Назад в Эрдберрот

Мужчина, отражавшийся в луже и глядевший весело и смело, усмехнулся с обаятельной хитрецой, и я, опомнившись, выпрямилась. Но теперь-то я знала, что все не просто так. Я соединила ладони, вытянула их перед собой, снова нагнулась и рыбкой нырнула в лужу.

Я очутилась в мутно-сером пространстве. Он ждал меня там. Я поплыла к нему, но почему-то никак не могла достигнуть цели. Он как будто отходил незаметными шажками назад, и с такой же скоростью я плыла к нему, поэтому расстояние между нами не сокращалось. Он продолжал растягивать рот в усмешке, но теперь его усмешка была больше похожа на ухмылку, язвительную и недобрую. Он шел, а я плыла. У него под ногами была твердь, а я не могла ее нащупать. Мне вдруг показалось, что этот мужчина бесконечно дорог мне. Мне нужно было к нему. Я загребала воду руками, стараясь делать это как можно более изящно, но почему-то получалось очень неуклюже, и я думала, что мужчина так улыбается из-за моей неловкости.

Вдруг я поняла, что нахожусь не в воде – лужа была мелкая – а в земле, под толщей асфальта. После этого мне стало плыть еще труднее, и я еле двигала конечностями. В воде я почему-то могла дышать, а в земле воздуха не было, и я стала задыхаться. Попыталась всплыть наверх, но ударилась головой. Мужчина уже исчез из поля зрения и из моей головы, я отчаянно скребла ногтями нижний слой асфальта. Наконец запас кислорода иссяк, я открыла рот – в него набилась земля – и проснулась.

* * *

Мне действительно нечем было дышать, нос совсем заложило, а ртом вдыхать воздух уж очень дискомфортно. Я схватила на ощупь, не открывая глаз, с прикроватной тумбочки пузырек с сосудосуживающим и сделала несколько пшиков. Через пару минут нос задышал, и я втянула им поглубже воздух. Совсем другое дело. Теперь можно было открыть глаза. Уже совсем рассвело, по-субботнему приятно. Я села на кровати, приподняв подушку повыше и опершись на нее, как на высокую мягкую спинку.

Сон был значимый. Это я знала точно. Продираясь через череду множества разнообразных событий, засоривших голову, к памяти старательно пробивался случай восьмилетней давности. Там тоже была лужа, только, по-моему, наяву, а не во сне. В ней тоже кто-то отражался, и это отражение потянуло потом за собой целый ряд странных эпизодов, которые закончились чем-то важным. Я почему-то никак не могла вспомнить подробности, хотя подозревала, что это странно. Я должна была помнить. Поскрипев мозгами, я уже собиралась вставать, чтобы поискать информацию в дневнике: скорее всего, там можно было что-то разузнать, как вдруг меня словно током ударило: Алекс! Ну конечно же! И сразу все встало по своим местам, словно одним движением сами собой в нужную картинку сложились раскиданные беспорядочно пазлы.

Когда-то на прогулке я увидела в луже отражение Алекса, затем оно исчезло, но впилось в мою память. Потом я несколько раз случайно встречала его в самых разных местах, в том числе и в сновидении, и наконец мы познакомились. Меня почти не удивляло тогда все происходящее, хотя оно явно было не совсем нормальным. Вот откуда прилипшее к Алексу (а на самом деле, Александру) прозвище Мил. Я давно уже была уверена, что это сокращенно от «милый», а это ж на самом деле аббревиатура, которой я обозначала его в редких дневниковых записях, что означало «мальчишка из лужи». Как про это вообще можно забыть?

И вот опять я вижу лужу, а в ней человека, и снова как будто он что-то значит для меня. Только в тот раз я в недоумении ушла прочь, а здесь я попыталась до него добраться. Хотя не удивительно: во сне нам все-таки намного больше дозволено.

У меня затекла спина, и я встала с кровати. Более-менее аккуратно застелив ее покрывалом, я уселась за письменный стол и включила ноутбук, чтобы заглянуть в дневник. Компьютерная техника в моем доме менялась, содержимое хранилось со старых времен. Каждый раз я переносила все необходимое в новое место. Даже когда я в те времена в каком-то оцепенении отформатировала жесткий диск, самое важное все-таки сберегла на дискетах. Надо же, тогда еще были дискеты…

Быстро пробежав глазами события, которые меня интересовали и о которых было написано ничтожно мало, я еще раз убедилась, что все вспомнила до конца. Нового ничего я не нашла. На глаза почему-то навернулись слезы. Маленькие, предательские, щиплющие глаза капли. Ну кто же знал, что так выйдет?..

Против приступа ностальгии я применила аутотренинг личного изобретения.

* * *

Как бороться с ностальгией? Когда она уже вымотала всю душу, когда пожирает изнутри? Ностальгия – это страшное чувство. Она заставляет забывать плохое, прощать непростительное и даже иногда менять принятое решение. Она мучает и вынуждает сердце болеть.

Ее надо безжалостно выкорчевать, а освободившееся место засыпать самыми ядовитыми химикатами, чтобы больше не проросла, а сам ее росток топтать, топтать, пока не останется пыль. Может быть, тогда только удастся вспомнить, как было до , вернуться в то верное состояние, в каком находилась последний раз восемь лет назад и в которое возвратиться пока не получается. Удастся снова встать на тот путь, потерянный давно, и продолжать его, словно не было этих неправильных лет. Как я тоскую по тому времени, и – боже мой! – это ведь, наверное, тоже ностальгия. Но какая-то иная ее форма, не страшная, а наоборот, спасительная. Только бы вспомнить, только бы уместить себя нынешнюю в ту прежнюю форму. И тогда все получится. Но сперва надо искоренить сегодняшнюю ностальгию.

Надо убедить себя, что этих лет не было вообще и вспомнить не о чем. Ничего хорошего не было, только вакуум, вата, полудрема. И ничего ни для ума, ни для сердца. Нельзя вспоминать даже плохое, потому что это будет означать, что оно было, и справедливо потянет за собою хорошее, и приведет под мои очи, и скажет: вспомни, как было хорошо. А ничего не было.

* * *

После более-менее удачного «сеанса аутотренинга» я попыталась занять себя домашними делами, которые на этот раз ограничились тем, что я переложила несколько тряпок из платяного шкафа в сервант, где недавно специально с этой целью освободила три полочки. На большее меня не хватило, и я отправилась в кухню. Был уже почти полдень. Желудок ныл и сердился.

