Научи меня хорошему

"Я Bad Man. Почти как Бэтмен.
Но искать во мне что-то хорошее...
реально будешь? Ха-ха."

Марк.

— Сука, сука, сука! — Шиплю под нос, играя в шашечки по загруженной трассе.

Адреналин помогает не отключиться и держать ещё связь с реальностью.

В которой варьировать приходится одной левой, так что пару раз почти свожу счеты с жизнью.

Не сам, неа. Всё это ебучее кровоточащее пулевое, из-за которого салон похож на дриппинг-картину. Ммм, а звучит как… “дриппинг”! Аж слух ласкает.

Зубами вытягиваю последний кусок грёбаной салфетки и на миг отпускаю руль, запихивая мгновенно краснеющий платочек прямо в мясо-жесть-кровищу. Хоп! И готово! И не разбился — такой красавчик!

Та-а-ак! Не вырубаемся, не вырубаемся! О чём я там? Дриппинг? Жаль, что это просто разбрызгивание краски по холсту, ну то самое — словно какой-то единорог неудачно кончил.

Выглядит блевотно.

Надо было тачку эту оформлять под заказ в красную кожу.

Правильно говорил дядечка Дэдпул: на бордовом кровь не заметна*. А я выпендрился и купил беж. Мог бы сразу выбрать коричневую алькантару, почему бы и нет?

Что на карем было бы не видно? Верно, дерь-мо! На которое похожа вся моя жизнь в последний год. Но это я ещё приукрашиваю!

— Алиса, звонок: “Ульяна, секретарь”.

По салону противно и протяжно раздаётся гудок за гудком.

— Да, Марк Филиппович! — На грани истерики отвечает секретарша, уже надумавшая себе всякого. — О Боже, Вы ещё живой?

Вот боженьку бы я всуе не поминал.

— Всё готово? Доктор на месте? Мелкий объявился?

— Да! То есть, нет… — её взвинченность аж бесит, — то есть… ну они…

И где стрессоустойчивость, входящая преимуществом в резюме?

— Ти-хо. — Говорю ей почти ласково, почти нежно и почти успокаивающе. Да моим голосом бы мантры читать! — Выдыхаешь спокойно и говоришь по-порядку. Потом звонишь, чтобы готовились открывать ворота, и, да, берёшь в баре какое-нибудь бухло.

— Какое? — Пищит, только это запомнив.

Я наконец сворачиваю в крайне левую полосу к нашему отвороту и ускоряюсь по почти пустой улице. И это всё одной рукой!

— Сама выбери. Стакан разрешаю, но чтобы через минуту была собрана, сможешь? — Вместо ответа слышу цокот её каблуков. Подкинем капельку уточняшек. — Так доктор, сука, где? На месте?

Ну междометие же.

— А! — Мой личный Альфред** откупоривает бутылку и явно из горла что-то глотает. Аж сипит и кашляет. — Он в Вашем кабинете! Тьфу! Ждёт. Ему налить?

Ржу, пытаясь совладать с рулежкой и выпавшими из плеча последними салфетками, которые тут хоть отжимай.

— Я тебе налью… зашивать меня ты потом будешь? Ему нельзя, потом хер запой остановишь.

Подлетаю к сорок третьему маршруту, отъезжающему от автобусной остановки и едва не врезаюсь ему в задницу, лишь в последний миг выруливая через две сплошные.

Машина такая: “врум-врум”, а я такой: “Аааа!”.

И именно сейчас замечаю кучерявую башку моего малого, неторопливо перешедшего пешеходный переход и повернувшнего в сторону офиса.

Мы за эти минуты весь город перелопатили, а он идёт себе спокойненько… молодец какой.

Но кто это с ним? Ничоси формы! Копается в сумке какая-то прилежно правильная блондинка, явно не похожая на представительницу оленей, почти пустивших меня на свежее пушечное мясо минут… ну да, семь назад. Она слишком миленькая для них. Едва ли хватило бы яиц украсть ребёнка и теперь тащить его к нему же домой. Логики в этом нет, так что:

— Ульяна, по Саве отбой. Ворота готовь, и доктор пусть выйдет. Поможет зайти. Скоро буду.

Если не отключусь.

—

* Отсылка к фильму “Дэдпул” [2016 г.]

** Альфред — помощник Бэтмена. Ну что ж, мальчики взрослеют к 40-ка. Но это не точно.

Полина.

— Поль, ты понимаешь, что своей работой до дурдома себя доведешь? — Причитает мама в трубку, а я старательно убавляю громкость, лишь бы шагающий рядом мальчик её не слышал. — И в девках до пенсии останешься, помяни моё слово!

Мы уже пять минут идём от автобусной остановкой и уже три минуты как идём рядом с нескончаемым забором, заодно слушая нескончаемую притчу о языцех мамы моей.

