою сестру выгонят из её школы и не возьмут ни в одну другую. Даже в деревенскую.

У меня похолодело внутри. Соня. Папа. Моя семья.

— Не смей трогать мою семью, — прошипела я.

— Тогда уходи, — Артём подошёл к столу и взял телефон. Самый последний айфон, разумеется. — Сколько стоит твоё исчезновение? Десять миллионов? Двадцать? Тридцать? Пятьдесят? Я переведу деньги прямо сейчас. Прямо здесь, на твоих глазах. Ты забираешь документы, говоришь всем, что не потянула программу — а кто тебе не поверит, ты же из обычной семьи — и исчезаешь. Твоя семья живёт спокойно, ты открываешь сеть пекарен... или что вы там делаете. Печёте пироги с капустой?

Он протянул мне ручку и блокнот. Дорогущий блокнот в кожаном переплёте.

— Впиши любую цифру, Кузнецова. Любую. И убирайся из моего мира. Навсегда. Ты здесь — грязное пятно на белом костюме. Ты меня раздражаешь одним своим существованием.

Я смотрела на этот блокнот. Плотная, дорогая бумага. Золотая кайма. Пять миллионов? Десять? Пятнадцать? Это решило бы все наши проблемы разом. Папа закрыл бы кредит и перестал бы просыпаться по ночам в холодном поту. Соня поехала бы в лучший лагерь для юных программистов. Мама купила бы себе новую шубу, о которой мечтает уже три года.

Всё, что нужно сделать — это сдаться. Продать свою гордость. Предать саму себя. Отдать свою мечту за пачку денег.

Я медленно взяла блокнот. Артём победно ухмыльнулся, и в этой улыбке было столько самодовольства, что меня замутило.

— Умная девочка, — протянул он. — Деньги всегда побеждают. Всегда.

Я взяла ручку. Почувствовала её тяжесть в руке. И медленно, глядя ему прямо в глаза, написала на листочке одно слово крупными, аккуратными буквами: «ПОДАВИСЬ».

— Что?.. — улыбка медленно сползла с его лица, как масло с горячей сковороды.

Я вырвала листок из блокнота, старательно скомкала его в шарик и бросила ему прямо в лицо. Бумажный шарик отскочил от его идеального лица и жалко упал на пол.

— Ты думаешь, всё можно купить? — мой голос дрожал, но теперь уже не от страха, а от гнева, который разливался по венам, как горячая лава. — Ты думаешь, если у тебя на счетах миллиарды, ты можешь покупать людей, как вещи в супермаркете? Положил в корзину и на кассу? Мой отец печёт хлеб своими руками. Своими! Он встаёт в четыре утра каждый день, чтобы люди ели свежее. Он гордится каждой буханкой, каждой булочкой. А ты? Что сделал ты, кроме того, что родился в золотой колыбели и получил всё на блюдечке?

Артём потемнел лицом. Его скулы напряглись.

— Ты пожалеешь об этом, — процедил он сквозь зубы. — Я обещаю.

— Нет, — я шагнула к нему, и он, кажется, даже слегка отпрянул. — Это ты пожалеешь. Ты бедный, Громов. У тебя есть только деньги. И больше ничего. Ни друзей, которые любят тебя просто так. Ни семьи, которая обнимет, когда плохо. Ни сердца. Ты — пустая оболочка в дорогом костюме от Прада или Гуччи, какая там у тебя марка.

— Замолчи! — заорал он, резко хватая меня за плечи обеими руками. — Кем ты себя возомнила?! Ты никто!

Это был момент истины. Его лицо было в каких-то жалких сантиметрах от моего, искажённое яростью и чем-то ещё — болью? Я чувствовала его горячее, учащённое дыхание.

В голове мгновенно всплыли уроки папы. «Центр тяжести, Вася. Найди центр тяжести противника и используй его собственную силу. И резкое движение. Быстро и точно».

Я не стала бить его кулаком. Это было бы слишком просто, слишком банально. Я резко перехватила его руку, шагнула вперёд, подседая под него, и использовала инерцию его собственного тела. Классический приём из самбо, которому папа учил меня с пяти лет на заднем дворе нашего дома.

Мир перевернулся. Артём Громов, «Принц Наследия», самый недосягаемый мальчик школы, описал изящную дугу в воздухе и с глухим, очень удовлетворительным грохотом приземлился спиной на свой драгоценный персидский ковёр.

Бум.

В лобби повисла звенящая тишина. Такая тишина, какая бывает после взрыва, когда все на секунду замирают, не веря своим глазам. Артём лежал, раскинув руки, глядя в расписной потолок остекленевшими от шока глазами. Он даже не пытался встать. Просто лежал и смотрел в потолок, словно там внезапно открылся портал в другое измерение. Его мир только что рухнул. Его, наследника империи, бросила на пол обычная дочь пекаря. Девчонка в старых кедах.

Я поправила свой испачканный пиджак, отряхнула руки, словно только что вынесла мусор.

— Это тебе карма за химчистку моей формы, Громов. И за кроссовки. И за яйца. И вообще за всё. И вообще, подавись своими миллионами.

Я подошла к нему ближе, наклонилась. Он смотрел на меня снизу вверх. В его глазах я увидела что-то новое. Не злость. Не презрение. Испуг? Или... восхищение? Может, даже уважение?

— И ещё одно, — сказала я тихо, но чётко. — Я не уйду. Запомни это. Я буду учиться здесь. Я буду ходить по этим коридорам каждый божий день. Буду есть в столовой, сидеть на уроках, сдавать экзамены. И каждый раз, когда ты будешь видеть меня, ты будешь помнить, как лежал на этом полу. Как обычная девчонка уложила тебя одним движением.

Я развернулась и решительно пошла к двери. Когда я уже взялась за ручку, за спиной послышался шорох. Дверь боковой комнаты — той самой, что была замаскирована под панель, — медленно открылась. Оттуда, как призраки из шкафа, вышли Марк, Тимур и Ян.

Они видели всё. Абсолютно всё.

Они стояли, открыв рты, как персонажи мультфильма. Даже у невозмутимого Тимура отвисла челюсть. Марк вообще выглядел так, будто только что увидел НЛО. Ян смотрел на меня с нескрываемой, откровенной улыбкой, в которой читалось что-то вроде «я всегда знал, что ты крутая».

— Офигеть... — прошептал Марк благоговейно. — Она его уложила. Чистый иппон. Как в дзюдо. Нет, даже лучше.

Я вышла из лобби, хлопнув дверью так, что задрожали панорамные стёкла и звякнула какая-то дорогая ваза на полке.

***

Спускаясь в лифте, я медленно сползла по зеркальной стене на холодный пол. Адреналин начал отступать, и меня накрыла дрожь — сначала лёгкая, потом всё сильнее. Руки тряслись. Я только что физически напала на наследника самой могущественной корпорации страны. Меня могут посадить. Или убить. Или посадить, а потом убить. Или сначала убить, а потом посадить труп для порядка.

Телефон внезапно завибрировал, и я чуть не подпрыгнула от неожиданности.

Соня: «Вася!!! ВАСЯ!!! Я видела это через камеру ноутбука, который лежал у Марка на столе в той комнате (я его хакнула, ты же знаешь). ЭТО БЫЛО ЛЕГЕНДАРНО! ТЫ ЛЕГЕНДА! Ты в трендах нашего семейного чата. Папа уже открыл шампанское (детское, к сожалению). Мама печёт торт! Беги домой скорее, мы тебя ждём с триумфом!»

Я рассмеялась сквозь слёзы — то ли от облегчения, то ли от истерики — и пошла в уборную. Мне срочно нужно было привести себя в порядок. Я всё ещё кипела от ярости, и во мне бурлил коктейль из адреналина, гордости и лёгкого страха. В уборной я, наверное, просидела целый час на закрытой крышке унитаза, уставившись в стену и пытаясь привести свои мысли в состояние хоть какого-то порядка. Дышала глубоко. Считала до десяти. Потом до ста.

Выйдя наконец из школы, я с удивлением увидела, что чёрный «Майбах» Степана всё ещё терпеливо ждёт у парадного входа. Но рядом с ним, прислонившись к капоту, стоял... Ян.

Ян Бестужев. Скрипач. Совесть «Золотых львов». Единственный нормальный человек в этой компании миллиардеров.

Он молча протянул мне чистый платок. Белоснежный, накрахмаленный, с изящной монограммой в углу.

— Возьми, — сказал он мягко. — У тебя тушь потекла.

— Спасибо, — я взяла платок и принялась вытирать лицо. — Ты пришёл сказать, что мне конец? Что завтра меня найдут в канаве?

— Нет, — Ян улыбнулся, и эта улыбка была одновременно грустной и тёплой, как осеннее солнце. — Я пришёл сказать, что ты первая, кто заставил Артёма замолчать. Обычно его вообще невозможно заткнуть. Он как заведённый.

— Он заслужил, — буркнула я.

— Заслужил, — серьёзно кивнул Ян. — Но будь осторожна, Василиса. Раненый лев опаснее всего. Сейчас он в шоке. Но когда он придёт в себя... он захочет реванша. Артём не из тех, кто прощает унижения.

— Пусть попробует, — я сжала кулак для убедительности. — У меня есть ещё пара приёмов в запасе. И все они болезненные.

Ян засмеялся — искренне, от души.

— Садись в машину. Тебе нужно отдохнуть. И... Василиса?

— Что?

— Добро пожаловать в «Наследие». По-настоящему.

Я села в машину. Мягкое кожаное сиденье приняло меня, как объятие. Степан посмотрел на меня в зеркало заднего вида, и в его глазах читалось что-то похожее на уважение.

— Живая?

— Живее всех живых, Степан. Отвезите меня домой, пожалуйста.

Машина плавно тронулась. Я смотрела на удаляющийся фасад школы — величественный, мраморный, недосягаемый. Где-то там, на верхнем этаже, в своём идеальном лобби, всё ещё лежал на ковре парень, у которого было всё, но на самом деле не было ничего.

И почему-то мне стало его немного жаль.

Совсем чуть-чуть.

Артём Громов

Я стоял перед зеркалом в лобби нашего закрытого этажа, лихорадочно поправляя воротник рубашки. Пальцы слегка подрагивали — не от страха, разумеется, а от кипящей внутри ярости, которую я отчаянно пытался выдать за спортивный азарт.

Пять минут назад. Всего пять минут назад эта девчонка, эта «булочка» из пекарни, совершила невозможное. Она не просто вошла на нашу территорию. Она... она отправила меня в полёт. Я до сих пор чувствовал на своей спине жёсткое прикосновение ковра и этот нелепый запах ванили, который, кажется, навсегда въелся в мои рецепторы. Как будто меня окунули в тесто для булочек с корицей.

— Она влюблена, — произнёс я вслух, обращаясь к своему отражению.

Голос прозвучал твёрдо, почти официально, как будто я зачитывал медицинский диагноз.

— Это была классическая попытка сближения. Физический контакт как проявление скрытых чувств.