Вообще сердился весь организм уже дня четыре, он ненавидел меня и ругал последними словами. «Опять она за старое!» – словно восклицал он. Старое – это мои «заседания» на безуглеводной диете, которой я периодически мучила себя. Существовала в моем весе некая определенная планка, переступая которую, я возвращалась к проверенному мною способу похудения. Все вокруг говорили, что это совершенно не нужно и вообще вредно, но я все равно так поступала. Может быть, это своего рода епитимья, которую я сама на себя налагала за обжорство. Продолжалось это от недели до двух, обычно мне этого хватало потом на год. Во время «епитимьи» я начинала постепенно испытывать отвращение ко всему мясному и страшно хотела конфет и выпечки. В «день освобождения» планировалось наесться обязательно чем-нибудь мучным и сладким, но, как только диета заканчивалась, я снова любила мясо и была равнодушна к шоколаду. Во время же ограничений хотелось запретного, и было очень мало сил. От этого понижалось настроение, накапливалось раздражение, и обычно к концу диетного срока я была очень противная.

Быстренько взбив себе омлет из двух яиц, я хорошенько обжарила пышную массу с обеих сторон и вывалила на тарелку. Почистив и разрезав одинокий грустный малосольный огурчик, я положила его на отдельное блюдечко и, с досадой отогнав мысль о душистом мягком черном хлебушке, принялась за утреннюю трапезу.

Я ехала на работу в унылом настроении. С тех пор как мы с Алексом разошлись, я всегда направлялась туда в таком настроении, потому что, во-первых, теперь мне было далеко ездить, а во-вторых, это была крошечная фирма, состоящая из семи сотрудников, а мне хотелось, чтобы меня окружало много народа. Хотелось корпоративных сборищ, сплетен и междусобойчиков, мелких интрижек и крупных заговоров. Хотелось подружек и флирта. В общем, всего того, чего сейчас я была лишена. Здесь, несомненно, были и плюсы, хотя они никак не перекрывали минусы. А коллектив пусть и маленький, но неплохой в целом. При этом почти каждый персонаж сам по себе заслуживал пристального внимания, и если разбирать любого сотрудника в отдельности, можно было прийти к выводу, что со мной не совсем все в порядке, иначе бы меня сюда просто не взяли. Возможно, ниже я к этой теме вернусь.

Я сидела с книгой с краю вагонного дивана, но глаза смотрели мимо, книга не читалась. Я все время возвращалась мысленно ко времени «до…». Я сильно изменилась с тех пор. В чем-то я стала совсем другая, насколько это вообще возможно. Что-то просто во мне изменилось или только видоизменилось, переформировалось, деформировалось… Я стала клевать носом, но заставила себя встряхнуться. Да, поменялась, но не полностью. Что-то во мне осталось совершенно без изменений. Например, отношение к метро и людям внутри него. Меня по-прежнему раздражала эта метрошная толпа, хотя я и осознавала, что являюсь частью ее и тоже кому-то, наверное, в общей массе неприятна. Но как же отвратительно мне было все это разнообразие запахов, противны локти копошащихся в сумках теток, противны раскиданные в разные стороны ноги мужиков, сидящих так, словно у них там теснится по меньшей мере метра два достоинства.

А потом я подумала, что мое отвращение к людям непосредственно в метро – это цветочки по сравнению с мизантропией Алекса. Его бесило буквально все, и в последнее время я вообще не могла припомнить, чтобы слышала от него хоть один положительный отзыв о чем бы то ни было. Зато отрицательные были у меня на слуху постоянно, и весь этот негатив методично и стабильно поступал ко мне на переработку, а я так страшно устала его переваривать…

Я тряхнула головой и отмахнулась, словно возле моего лица гудела навязчивая муха. Ни за что нельзя разрешать воспоминаниям вылезать из сундука, в который я их запихала. Пусть даже это неприятные воспоминания. Пусть они меня еще раз убеждают, что я все сделала правильно. Нет. Я решила, что ничего не было вообще. Поэтому нельзя вспоминать. И в общем-то… не о чем. О чем это я?

* * *

На длинном переходе с «Тургеневской» на «Чистые пруды» меня преследовала мысль: что было бы, если бы люди в этом плотном потоке не двигались быстрым шагом, а бежали трусцой? Как бы это все выглядело? Ну и не только в метро, а везде, если бы мы всегда не ходили, а бегали? Можно было бы даже сделать несколько полос на переходах, на тротуарах: для тех, кто бежит медленно, и для тех, кто несется сломя голову. И правила были бы особые, и не дай бог кого заденешь, сразу бы прибегал специальный пешеходный патруль и выписывал бы штраф. Странно, что мне придумалось это не «до…», а только сейчас. Значит, все-таки осталось что-то от меня той.

Я когда-то в своих литературных потугах пыталась применить подобный прием. В совершенно вроде бы обычном мире меняла местами одну-две вещи. Как то: если бы руки у нас в обычном состоянии были направлены не вниз, а вверх. Все бы вещи располагались на том уровне, на котором было удобнее действовать поднятыми руками. Или, к примеру, если бы вместо зубов у людей были ногти и наоборот. Гадость, конечно. Лучше просто бегать в метро.

Вообще, раньше на «Тургеневской» я не пользовалась этим переходом, а поднималась и спускалась на длинном эскалаторе. Но с таким способом у меня связан один пунктик. Каждый раз на протяжении всей жизни, если я пользуюсь этим эскалатором, я думаю о том, что поступаю неправильно, что так делать нельзя, а надо идти по переходу. И все время таится где-то мыслишка, что кто-нибудь сейчас мне скажет: «А почему вы тут переходите? Тут выход, а не переход!»

А вот и моя станция, но до работы еще далеко. Сначала дойти до маршрутки, дождаться ее, затем на ней ехать и ехать, а потом еще идти дворами. И тогда ты окажешься в маленькой конторке, арендованной в жилом доме на первом этаже. И к тому же она один в один как родительская трешка, только расположена зеркально, и вход у нее не из общего коридора, а с улицы. А мое рабочее место располагается как раз в «моей» комнате, и стол с креслом стоят именно там, где и домашний рабочий уголок. На месте родительской спальни тут находится склад, а вместо гостиной – демонстрационный зал и рабочие места менеджеров. Первые дни на работе я постоянно одергивала себя, чтобы не обозвать кабинет директора кухней, которой он на самом деле изначально был.

За много лет наш крошечный неизменяемый коллектив превратился практически в семью. Но как же они мне надоели… С такими привычными мыслями я побрела к маршрутке.

* * *

На работе, забившись в свой уголок, я быстро переделала утренние дела и в ожидании какой-либо еще работы стала просматривать новости в интернете. За перегородкой, разделяющей наши столы, бубнил занудный голос переводчицы. Наши столы стояли вплотную друг к другу, мы сидели лицом к лицу, и, наверное, это было бы невыносимо, если бы между столами не возвышалась перегородка, которая одновременно служила мне дополнительной полочкой. Переводчица, как всегда, что-то в очередной раз рассказывала, я ее по привычке не слушала. Приятная женщина за пятьдесят, только больно уж разговорчивая. Когда я только пришла на эту работу, я еще не умела так отключаться и ее разговоры мне очень мешали. Я слушала, поддакивала, задавала из вежливости уточняющие вопросы. А потом научилась абстрагироваться, и монотонное «бу-бу-бу» низкого тембра было хорошим фоном для работы, для чтения или просто для мыслей. Небольшая проблема возникала только, если ей вдруг требовалось мое мнение по поводу услышанного, а я понятия не имела, о чем она сейчас рассказывала. Однажды возник казус, когда среди утреннего повествования она упомянула о смерти моего знаменитого однофамильца, а тем же вечером я прочла об этом в новостях и рассказала ей. Она поняла, что я ее вообще не слушала, и очень обиделась. Потом мы с первым менеджером в другой комнате давились от смеха, когда я ему это передавала.