— Ну, мамуль, — выцеживаю и тут же виновато улыбаюсь кучерявому Савелию, который, как раз, взглянул и в очередной раз навострил уши, — ну какая пенсия? Я же только три года после педа отработала, а ты уже о своём?

Не помогает. Её гнев не укротим:

— До пенсии ещё дожить надо. И, желательно, счастливой, а ты что? А я говорила! Говорила тебе, не бери ты классное руководство от Альки, будешь носиться с её школянцами, как с родными. И что в итоге, Поль?

Ей хватает моего неискренне раскаивающегося вздоха.

— Вот именно! В мой день рождения ты, как и я, до сих пор на работе! Ещё и несёшься непойми с кем не пойми куда за не пойми какими родителями ради не пойми какой добавки к зарплате! Ну просто вся в мать, вся, Поля! Будь я не ладна!

Я на миг закатываю глаза к голубому небу и проклинаю этот длинный кованый забор.

— Ну, мам, это же не ради денег, Але… — смотрю на одувана, — Николаевне ещё три месяца восстанавливаться.

— А нечего было кататься по этим её Куршавелям и Красным Горкам со всякими там богатенькими… отцами!

— Мам.

— Да что опять “мам”? Ну пожалела ты эту вертихвостку, сердобольная ты моя. Но руководство! Вот на что тебе это нужно?

— Я просто люблю свою работу, а ты уже точно перегибаешь, — произношу ещё тише.

— Мама не перегибает, мама смотрит вперёд! В даль. В перспективу. В корень, в конце-то концов! И в силу своих пятидесяти четырёх лет прекрасно понимает, что вся эта беготня тебе даром не сдалась. Запомнила? Да-ром не сдалась. Любишь работу? Это должно быть взаимно! А пока у вас так, абьюзивная зависимость.

— Какая-какая?

— Такая! Твоя работа тебя только использует! А ты и рада, ох, Полька!

Пытаюсь не смеяться, на миг замедляя шаг. Бегло прощаюсь и убираю телефон в карман расстегнутого пальто. Жарко сегодня — бабье лето в октябре не обещали, а оно явилось. Домой бы... прямо с тетрадками, делающими сумку тяжеленной, ну или к маме в библиотеку... у неё там торт кремовый и Дюма в новом издании. А тут что?

А тут... конфликт!

И я не могу оставить его без внимания. Вот просто не могу, хотя меня никто особо и не понимает.

Уставший после продленки Савушка поднимает ко мне голубые глазки, вытирает сопли под носом некогда белоснежным рукавом рубашки, торчащим из-под рукава куртки, и гордо произносит:

— Полин Иванна, Вы всё, да?

Думаю, мамину тираду про "непойми кого" он всё-таки слышал.

— Всё, Сав.

— Ну мы тоже всё, — косится в сторону внезапно явившихся ворот, до которых мы наконец-то дошли и за которыми какой-то бугай в черном костюме таращится на нас и говорит что-то про какую-то отмену в рацию.

Так... а мы точно в нужном месте? Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь найти хотя бы адресную табличку прежде, чем обратиться к этому... с отменой, но Сава меня опережает, разок шагнув вперед:

— Ну открывай уже, Лёнь!

Названный Леонид шарахается и уносится в сторону будки, а через секунду ворота начинают разъезжаться, так что ещё раз озадачиться вопросом, что это вообще происходит, я не успеваю.

Зато Сава успевает пройти на территорию и даже кинуть наотмашь ранец, который тут же ловит этот явившийся обратно Леонид.

— Здравствуйте... — вкрадчиво здороваюсь я, смотря то на мужчину, то на удаляющуюся спину своего ученика, совершенно сейчас не похожего на божьего одувана.

Тот раскомандовался:

— Лёня, ну хорош тупить! — Орёт бывшая жертва побоев этому бугаю. — Рюкзак сам себя не донесет, смекаешь?

Нет, серьёзно! Савушка так бойко командует и так горделиво идёт вперёд по этой брусчатой аллее, что мне впервые кажется, что где-то меня обманули.

Он же спокойный, мирный и добрый ребёнок. А не вот это вот командующее маленькое... как говорила мама? Школядство? Нет, у неё помягче и про засранцев.

— А Вы вообще кто? — Тихо уточняет Леонид, оглянувшись и заодно предложив пройти с ними.

— Полина Ивановна, классная руководительница, ну, точнее, я замещаю Алю Николевну, — произношу, пытаясь ступать по брусчатке хотя бы с такой же скоростью, как они.

— А, да? А нам передали, что вы возрастная.

— В возрасте?

— Ага, пенсионерка, — Леонид замедляет шаг и ровняется со мной, жестом предлагая взять ещё и мою сумку, которую, конечно же, не отдаю.

У меня там вообще-то тетради.

— Кто передал? И кому это "нам"? — Уточняю я, не успевая и не желая добавить любезностей.