Ян, сидевший на диване со своей неизменной книгой, издал странный звук — не то кашель, не то подавленный смешок. Он медленно опустил томик стихов и посмотрел на меня как на пациента психиатрической клиники, который вдруг заявил, что он — Наполеон.

— Тёма, она бросила тебя через бедро, — Ян говорил очень спокойно, почти сочувственно. — Твой позвоночник издал звук ломающегося сухостоя. Я, честно говоря, даже испугался, что придётся вызывать скорую. О каком «сближении» ты вообще говоришь?

— Ты ничего не понимаешь в женщинах, Бестужев, — я резко обернулся, взмахнув рукой так театрально, будто читал монолог на сцене Малого театра. — Это был телесный контакт! Самый прямой способ коснуться меня, не вызывая подозрений у окружающих. Она ждала момента, когда я схвачу её за плечи, чтобы... чтобы... в общем, её тело само потянулось ко мне. Этот бросок — просто сублимация страсти. Она напугана силой своих чувств и не знает, как с ними справиться.

Марк, который до этого момента лениво листал ленту новостей, отложил планшет и закрыл лицо руками. Его плечи мелко дрожали. Кажется, он сдерживал приступ истерического смеха.

— Боже мой, Громов... — наконец выдохнул он сквозь пальцы. — Твоё эго — это отдельная планета со своей гравитацией. И атмосферой из чистого самолюбования. Она назвала тебя «пустой оболочкой» и предложила «подавиться» миллионами. Это не похоже на признание в любви, друг мой. Это больше похоже на объявление войны. Причём войны не на жизнь, а на смерть.

— Именно! — я победно вскинул палец вверх, как будто только что доказал теорему Пифагора. — От ненависти до любви — один шаг. Она уже на середине дистанции, может, даже дальше! Она бросила мне скомканный листок прямо в лицо! Марк, это же метафора! Она хочет, чтобы я её преследовал. Это классический женский приём привлечения внимания.

Тимур, который всё это время озадаченно смотрел на место на ковре, где ещё недавно в неприглядной позе лежало моё тело, наконец подал голос:

— Тёма, я видел этот захват. Чистое самбо, уровень мастера спорта. Она заблокировала твой центр тяжести за долю секунды. Если она в тебя и впрямь влюблена, то её любовь может закончиться твоей госпитализацией с переломом позвоночника. Может, просто выставим её из школы, пока она не перешла к удушающим приёмам?

— Нет, — я снова повернулся к зеркалу, возвращая волосам идеальный вид.

Образ должен быть безупречным. Безукоризненным. Недосягаемым.

— Если она хочет играть в «кошки-мышки», я покажу ей, кто здесь настоящий лев. Царь зверей. Она жаждет моего внимания? Она его получит. Столько, что не унесёт обеими руками.

Артём Громов

Всю ночь мне снились рыжие волосы и запах ванили.

Я ворочался на своих простынях из египетского хлопка плотностью в тысячу нитей, и впервые в жизни они казались мне жесткими, как наждачная бумага. Перед глазами, стоило мне закрыть веки, прокручивался один и тот же момент: потолок Академии, грохот моего собственного падения и она.

Василиса Кузнецова. Булочница. Девчонка, которая пахнет домашним маслом и дерзостью.

Она прижала меня к полу. Меня. Артёма Громова. Человека, чья фамилия заставляет директоров банков вставать по стойке «смирно». Но самое странное было не в самом факте падения. Самое странное — это то, как бешено колотилось моё сердце, когда её лицо оказалось в паре сантиметров от моего.

— Это был адреналин, — прошептал я в темноту пустой спальни, глядя в панорамное окно на огни ночного Питера. — Просто неожиданность. Эффект внезапности.

Но мой мозг выдал совершенно иную теорию.

— Она сделала это специально, — пронеслось в голове. — Это был план. Она влюбилась. Влюбилась так сильно и безнадежно, что не нашла другого способа привлечь моё внимание, кроме как повалить меня на лопатки.

Эта мысль была настолько нелепой, что должна была вызвать смех. Но моё раздутое эго вцепилось в неё, как утопающий в спасательный круг. Конечно! Это же классика. Сначала она притворяется, что ненавидит меня, крадет мои детские фото, дерзит... а потом бросается на меня.

Я улыбнулся в подушку.

— Хитрая рыжая кошка. Ты хочешь, чтобы я тебя заметил? Что ж... поздравляю. У тебя получилось.

***

Утро встретило меня ослепительным солнцем и просто пугающе хорошим настроением. Я чувствовал себя победителем, хотя технически вчера я лежал на спине.

— Константин! — крикнул я нашему дворецкому, выходя из гардеробной.

Мой личный помощник и дворецкий, человек, чьё лицо за тридцать лет службы в нашей семье превратилось в непроницаемую маску, возник в дверях мгновенно.

— Слушаю, Артём Игоревич.

— Сегодня особенный день, Константин. День, когда мы признаем очевидное. Подготовь мне мой новый костюм от Tom Ford. Тот, что тёмно-синий. И рубашку... нет, не эту. Ту, что подчеркивает цвет моих глаз. Сегодня я должен выглядеть так, чтобы у одной конкретной особы случился эстетический шок.

Константин молча кивнул, но я заметил, как его бровь едва заметно дрогнула.

— И приготовь завтрак, — добавил я, вальяжно развалившись в кресле. — Что-нибудь изысканное. И.… — я замялся, — купи свежих круассанов. Но только из лучшей пекарни. Нет, не из той, о которой ты подумал! Просто... круассанов.

Пока прислуга суетилась, я рассматривал себя в зеркале. Я был великолепен. Высокомерие, которое обычно было моей броней, сегодня трансформировалось в некое подобие снисходительного благодушия.

Ситуация с завтраком вышла комичной. Горничная, юная девушка, которая работала у нас всего неделю, так разнервничалась из-за моего лучезарного вида, что, подавая мне свежевыжатый сок, споткнулась о край ковра.

Стакан полетел прямо на дорогой мраморный пол.

В любой другой день я бы уволил её на месте, сопроводив это лекцией о профпригодности. Но сегодня...

— О боже! Простите, Артём Игоревич! Пожалуйста, не увольняйте! — она едва не рухнула на колени.

Я мягко улыбнулся ей — той самой улыбкой, от которой в Академии замертво падали старшеклассницы.

— Оставь, милая. Это всего лишь ткань. Сегодня мир слишком прекрасен, чтобы расстраиваться из-за пятен. Считай это моим подарком фонду «Неуклюжие люди мира». Ступай.

Горничная выбежала из комнаты с таким видом, будто увидела привидение. Константин, стоявший в углу, тихо кашлянул: — Артём Игоревич, вы... здоровы? Может, вызвать семейного врача?

— Я более чем здоров, Константин! — я поправил волосы. — Я влюблен... в свою собственную гениальность. Едем в Академию.

***

Вход в Академию «Наследие» был моим ежедневным триумфом. Как только мой «Майбах» остановился у парадного крыльца, по толпе учеников, уже дежуривших у входа, прошел электрический разряд.

Я вышел из машины. Солнце отразилось от моих запонок, а идеально уложенные волосы не шелохнулись даже под легким питерским бризом.

— Громов! — взвизгнула какая-то девчонка из параллельного. — Боже, он сегодня еще прекраснее, чем вчера! — донеслось из толпы.

Я шел сквозь живой коридор, снисходительно кивая. Визги, шепот, вспышки телефонов — это был мой привычный шум. Моя стихия. Рядом со мной шагали Марк, Тимур и Ян.

Марк выглядел озадаченным.

— Тёма, ты чего светишься как начищенный чайник? Вчера тебя повалили на пол, а ты сегодня как будто выиграл джекпот в Лас-Вегасе.

— Ты просто ничего не понимаешь в женской психологии, Марк, — ответил я, не сбавляя шага. — Она сделала свой ход. Смелый. Дерзкий. Очень в стиле Кузнецовой. Теперь мой черед.

***

Час спустя, лобби «Золотых львов»

Я подхватил пустую кожаную папку со стола. Для антуража.

— Куда ты собрался? — Ян приподнял бровь с таким видом, будто я объявил о намерении полететь на Луну. — У нас сейчас по расписанию отдых в спа-зоне. Через десять минут приедет массажист из Тибета. Тот самый, которого мы месяц ждали.

— К чёрту массажиста, — отрезал я. — И к чёрту Тибет. Я иду на урок. Алгебра. Третий этаж. Общий корпус.

В лобби повисла такая звенящая тишина, что было слышно, как за стеклом падает мокрый снег. Даже антикварные часы, кажется, остановились от шока.

— Ты не был в общем корпусе на занятиях с момента инаугурации твоей бабушки, — Тимур уставился на меня как на сумасшедшего. — Это было три года назад. Ты же сам говорил, что там пахнет дешёвым мелом и простыми людьми. И ещё ты жаловался на ужасное освещение.

— Сегодня там будет пахнуть моим триумфом, — я хищно улыбнулся своему отражению в зеркале. — Я сяду рядом с ней. Пусть видит, что её «агрессивная любовь» достигла цели. Она будет так смущена моим присутствием, что не сможет решить даже простейшее линейное уравнение с одним неизвестным.

Я вышел, хлопнув дверью так, что эхо ещё долго гуляло по мраморным стенам нашего убежища. Я уже почти видел, как она краснеет при виде меня, как теряется и сбивается с мысли. Кузнецова, ты думала, что бросила меня на лопатки? Нет, милая. Ты просто заманила меня в свои сети. И теперь я иду за тобой, как мотылёк на свет.

***

Василиса Кузнецова

Я сидела за своей партой на последнем ряду, уставившись в учебник, но буквы в главе «Производные» плясали перед глазами какую-то безумную чечётку.

— Зачем я это сделала? Зачем я его швырнула? — билась в голове одна и та же навязчивая мысль. — Папа учил, что силу нужно использовать только для защиты себя и близких. Но это и была защита! Защита моей гордости и достоинства.

Мои ладони всё ещё горели. Я до сих пор чувствовала жёсткую ткань его дорогого пиджака под пальцами.

— Он меня уничтожит, — обречённо подумала я. — В пекарню придёт проверка санэпидемстанции, а Соню отчислят из школы по какой-нибудь надуманной причине. Громов не прощает унижений.

Весь класс гудел, как потревоженный улей. Весть о том, что вчера я была приглашена в «святая святых» — лобби Золотых Львов — уже разлетелась по Академии со скоростью лесного пожара. Девчонки оборачивались, бросая на меня ядовитые взгляды. Они шептались, прикрываясь ладонями, и в их глазах читалось: «Как эта нищенка вообще посмела туда войти? У неё даже сумки нормальной нет!».

Внезапно гул оборвался. Резко, как будто кто-то нажал на невидимую кнопку. Сначала замолчала первая парта, потом вторая... тишина ползла по классу, как ледяная волна во время цунами.

Дверь распахнулась.

Павел Петрович, наш вечно нервный учитель алгебры, выронил мелок. Тот со стуком покатился по полу, и этот звук в повисшей тишине показался выстрелом. В кабинет вошёл Артём.