Справа доносился булькающий смех нашей главбухши, чей стол стоял отдельно в противоположном углу комнатенки, напротив двери. Она с кем-то любезничала по телефону, горделиво сообщая, что она главный бухгалтер. На протяжении всей нашей совместной работы она всегда безумно гордилась своей должностью.

Наша главбухша была, наверное, самая странная из всего офиса. Я уже упоминала, что раз меня туда взяли, то, скорее всего, я слегка не в себе, потому что там все со странностями. Но она была самая-самая. Начиная с трех неоконченных высших, чем она почему-то гордилась. Всего на год меня младше. Худенькая, маленькая (об этом еще будет ниже), в очочках, с короткой стрижечкой. С немножко ненормальной улыбкой из-за неровного прикуса и выпирающих клыков. И очень визгливая, когда злится. А злилась она часто. Верещала и визжала так, что слышно, наверное, было всей жилой части этого здания. Но ее терпели. Да всех терпели. И второго менеджера, высохшего от пьянства. И вечно недовольную переводчицу. И меня, хотя я не знаю, нужно ли было меня терпеть, было ли во мне что-то раздражающее… но мне ж об этом не сообщали. Всех терпели. Семья же.

Пьяницу-второго менеджера терпели только до определенного времени. Впоследствии он был заменен на другого пьяницу. Остальные же работали там очень долго. Наиболее адекватный из всех первый менеджер находился в той конторе так давно, что под своим столом успел ногами протереть линолеум до каменного пола. Он был высокий, грузный и хороший. Мне с ним было интересно, у нас было общее чувство юмора, и я знаю, что этот человек идеально бы подошел мне в жизни. Но – не загоралось. Сначала-то и зажигать не стоило, пока был Алекс. Но и потом не зажглось. Да и вообще, он страстной безответной любовью любил главбухшу (единственный факт, который меня в нем настораживал).

Еще вполне нормален был водитель. Правда, если он не развозил товар, то целыми днями сидел и пялился либо в телевизор в кабинете менеджеров, либо в мобильный телефон, но он был хороший обычный парень, разделяющий к тому же мое мнение по поводу остальных членов нашего коллективчика.

Шефа тоже можно было бы считать нормальным человеком, его легкая неадекватность заключалась только в том, что он собрал вот такую компанию и его все устраивало: бубнение и жалобы переводчицы, визги главбухши, пьянство вторых менеджеров.

В принципе, больше об офисе рассказать почти нечего, да и не нужно. Такая атмосфера окружила меня еще при Алексе и сохранялась потом долгое время. Это место было подобно болотцу, в котором вязнешь, вязнешь и не можешь ни утонуть до конца, ни выбраться. По-хорошему, порвав с Милом, мне нужно было менять все остальное, а я продолжила кваситься в этой бочке, оставляя все свои планы только планами. Мое состояние напоминало мне транзистор, в котором застряла окислившаяся батарейка. Она вся потекла и прилипла, приемник не включается. Надо вытащить испорченную батарейку и вставить новую, тогда все заработает. Но выковырять ее не получается, так она въелась.

Вороша свои записи в домашнем компьютере и в блогах… Да, было дело, создавала дневники на каждый маленький жизненный этап. Наверное, казалось, что, начиная новый блог, начинаю новую жизнь. И не хотелось смешивать их все, и не хотелось, чтобы один читали те, кто читает другой. Но я рада, что они есть, там кусочки моей жизни… Так вот, вороша свои записи, нашла зарисовки про этот мой семейный офис.

«…Ну и еще раздел Палата № 6, это про моих замечательных коллег. Вообще сразу говорю – работа мне моя нравится, фирма тоже, маленькая и уютная, но если рассматривать каждого сотрудника в отдельности, то кажется, что каждый не в себе. Я не знаю уж, кем я кажусь со стороны, может, тоже не в себе... Главхохма – это будет отдельная история, а в Палате № 6 будут жить остальные. Я ни в коем случае не хочу никого обидеть или насплетничать…»

В общем, я начала описывать офис только для того, чтобы иногда иметь возможность вставлять в повествование перлы главного бухгалтера. Она иногда изрекала такие высказывания, что я, а затем и переводчица, стали их записывать, и теперь я просто не могу не поделиться.

Она вообще очень маленькая, тоненькая и осунувшаяся, и, похоже, она этим очень гордится: то ли худобой, то ли тем, что такая измотанная. В общем, мы ежедневно слышим о том, как у нее падают штаны, как она опять похудела и так далее. Это при том, что я на диете, а переводчица очень даже полная и об этом переживает. И вот она нам вечно талдычит, какая она худенькая, какие у нее тоненькие ручки. Например, начинает деньги пересчитывать, роняет купюру и поясняет на полном серьезе:

– У меня просто очень маленькие ручки, деньги в них не умещаются, выпадают.

Вот так, сама про себя. В принципе, если бы это не раздражало, то было бы очень смешно. Но в итоге она меня так достала, что я начала ее уже поддевать. Вот какой разговор был, к примеру, сегодня. Она ж тут ночевала в офисе, баланс делала. Это обычное явление, что она запустит все до последнего, а потом сидит до ночи на работе и все расхлебывает. Вот, якобы заснула за отчетом, уронив голову на стол. И про это мне несколько раз рассказала, как она, бедная, тут сидела, вся измоталась, ночевать осталась и – представляешь! – даже похудела!

Тут я уже не выдержала и говорю:

– Ты что-то все худеешь и худеешь. Гляди, а то совсем усохнешь.

Такая тишина сразу гробовая. Даже «бу-бу-бу» прекратилось за перегородкой. Приятно иногда посидеть в тишине. Хотя сейчас я вдруг в связи с этим вспомнила одну историю.

Когда мне было девятнадцать, во время учебы в институте нас отправили вожатыми в лагерь. В моем отряде дети были девяти-десяти лет. Но так получилось, что к нам попала в отряд девочка, которой было всего семь лет. Она даже в школу еще не ходила. И вот она все, видно, по маме скучала, и ходила за мной, и все время мне жаловалась: вот меня вырвало, а меня опять вырвало... и так постоянно.

Меня она жутко раздражала своей липучестью, я ведь все-таки не воспитателем туда шла, а вожатой, и вообще я не готова была к такому.