Савелий зато сворачивает к двухэтажному особняку и быстренько взбегает по ступеням, тут же скрываясь за стеклянными дверями парадной.

— Так Савелий Василич и сказал, Полин Иванна. После этой... как её, — старательно морщит лоб Леонид, — ну планерки этой, сентябрьской...

— После дня знаний? — Помогаю ему, ступив на первую ступень и обернувшись к охраннику.

— Да точно-точно! — Улыбнувшись отвечает бугай, вдруг протягивая мне Савин рюкзак. — Савелий Василич так и сказал хозяину, а мы и запомнили. А Вы вона она какая... не старая.

Я выгибаю бровь, принимая покажу с учебниками, и, покосившись в сторону входа, решаю уточнить:

— А Вы разве не зайдёте с нами?

— Так мне в рабочее время нельзя. — Леонид семенит назад, продолжая улыбаться и говорить. — Хозяин увидит, что с поста отошёл, вообще мне башку снесёт. А как не снести, когда у нас тут такое?! Такое, понимаете?! Мы думали, Саву кто спёр, а оно вы... но вы это… сами с хозяином, ладно? А то он мужик тяжёлый, хоть и отходчивый, да ещё и сейчас с пулей-то.

— С чем? — Произношу я, пытаясь осмыслить этот словесный вброс.

Но Леонид, уже успевший слинять до желто-оранжевого клёна у поворота, жестом показывает закрывающуюся на губах молнию и тут же скрывается за деревьями.

Иного не остаётся — я вхожу внутрь и сразу спотыкаюсь, расслышав обращенное ко мне девичье:

— Вам назначено?

Устояв на ногах, оглядываюсь. Замечаю Саву, весело болтающего ногами на шикарной белой софе, отмечаю репродукции голландских натюрмортов и наконец нахожу в этой красоте стол. А точнее, белоснежную стойку, из-за которой ко мне выглядывает невысокая брюнетка, выжимающая в таз какую-то розовую тряпку. Некогда белую. Судя по подтёкам.

— Вам назначено? — Более требовательно повторяет она.

— Что? А... да, то есть нет.

Я ищу поддержку в лице вроде как сына этого "хозяина", но тот продолжает веселиться на софе, к которой я думаю отнести рюкзак. Только не успеваю и шага ступить, брюнетка вскрикивает:

— Стойте!

Я каменею.

— Улька, — уже знакомым мне тоном Савелий разрывает наш зрительный контакт, — это Полин Иванна, она со мной. Не ори на неё. А, Полин Иванна, это Улька, она секретарша здесь. Всё.

Пока я моргаю и всё-таки ставлю рюкзак на софу, девушка куксится и жалобно стонет:

— Да зачем по помытому? Бахилы наденьте на лапы свои! Я еле кровь от кафеля оттёрла, а теперь ещё и грязь? Вы знаете, какая эта плитка въедливая? Кофе прольёшь — следы останутся, а тут…

Бахилы, кровь и грязь?

Вновь не могу осмыслить, успеваю лишь пропищать извинения, ибо уже в следующую секунду резко соскочивший, схвативший свою поклажу и потащивший меня за руку Сава вытаскивает нас в коридорчик и замирает возле одной из комнат.

Отпускает мою руку и, мило улыбнувшись, открывает массивную дверь, забегая вперёд и уже задорно здороваясь.

Я даю себе миг. Поправляю юбку, пальто, рубашку. Мысленно повторяю речь, которую скажу сейчас, глядя прямо на отца Савушки, хотя бы из-за того, что тот не особо-то интересуется сыном. И наконец делаю шаг, переступая порог огромного кабинета.

— Здраст... твою... — остатки эмоций почти гашу, схватившись за дверной косяк.

Сава оборачивается на мгновение и тут же возвращается к беседе с этим... истекающим... кровью! Мужчиной! Бледным, как полотно. Только алые полосы всё стекают и стекают по голому торсу.

Под его ногами валяется кожанка и серая рубашка, все измазанные кровищей. Я провожу невидимую полосу к своим ногам и замечаю те самые пятна крови, о которых так тревожилась секретарша.

Кажется, мне сейчас станет дурно!

Полина.

Еле живой мужик присел на письменный стол, ухватившись невредимой левой за его край.

— Ну вы скоро уже? — Нетерпеливо стонет Савелий и начинает отчитывать замершего над его предполагаемым отцом доктора, который как ни в чем не бывало копается пинцетом сейчас в плече вот этого вот... пациента. Прямо пинцетом. Прямо наживо. Прямо в окровавленной ключице! Там что? Мышцы? Он вообще выживет или я тут ещё и труп увижу?

Почему они все такие спокойные? Даже Савушка ведёт себя так, будто такое тут частенько бывало.

— Я... — глотаю воздух, но тот словно пронизан железом, от которого хочется очистить пищеварительный, — не вовремя!