Он выглядел... пугающе идеально. Ни одной складки на белоснежной рубашке, волосы уложены волосок к волоску, взгляд холодный и уверенный, как у хищника, выслеживающего добычу. Он шёл по проходу между рядами, и я видела, как Снежана с соседнего ряда судорожно вцепилась в край стола, побелев от волнения.

Он шёл прямо ко мне.

— Сейчас начнётся, — подумала я, нащупывая в пенале циркуль. — Прилюдная казнь. Он вызовет охрану. Или просто выльет на меня чернила прямо на глазах у всех. Или того хуже — заставит публично извиниться.

Артём остановился у моей парты. Весь класс затаил дыхание. Даже муха, бившаяся о стекло, кажется, замерла в полёте. Он медленно, нарочито театрально отодвинул стул рядом со мной. Скрежет ножек по паркету заставил меня вздрогнуть.

Артём сел. Положил свою кожаную папку на стол и повернулся ко мне. Его лицо оказалось в каких-то десяти сантиметрах от моего. Я ждала угрозы, ждала шипения о мести и расплате.

— Я подумал над твоим... признанием, — прошептал он так, чтобы слышала только я, но при этом его низкий голос пробирал до самых костей. — Это было смело. Грубо, неотёсанно, но очень... искренне. Прямо-таки трогательно.

Я моргнула несколько раз, решив, что у меня начались слуховые галлюцинации от сильного стресса.

— О чём ты вообще шепчешь, Громов? — выдавила я сквозь зубы. — Какое, к чёрту, признание? Я тебя на пол швырнула! Это называется самооборона, а не признание в чувствах!

Артём снисходительно улыбнулся — так улыбаются маленьким капризным детям, которые ещё не понимают простых вещей.

— Я оценил силу твоего захвата, Кузнецова, — он говорил очень серьёзно, как будто обсуждал важную научную работу. — Не нужно больше так стараться привлечь моё внимание. Я здесь. Я пришёл. Ты добилась своего.

Он открыл мой учебник и придвинул его к себе, при этом специально касаясь своим плечом моего.

— На какой странице мы остановились, любительница самбо? — он заглянул мне в глаза. — Давай решать вместе. Я знаю, что ты не можешь сосредоточиться, когда я так близко, но постарайся. Ради оценки хотя бы.

Я смотрела на него, и в моей голове была только одна мысль: — Он не просто придурок. Он клинически сумасшедший. У него после падения окончательно замкнуло все контакты в голове. Может, вызвать скорую?

— Ты больной? — прошипела я, отодвигаясь от него настолько, насколько позволяла узкая парта. — Тебе нужен врач. Срочно.

— Я очарован, — невозмутимо парировал он, не сводя с меня своего невыносимо красивого и абсолютно безумного взгляда. — Начинай писать, Кузнецова. Весь класс смотрит, как ты таешь от счастья в моём присутствии.

Я посмотрела на одноклассниц. Они действительно смотрели. Но не на «счастливую меня», а на Артёма — как на божество, снизошедшее с небес, и на меня — как на жертвенную овцу, которую сейчас будут торжественно резать на алтаре.

Это был самый странный и страшный урок алгебры в истории человечества и, возможно, всей Солнечной системы.

Я замерла, боясь даже вздохнуть лишний раз. Воздух вокруг нас словно наэлектризовался, как перед грозой. Артём сидел так близко, что я чувствовала жар, исходящий от его тела. Это было физически невыносимо.

Я старалась изо всех сил смотреть только в тетрадь, но боковым зрением всё равно видела его точёный профиль. Чёрт бы побрал его идеальную генетику! Прямой нос, волевой подбородок и эта линия челюсти, об которую, казалось, можно было порезаться, как об осколок стекла. Но больше всего меня раздражал его кадык. Когда Артём сглатывал или начинал говорить своим этим низким, бархатным голосом, его кадык медленно двигался под идеально выглаженным воротником белой рубашки. Это было... гипнотически. И это бесило меня до зуда в ладонях. И эти глаза... Серо-голубые, с тёмной каймой по краю радужки. Ресницы длинные, почти девчачьи.

— Вася, немедленно соберись! Это просто высокомерный индюк с раздутым самомнением, который угрожал твоей семье и пекарне. Не смей, не смей думать о том, какие у него красивые глаза, — приказала я себе, яростно вгрызаясь ручкой в бумагу так, что чернила расплывались кляксами.

— Ты слишком сильно давишь на ручку, Кузнецова, — раздался его тихий шёпот у самого моего уха.

Я почувствовала его дыхание на своей щеке.

— Ты так проткнёшь страницу насквозь. Или ты представляешь, что это моя кожа? Хочешь меня проткнуть?

Я резко повернулась к нему, готовая выдать очередную порцию колкостей и остроумных оскорблений, но слова намертво застряли в горле. Он смотрел на меня в упор. В его глазах плясали весёлые чертенята. На губах играла лёгкая, почти незаметная усмешка. Он откровенно наслаждался моим замешательством и злостью.

— Мечтай больше, Громов, — прошипела я, стараясь говорить, как можно тише. — Единственное, что я хочу проткнуть — это твоё раздутое до космических размеров эго. Может, тогда ты хоть немного сдуешься.

В этот момент Павел Петрович, который до этого момента пытался слиться с классной доской и стать невидимым, наконец решился подать голос. Его мел дрожал в пальцах, выстукивая по деревянной указке нервную барабанную дробь.

— Т-так... кхм... р-ребята... — заикаясь, начал он, испуганно косясь на последнюю парту, где разворачивалась какая-то непонятная ему драма. — С-сегодня мы... мы р-разбираем с-сложные функции. Кт-то хочет... то есть... я имею в в-виду...

Он замолчал на полуслове, поправляя очки, которые постоянно сползали на самый кончик носа. Бедный учитель выглядел так, будто случайно зашёл в клетку к голодному тигру, причём тигр сидел в дорогом итальянском костюме и был явно недоволен качеством школьного образования.

— Павел Петрович, — Артём слегка приподнял руку, при этом не сводя с меня своего пристального взгляда. — Продолжайте, пожалуйста. Не обращайте на нас никакого внимания. Мы тут... занимаемся парной работой. Углублённое изучение материала.

Учитель сглотнул так громко, что это было прекрасно слышно даже на самой первой парте.

— Д-да... к-конечно, Артём Игоревич. П-парная работа — это о-очень важно и п-полезно. О-очень эффективный м-метод обучения...

Он резко повернулся к доске и начал писать формулы с такой бешеной скоростью, будто за ним гнались все демоны ада разом. Мел крошился, белая пыль летела во все стороны облаком, но он даже не вытирал вспотевший лоб.

— Видишь? — Артём снова склонился ко мне, и я почувствовала лёгкий аромат его одеколона. — Ты пугаешь людей своей мощной аурой. Бедный учитель заикается и трясётся от одного только твоего присутствия рядом со мной.

— Я пугаю?! — я едва не вскрикнула во весь голос, но вовремя спохватилась. — Это ты ворвался сюда как... как...

— Как твой принц на белом коне? — перебил он с довольной улыбкой, плавно забирая у меня ручку прямо из пальцев. — Дай сюда. Ты всё равно написала здесь какую-то полную чепуху. Смотри внимательно — функция стремится к бесконечности, как и моё безграничное терпение по отношению к твоим милым капризам.

Он начал быстро и очень уверенно писать в моей тетради. Его почерк был каллиграфическим, острым и уверенным, как удар рапиры. Я невольно засмотрелась на его длинные пальцы с аккуратно подстриженными ногтями. Настоящие руки аристократа, который никогда в своей жизни не держал ничего тяжелее золотой кредитной карты или бокала с шампанским. И снова этот проклятый кадык... Он дёрнулся, когда Артём сосредоточенно закусил нижнюю губу, явно раздумывая над решением очередного уравнения.

— Боже мой, Вася, немедленно перестань на него пялиться, как идиотка! — я мысленно дала себе хорошую пощёчину, а потом ещё одну для верности.

В классе стояла такая напряжённая тишина, что было отчётливо слышно, как монотонно тикают дорогие часы над дверью. Все ученики сидели не шевелясь, боясь даже дышать слишком громко. Девчонки на передних рядах напоминали музейные статуи, просто повёрнутые на сто восемьдесят градусов назад. Их взгляды были полны чистого яда и полного недоумения.

Снежана, которая всегда считала себя бесспорной королевой нашего класса, не выдержала накалившегося напряжения и уронила своё маленькое зеркальце. Звон разбитого стекла громко разрезал мёртвую тишину.

— Ой... — жалобно пискнула она, испуганно закрывая накрашенный рот ладошкой.

Артём даже не обернулся на шум. Он просто невозмутимо продолжал писать в моей тетради, будто мы с ним были в изолированном вакууме, а вокруг не существовало ровным счётом ничего.

— Не отвлекайся на посторонние звуки, — бросил он мне почти строго, хотя я и так смотрела только на него. — В этой задаче, Кузнецова, самое главное — найти точку пересечения двух прямых. Прямо как у нас с тобой в лобби. Помнишь, как ты на меня так эффектно приземлилась?

Я почувствовала, как предательская краска медленно заливает мои щёки.

— Замолчи. Немедленно. Или я.… я...

— Или ты что? — он наконец оторвался от тетради и посмотрел мне прямо в глаза.

Расстояние между нашими лицами сократилось до критического, опасного.

— Снова меня бросишь через бедро? — в его голосе звучал вызов. — Давай. Попробуй прямо здесь. Мне понравилось в прошлый раз. Это был самый страстный и волнующий момент в моей жизни.

Я схватила свой металлический циркуль и сжала его в кулаке под партой так сильно, что побелели костяшки пальцев.

— Громов, если ты прямо сейчас же не закроешь свой рот, я лично проверю, насколько быстро твоя хвалёная «золотая кровь» сворачивается на обычном воздухе.

Артём не испугался. Совершенно. Наоборот, он наклонился ещё ближе, так близко, что я почувствовала тёплый аромат его дорогого парфюма — сложная смесь холодного цитруса, кожи и чего-то ещё, какого-то дерева.

— Острая на язык... агрессивная... непредсказуемая... — прошептал он совсем тихо, и его голос низко вибрировал где-то у меня в груди. — Ты просто идеальная цель для охоты, Кузнецова. И знаешь, что самое интересное во всём этом?

— Что? — выдохнула я, сама, не понимая, почему тоже шепчу в ответ.

— То, что ты до сих пор не убрала мою руку со своей тетради, — он слегка пошевелил пальцами. — Тебе нравится, когда я рядом. Признай это честно, и, возможно, я великодушно позволю тебе сидеть со мной за одним столом в столовой для избранных.

Это была последняя капля, переполнившая чашу. Я вырвала тетрадь из-под его ладони с такой силой, что бумага угрожающе затрещала.

— В столовой? — моя терпение лопнуло. — Да я скорее соглашусь обедать в одном тесном вольере с голодными гиенами и шакалами, чем добровольно сесть за стол с тобой!

Я вскочила с места так резко, что стул опасно качнулся. Я совершенно забыла, что идёт урок и все на меня смотрят.