А она, наверное, видела во мне взрослого, кого-то вместо мамы, и ей, кажется, было очень плохо и тоскливо. Но я от нее все отворачивалась, не обращала внимания: сама еще была слишком маленькая. Когда на ночь я детям всем желала спокойной ночи, она всегда дольше всех висела у меня на шее и целоваться лезла. Ей очень не хватало материнской заботы, только я это уже потом поняла, когда повзрослела, и мне так стало ее жалко. Она такая хорошенькая, маленькая совсем была, ее еще не стоило в лагерь одну отправлять.

И вот почему-то ассоциация у меня такая с главбухшей нашей возникла. Как будто ей настолько не хватает того, чтобы ее кто-то похвалил или пожалел, что она сама про себя все говорит.

Несколько дней я отгоняла от себя мысли о «значимом» сновидении, потому что они вели к извлечению всяких-разных воспоминаний. Воспоминания не обязательно были неприятными, но приятные – это не значит «поднимающие настроение». Напротив, если неприятные обычно являлись подтверждением того, что я все сделала правильно и назад хода не было, то приятные могли вызвать совершенно ненужную ностальгию, которую я так тщательно пыталась в себе задавить. Только одна ностальгия имела право на жизнь: ностальгия о периоде «до».

С другой стороны, этот сон мог не просто быть будильником для лишних воспоминаний. Он мог означать, что я на пути к периоду «до». Или что мне нужно постараться, удвоить усилия, чтобы восстановить в себе то состояние. Конечно, невозможно стать опять абсолютно той, какой я была почти десять лет назад. А если и возможно, то совершенно не нужно. Потому что десять лет назад я была намного младше и глупее, чем себе тогда казалась. Но обрести то ощущение целостности, самодостаточности, которым я тогда обладала, было бы неплохо. Конечно, тогда у меня было и одиночество, которое иногда меня терзало, поэтому поначалу встреча с Алексом переросла в небывалое и, кстати, обоюдное счастье. Но семейная лодка разбилась не о быт, а о что-то более нематериальное, чего можно было бы очень легко избежать, если бы Алекс с годами не нарастил себе вместе с пузом бескомпромиссность и нетерпимость. И если бы можно было прокрутить ту жизнь в ускоренном варианте, может, было бы заметно, как Мил из юного стройного кудрявого мальчика с большими глазами превращается в одутловатого пузатого бритоголового мужика с глазами, подпухшими от пьянства. Как он из бесшабашного, подвижного и восторженного человека становится ленивым, язвительным и брюзгливым. При этом я из абсолютно несемейной, безбашенной и, возможно, чересчур легкой на подъем вдруг делаюсь домоседливой, спокойной и очень хозяйственной. И теперь не могу вырвать себя из этого домашнего плена, в котором меня никто больше насильно не держит. Как будто я слишком привыкла к тому, что мне никуда нельзя…

Вот что я имею в виду, говоря о том, чтобы удвоить усилия. Надо вернуть мне меня, оставив то хорошее, что я приобрела за эти годы. Не нужно становиться опять безбашенной, и невозможно разучиться готовить. Просто очень хочется стать снова легкой на подъем. Надо вспомнить, как и чем я жила тогда. «До».

* * *

Я сидела в конце маршрутки и пялилась в заднее окно. Водитель нажал посильнее на газ, по-видимому, уже загорелся желтый, и ему хотелось проскочить перекресток. Черный «Ниссан кашкай», что следовал за нами, затормозил и остановился, на желтый рваться не стал. Я взглянула на его водителя, и оказалось, что он пристально смотрит на меня, нагнувшись вперед над рулем. Вдруг я прильнула к стеклу, потому что узнала его, хотя это было невозможно. Но ведь это же он мне снился! Это к нему я нырнула в лужу, он звал меня и заманил под асфальт. Я вспомнила и почти физически ощутила, как скреблась ногтями во сне и задыхалась. В тот же момент наша маршрутка оставила эту машину далеко за собой.

Все повторялось, все так было похоже. Я уже никуда не могла деться от воспоминаний. Тогда я увидела Мила, но двери в вагоне захлопнулись, и меня унес поезд. Сейчас я улетела на маршрутке. Но он видел меня, он может меня догнать!

Я тщетно всматривалась через замызганное стекло на дорогу, ожидая, что «Ниссан» нас догонит. Но вслед за нами на следующем светофоре выстроились совершенно другие автомобили. Если бы он знал маршрут этого номера, он, наверное, бы поехал следом. Я чувствовала. Но если он тут случайно, откуда ему знать, куда едет маршрутный автобус под номером тридцать.

Я вылезла из маршрутки на своей остановке и немного постояла, не переходя дорогу, в смутной надежде увидеть ту машину. Не дождавшись, я перешла на другую сторону и побрела вверх по улице в сторону офиса. «Интересно, а почему я тогда, когда меня увез поезд от стоящего у колонны Алекса, не вернулась обратно на встречном составе?» Раньше никогда мне в голову не приходил этот вопрос. К луже вернулась, сидела и трогала пустое место на асфальте. А вернуться на одну станцию назад не догадалась. Странно все тогда было. Вроде никакой мистики, но нельзя же сказать, что то был естественный ход событий.

Войдя в привычно затхлый офис, я повесила куртку и прокралась на свое рабочее место. Шефа еще не было. Я немного припозднилась, ожидая неизвестно чего на остановке, но ничего страшного. Вообще, он лояльно относился к опозданиям, но я не люблю опаздывать. Переводчица Марина опаздывает ежедневно и стабильно на полчаса, а назначь ей рабочий день на эти полчаса позже, будет опаздывать еще на полчаса, так что шеф с этим тоже смирился. А для главбухши Ани опоздание – вообще нормальное явление. И задержка не на каких-нибудь десять-пятнадцать минут, а исчисляемая в часах. Причем для каждого опоздания есть своя интересная история, демонстрирующая богатое воображение рассказчицы.

Сейчас ее, конечно же, пока не было. Марина тоже еще подтягивалась. Я находилась в комнате пока одна. Мое любимое время на работе.

Я включила компьютер, загрузила 1С, клиент-банк, почту и аську. В аське пока никого не было, все еще доползали до работ. Я получила выписки и стала разносить. Появилась Марина с ежедневным умильно-виноватым выражением на лице:

– Шеф здесь?

– Нет, расслабься.

Я заносила поступления, но никак не могла сосредоточиться на работе. Было ощущение, что что-то такое началось. Какой-то новый виток событий. Как будто сходит лавина с горы, и она еще очень-очень далеко, но обязательно меня настигнет, потому что ее скорость выше моей. И я не могла понять, хорошо это или плохо. Если опять все закончится тем же и мы наконец «поймаем» друг друга? Что дальше, опять негативный результат, как с Милом? Или это совсем не обязательно? И почему именно со мной происходят эти события с легким элементом бредовости? С другими ж не происходят, у других все обычно или даже, лучше сказать, обыденно. Или дело в том, что я сама особенная?