Думаю шагнуть обратно и слинять отсюда поскорее, но это привидение на мгновение смотрит в мою сторону и произносит доктору:

— Мы заканчиваем, Игнат?

Игнат, годящийся даже ему в дедушки, кивает и тут же вытягивает из раны что-то алым изляпанное. А следом зажимает тампоном ещё больше закровоточившую рану.

Я чувствую, как опять подступает тошнота, закрываю рот ладонями и отвожу взгляд, пытаясь вспомнить, что вообще тут забыла.

Небольшая пуля (а это точно она!), как раз, звянькает о жестяную чашку и не даёт мне и шанса адекватно мыслить. Это значит, в него стреляли? По-настоящему? Он бандит? Плохой человек? Опасный, верно же?

— Сейчас заштопаем, кровушку перельем, — произносит дедушка, уже взявшийся за новую ватку, — отлежишься и, если не схватишь заражение, будешь, Маркуш, как новый.

То есть, переливать они собрались тоже где-то здесь? Что это за место-то такое?

Названный кивает, хмыкнув, а я чувствую прилив странной радости, сообразив, что помирающий на моих глазах в этой антисанитарии "Маркуша" точно не отец Савелия, усевшегося сейчас на рабочее кресло во главе этого стола. Хотя бы из-за отчества! Сава Васильевич! Васильевич, а не Маркович!

Да они и внешне вообще не похожи!

У Савы кудряшки и волосы намного темнее, зеленые глазки да и черты лица нежнее. А у этого что? Суровый тёмный горящий взгляд, светло-русая короткая стрижка. Едва ли он имеет какое-то генетическое отношение к одувану. Правда же? Мамочки, пусть будет правдой и мне не к нему!

Хотя если вглядеться, какой тут “Маркуша”?

Мужчине явно около сорока, и выглядит он ну почти внушительно — в обычном состоянии так точно ничуть не уступает в массивности тому же Леониду. А шрам у виска добавляет плюс сто к моей панике. Хотя, на удивление, не портит, но и не вселяет надежду, что этот призрачный Марк из числа добропорядочных граждан.

И лучше бы поскорее отсюда уйти.

— Как Вас зовут? — Произносит он сипло, шевеля синюшными губами, наконец вытерпев все игольчатые, степлерные и лейкопластырные посягательства, за ходом которых я зачем-то стояла и наблюдала.

— Вам не больно? — Шепчу, пропуская выйти доктора, убегающего “доставать кровушку буквально на пару минут”.

В плашке, которую уносит медик, лежат окровавленные щипчики, странные иглы, пара пустых склянок от антисептиков и использованные тонкие шприцы. Обезболивающее и ещё что-то, наверное? Если б я ещё понимала.

— Вы… выживите?

Сава выдаёт себя смехом и скрипом. Но мужчина только ведёт здоровым плечом, словно даже не понял, о чем я.

— А... а я Полина Ивановна! — Сглотнув, делаю пару шагов, протягивая руку для рукопожатия, но тут же прячу её в карман пальто, поняв абсурдность своего жеста. — Я замещаю Алю Николаевну!

Судя по нахмурившимся соболиным, ему это ничего не говорит. Потому уточняю:

— Классную руководительницу Савушки. Она повредила позвоночник в начале лета, класс взяла я. Примерно до Нового года.

И пока пытаюсь выговорить свое "Вы не подскажите, где...", мужчина оборачивается к ребёнку и кивает в мою сторону, безмолвно что-то спрашивая. А Сава кивает в ответ, видимо, подтверждая, что я... ну не знаю! Наверное, опять “не пенсионерка"?

— Марк, — произношу чуть строже, на что тот медленно возвращает блуждающий взгляд ко мне, прищуривается и всматривается, явно едва концентрируясь.

И я готова поклясться, что в этих карих глазах помимо агонии что-то ещё блеснуло. Только что? Аж мурашки пошли.

— Как Вас по батюшке?

Левой сдавливает переносицу и опять пытается сконцентрироваться. Ещё и улыбку натягивает, будто она здесь уместна:

— По батюшке скучать не приходилось.

Так. Че-чего? Мы о чем вообще? И светится же такой самодовольно. Он нормальный вообще? Кот мартовский, потрепанный вечными дураками. Уверена, что эти страшилки у него не впервые.

— Как Ваше отчество, Марк?

— Филиппович.

— Так, Марк Филиппович…

Опять хмыкает.

— Весь во внимании, Полина Ивановна.

И вот вроде бы не сказал ничего такого, ну только разве что грудные мышцы, на которых подсыхает его же кровь, показушно дёрнулись, а я уже чувствую необходимость отсюда скрыться.

— Я хотела спросить... можно ли поговорить с родителями Савы?

Мальчик вновь раскачивает кресло, а мужчина выгибает бровь, словно в моём вопросе было что-то странное.