Павел Петрович от неожиданности испуганно подпрыгнул и выронил мокрую губку для доски. Она шлёпнулась на пол с сочным звуком.

— К-кузнецова! Т-ты... что-то случилось? — его голос дрожал. — Тебе плохо?

Я посмотрела на перепуганного учителя, потом на самодовольное красивое лицо Артёма, который продолжал спокойно сидеть с видом абсолютного победителя в шахматной партии, и просто схватила свой рюкзак.

— Случилось, Павел Петрович! — громко заявила я на весь класс. — У меня обнаружилась острая аллергия на пафос и полное отсутствие мозгов. Я допишу классную работу в библиотеке, в тишине!

Я вылетела из класса, сопровождаемая взволнованным шёпотом и пронзительным взглядом Громова, который, я была готова поклясться на всём святом, буквально прожигал дыру в моей спине.

***

Артём Громов

Я смотрел, как она уходит. Её рыжие волосы метались из стороны в сторону, как языки пламени. Красиво. Даже слишком.

Я лениво откинулся на спинку стула, игнорируя десятки вопросительных взглядов. В классе повисла та самая тишина, когда всем хочется спросить, но никто не решается.

— Павел Петрович, — позвал я учителя.

Он вздрогнул, будто я окликнул его не по имени, а по статье УК.

— Д-да, Артём Игоревич?

— Поставьте Кузнецовой «отлично». Она сегодня… очень старалась.

Я провёл пальцем по парте, там, где только что лежали её руки. Словно место ещё хранило тепло, упрямство и этот раздражающий запах ванили и чего-то домашнего.

— Она просто ещё не поняла, — пробормотал я себе под нос, чувствуя, как на губах расплывается улыбка. — Но она уже на крючке.

Ян и Марк были правы — моё эго действительно имело свою гравитацию. И Василиса Кузнецова только что вошла в плотные слои моей атмосферы.

Скоро она сгорит.

Или мы сгорим вместе.

***

Василиса Кузнецова

Библиотека Академии «Наследие» была единственным местом, где я надеялась обрести покой. Здесь, среди бесконечных стеллажей из тёмного дуба, пахло старой бумагой, кожей и тишиной. Вещами, которые Артём Громов ещё не успел испортить своим присутствием.

Я забилась в самый дальний угол, за секцию классической литературы. Села прямо на пол, прислонившись спиной к корешкам книг Достоевского.

«Вот он бы меня понял», — мрачно подумала я, открывая учебник алгебры.
 «Униженные и оскорблённые» — это как раз про мой первый месяц в этой школе.

Перед глазами всё ещё стоял кадык Громова. Как он двигался, когда этот придурок шептал мне гадости. И его взгляд… такой уверенный, будто он уже купил мою жизнь и просто ждёт доставку курьером.

— Ненавижу, — прошептала я, стискивая ручку. — Самовлюблённый, напыщенный, невыносимо красивый индюк.

Я даже сама удивилась, насколько честно это прозвучало.

Внезапно тишину разрезал звук каблуков.

Цок. Цок. Цок.

Слишком резкий и агрессивный для храма знаний. Я замерла, будто меня поймали на месте преступления.

— Ну и где наша булочка зачерствела? — раздался капризный голос Снежаны.

— Наши приспешники видели, как она нырнула сюда, — хихикнула Мика. — Наверное, ищет рецепт хлеба из опилок.

Её смех, похожий на звон дешёвых колокольчиков, заставил меня поморщиться. Я медленно подняла голову.

Они выросли передо мной как три злые феи из бюджетного хоррора: Снежана — лидер, Мика — её липкая тень, и Белла — та, что всегда молчит, но делает самое грязное.

— Кузнецова, ты что, решила, что библиотека — это убежище? — Снежана сложила руки на груди и посмотрела на меня сверху вниз. — Ты ошиблась. Здесь тоже бывают крысы.

— Смешно, — сухо сказала я. — Ты, наверное, репетировала это всю дорогу.

Снежана прищурилась. Её улыбка стала тоньше.

— Знаешь, Артём сегодня вёл себя очень странно. Он сел с тобой. С тобой!

Она произнесла это так, будто Артём сел на мусорное ведро и ещё улыбнулся.

Я попыталась подняться, но ноги затекли.

— Передай ему, чтобы он сел на кактус. Мне всё равно, — огрызнулась я.

— Ой, зубки режутся? — Белла сделала шаг вперёд.

В её руках я заметила бумажный пакет. Сердце неприятно ёкнуло.

— Ты ведь так любишь муку, Вася, — сладко протянула Снежана. — Твоя семья в ней живёт. Мы решили, что тебе не хватает домашнего уюта.

Я не успела среагировать.

Пакет разорвался прямо над моей головой.

В одну секунду мир побелел. Мелкая, едкая пыль забилась в нос, в рот, осела на ресницах и на губах. Я закашлялась, закрывая лицо руками. Мука была везде: на школьных туфлях, на волосах, на учебнике.

— Ой! Смотрите, теперь она точно, как настоящая кухарка! — завизжала Мика от восторга. — Белоснежка из трущоб!

Они смеялись. Громко, противно, с таким удовольствием, будто выиграли чемпионат мира по мерзости.

Я сидела на полу, чувствуя, как по щекам катятся слёзы. Они оставляли на белой муке грязные дорожки.

Это было не больно физически.

Но унизительно так, что внутри всё выло от бессилия. Хотелось исчезнуть. Провалиться сквозь пол. Или хотя бы превратиться в книгу и навсегда остаться в этой библиотеке.

И всё это из-за него. Из-за его дурацкого внимания, которое мне даром не нужно.

«Громов… чтоб тебя…»

***

Артём Громов

Я шёл по коридору, насвистывая какой-то лёгкий мотив. Моё настроение было подозрительно хорошим.

Ян сказал бы, что я веду себя как влюблённый идиот. Но я предпочитал термин «стратегически заинтересованный». Это звучало солиднее. И не так позорно.

Девчонка сбежала из класса, и это было… восхитительно. Она боится своих чувств. Она убегает от меня, потому что моё присутствие плавит её ледяную броню.

Всё логично. Всё предсказуемо. Всё по плану.

— Где она? — спросил я у первокурсника, который шёл мимо.

Тот вжался в стену, будто я сейчас начну его допрашивать с пристрастием, и дрожащим пальцем указал на двери библиотеки.

Я усмехнулся.

Конечно. Библиотека. Кузнецова — как герой романа: если проблемы, значит надо страдать среди классики.

Я толкнул тяжёлые двери. Внутри было тихо, но из глубины залов доносился странный шум. Смех. Резкий, неприятный, как царапина по стеклу.

Я пошёл медленно, наслаждаясь звуком собственных шагов. В голове уже выстраивалась сцена: я сяду напротив неё, заберу книгу и заставлю смотреть на меня, пока она не признает, что я — центр её вселенной.

Почти романтика. Если не считать того, что романтика у меня всегда выглядит как шантаж.

Но когда я свернул за стеллаж с классикой, мой мир на секунду замер.

На полу сидела Василиса.

Она была похожа на маленькое привидение, полностью засыпанное белой пылью. А над ней стояли эти трое… Снежана, Мика и Белла. Они смеялись.

Смеялись над ней.

Внутри меня что-то щёлкнуло.

Это не была просто злость. Это было холодное, первобытное чувство собственности. Такое чувство, будто кто-то поцарапал мою машину ключом. Только хуже. Потому что машина не смотрит на тебя глазами, полными боли.

— Что здесь происходит? — мой голос прозвучал тише обычного.

Но в этой тишине он был подобен лязгу гильотины.

Троица вздрогнула и резко обернулась.

— Артём! — Снежана мгновенно нацепила самую очаровательную улыбку, хотя её глаза всё ещё блестели злым азартом. — Мы просто… мы просто решили напомнить Васе о её корнях. Это ведь весело, правда? Посмотри, какая она смешная!

Я прошёл мимо них, даже не взглянув. Остановился в шаге от Василисы.

Она подняла голову.

Сквозь слой муки на меня смотрели глаза, полные такой чистой, концентрированной ненависти, что мне на секунду стало трудно дышать.

— Это из-за тебя, — прохрипела она. — Это всё из-за твоего дурацкого «внимания». Убирайся.

Я не ушёл.

Вместо этого медленно повернулся к «злой троице». Мой взгляд скользнул по ним, как прицел.

— Снежана, — произнёс я.

Она подалась вперёд, будто я сейчас скажу ей что-то ласковое. Или хотя бы «молодец».

— Твой отец ведь занимается поставками для нашего строительного холдинга?

— Да, Артём, он сейчас…

— Прошедшее время, — спокойно перебил я. — Больше не занимается. Прямо с этой секунды. Марк отправит ему уведомление о расторжении контрактов.

Лицо Снежаны стало белее, чем мука на волосах Василисы.

— Что?.. Но… Артём! Из-за этой девчонки?!

— Не из-за неё, — я сделал шаг к ней, и Снежана инстинктивно отступила. — А из-за того, что вы испортили вещь, которая принадлежит мне.

Я снова повернулся к Василисе.

Она смотрела на меня с ужасом и отвращением. Как будто я был не спасителем, а ещё одним монстром, просто в дорогом костюме.

— Я тебе не вещь, Громов! — выкрикнула она, пытаясь стряхнуть муку с рукава.

Я не ответил сразу. В этот момент во мне боролись два человека.

Один хотел усмехнуться над тем, какая она нелепая с белым носом.
А второй — тот, которого в Академии называли «Золотой лев», — хотел сжечь эту библиотеку вместе со всеми, кто посмел её коснуться.

Я достал из кармана платок.

Белоснежный, шелковый, с моей монограммой.

И медленно опустился на одно колено прямо в муку. Плевать на брюки за сто тысяч.

— Не трогай меня! — прошипела она.

Я перехватил её запястье. Пальцы сжались крепко, но не больно.

— Тихо, — приказал я. — Если дёрнешься, я куплю твою пекарню и заставлю тебя печь круассаны в костюме горничной.

Она застыла, сверля меня взглядом.

— Ты псих…

— Возможно, — хмыкнул я. — Но очень богатый псих.

Я осторожно вытер муку с её щеки. Под белой пылью кожа оказалась розовой и удивительно нежной.

Мой взгляд невольно упал на её губы. На них тоже была мука.

«Собственность», — снова застучало в висках.

Я даже сам себе мысленно выдал выговор.

— Вы трое, — сказал я, не оборачиваясь. — Вон отсюда.

Девчонки сжались.

Снежана открыла рот, словно хотела возразить, но потом быстро закрыла. Белла уже тянула Мику за рукав. Через секунду они вылетели из библиотеки, будто их выгнал не человек, а пожарная тревога.

Я снова посмотрел на Василису.

Она всё ещё дрожала — то ли от злости, то ли от унижения. И от того, что рядом был я.

— Ненавижу тебя, — прошептала она хрипло.

Я наклонился ближе, вытирая муку с её плеча.