Вообще, я всегда себя считала особенной, сколько себя помню. Не знаю, с чем это связано и как это ощущение ко мне прилипло. Может быть, из-за того, что я очень рано научилась читать. В год и девять я знала буквы, в два и девять я складывала их в слова. Родители, конечно, ужасно мною гордились. Хотя у нас есть одна семейная история, которую иногда вспоминаем. Когда мне было годика три, папа со мной на руках зашел в продуктовый магазин, где продавалось в том числе спиртное. И пока он стоял в очереди, я начала вслух читать надписи на бутылках:

– Пиво, вино, водка….

Но окружающим людям никак не могло прийти в голову, что трехлетняя девочка умеет читать. Они подумали, что я, как дочка заправского алкоголика, просто знаю все бутылки в лицо! Они так осуждающе косились на папу, а тот, наверное, от смеха едва сдерживался. А потом кто-то даже его пристыдил, мол, посмотрите на него, крошечный ребенок знает, как бутылки называются. Эх ты, пьяница, и не стыдно тебе!

Папа оттуда убрался поскорее, чтобы конфликт не раздувать. Пришел домой, маме рассказал, хохотали оба и друзьям потом рассказывали.

И еще в дошкольном возрасте я научилась читать «про себя», глазами. А это, как выяснилось, даже не каждый взрослый умеет. Некоторые люди читают молча, но прокручивают текст в голове, то есть произносят его мысленно, не открывая рта. А я читаю глазами. Наверное, это первый шаг к скорочтению, когда ведешь взглядом посередине страницы и схватываешь весь текст. Но так я пока не умею.

Научилась я читать «про себя» сама. Увидела, как взрослые сидят, смотрят в книги и почему-то молчат. Спросила, почему вы так делаете? Кто-то из взрослых сказал: мы читаем глазами. И я поняла. Попробовала – и у меня получилось. И вот это было одно из самых значительных отличий меня от остальных детей еще в детском саду. Никто не умел читать даже по слогам, а я читала бегло, что было очень удобно для ленивой воспитательницы, которая усаживала меня за свой стол, давала какую-нибудь книжицу, чтобы я читала остальным детям вслух, а сама занималась своими делами. Ненавидела эти чтения. Вообще терпеть не могу ни читать вслух, ни слушать, когда читают другие. Но все-таки это отличие вполне могло дать мне право считать себя особенной.

Правда, однажды меня это раннее обучение чтению слегка подвело. Некоторые новые слова я узнавала из книг, а не из жизни. Если мне было непонятно, я сразу спрашивала родных. Но вот почему-то слово «бедро» меня не смутило: с чего-то я решила, что это то же самое, что «ребро».

И вот, читая в первом классе «Остров сокровищ», я дохожу до того момента, как герои встречают пирата Сильвера. И есть там такая фраза вроде «левая нога его была отрезана по самое бедро». Как же я ужасалась, представляя, что вместе с ногой у бедного пирата откромсана часть живота аж до ребер, и очень его жалела.

Я вдруг поймала себя на том, что ушла мыслями куда-то далеко, и тряхнула головой. Ишь, как себя расхвалила. Даже макушка зачесалась: наверное, там пыталась прорасти корона. Я на всякий случай почесала макушку и язвительно подумала: «Она всю жизнь считала себя особенной, и не просто отличной от других, а созданной для чего-то большего. Так и сдохла с этим ощущением в гордом одиночестве».

Постепенно в аське вспыхивали новые и новые зеленые цветочки: народ подключался и выходил на связь. Перекинувшись парой-тройкой слов с некоторыми из них, я увидела мигающий конверт на Анином цветочке.

– Привет! – написала она.

– Привет, – ответила я. – Ты сегодня приедешь?

– Приеду, с мокрой головой.

– Зачем с мокрой? – удивилась (и не удивилась) я. – Высуши.

– Я ее уже два часа сушу, а она все мокрая, – последовал ответ.

– Чем же ты ее сушишь? – Я любила поддерживать подобные диалоги: всегда было интересно, что она ляпнет.

– Феном, но у меня такое бывает.

Передав Марине новую Анину выдумку, я все-таки заставила себя заняться делом и на время отбросила ненужные рассуждения.

Постепенно я привыкла к мысли, что эта встреча была не более чем случайностью и сходство мужчины за рулем с красавчиком из моего сна тоже. Я перестала оглядываться на остановке и искать глазами черный «Ниссан кашкай», марку которого я узнаю только потому, что название созвучно с кошкой. Мне стало казаться, что они вовсе и не похожи, что я все себе придумала, ведь стекло маршрутки было таким грязным. Мне просто почудилось. И не смотрел он вовсе на меня. Просто сидел, выдавшись вперед. Может быть, и с Алексом не было никаких звоночков? Просто познакомилась с парнем в метро, и все. И снов, луж, внезапных встреч то там то сям – не было? Нет, с Алексом все было, а сейчас – не было. А мне, несмотря на мое стремление к самодостаточности и возвращению к тому самобытному «до», был очень нужен Кто-то.

* * *

И вздумалось мне поискать счастья в интернете. Раз уж это неотъемлемая часть моей жизни, почему бы и личную не устроить там же? Раньше я уже знакомилась через интернет и даже встречалась, но все эти знакомства были спонтанными: либо, как в начале моего там пребывания, они происходили в чате, либо на литературном сайте, и никогда специально.

Но почему нет? Если количество профилей на сайтах знакомств исчисляется в миллионах? Если там есть удобные критерии поиска, фотографии, подробные анкеты? Где еще знакомиться, как не там? В общем, глупо было бы не попробовать.

Я зарегистрировалась на одном из самых популярных сайтов знакомств и подробно заполнила анкету. Пусть видят все заранее, и это освободит меня от излишних повторений рассказа «о себе». Выложила несколько своих последних фотографий, а также снимки своих кулинарных и рукодельных шедевров. Чтобы знали сразу, какая я хозяйственная и творческая. И разместила вдобавок парочку лучших стихотворений: еще и одаренная. В общем, мечта холостяка. (Откуда мне было знать, о чем они мечтают?)

Я даже выделила анкету, заплатив небольшую виртуальную денежку, и приготовилась ждать. Мои же собственные поиски не увенчались успехом, потому что по тем критериям отбора, что я установила, ничего не находилось.

«Ах, сколько их было, один другого круче!..» Буквально в те же минуты с несколько неприятным звяканьем стали поступать сообщения в личный ящик на сайте. Вначале я не успевала отвечать. Половину я закрывала без ответа, а кое-кого тут же заносила в черный список. Потому что писать мне дружно начали мальчики на десять лет меня младше, извращенцы или шутники. Но, конечно, среди этого хлама были и вполне адекватные сообщения, от нормальных, на первый взгляд, мужчин. Но мне никто не нравился на фотографиях. Просто удивительное сборище несимпатичных мне людей. Я понимала, что, скорее всего, это впечатление ошибочное, потому что не все удачно выходят на фото и без мимики, манер, голоса вообще нельзя составить верного мнения. Так же как и симпатичный на снимке мужчина в жизни может оказаться совершенно не таким. Я это очень хорошо знала, потому что был когда-то такой случай… как раз примерно те восемь лет назад.