— Повторяю, я весь во внимании.

И он не повысил тон ни на децибел, но из криминальной драмы мы вдруг оказались в хорроре.

— Вы не поняли. — Произношу максимально миролюбиво. — Мне нужен его отец.

Мужчина глубоко вздыхает и на миг оборачивается к Саве, взглядом указывая выйти отсюда.

— Я. Слушаю. — Говорит твёрдо.

Пробую улыбнуться.

— Нет, послушайте… — вытягивая, замечая странную улыбку на губах мимо прошедшего карапуза.

— Просто говорите уже, Полина. У Вас пара минут.

Думаю возмутиться, а он поясняет:

— Я, — указывает за меня, явно на закрывшуюся сейчас дверь, — опекун вот этого мальца.

Да как это? Надо было нормально познакомиться с делами…

— А… — храбрюсь, делая шаг вперёд и решая поскорее всё высказать, — хорошо. Тогда я всё-таки к Вам. У нас сегодня произошёл инцидент.

— Сава подрался? — Спокойно спрашивает, морщась и оглядывая своё тело.

— Нет, — мотаю головой.

— Что-то кому-то сломал? Порвал? Унизил какого-то сосунка со связями?

— Не-е-ет, — настороженно парирую, словно мы говорим о разных детях.

— А что тогда?

— Его избили!

Соболиные брови ползут вверх, а скользнувшая улыбка тут же становится усмешкой.

— Чего? Его?

— Да! Ему испинали рюкзак и даже оторвали один бегунок.

Прочищает горло.

— И это всё?

— А Вам мало?

Он слишком заметно осматривает меня с головы до ног, опять вздыхает и манит пальцем, будто я какая-то собачка.

Я упираюсь стоять себе спокойно здесь и мотаю головой, отказываясь повиноваться.

— Чай, кофе?

— Нет, спасибо.

— Покрепче? Что-то хотите?

— Да…

И пока его морда расплылась, а невредимая рука потянулась в сторону селектра, я уточняю.

— Хочу Вашего участия. На этом всё.

Он сдувает что-то невидимое между нами.

— То есть, Вы пришли сюда ради моего… участия?

— Ну конечно!

Искренне не понимает.

—Так я участвую.

— Разве? И поэтому за полтора месяца я Вас ни разу не видела даже просто у школы?

— Неправда. — Хрипло смеётся. — Я как-то раз мелкого подвозил. И круглые чеки в Вашу школу перечисляются стабильно. Или Вам мало, поэтому пришли?

Почему меня это оскорбляет?

— Но речь же не о деньгах! Деньги вообще не главное… особенно для ребёнка.

— Да разве?

— Вы упускаете его детство!

— И что?

Вздыхаю, а он продолжает неестественно для его ситуации светиться. Выжидает, наслаждаясь моим замешательством.

— Вы очень мило меня отчитываете. — Уточняет. — Вас дети вообще слушаются? Можете быть построже. Особенно с моим. Или со мною, если хотите.

Шутит?

— Это серьёзное дело, Марк Филиппович.

— Я вполне серьезен, — говорит, вдруг дёрнувшись и сделав пару блуждающий шагов в сторону шкафа, — но вот сразу видно, что Савелия Вы плохо знаете.

Ну как шагов? Скорее, попыток перехватиться за что-то целой рукой.

Буквально падает на дверцу и шипит. Заставляет себя оторваться и удержаться на ногах, открывая этот треклятый отсек. Что у него там? В его-то состоянии спокойно не сиделось?

Вытащив из него белоснежную рубашку и такую же майку, снова возвращается этими падениями, а не шагами, к столу. И смотреть на то, как он пытается справиться со всем этим… ужасно!

— Вам нужна помощь?

Оборачивается, запутавшись в натягивании майки, что тут же перестала быть идеально чистой.

— Кому? Мне?

Кто меня за язык-то тянул?

— Да… Вам неудобно одной рукой, наверное.

— Я левой могу многое. Особенно одними пальцами. — Чуть прищуривается и прикусывает в едва заметной ухмылке губу. — Хотите проверить, Полина Ивановна?

— Что… проверить?

Окончательно не понимаю, а Марк Филиппович не спешит распутать свой больной бред. Только прищур всё больше искрится.

— Так… я… — пытаюсь помочь себе сама, — хотела бы, чтобы Вы оказали внимание…

— Да без проблем. Как насчёт субботы? Думаю, я уже встану на ноги.

Встанет? Он даже майку надеть не может.

— Отлично! — Хлопаю в ладоши. — Тогда, раз Вы свободны, встречаемся в десять на крайней остановке Лунного Леса.

— Какого ещё… Леса?

— Лунного, — Повторяю ему, уже думая, как объяснять путь от нашей элитной школы и после этого объяснения отсюда сбежать.

— Это я понял. Зачем?