— Привыкай, Кузнецова, — тихо сказал я. — Это чувство у тебя теперь надолго.

Она хотела оттолкнуть меня, но руки у неё дрожали.

А я почему-то понял одно: всё зашло дальше, чем я планировал.

И это было… чертовски интересно.

***

Василиса Кузнецова

Он вытирал моё лицо так бережно, будто я была сделана из тончайшего фарфора. Его кадык снова дёрнулся, когда он сосредоточенно нахмурился. В его глазах, обычно холодных и насмешливых, сейчас горело что-то пугающее и дикое.

Это была не доброта.

Это была ярость защитника, который охраняет свою любимую игрушку от других детей. И от этого становилось ещё страшнее.

— Ты сумасшедший, Громов, — прошептала я, чувствуя, как внутри всё дрожит. — Ты разрушишь жизнь их родителей из-за мешка муки. Ты понимаешь, насколько ты ужасен?

Он на секунду перестал вытирать мою щёку и посмотрел мне прямо в глаза. Внимательно. Как будто решал, стоит ли меня спасать или проще запереть в сейфе.

— Ужасен? — переспросил он спокойно. — Может быть.

Его голос был ровный, но в нём слышалось что-то стальное.

— Но теперь никто в этой школе даже дышать в твою сторону не посмеет без моего разрешения.

Меня передёрнуло.

— Мне не нужно твоё разрешение! Мне не нужна твоя защита! — я резко оттолкнула его руку и вскочила.

Мука облаком поднялась в воздух, и на секунду мы оба стали похожи на двух призраков из дешёвой мелодрамы.

— Ты — причина всех моих бед! До тебя я была просто Васей. А теперь я — мишень для всех твоих фанаток!

Я схватила свой грязный рюкзак и бросилась к выходу, чувствуя, как мука сыплется за шиворот, будто кто-то решил устроить мне персональную зиму.

— Кузнецова! — крикнул он мне вслед.

Я обернулась всего на секунду.

Он всё ещё сидел на одном колене посреди белого пятна на полу. В луче света он выглядел как падший ангел: красивый, гордый и абсолютно одинокий. Только вот ангелы, кажется, не угрожают купить твою пекарню.

Сердце неприятно сжалось, но я тут же приказала себе не думать об этом.

Я выскочила в коридор.

Бежала в туалет, чтобы отмыться, а в ушах всё ещё звучал его голос. Он назвал меня «своей вещью». Он защитил меня, но при этом сделал ещё более несчастной.

— Господи, за что мне это? — думала я, подставляя руки под струю холодной воды. — Эти парни хуже дьяволов. У дьяволов хотя бы есть график работы.

***

Отмыться полностью не удалось. Белая мучная пыль въелась в поры, волосы стояли колом, а школьная форма, казалось, пахла пекарней даже после того, как я пыталась высушить её сушилкой для рук.

Я чувствовала себя ходячим пряником, который по ошибке попал на приём к аристократам. Осталось только бантик повязать и подписать: «Сделано вручную, не трогать».

Урок физкультуры стоял последним. В элитной Академии «Наследие» это был не просто бег по кругу, а какой-то функциональный тренинг, будто нас готовили не к экзаменам, а к выживанию в джунглях капитализма.

Зал был огромным, по площади он превосходил наш городской стадион. Тренажёры стоили больше, чем моя семья зарабатывала за год. Возможно, даже больше, чем наша квартира. И это не шутка.

— Так, класс! — гаркнул физрук, мужчина с лицом, которое явно никогда не улыбалось. — Разминка! Пять кругов! Живее!

Я трусила в конце колонны, стараясь не думать о том, что мука с волос сыплется на дорогой паркет.

Золотые Львы, конечно же, тренировались отдельно. На их закрытой площадке, огороженной стеклянными панелями, Марк и Тимур играли в баскетбол, а Ян сидел на скамье, задумчиво вертя в руках теннисную ракетку.

Я притормозила, делая вид, что завязываю шнурок, и невольно засмотрелась на Яна.

На нём была свободная белая футболка, подчёркивающая хрупкость его телосложения. В лучах солнца, падающих из панорамных окон, его светлые волосы казались почти прозрачными.

Он выглядел как принц из сказки, который случайно заблудился в мире пластика, денег и людей, способных покупать чужие судьбы как акции.

— Ян… — подумала я, вздыхая. — Из всей этой четвёрки только он кажется человеком. В его глазах есть грусть, а не просто холодный расчёт и высокомерие. Интересно, о чём он думает, когда смотрит на Неву? Наверное, о высоком… о музыке…

Мои размышления прервал внутренний голос, который я про себя называла «скептиком в фартуке». Он всегда появлялся вовремя, как налоговая.

— Ага, о музыке. А ещё о том, сколько стоит его скрипка и какой марки у него автомобиль. Вася, не будь дурой. Он такой же лев, просто у него когти бархатом обтянуты.

Я тихо фыркнула и перевела взгляд на Марка.

Он сделал потрясающий трёхочковый бросок, зависнув в воздухе так красиво, будто его снимали для рекламы спортивной одежды.

— Казанова. Взгляд — минус сто по Цельсию, зато улыбка — на миллион. Интересно, скольким девушкам он разбил сердце, прежде чем научился так профессионально игнорировать окружающих?

Тимур в это время с такой силой ударил мячом о щит, что тот едва не треснул.

— А этот… телохранитель. Думает только о том, как раздавить кого-нибудь покрепче. Наверное, спит в обнимку с гантелей и пуленепробиваемым жилетом.

И, наконец, Артём.

Он стоял в центре площадки, скрестив руки на груди. Его футболка обтягивала рельефные мышцы, а взгляд был устремлён в пустоту. Даже отсюда я чувствовала исходящую от него ауру абсолютной уверенности.

Такой человек мог бы смотреть на конец света и думать: «Ну, ничего, я куплю новый».

— И придурок-лидер. Человек, который считает, что мир вращается вокруг него. Как же я его…

— Кузнецова! — рявкнул физрук. — Десять отжиманий за то, что спишь на ходу!

Я вздрогнула, чуть не споткнулась и поспешила дальше.

— Да поняла я! — буркнула себе под нос и ускорилась.

Но, видимо, рок преследовал меня сегодня по расписанию.

Из закрытой зоны Львов донёсся громкий «бум». Видимо, Тимур промахнулся. Мяч попал в край стеклянной панели, рикошетом ударился о верхнюю балку и…

Всё произошло как в замедленной съёмке.

Тяжёлый баскетбольный мяч летел прямо в мою голову. Я даже не успела поднять руки. Только подумала: — Ну вот, ещё немного — и я официально стану фаршем для отбивных.

Удар.

Мир потемнел. В глазах вспыхнули тысячи звёзд. Я рухнула на паркет, чувствуя, как лицо заливает что-то горячее.

— Ай! — выдохнула я, но голос прозвучал жалко и тонко.

— Ой, смотрите! — раздался голосок Снежаны, которая стояла неподалёку и делала вид, что делает растяжку. — Наша булочка не только зачерствела, но ещё и истекает вареньем!

— Белла, принеси салфетку! — захихикала Мика. — Хотя нет… ей уже ничего не поможет.

Она наклонилась чуть ближе, рассматривая меня с удовольствием.

— Посмотрите на неё — она выглядит как панда, которую прогнали через мясорубку.

Я попыталась подняться, но голова закружилась. Мир поплыл. Рука, которой я коснулась носа, стала красной.

Кровь.

— С-с-с… — послышалось шипение.

Это Белла наклонилась ко мне и презрительно скривилась, будто я специально решила устроить сцену.

— Вася, ты портишь паркет. Пойди в туалет и уберись, пока никто не видит.

Я медленно вдохнула и зажала нос рукой. В груди поднималась такая злость, что хотелось сделать из них всех пирожки и отправить в школьную столовую.

— Убила бы… — подумала я, вставая. — Почему мне всегда достаётся самое унизительное? Может, я в прошлой жизни была злодейкой?

Я побрела в сторону раздевалок, слыша язвительные комментарии «троицы» мне в спину.

Я чувствовала себя жалкой, грязной и безумно уставшей.

И главное — мне почему-то казалось, что это ещё не конец.

***

Артём Громов

Я наблюдал за этим с площадки.

Мяч прилетел удачно. Слишком удачно.

Когда я увидел, как она падает, внутри меня снова кольнуло то самое чувство собственности. Оно вспыхнуло резко, как спичка.

— Кузнецова, ты идиотка? Как можно не заметить летящий мяч? — мелькнуло у меня в голове.

Но следом пришло другое. Более неприятное. Настоящее беспокойство.

Снежана и её свита тут же начали издеваться, как будто только этого и ждали.

Я даже не повернул головы.

— Тимур, — бросил я.

— А? — отозвался он, ловя мяч.

— Ты плохо бросаешь. Мяч должен был попасть в щит, а не в неё.

Тимур моргнул, будто не понял, шучу я или нет. Скорее всего, он бы предпочёл, чтобы мяч действительно попал в щит. Потому что в моём голосе не было юмора.

Я бросил ракетку на скамью и вышел из закрытой зоны.

— Тёма, ты куда? — окликнул меня Марк. — Спарринг не окончен.

— У меня дела в уборной, — коротко ответил я.

Марк хмыкнул.

— В женской?

Я даже не обернулся.

— Возможно.

Я шёл за ней по коридору, наблюдая, как она пытается вытереть кровь рукавом формы. Она выглядела ужасно: рыжие волосы растрёпаны, на щеке мука, из носа течёт кровь.

И всё равно…

Почему-то мне захотелось её не просто защитить.

Мне захотелось, чтобы она перестала быть такой слабой. Чтобы стала сильной. Чтобы смогла выдержать этот мир. Мой мир.

И чтобы она смотрела только на меня.

— Ей нравится Ян, — вспомнил я её взгляд на физкультуре.

Это раздражало сильнее, чем кровь на её лице.

— Конечно. Кто не влюбится в этого меланхолика со скрипкой? Святой мальчик, который всем сочувствует и никого не трогает. Принц, которого хочется пожалеть.

Я сжал зубы.

Но она — моя цель.

Моя вещь.

И только я решаю, кто имеет право причинять ей боль. Даже если это звучит безумно.

Она зашла в женский туалет.

Я подождал минуту, чтобы никто не подумал, что я совсем без тормозов.

Хотя, если честно, мне было плевать, что они подумают.

Я толкнул дверь и вошёл следом.

***

Василиса Кузнецова

Я стояла у зеркала, упрямо пытаясь отмыть кровь холодной водой. Она не хотела уходить, будто решила остаться со мной навсегда в знак солидарности. Нос пульсировал, лицо горело, а в волосах всё ещё сидела эта проклятая мука, как напоминание о том, что сегодня я официально стала хлебобулочным посмешищем Академии «Наследие».

В отражении я выглядела как героиня фильма ужасов: бледная, растрёпанная, в белой пыли, с красными разводами под носом. Только не хватало надписи на лбу: «Жертва элитного издевательства. Сезон первый».

— Ну почему… почему всё так… — всхлипнула я, чувствуя, как слёзы смешиваются с водой и кровью.