* * *

Я познакомилась с ним в аське. Познакомилась случайно, просто набрав в поиске никнэйм, который в тот момент мне нравился по звучанию: Рой Бэтти. Это было имя одного из героев фильма «Бегущий по лезвию». Американская фантастика восьмидесятых. На редкость тоскливый и в то же время завораживающий фильм. Я тогда, «до», много раз его пересматривала. Сносил крышу и фильм, и сам Рой Бэтти, и, наверное, мне казалось, что такой никнэйм не может выбрать кто-то неподходящий.

Нашлось несколько человек из России с таким прозвищем, и я написала наобум одному из них «Привет!». А он взял и откликнулся, и мы познакомились. Конечно же, тот киногерой был его любимым, то есть сразу обнаружился общий интерес. Затем выяснилась общая сильная любовь к животным семейства кошачьих, причем у него дома жили аж две кошки. Шаг за шагом, разговор за разговором, фото за фото – и я по-настоящему влюбилась, если только можно влюбиться на расстоянии. Беда была в том, что жил этот парень не в Москве, а в Питере. К сожалению, тогда еще не было скайпа. Но он как раз должен был скоро приехать в наш город в командировку, и я не могла дождаться встречи. Я только постоянно смотрела на его фотографии. Он был очень хорош собой, с длинными темными волосами и голубыми глазами.

О, наконец настал тот час… Мы договорились встретиться в метро, в центре города. Я весь день на работе была сама не своя. Вечером я приехала в назначенное место, мы опознали друг друга по приметам и… я не знаю, с чем можно сравнить то, что я испытала в тот момент. На меня будто вылили ушат ледяной воды. Или ударили по голове чем-то тяжелым. Или словно я сама упала с большой высоты вниз, как во сне, когда в момент приземления все внутри противно сжимается. Говорят, что те, у кого нервы послабее – просыпаются, а у кого покрепче – просто испытывают неприятные ощущения. Я не просыпаюсь.

Конечно, ничего ужасного в нем не было. Но он совершенно не соответствовал моему представлению и тому, что я видела на фотографиях, хотя это действительно были его фотографии, просто очень удачно сделанные. Это был невысокий парнишка с изрытым угрями лицом, с неприятным тонким ртом и прищуренными глазками, вдобавок он сильно картавил. Созвониться заранее по телефону, чтобы услышать голос, ума ни у меня, ни у него не хватило. Стараясь не выразить все охватившие меня эмоции на лице, я поздоровалась, и мы вышли из метро. В тот вечер мы посидели в кафе и вполне хорошо провели время за беседой. Но моя любовь умерла. Реквием по ней еще долго играли телефонные звонки из Питера.

* * *

Ну а потом нашелся Алекс, и подобные знакомства больше не повторялись. Теперь же я занялась этим специально. Памятуя о питерском товарище, я пыталась не сильно обольщаться на счет симпатичных и не отвергать сразу несимпатичных мне мужчин. Я терпеливо просматривала анкеты каждого написавшего мне адекватного человека и старалась корректно отклонять предложения о встрече тех, кто мне ну совсем не нравился. С остальными я пыталась общаться.

Я указывала в анкете, что хотела бы познакомиться с мужчиной, обладающим в числе прочих такими неоспоримыми для меня достоинствами, как высшее образование и любовь или хотя бы уважение и терпимость к кошкам. Это некоторых страшно удивляло, причем кого-то кошки, а кого-то «вышка». Мне пытались доказать, что они очень умные и без высшего образования, и что совершенно не нужно получать высшее образование, и вообще у меня какие-то бредовые требования. В некоторых случаях разговор заканчивался тем, что на меня начинали сыпаться упреки и оскорбления закомплексованных товарищей. Меня обзывали меркантильной, жадной, глупой, несостоявшейся и так далее.

Кошки пугали не так сильно. Скорее, вызывали удивление. Один мужчина написал, что кошки это хорошо, но у нас с ним при совместной жизни будут дети и собаки. Представив квартиру, по которой бегают почему-то огромный сенбернар и трое орущих детей, я как-то поскорее скомкала разговор.

Но наконец-таки на моем горизонте замаячил мало-мальски симпатичный персонаж, и мы, немного пообщавшись на отвлеченные темы через сайт, договорились встретиться. И сразу скажу, что я совершила одну серьезную ошибку, так как согласилась встретиться на Поклонной Горе в праздничный день. Там была невообразимая толпа народу. Это не важно, что почти у каждого теперь есть мобильный телефон. Можно разминуться и держа его в руках, на одной станции метро.

Я вышла из метро немного раньше назначенного, он вскоре позвонил и сообщил, что тоже поднимается. Одет он в темные брюки и белую рубашку. Я объяснила, что стою рядом с выходом под флагами. Эти флаги не заметить было нельзя – высоченные вертикальные древки, несколько штук, сразу над выходом. Прошло десять минут, пятнадцать. Выход из метро был затруднен в связи с большим наплывом посетителей, я не удивлялась его задержке и ждала, хотя настроение, конечно, начало портиться. Через полчаса он перезвонил, и выяснилось, что он давно уже около какой-то сцены, которая располагается бог знает где. Оказывается, он не заметил флагов рядом с метро, а увидел флаги около сцены, на расстоянии примерно полкилометра от меня, и пошагал туда. Он предложил мне догнать его. Разозлившись окончательно и потеряв всякую охоту гулять на Поклонной, я все-таки решила довести начатую прогулку до конца. В поисках указанного им ориентира, коим являлась мемориальная плита, где все стоят и кладут цветы, я прошаталась по площади перед сценой еще полчасика, развернулась и отправилась восвояси. Дело в том, что мемориальных плит на площади было не менее пяти. И около каждой прохаживалось как минимум трое молодых мужчин в белых рубашках. Его очередной звонок нагнал меня практически у метро, он сказал, что движется в мою сторону, и попросил подождать. С мрачным лицом я стояла и ждала, совершенно не имея уже никакого желания гулять.

Наконец я увидела в быстро приближающемся молодом человеке в белой рубашке знакомые по фото черты. Вот мы и встретились. Но что сильно меня удивило, он был не один, а с младшим братом – скучным, унылым подростком с плеером в ушах и выражением лица, скорее всего, похожим на мое. И не только с братом, но и с фотоаппаратом. Огромным профессиональным фотоаппаратом со сменными объективами, сумку с которыми таскал неприветливый брат. Так я потом для себя его и пометила, «с братом и фотоаппаратом».