— Как зачем? У нас же поход. Вы же состоите в чате? — Прямо чувствую это выстрелевшее в меня “в каком ещё чате?”. — Там должны быть все родители. Я писала, что нам нужны сопровождающие. И это отличная возможность сблизиться…

— В лесу? Среди двух десятков сопляков?

Откровенно теряюсь.

— А какая разница, где Вы с Савелием проведёте время вместе? Он уже не раз говорил, что ему Вас не хватает. И сегодняшний инцидент — это жирная точка. Огромный тревожный звоночек, прямо уведомляющий Вас в моём лице, что пора что-то менять в этой жизни, Марк Филиппович.

Примерно такую речь я готовила заранее. И надеялась под конец встретить понимание… а не вот это вот выражение, словно перед ним юродивая.

Марк.

Клетчатая юбка выше красивых коленок. Жаль, что не в облипку, а то бёдра там явно зачётно аппетитные. Я бы посмотрел, а лучше б пощупал, пока мы сбрасывали бы пар на моём столе. Или в переговорной, там столешница покрепче и побольше. Хотя ей пришлось бы быть сверху — руку мне сейчас истыкают и перетянут.

Ну ладно-ладно, я просто пытаюсь не отключиться. Что там было-то в машине? Дриппинг. Единороги. Засранный салон? Надо распорядиться, чтоб тачку сгоняли на мойку. Или, может, к ночи-то оживу? И не из таких передряг воскресал.

Хотя Полина Ивановна эта... такая... 100 из 10 по ничоси! Отжалела бы меня, я был бы только рад. Но маленькая она совсем. Сколько ей? Двадцать с чем-то?

Заправленная рубашка с достойным вырезом, в котором видна хорошая тройка, тоже больше, чем простое "ничего". Хоть и слишком девчачья, рюшечки на ней - явно лишнее.

Ещё и блондинка. А черты лица? Ммм, кукольные. Глазки голубые, большие. Даже эти милые щёчки ничего не портят.

Сука, ну вот зачем сейчас-то пришла, красота такая?

Такая прямо секси на минималках. Булочка. А наивная до рвоты. И об этом стоит подумать. Какого вообще я сейчас возбуждаюсь, я ж вроде чуть не сдох? Или показалось?

Ммм, может, если уделить ей "внимание" в располагающей обстановке? Подальше от этих её тетрадок, торчащих из дешёвой сумки, и моих кровавых замарашек? Ммм, ну пиздейшен, приплыли, заканчиваем сейшэн.

Получив мои заверения, что я постараюсь вырваться, уходит, даже на прощание не взглянув. Хотя на что тут смотреть?

Что я там наобещал? Субботу? Ещё четыре дня? Что так долго-то?

Помечтал, аха. Теперь надо получить порцию кровушки и отлежаться. А то я сейчас просто рухну прямо на свой шарм, оживающий стрелкой к двенадцати, и финита ля комедия, а не мечтули про осознанно желанное прелюбодеяние, поднимающее облако в штанах.

___

От автора: кое-какому Марку лучше не думать и молчать, да-да. Благодарю всех, рада, что вы заглянули!

Полечка.

“И, думая об этом, он почувствовал те глухие мучительные удары, которых он до той поры не знал; они отдавались в его груди и наполняли сердце безотчетным страхом.”*

— Поль! Ну ты совсем ничего не слышишь?

Отрываюсь от книги и замечаю выглянувшую из комнаты маму. Та взволнованно смотрит то на меня, то на окно, на подоконнике которого проснулся и нервничает Сизам.

— Мам, ты почему… — не успеваю договорить.

Раздается стук. Наш кот мяукает и поглядывает на нас.

— Это кого там нелёгкая принесла-то? — Шепчет испуганно мама. — Уже одиннадцатый.

Я встаю из кресла и выглядываю в окно, погасив ночник.

Приходится вглядеться, но у ворот точно стоит… мужчина.

— Кто там, Полин? — Спрашивает мама, а я вздрагиваю, вдруг поняв, что меня взаимно заметили.

— Мам, я сейчас… — кладу книгу на подлокотник, поправляю штору, хватаю телефон с дивана и выбегаю в прихожую.

— Да кто там, дочь? — Догоняет мама.

— Родитель. Не волнуйся, ложись обратно спать.

— Случилось что-то? — Обличает мои мысли в слова.

— Наверное. — Накидываю пальто и сапоги, выбегая быстрее, чем вновь услышу монолог о трудностях моей профессии.

Даже свет в тамбуре не включаю, сбегая в два счета по десятку ступенек.

Выбегаю во двор и открываю калитку, тут же увидев именно его.

— Здравствуй, Полин.

Выжил и вполне похож на живого.

Холодно уже. И я в ночнушке. Закрываю за своей спиной дверцу и пытаюсь всмотреться.