Я попыталась вдохнуть глубже, но в носу тут же защипало. Хотелось выть. Или хотя бы бросить в стену учебник по алгебре. В идеале — в Артёма Громова.

И тут дверь туалета открылась.

Я вздрогнула и резко подняла голову.

В зеркале отразился он.

Артём.

Он стоял у входа, прислонившись к стене, скрестив руки на груди, как будто пришёл не в женский туалет, а на деловую встречу. В его взгляде читалось нечто среднее между брезгливостью, раздражением и странным, непонятным интересом. Будто он рассматривал редкое животное в зоопарке и пытался понять: оно опасное или просто громко пищит.

Я застыла, забыв даже дышать.

— Ты… ты что здесь делаешь?! Это женский туалет! — вырвалось у меня.

Голос получился слишком громкий и отчаянный, как у человека, который только что понял, что жизнь окончательно вышла из-под контроля.

Артём лениво поднял бровь.

— Вообще-то, я пока не увидел тут толпу женщин, — невозмутимо сказал он. — Только одну булочку, которую кто-то явно уронил лицом в муку.

Я моргнула.

«Булочка». Опять.

Да он издевается.

— Ты нормальный?! — прошипела я. — Убирайся!

Он не двинулся с места. Наоборот, медленно шагнул вперёд, будто это был его туалет, а я здесь временно.

— Ты выглядишь как жертва неудавшегося ограбления пекарни, — прокомментировал он, приближаясь. — Кузнецова, ты вообще умеешь жить в этом мире? Или твоя единственная цель — создавать проблемы и попадать в катастрофы?

— Я не создаю проблемы! — сорвалась я. — Это ваш мир создаёт проблемы! Ваши деньги, ваши фанатки и твои… твои комплексы бога!

Я снова повернулась к зеркалу, дрожащими пальцами смывая кровь с губ. Нос ныл так, будто мне туда засунули раскалённую проволоку.

— Убирайся, Громов, — повторила я тише, но с такой злостью, что сама себя испугалась.

Он остановился прямо за моей спиной.

Его отражение в зеркале оказалось слишком близко. Угрожающе близко. Я почувствовала его запах — дорогой парфюм и что-то холодное, как металл. Как будто он пах не человеком, а властью.

— Ты истекаешь кровью, булочка, — произнёс он. — Это… неэстетично.

— А ты вообще умеешь говорить, как нормальный человек? — я резко повернула голову. — Или тебя в детстве учили разговаривать исключительно как злодея из сериала?

Артём на секунду задумался, будто правда пытался вспомнить.

— Меня учили, что, если что-то моё — это должно быть в порядке, — ответил он так спокойно, будто говорил о машине или часах.

Я задохнулась от возмущения.

Он достал из кармана спортивных штанов платок.

Белоснежный. Идеально выглаженный. Такой чистый, что, кажется, мог бы пройти собеседование в банк.

— На. Возьми.

Я посмотрела на платок в его руке. Он выглядел настолько дорогим, что мне стало страшно. Я боялась даже дышать на него, не то что трогать грязными пальцами.

— Не надо. У меня есть салфетки.

— Бери, — приказал он.

Голос был спокойный, но в нём звучала привычная власть. Так, наверное, приказывают охраннику закрыть ворота или секретарю отменить встречу.

— Другие девушки в этой школе отдали бы последние деньги, чтобы я вытер их слёзы своим платком. А ты…

— А я не другие девушки! — я резко развернулась к нему. — Мне не нужно твоё внимание! Мне не нужны твои деньги! Мне не нужен твой королевский платок! Я просто хочу, чтобы ты исчез из моей жизни!

Я произнесла это быстро, сбивчиво, как будто выплёвывала яд.

Артём замер.

Его лицо стало серьёзным. Даже слишком. Словно кто-то ударил его не по самолюбию, а по чему-то глубже.

На секунду он выглядел растерянным.

Как будто не понимал… как вообще возможно, что он кому-то не нравится.

— Бедняжка. Впервые встретил человека, который не падает в обморок от его пресловутого великолепия, — пронеслось у меня в голове, и злость смешалась с горьким удовольствием.

Но длилось это недолго.

Его взгляд стал холодным, как лёд в Неве. Он сделал шаг ближе и медленно поднял руку с платком.

Я даже не успела отреагировать.

Он приложил его к моему носу сам.

Моя голова дёрнулась назад от неожиданности.

— Ты… ты… — я заикалась от возмущения.

— Ты слишком много кричишь, — прошептал он, глядя мне прямо в глаза.

Мы стояли почти вплотную. Я видела каждую линию его лица, каждую тень от ресниц. И это было ужасно. Потому что он был слишком красивым для того, чтобы быть таким невыносимым.

— Ты истекаешь кровью из-за нас, — продолжил он тише. — Так что… это меньшее, что я могу сделать.

Его пальцы, удерживающие платок, коснулись моей щеки. Они были холодными. И почему-то от этого прикосновения по коже прошёл странный ток, будто кто-то провёл электричеством.

Наше дыхание смешивалось.

В туалете стояла такая тишина, что я слышала, как бьётся моё сердце. Оно стучало громко, глупо и предательски.

— Он придурок. Он высокомерный индюк. Он опасный психопат… — думала я, но в голове вдруг возникло другое: Но почему он так близко?

Я ненавидела себя за эти мысли.

— Ты понимаешь, что ты ведёшь себя ненормально? — прошептала я.

— А ты понимаешь, что ты ведёшь себя слишком гордо для человека, который выглядит как пирожок после драки? — спокойно ответил он.

Я чуть не задохнулась.

— Да как ты…

— И кстати, — он убрал платок. На ткани осталось красное пятно, и почему-то от этого стало неловко, будто я испортила не платок, а его идеальную жизнь. — Ян не смотрит на тебя.

Я застыла.

— Он смотрит на то, как солнце падает на паркет. Ты для него — как и для всех здесь — просто фон.

Слова ударили больно. Слишком точно. Как будто он специально искал слабое место.

— Откуда ты… — начала я и осеклась.

Он видел.

Он видел, как я смотрела на Яна.

Артём усмехнулся, и в этой улыбке снова появилось его привычное высокомерие, будто он вернулся в своё любимое состояние — «я прав, а ты нет».

— Я знаю всё, — сказал он лениво. — Даже то, о чём ты сама боишься думать.

Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

— Ты… больной, — выдохнула я. — У тебя в голове вместо мозга список собственности.

Он наклонился чуть ближе, и мне пришлось упереться спиной в раковину.

— Возможно, — произнёс он почти шёпотом. — Но это не отменяет факта.

Он посмотрел на меня так, будто я была задачей, которую он решил. И теперь просто наслаждался правильным ответом.

— Ты принадлежишь мне. В счёт моего морального ущерба.

Я открыла рот, но не смогла сказать ничего.

Потому что в этот момент мне хотелось одновременно ударить его… и закричать от бессилия.

Он отступил.

Словно сделал своё дело.

Словно поставил печать.

И спокойно повернулся к двери.

— Ты… ты вообще понимаешь, насколько ты ненормальный?! — крикнула я ему вслед, уже почти срываясь.

Он остановился на пороге и обернулся через плечо.

— Кузнецова, — сказал он задумчиво, — если бы я был нормальным, ты бы сейчас плакала не от злости, а от того, что я прошёл мимо и не заметил тебя.

Он произнёс это так уверенно, будто говорил не предположение, а закон природы.

И вышел.

Дверь мягко закрылась за ним.

Я осталась одна.

В руках — его окровавленный платок.

Сердце колотилось, дыхание сбилось, а внутри будто разливалось что-то тяжёлое, непонятное и опасное.

Я медленно опустилась на край раковины, глядя в зеркало.

Там была я.

Смешная, жалкая, вся в муке, с красным носом и глазами, полными злости и слёз.

— Ненавижу… — прошептала я в пустоту.

Слёзы снова подступили к глазам, и я уже не знала, от боли это или от унижения. Или от того, что этот человек каким-то образом умудрился влезть в мою голову, как будто там у него был запасной ключ.

— Я просто… ненавижу тебя, Артём Громов…

И почему-то от этих слов стало только хуже.

Василиса Кузнецова

На следующий день я входила в Академию с чувством, будто иду по минному полю, причём в костюме из фольги и с табличкой «бей сюда».

Соня всё утро инструктировала меня через наушник, как диспетчер в фильме про спецоперации:

— Вася, датчики показывают аномальную активность в школьном чате. Ставки на твоё выживание сегодня подскочили до небес. Кто-то ставит на то, что тебя вывезут в багажнике, кто-то — что Артём публично заставит тебя съесть свой рюкзак.

— Оптимистично, — пробормотала я, поправляя воротник. — Прямо духом поднимает.

На мне была новая форма. Степан привёз её рано утром, с лицом человека, который знает слишком много, но молчит ради собственной безопасности. Он сказал, что «дирекция приносит извинения за инцидент с мукой».

Ага. Конечно.

Я прекрасно понимала: за этим «извинением» стоит чей-то холодный расчёт. И, скорее всего, чья-то фамилия начиналась на «Г» и заканчивалась на «ромов».

Когда я вошла в вестибюль, произошло то, чего я совсем не ожидала.

Тишина.

Но не вчерашняя — агрессивная, липкая, когда все ждут, чтобы ты споткнулась и упала лицом в позор.

Это была другая тишина. Тишина страха.

Студенты расступались передо мной так быстро, будто я была ходячей бомбой, у которой в руках инструкция на китайском. Кто-то вообще разворачивался и исчезал, как в дешёвом фокусе.

Никто не кидался яйцами. Никто не смеялся. Никто не шептался.

Они просто… освобождали мне дорогу.

— Ого, — подумала я. — Вот что значит быть под защитой психопата.

Я подошла к своему шкафчику.

Он был абсолютно новый. Металл блестел, замок работал идеально. Даже дверца закрывалась мягко, как в рекламе дорогой кухни.

Внутри лежали новые кроссовки — точно такие же, как те, что мне порезали… но брендовые. Оригинальные. И записка, написанная на дорогой бумаге, будто это приглашение на бал, а не издевательство:

«Игрушки должны быть в порядке.
 До встречи на большой перемене.
 А. Г.»

Я уставилась на эту надпись, и мне захотелось то ли смеяться, то ли кричать.

— Началось, — прошептала я. — Психологическая атака уровня «богатый маньяк».

Соня в наушнике тут же отреагировала:

— Вася, не трогай записку голыми руками. Это может быть яд. Или… признание в любви. Хотя это хуже яда.

— Спасибо, утешила, — буркнула я.

Первые три урока прошли как в тумане. Я чувствовала на себе взгляды Марка и Тимура, но они не подходили. Они просто наблюдали из своих «высот», как стервятники за раненой ланью.

Ян сидел в библиотеке. Когда я проходила мимо, он только кивнул мне и спрятал лёгкую улыбку за страницами книги. Будто хотел сказать: «Держись. Тут выживают только сильные».

А потом наступила большая перемена.

И я поняла, что день только начинается.