Итак, мы втроем отправились гулять. Разговор не клеился. Мне уже ничего не хотелось, и все мысли были о том, как же теперь долго придется добираться до дома. Но я все-таки не теряла надежды, что завяжется беседа, что мы неплохо пообщаемся и вообще все окажется не зря, хотя как мужчина он уже мне совершенно не нравился. Ну, все-таки это не было обычное свидание, скорее, дружеская прогулка, раз он притащил с собой братишку. Но мы так почти и не разговаривали за все время нашего променада. Дело в том, что товарищ был очень увлечен фотосъемкой. Он ежеминутно останавливался, наводил объектив на интересующие его виды и предметы и делал каждый раз несколько кадров. Иногда он теребил брата, и тот вытаскивал ему из сумки другой объектив, происходила замена и снова съемка. Куда еще дальше можно было испортить мое настроение, я уже не представляла, поэтому когда он, исщелкав вдоль и поперек клумбу с тюльпанами, наконец предложил сфотографировать на фоне цветов и меня, я отказалась. Хотя сейчас даже самой любопытно, какая злобная мегера могла бы получиться на снимке.

В общем, цепляясь нога за ногу и не оставляя без внимания фотохудожника ни единого кустика, мы еле-еле продвигались куда-то в неизвестном мне направлении вдоль зеленых насаждений. Изредка мы с моим новым знакомым перекидывались ничего не значащими фразами, брат угрюмо слушал свою музыку и тупо подавал то один, то другой объектив. Наконец мы добрели до какой-то дороги, и я увидела автобусную остановку. Быстро и радостно возвестив, что я уже очень устала, я попросила не провожать и не нарушать интересной прогулки из-за моего недомогания и, пока он не успел возразить, сиганула поскорее в подошедший троллейбус. Только внутри я уже выяснила, куда он направляется, уселась на свободное место и с облегчением вздохнула. Настроение даже несколько улучшилось. Я была в полной уверенности, что ему не понравилась, потому что вела себя как амеба, мы почти не общались и привлечь во мне ничего не могло. Это очень облегчало дело, теперь не требовалось никаких объяснений, отказов и прочих неприятных церемоний.

Не тут-то было. Когда продравшийся через многочисленные праздничные пробки троллейбус привез меня к метро и я направилась ко входу, раздался звонок на мобильный. Товарищ «с братом и фотоаппаратом» трогательно интересовался, нормально ли я доехала до станции. Что-то еще он скороговоркой стал мне рассказывать, но я объявила, что уже спускаюсь к поезду и не слышу из-за шума, и распрощалась. Потом он еще несколько раз за ближайшую неделю звонил мне, не совсем понятно, зачем, что-то с такой же быстротой рассказывал. Я, правда, из-за помех ничего почти не понимала. Потом он писал мне, тоже неоднократно и тоже ни о чем, но все-таки вел себя не настырно и через некоторое время затих.

* * *

Вышеописанная встреча отбила у меня желание знакомиться через интернет месяца на четыре. Потом я снова решила попробовать. Ну, может быть, он такой один из двадцати миллионов? Просто мне не повезло?

Я обновила анкету, снова потратилась на смс-сообщение для ее выделения и принялась отфильтровывать поток пристойных и непристойных предложений. Через несколько дней занятий этой ерундой я познакомилась с долгожданным представителем сильного пола, который был симпатичен мне на фото. На одной фотографии он был в движении, и меня подкупили его красивые рабочие руки. На второй пленил взгляд исподлобья синих глаз. Там он был похож на одного американского киноактера, и я подивилась, почему же он такой интересный и один. Впрочем, я тоже интересная и одна – успокоила тут же себя я, и мы стали переписываться.

Волнующей меня «вышкой» он, правда, не обладал, в графе «образование» было указано «незаконченное высшее». Сразу рефлексивно подскочили в памяти два незаконченных высших Алекса, но я постаралась об этом не думать. На закономерный вопрос, почему же не закончил, он кое-как объяснил, что на то, чтобы закончить, у него не хватило денег, и он отчислился аж из МГУ в аккурат перед государственными экзаменами и защитой диплома. Обучался на платном отделении, совпало с дефолтом девяносто восьмого года, в общем, не сложилось. А образование было не какое-нибудь, а философско-психологическое. Конечно, меня то, что он так неоправданно спасовал уже практически в самом конце пути, насторожило. Можно было взять академический отпуск. И вообще, всегда есть выход. Для пущего эффекту он объяснил, что на тот момент у него была семья – жена и ребенок, и, конечно же, он предпочел поддерживать их, а не доучиваться. «Ну и где же теперь твоя семья?» – подумала я. Ведь, по его рассказам, они развелись вскоре после этого. Но, в конце концов, почему бы не встретиться? Это же ни к чему не обязывает.

В преддверии нашей встречи, которая должна была состояться через пару дней, мой новый знакомый истерил, что не может так долго ждать, и мечтал. В своих письменных излияниях он уже жил со мной вместе, и у нас были дети. Я предостерегала его, чтобы он не предвосхищал события. Как он мог мне не понравиться, так и я ему. Я очень хорошо помнила свою первую влюбленность в питерского мальчика. Он «пугался», говорил, что это невозможно и что я обязательно ему понравлюсь. Мол, он уже все понял про меня и не верит судьбе, что ему так повезло. Канючил, что я продолжаю заглядывать на тот сайт знакомств. Слал сообщения на телефон с завидной частотой. Ублажал комплиментами.

Мне не нравился его настрой, я бываю иногда мечтательницей, но чаще реалисткой. И к моменту нашей встречи я настроена была уже довольно скептически. Я шла к условленному месту, не питая никаких особых надежд. Вы представляете, и ведь я не ошиблась!

Я чуть было не прошла мимо, потому что свои синие глаза он спрятал за черными очками, а кроме них с фотографией в нем не было ничего общего. Он ждал меня, небрежно подбоченившись, у какого-то стенда, и если бы про неподвижную позу можно было бы сказать «стоял вразвалочку», то я бы охарактеризовала ее именно так. Он постоянно жевал жвачку, даже при разговоре, что усиливало и без того имевшуюся у него шепелявость. Этот дефект, наверное, вызывала слишком сильно выдвинутая вперед нижняя челюсть, а может быть, отсутствие на ней более половины зубов. В анкете ему не было еще сорока, но на вид уже хорошо за сорок. Вполне возможно, что это «от нелегкой судьбы», какая бывает у пьющих людей. На лице его был явный отпечаток нездорового образа жизни, который с определенных пор я определяю с полпинка. Вероятно, он одно время сильно пил, а может быть, это происходило и сейчас. Манера общения его заставила меня сильно сомневаться, что там были хоть какие-то зачатки высшего образования. Я ничего не имею против рабочих профессий, я наоборот очень даже за, если у человека золотые руки. Ему грех их не задействовать, отсиживая пятую точку в офисе. Но я очень не люблю фантазеров. К тому же ни о каком физическом труде на его нынешней работе речи не шло.