— Ивановна. Доброй ночи. Что-то с Савушкой? — Лезу в карман за телефоном. — Вы звонили? Писали?

Открываю мессенджер, но там пусто. Зато мужская ладонь ложится на гаджет и опускает мою руку вниз, заставляя убрать смартфон обратно.

— Сядем в машину? — Косится на чёрный силуэт, оставленный на небольшом пригорке. — Застынешь…

— ...нете, — поправляю, не понимая, что вообще происходит, — Вы чего… где Сава?

— Спать должен. Могу проверить.

Сглатываю и распрямляю плечи, закрывая полами пальто грудь, на которую сейчас этот бандюка зачем-то таращится.

— А зачем Вы тогда тут?

Он тянет, улыбаясь якобы дружелюбно.

— И как Вы узнали мой адрес?

Марк Филиппович указывает на окно, из которого пару минут назад выглядывала я.

— Это твоя мама?

— А? – Успеваю заметить лишь колохнувшуюся штору. — Да.

— Красивая. Как и ты.

И это нарушение субординации меня откровенно пугает, сбивает с толку.

Тишь такая… только недалеко по трассе носятся машины, донося шум моторов до нашего небольшого домика в единственном оставшемся посёлке. Все остальные давно выкуплены такими вот богатеями, дети которых и ходят к нам в школу.

— Вы зачем приехали?

Вместо ответа делает шаг и мне приходится вжаться в дверцу. Он слишком близко! Судорожно вдыхаю и наконец начинаю соображать, отталкивая его в грудь. Только спустя миг вспоминаю про ранение это дурацкое, но поздно.

Он прошипев отшатывается, а вместе с этим исчезают и нотки какого-то явно дорогого пойла.

— Вы пьяный, да?

Рукой нахожу ручку позади и почти успеваю её опустить.

— Подожди, — шепчет мне.

— Вы выпили?! Вам не стыдно? Вы как вообще додумались-то?!

— Для храбрости, — смеётся и опять указывает на машину, — пару глотков. Бутылка в тачке. Хочешь? Хороший виски. Ты такой точно не пробовала.

Я прочищаю горло и сцепляю руки под грудью. Ненормальный.

— Вообще я не пью. И Вам лучше уй…

— Ну конечно! — Чуть ли не с издёвкой смеётся этот треклятый кот. — Такая правильная, хорошая. И книжку читала… какую книгу, кстати? “Мэрри Поппинс”?

— Монте-Кристо. Перечитывала.

— В какой раз? — Мужчина делает шаг, но на этот раз выставляет над моей головой левую руку и опирается на неё. — Десятый? Любишь утопленников из замка Иф?

— Узников, — поправляю я, не понимая причину этой его улыбки, — я… простите, пойду. Спать пора. Доброй ночи.

На этот раз не успеваю даже ручки коснуться.

— Там тебе цветы. Захватишь?

— Что? Зачем?

— Ну, считай, запоздавшие на день учителя. Доставка, знаешь, задержалась.

Какую же чушь он несёт! Замечает мою попытку не улыбнуться. Я аж прикусываю губу, но он все равно таращится и проводит языком полосу по зубам.

— Полин, — шёпотом.

И муражки стоит списать на холод.

— Вы…

— Да не выкай мне.

— Пьяный. И Вам надо проспаться. Так что, я сделаю вид, что ничего не было.

— Так ничего и не было, — смеётся.

— Не приезжайте больше. — Поднимаю подбородок повыше. — Всего хорошего.

Марк Филиппович продолжает нависать, словно не слышал. Я наконец касаюсь холода железки и успеваю развернуться, проскользнув под его рукой.

Остается дождаться, когда эта глыба додумается отойти.

— Цветы, Поль.

— Иванна.

Не помогает. Сколько так простоим?

— Ясно! И по-другому Вы не уйдёте?

Кивает, заставляя меня зажмуриться и выдохнуть.

— Ну хорошо! Давайте.

Чувствую его самодовольство, но не пользуюсь моментом, когда он отрывается от двери, почти бодренько взбираясь по ступеням к машине. Ещё же указывает подняться за ним.

Вот сейчас можно сбежать! Но я же… слово дала и согласилась. Нельзя так. Или можно?

В голову лезет разное, сумерки добавляют моим мыслям жуткие нотки, но я же… знаю его. Косвенно. Ну, немного. Так что…

Филиппович открывает переднюю пассажирскую дверцу и указывает пройти и сесть.

На потолке и порогах иномарки тут же включаются лампочки. И букет я что-то не вижу. Зато замечаю граненую бутылку, оставленную между бежевыми сиденьями. А ещё его взгляд — есть в нём что-то искрящееся сейчас.

Мне же не причудилось днём? Его, действительно, ранили. Ну не похож этот человек на того, кто собирался оправиться только к субботе!

Он замечает моё оцепенение.

— Да не бойся. Предварительные ласки только с твоей инициативы.