Столовая Академии была заполнена до отказа, но за столом — тем самым, с чёрной розой — никто не сидел. Вокруг него образовалась мёртвая зона радиусом в пять метров.

Люди обходили его так, будто там лежит проклятие, граната и диплом по высшей математике одновременно.

Я демонстративно взяла поднос и направилась именно туда.

Если я сдамся сейчас — я проиграю навсегда.

Я села. Открыла контейнер с домашним бутербродом. Мама настояла, словно предчувствовала, что я иду на войну и мне нужна провизия.

По залу прокатился синхронный вздох.

Ученики замерли, будто смотрели сериал в прямом эфире и боялись пропустить момент моей казни.

И тут двери столовой распахнулись.

Это было похоже на замедленную съёмку. Сначала в зал вошли двое охранников в чёрном. Они замерли по обе стороны дверей, как декорация к фильму про мафию.

А затем вошёл Он.

Артём Громов.

Он выглядел так, будто сошёл с обложки журнала, который стоит дороже, чем средний автомобиль. Длинное чёрное пальто было наброшено на плечи, руки в карманах брюк, подбородок чуть задран вверх.

Его походка была властной, плавной, хищной.

Каждый шаг отдавался эхом в абсолютной тишине столовой.

Он не смотрел на учеников. Он смотрел только на меня.

И этот взгляд был тяжёлым, как гранитная плита. Но в глубине зрачков плясали странные искры. Почти весёлые. Как будто он вышел на сцену, где всё уже заранее принадлежит ему.

За ним шли Марк и Тимур на шаг позади, а Ян замыкал шествие, выглядя чуть отстранённо. Он был единственным, кто не играл в «королевский выход».

Артём подошёл к столу, где я сидела.

Тень от его высокого роста накрыла мой поднос, мой бутерброд и, кажется, мою свободу.

Он медленно вынул правую руку из кармана и… отодвинул стул.

И сел напротив.

Весь зал, кажется, перестал дышать.

Марк Казанцев едва не выронил телефон. Тимур Волков недоумённо почесал затылок, будто пытался понять, какой пункт сценария они сейчас нарушили.

Это было не по правилам.

Громов никогда не сидел с «простыми». Громов никогда не садился за стол, который осквернили томатным соком.

И уж точно он не садился напротив девушки с бутербродом из дома.

— Приятного аппетита, Василиса, — голос Артёма был тихим, бархатистым и пугающе спокойным. — Ты сегодня без пирожков? Жаль. Я как раз хотел попробовать.

Я замерла с бутербродом в руке.

— Что ты затеял, Громов? Где подвох? Охранники сейчас выльют мне на голову ведро клея? Или под столом заложена бомба?

Он наклонился вперёд. Так близко, что я почувствовала аромат его парфюма: дорогой сандал и морозный цитрус. Запах человека, который не просто богатый, а привык, что мир пахнет так, как он хочет.

Его глаза были цвета грозового неба.

— Ты слишком плохого мнения обо мне, — усмехнулся он. — Зачем мне клей? Клей — это для плебеев. Мы здесь, в «Наследии», предпочитаем более изысканные методы.

Он сейчас серьёзно!?

Артём щёлкнул пальцами.

К столу мгновенно подбежал официант в белых перчатках. Прямо официант. В школьной столовой. Конечно. Здесь, наверное, даже воздух обслуживали по расписанию.

Официант поставил перед Артёмом тарелку с изысканным десертом — золотистым суфле, украшенным живыми цветами.

И… вторую такую же тарелку передо мной.

Я посмотрела на это великолепие с подозрением, как деревенская бабушка на суши.

— Это что?

— Твой новый рацион, — Артём взял серебряную ложечку. — С сегодняшнего дня ты ешь только то, что ем я. Ты ходишь только там, где хожу я. Ты под моей полной опекой.

По залу пронёсся гул.

«Опека».

В стенах Академии — это слово означало только одно: статус «Личной игрушки Короля».

Это было хуже метки. Это значило, что теперь я принадлежу ему официально. Как будто он купил меня на аукционе вместе с десертом.

Я медленно выдохнула.

— Я не твоя собственность, Артём.

Я попыталась встать, но его рука молниеносно легла на моё запястье.

Хватка была крепкой, но не грубой. Тепло его кожи обожгло меня, как электрический разряд. Я вздрогнула и посмотрела на его пальцы — длинные, тонкие, с безупречным маникюром.

Пальцы пианиста. Или хирурга.

Или палача, который просто делает всё красиво.

— Ты ошибаешься, — прошептал он, глядя мне прямо в глаза. — Когда ты повалила меня на пол, ты заключила контракт.

Я ошарашенно моргнула.

«Контракт»?!

Да я его не повалила. Я пыталась выжить!

— Ты вошла в мой мир без стука, Василиса, — продолжил он ровно, как будто говорил о бизнесе. — А из моего мира нет выхода.

Его губы тронула лёгкая улыбка — самодовольная, опасная. Как у человека, который выиграл спор ещё до того, как его начали.

— Ты теперь часть системы.

Он отпустил мою руку и начал невозмутимо есть десерт. Будто только что не объявил о моём пожизненном заключении.

Я смотрела на него, и мне хотелось схватить тарелку и надеть ему суфле на голову.

Но… зал смотрел на меня.

И я понимала: если я сейчас устрою истерику, я проиграю.

А я не собиралась проигрывать этому самовлюблённому королю ада.

***

Артём Громов

Я видел, как она дрожит. Совсем чуть-чуть, почти незаметно для обычного глаза. Но я видел всё.

Её пульс бился на шее, как пойманная птица. И это сводило меня с ума.

Я ожидал, что она закричит. Что швырнёт в меня этот десерт. Что устроит сцену на радость всей столовой.

Но Василиса сделала нечто другое.

Она взяла ложку. Спокойно. Медленно. Зачерпнула суфле и отправила его в рот.

Я даже перестал жевать.

Она проглотила и подняла на меня взгляд.

— Слишком сладко, — сказала она. — В нашей пекарне мы используем меньше сахара, но больше души.

Пауза.

А потом она добила:

— Твой десерт такой же, как и ты, Артём. Красивый снаружи, но пустой внутри.

Ложка звякнула о край тарелки.

Я замер.

Внутри меня что-то щёлкнуло.

«Пустой?»

Я медленно поднял на неё взгляд.

— Пустой? — повторил я, и голос прозвучал тише, чем обычно. — Ты даже не представляешь, сколько внутри этой «пустоты».

Она не отвела глаза.

Наоборот, выпрямилась. В её взгляде снова вспыхнул тот самый огонь, который раздражал меня и притягивал одновременно.

— Тогда покажи, — сказала она. — Перестань играть, Артём.

Она говорила спокойно, но каждое слово било точно в цель.

— Перестань окружать себя охраной и спецэффектами. Кто ты без своих денег и без своего длинного пальто?

Я почувствовал, как внутри что-то треснуло.

Мой ледяной щит, который я выстраивал годами, дал глубокую трещину.

Эта девчонка… она не боялась.

Она смотрела на меня так, будто я не король, а просто избалованный мальчик, который слишком привык к поклонению.

И это бесило.

И… это было интересно.

— Ты хочешь знать, кто я? — я встал, резко отодвинув стул. — Хорошо.

Весь зал напрягся. Я слышал это. Даже воздух будто замер.

— Сегодня после занятий. Жду тебя у чёрного входа. И не смей опаздывать.

Я наклонился ближе, чтобы она услышала только меня.

— Если не придёшь — пекарня твоего отца закроется завтра в полдень.

Я видел, как её лицо побледнело. Но она не сломалась.

— Это не угроза, Василиса, — добавил я холодно. — Это деловая сделка.

Я развернулся и пошёл прочь, чувствуя на спине её обжигающий взгляд.

Он был почти физическим. Почти приятным.

Марк догнал меня уже в коридоре, едва поспевая за моим шагом.

— Тёма, ты серьёзно? — усмехнулся он. — Ты зовёшь её на «свидание»? Ты? Человек, который отверг дочь посла Франции, потому что у неё был «не тот оттенок помады»?

Я даже не посмотрел на него.

— Это не свидание, Марк, — отрезал я. — Это вивисекция.

Марк присвистнул.

— Ого. Романтик года.

Я продолжал идти.

— Я хочу понять, как устроено её сердце, — сказал я. — И почему оно не боится меня.

Марк хмыкнул.

— Может, потому что оно у неё нормальное?

Я остановился на секунду и бросил на него взгляд.

— Не шути.

Он поднял руки, сдаваясь.

— Всё, всё. Молчу. Просто… Тёма, она же тебя реально бесит. А когда тебя кто-то бесит, ты обычно либо уничтожаешь, либо…

— Либо что? — холодно спросил я.

Марк ухмыльнулся.

— Либо влюбляешься. Но это уже совсем страшный диагноз.

Я пошёл дальше, не отвечая.

Потому что ответ мне не нравился.

И потому что впервые в жизни мне было непонятно: почему девушка, которую я выбрал, не падает передо мной на колени.

Это было… неправильно.

И именно поэтому мне хотелось довести это до конца.

Василиса Кузнецова

После последнего урока мне хотелось сделать три вещи одновременно: лечь, исчезнуть и переехать в другую страну. Желательно туда, где нет Академий, Артёма Громова и людей, которые считают нормальным решать судьбы других людей одним щелчком пальцев.

Но я шла к чёрному входу.

Шла не потому, что он приказал. И не потому, что я испугалась угрозы про пекарню.
Я шла, потому что ненавидела, когда меня загоняют в угол.

А Громов именно это и делал — аккуратно, методично, как будто расставлял шахматные фигуры на доске. Только я была не фигурой. Я была человеком.

И он об этом забудет.

Я вышла из главного корпуса через боковой коридор, который больше напоминал служебный тоннель.

Соня всё ещё была со мной на связи.

— Вася, ты уверена, что хочешь туда идти? — шептала она в наушник. — Это чёрный вход. Там обычно либо мусор выносят, либо людей.

— Соня, если ты сейчас скажешь слово «похищение», я выключу тебя.

— Ладно. Не похищение. Просто… таинственная встреча с человеком, у которого охрана больше, чем у президента.

— Очень успокоила.

Я остановилась у двери. На ней висела табличка: «Служебный выход. Посторонним вход запрещён».

Я усмехнулась.

— Ну да. Конечно. Посторонним запрещён. А я тут, видимо, уже местная достопримечательность.

Я толкнула дверь.

И вышла наружу.

Дождь ударил в лицо сразу, без предупреждения, будто природа решила тоже поучаствовать в моём унижении. Холодные капли стекали по волосам, по воротнику формы, по щекам.

Ветер был такой, что хотелось пригнуться и бежать обратно, но я упрямо выпрямилась.

Во дворе было пусто.

Почти.

Чёрный вход располагался за зданием, в стороне от парадных дорожек. Здесь не было аккуратных клумб и декоративных фонарей. Только мокрый асфальт, несколько мусорных контейнеров, железная лестница на технический этаж и узкая арка, ведущая к парковке.

И тишина.

Такая, что слышно было, как дождь стучит по железу и как где-то вдали хлопает дверь.

Я сделала шаг вперёд.

И замерла.

Потому что у стены, под навесом, стояли двое охранников в чёрном. Те самые. Каменные лица, одинаковые позы, одинаковый взгляд: «мы здесь не потому что хотим, а потому что так надо».

Один из них посмотрел на меня так, будто я грязь на дорогих ботинках.

Я подняла подбородок.

— Добрый вечер, — сказала я.

Охранник молча кивнул.

Соня в наушнике выдохнула:

— Вася… они реально тут. Это как в сериале. Сейчас выйдет он… и музыка заиграет…

— Соня, прекрати, — прошипела я.

Но было поздно.

Потому что звук мотора прорезал воздух.

Сначала тихий, далёкий. Потом ближе. Глубже. Дороже.

Из арки медленно выехала машина.

Чёрная, как ночь. Огромная, блестящая, с тонированными окнами. Колёса мягко прошлись по мокрому асфальту, оставляя за собой следы воды, словно машина ехала не по земле, а по стеклу.

Она остановилась прямо передо мной.

Фары осветили двор так ярко, что мне на секунду пришлось прищуриться.

Дверь машины открылась.

И время… как будто замедлилось.

Я даже не знаю, как это объяснить. Вроде бы обычная сцена: дождь, машина, человек выходит. Но в этот момент всё вокруг стало каким-то киношным.

Как будто кто-то включил фильтр «драма» на максимальную мощность.

Из машины вышел Артём Громов.

Чёрное пальто — длинное, идеально сидящее на плечах. Волосы слегка мокрые от дождя, но это выглядело не жалко, а… как реклама дорогого шампуня. Он даже мокнуть умел красиво.

Он закрыл дверь и медленно подошёл вперёд.

И в этот момент ветер поднял полы его пальто, и оно развевалось так, будто у него личный режиссёр.

Мне захотелось заорать:

«Громов, ты серьёзно?! Ты что, тренировался перед зеркалом?»

Но я не сказала.

Я стояла молча, чувствуя, как холод пробирается под одежду, но гордость держала меня ровно.

Он остановился в нескольких шагах от меня.

Смотрел.

Просто смотрел, как будто я была картиной в музее. Не человек, не девчонка, не ученица. Экспонат.

И это бесило.

Артём чуть наклонил голову.

— Ты пришла.

— Как видишь, — ответила я. — Не заставляй себя думать, что я сделала это ради тебя.

Он усмехнулся.

— Конечно. Ты пришла ради мусорных контейнеров и романтики служебного выхода.

Я сжала зубы.

— Громов, хватит играть.

— Играть? — он шагнул ближе. Дождь стекал по его лицу, но он даже не моргал. — Василиса, это не игра.

— Тогда что?

Он посмотрел на меня так, будто оценивал, насколько я достойна услышать правду.

— Это воспитание.

У меня от злости даже пальцы онемели.

— Воспитание?! Ты мне кто, папа?!

— Нет, — спокойно ответил он. — Я хуже.

Я моргнула.

— Что?

— Я тот, кто может решить, будет ли твоя семья жить спокойно или нет.

Эти слова ударили сильнее, чем дождь и ветер.

Я сделала шаг вперёд.

— Ты думаешь, я испугаюсь?

— Думаю, ты должна, — сказал он.

— А я не буду.

— Упрямая, — заметил Артём, будто говорил о погоде. — Ты даже не представляешь, как это раздражает.

— А ты даже не представляешь, как ты раздражаешь меня.

Он вдруг улыбнулся шире. И в этой улыбке было что-то почти… живое. Не холодное. Не королевское.

Почти человеческое.

И от этого стало ещё хуже.

Потому что в этот момент я поняла: ему действительно интересно.

Он не просто хочет сломать меня. Он хочет понять, почему я не ломаюсь.

А это уже опасно.

— Ну? — спросила я, стараясь говорить ровно. — Ты хотел показать мне «кто ты без денег и пальто». Показывай.

Артём медленно поднял руку и снял перчатку. Я заметила, что на его пальцах нет колец. Странно. Обычно такие как он обожают украшения, чтобы все видели: «я богатый, смотрите».

Он протянул руку вперёд.

— Иди сюда.

— Нет.

— Василиса.

— Я сказала нет.

Он прищурился.

— Ты вообще умеешь слушаться?

— А ты вообще умеешь не командовать?

Ветер усилился, дождь стал сильнее, и мои волосы прилипли к лицу.

Артём вдруг сделал шаг вперёд так резко, что я инстинктивно отступила.

Он остановился прямо передо мной. Очень близко.

Я почувствовала запах его парфюма даже сквозь дождь — морозный цитрус и что-то тёмное, древесное. Запах силы. Запах человека, который привык брать.

Я подняла голову и посмотрела ему в глаза.

— Ну что? — прошептала я.

Он замер.

На секунду в его взгляде мелькнуло что-то странное. Не злость. Не холод.

Будто… растерянность.

Как будто он сам не понимал, почему эта девчонка стоит перед ним мокрая, дрожащая, но с таким лицом, словно она не боится ничего.

— Ты ненормальная, — сказал он тихо.

— Спасибо. Ты тоже.

И тут произошло то, чего я не ожидала.

Артём снял своё пальто.

Прямо под дождём.

Снял медленно, спокойно. Как будто это не дорогая вещь, а обычная куртка.

И накинул его на меня.

Я даже не сразу поняла, что произошло.

Тёплая тяжесть ткани легла на мои плечи. Запах его парфюма окутал меня полностью. Пальто было огромное, почти до пяток, и в нём я выглядела как ребёнок, который украл взрослую одежду.

Я растерянно моргнула.

— Ты… что делаешь?

— Ты дрожишь, — ответил он просто.

— Я не дрожу.

— Дрожишь.

— Это от ветра!

— Конечно, — с лёгкой усмешкой сказал Артём. — От ветра. Не от меня.

Я хотела сбросить пальто.

Правда хотела.

Но пальцы не слушались. Потому что оно было тёплым. Потому что дождь был холодным. Потому что, чёрт возьми, я была человеком.

— Я не просила, — прошептала я.

— Ты никогда не просишь, — сказал он. — Это твоя проблема.

Я подняла на него взгляд.

— Ты сказал, что покажешь, кто ты.

— Я показываю, — ответил Артём.

И вдруг он сделал шаг назад.

Достал телефон.

Набрал номер.

Я напряглась.

— Что ты делаешь?

Он не ответил.

Поднёс телефон к уху и сказал коротко:

— Подъезжайте.

Я нахмурилась.

— Кто?

— Сейчас увидишь.

Через минуту в арке снова раздался звук мотора.

Но это была не одна машина.

Это был кортеж.

Три чёрных автомобиля въехали на территорию двора, выстроились полукругом. Двери открылись.

И из них начали выходить люди.

Сначала охрана.

Потом мужчина в дорогом костюме, с папкой в руках.

Потом ещё двое, похожие на юристов.

Я стояла, открыв рот.

— Громов… ты что устроил?

Он подошёл ко мне и сказал так спокойно, будто речь шла о домашнем задании:

— Ты хотела понять, кто я без денег? Не получится. Деньги — это часть меня.

Я сузила глаза.

— И что дальше?

Он повернулся к мужчине с папкой.

— Начинайте.

Мужчина подошёл ко мне и вежливо наклонил голову.

— Василиса Кузнецова?

— Э… да.

— Меня зовут Андрей Викторович. Я представитель компании «Наследие».

Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— И?

Мужчина открыл папку.

— В связи с последними инцидентами в Академии «Наследие» господин Громов принял решение.

Я повернулась к Артёму.

— Какое решение?

Артём смотрел на меня спокойно. И в его взгляде было то, чего я раньше не видела.

Удовольствие. Почти детское. Как будто он наконец сделал ход, который поставит всех на колени.

— С сегодняшнего дня, — сказал он громко, так, чтобы слышали все охранники, все люди с папками и даже дождь, — вы больше не будете заходить в Академию одна.

Я моргнула.

— Что?

Он щёлкнул пальцами.

Один из охранников открыл багажник первой машины.

И вытащил оттуда… зонт.

Нет.

Не просто зонт.

Огромный, чёрный, с серебряной ручкой, как у английского лорда. И ещё один. И ещё.

Охрана раскрыла зонты и выстроилась вокруг меня, словно вокруг королевы.

Я стояла посреди этого цирка и не понимала, смеяться мне или плакать.

Артём подошёл ближе и тихо сказал:

— Я не люблю, когда моё портят.

— Твоё? — я выдохнула. — Я не…

— Молчи, — перебил он. — Ты ещё не поняла, насколько всё серьёзно.

Я хотела возразить.

Но тут раздался новый звук.

Не мотора.

Крики.

С другой стороны здания, из окон, начали выглядывать ученики.

Сначала несколько человек.

Потом больше.

Потом целые толпы.

Кто-то снимал на телефон.

Кто-то ахал.

Кто-то визжал так, будто увидел свадьбу века.

— Это что… Громов?!
 — Он снял пальто?!
 — Он накрыл её своим пальто!
 — Да ладно!
 — Она реально его личная?!

Я застыла.

Меня охватило странное чувство.

Это было унизительно.

И одновременно… это было как будто нереально.

Будто я попала в сериал.

Артём поднял голову и посмотрел на окна.

И вдруг сделал то, от чего у меня кровь застыла в жилах.

Он поднял руку.

И жестом приказал охране расступиться.

Потом подошёл ко мне.

Взял мою руку.

И поднял её вверх.

Как будто объявлял победителя на соревнованиях.

Как будто представлял меня миру.

Как будто…

Выбирал.

— С этого дня, — сказал Артём громко, холодно и уверенно, — Василиса Кузнецова под моей защитой.

Дождь продолжал лить.

Ветер продолжал выть.

Но в этот момент двор Академии словно взорвался.

Из окон посыпались крики, ахи, визги.

Кто-то выронил телефон.

Кто-то закрыл рот руками.

А кто-то, я уверена, прямо сейчас терял сознание.

Потому что в их мире Артём Громов только что сделал невозможное.

Он публично признал меня.

Я стояла рядом, с его пальто на плечах, с моей рукой в его руке.

И чувствовала только одно.

Я сейчас убью его.

Потому что он даже не спросил.

Он просто взял и сделал.

Как всегда.

Я выдернула руку.

— Ты с ума сошёл?!

Он посмотрел на меня и спокойно спросил:

— Ты недовольна?

Я задыхалась от злости.

— Недовольна?! Ты устроил цирк! Ты превратил меня в…

Он наклонился ближе и прошептал так, чтобы слышала только я:

— В неприкасаемую. Теперь ты моя собственность.

Я замолчала.

И в этот момент поняла: он сделал это не ради красивого жеста.

Он сделал это как удар.

Как предупреждение всем.

И как цепь для меня.

Я сглотнула и прошептала:

— Ты… чудовище.

Он наклонился к моему уху, и от его голоса по коже прошёл холод.

— Я знаю.