— Всё, прекратите! Что за пошлость? — Произношу поломавшимся от удивления шёпотом, но всё же сажусь внутрь, думая провести воспитательную беседу.

Кому? Мужику?

Вдыхаю аромат свежего салона, словно машина только из химчистки. Ну да, так чисто тут… он на мойку ездил где-то поблизости? А я тут при чем тогда… такая дикость. Может, у него всё-таки есть какое-то нормальное объяснение?

Совсем не сладкий опекун милого одувана закрывает за мной дверь, погружая на миг в темноту. Огибает авто и садится на водительское.

Я откашливаюсь и отодвигаюсь к краю сиденья. Пытаюсь придумать речь, поясняющую, что его поведение неприемлемо, но…

Мужчина кладёт руку на руль и садится удобнее, занимая здесь ещё больше места.

— Цветы. И я пойду.

Щёлк. И дверей блокировка.

— Так! Марк Филиппович…

— Да не бойся, Полина. Просто посиди со мной полчаса. И всё. Не трону я, сказал же.

Ну потрясающе! И в это его слишком просто брошенное "да не бойся" вообще не верится! Если заорать, мама услышит и перепугается. О чем я вообще думала?

— Пять минут.

— Тридцать.

Пытаюсь вкрадчиво найти компромисс:

— Десять? Мне спать нужно. Завтра у Вашего сына диктант.

— Что, правда? — С мнимым участием поворачивается ко мне.

Я киваю. А он хмыкает и опять пугает приближением. Но похоже только за тем, чтобы вытащить с заднего ряда шуршащий огромный букет.

Нет, у меня была надежда, что это всё — в знак извинений за увиденное и... за что-нибудь ещё! Но, кажется, зря я в это верила.

Включает над нами свет и кладёт его на мои ноги.

Нежно розовые пионы, хризантемы, герберы, розы и эустома.

— Понравились?

Зачем я вообще пошла? Киваю, на что он опять довольно хмыкает.

— И что дальше? — Спрашиваю. — Будем десять минут молчать? А на утро Вы проснётесь с раскалывающейся головой и, вспомнив всю эту чушь, начнёте извиняться? Давайте мы сейчас всё закончим и разойдёмся, пока Вы не начали жалеть.

Фыркает.

— Ого, меня так разнесет с пары глотков? — Кивает на, действительно, почти полную бутылку с коричневым содержимым.

А я парирую, вперившись взглядом в его ключицу.

— Вообще-то не только от этого! Но с меня достаточно. Можно я пойду, ладно?

Он даже в лице не меняется. И, наверное, точно лучше помолчать и спокойно выйти, как только ему наскучит. Вот говорила мне мама не водиться с пьяными…

— От какой части отвлёк? — Спрашивает.

Я не сразу соображаю, о чем мы.

— А… первая. Девятая глава.

— Мальчишку уже схватили?

— Да, как раз, Вильфор выносит приговор и мучается этим.

Марк, непутевый, Филиппович хмыкает и тихо смеётся, отводя взгляд к окну.

— Какая же ты забавная, — шепчет, — просто книжная зайка. По библиотекам прячешься или иногда предпочитаешь электронный вариант?

Перестаю дуть щёки и всё же отвечаю на эту грубую глупость.

— Заканчивайте со мной так фамильярно пошлить. И у меня мама вообще-то школьный библиотекарь.

Он поворачивает ко мне лицо, касается виском подголовника и вглядывается.

— Не удивлён. За мной тут охотник с ружьём не выбежит? Пиф-паф. — Кривляется и смеётся, схватившись за сердце левой рукой. — А то одного пулевого за день достаточно.

Мои уголки губ ползут вверх, хотя старалась сдержаться. Слишком долго не отводит взгляд, будто выжидая прежде, чем произнести:

— Папа блюсти твою честь не будет?

Переключаюсь от его вновь искрящихся карих на букет, который даже просто принимать не уместно, и мотаю головой.

— Папы нет давно. Так что я сама могу за себя постоять…

— О, мы хоть в чем-то похожи, — шепчет устало, явно не отрываясь от моего горящего лица.

Потому я позволяю себе потянуться к той самой кнопочке и выключаю здесь свет лёгким нажатием.

— Ммм, — мгновенно комментирует Марк… беспутый… Филиппович. — Темнота, романтика? Поцелуи, объятия? Жаркие стоны? Страстное продолжение?

— Так. Всё! Хватит меня пугать. Держите дистанцию. А то я Вас завтра не прощу.

Слышу тихий смех и выдыхаю, отворачиваясь к окну. Сколько можно надо мной смеяться? Какой же он странный! Ещё и промолчать не может, сбивая с толку своим замечанием:

— Тогда хватит меня притягивать, Поль.

Я? Его? Да вот ещё!

___

* «Граф Монте-Кристо», А. Дюма.