Конечно, все эти выводы я сделала не в первый момент, а в процессе общения. В тот миг, когда я его только увидела, я бы рада была уже развернуться и уйти, но он вручил мне красивый букет роз, и сбежать стало неудобно. К тому же мы еще во время переписки договорились не сбегать ни при каких обстоятельствах, а дать друг другу шанс. Прогулочным шагом мы направились вдоль улицы. Наш путь лежал в бильярдную. Я шла, несла злополучный и обязывающий к вежливости веник и угрюмо укоряла себя, что зря все затеяла. Он почти всю дорогу трепался с кем-то по мобильному, радостно намекая, что он сейчас не один и что желал бы, чтобы его оставили в покое. Собеседник его не понимал или не хотел понимать и пытался договориться с ним о чем-то на завтрашнее утро. Так мы добрели до бильярдной, выбрали себе столик и принялись гонять шары. Солнечные очки в помещении он снял, но как я ни силилась, так и не смогла разглядеть в нем те симпатичные черты, что приглянулись мне на фотографии.

Но на время настроение мое поднялось, бильярд я люблю, в процессе игры мы перекидывались шутками-прибаутками, и мне было весело. Вначале, правда, он пытался учить меня играть, тыкал пальчиком в шарик и кричал «Бей сюда, бей сюда!» Слегка осадив его, я начала выигрывать, после чего снисходительный тон с его стороны исчез и советы прекратились. Мы сыграли шесть раз с прекрасным дружественным счетом три-три. Я наигралась вдоволь, устала и, так как мой новый знакомый мне совершенно не нравился, сразу захотела домой. У него, правда, были другие планы, и мы переместились в кафе в том же помещении, где он заказал кофе, а я так ничего и не смогла выбрать. Мы расположились за низким столиком, и я сидела, вытянувшись в струнку и непроизвольно отодвинувшись от своего спутника на самый краешек широкого диванчика. Краем глаза я видела, как он со своего места пытался скособочиться в мою сторону и даже положил руку на спинку дивана у меня за спиной. Но после того, как он допил кофе, я потащила его наружу.

Мне почему-то настолько он был уже неприятен, что я даже не стала брать предложенную им ветровку, хотя к вечеру резко упала температура и меня почти трясло от холода. По пути он поинтересовался, куда мы с ним идем завтра. Я ответила, что никуда.

– Тебе надо подумать? – сам предложил он вариант объяснения. Я согласно кивнула. Мы спустились в подземный переход и в нем разошлись: он налево, я направо. Я попросила не провожать. А на следующий день в аське сказала, что ничего не получится. Он обещал не обижаться. Мы еще в самом начале договорились: если что – никаких обид. Вернувшись домой, я удалила свою анкету с сайта знакомств.

В один из множества похожих друг на друга дней я, как обычно, ехала на работу. После перехода на красную ветку мне удалось сесть. Я разгадывала очередное, или очередную, судоку, вырисовывая простым карандашиком цифири в маленькой брошюрке. И, как это часто бывает, я почувствовала, что справа через плечо в мой ребус косятся чьи-то любопытные глаза, которым не на чем больше остановить свой скучающий взгляд. Я не занимаюсь ничем секретным, я просто разгадываю судоку, но я не люблю, когда ко мне заглядывают. Не надо лезть в личное пространство хотя бы глазами, если уж вы залезли локтями и коленями.

Обычно в таких ситуациях я закрываю книгу или переворачиваю брошюру, чтобы человеку было просто не на что смотреть. Но сейчас меня осенило одной идеей, и я, так как подсматривание продолжалось, быстро написала на полях брошюры крупными буквами: «Че прешься? Очень интересно?» В следующий момент я почти физически ощутила, как ударился любопытствующий об эти коротенькие фразы. Я осторожно скосила глаза вправо. Рядом сидящий, не стесняясь, смотрел на меня, и было видно, что в нем все кипело от возмущения. У меня исправилось настроение. Я подавила подступающий к горлу смех, закусила губы и как ни в чем не бывало продолжила вписывать цифры в квадратики. Человек еще какое-то время обиженно ерзал на сидении, видно, в голове такое хамство никак не укладывалось, а потом, гордо отвернувшись, он перенес все свое праздное внимание в книжку своего соседа справа.

На работе меня огорчили новостью: шеф в трауре, у него утром умерла мама. Шефа мы очень уважаем нашим мизерным коллективчиком, и, конечно, все очень расстроились. Сегодня он должен был улететь, мама жила в другом государстве. Сильно подавлен. Марина, которая, помимо обязанностей переводчика, исполняла еще роль помощника руководителя, с тусклым лицом искала шефу срочные билеты в Казахстан.

На этом фоне каким-то несусветным казалось поведение главбухши. Она, как всегда, притащилась позже на несколько часов. Мы ей сообщили грустную новость, она сделала большие сочувствующие глаза. Через пять или десять минут она диким булькающим смехом гоготала, общаясь по телефону с бухгалтерией поставщика и комментируя акт сверки, причем прямо при шефе. Не понимаю. Все-таки у человека траур, можно ж было не ржать как лошадь на весь офис... Иногда мне кажется, что она не просто странная, а что у нее не все в порядке с головой. Там примерно такой же бардак, как и в ее бухгалтерских документах. Нет, ну а на самом деле, что в голове у человека, если он на полном серьезе может произнести: «М-да, компьютер очень тормозит. Пока дождешься… Просто аншлаг Бенни Хилла!» или «Погода меняется безумно... У меня уши просто в трубочку сворачиваются!»

Шеф уехал в аэропорт. Аня под видом внеурочной поездки в пенсионный фонд сбежала домой пораньше. Я доделала все текущие дела и полезла смотреть свою личную почту. В ящике было, как всегда, штуки три письма со спамом, несколько строчек от подруги, с которой мы почему-то предпочитаем общаться письменно, хотя созвониться вроде бы и проще. Однако меня вполне устраивает этот способ, потому что если я кому и доверяю, то именно этому человеку, и вся переписка, скопившаяся за много лет, иногда помогает при самокопании, или при подавлении ностальгии, или просто для восстановления хронологии событий. Помимо этого, я увидела письмо-рассылку, что на сайте знакомств мне пришло личное сообщение. Я с досадой поморщилась: я же удалилась! Неужели там невозможно удалиться полностью и мне теперь будут присылать эту ерунду?! Я прокрутила сообщение. С этого сайта рассылка приходила вместе с самим сообщением, и если в анкете была фотография, то картинку я могла видеть уже в письме.

Тут у меня сдавило грудь, и я какие-то секунды не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть. Наверное, я даже захрипела, потому что из-за перегородки показалось взволнованное лицо Марины.

– Нин, что с тобой? Тебе плохо?

Я наконец с трудом задышала, и замахала рукой ей, что все в порядке, мол, поперхнулась, и приникла к монитору. А с фотографии на меня смотрел мужчина из «Ниссана», мужчина из лужи, мужчина из моего сна.

Сообщение его было простым лаконичным «Привет». Я тут же нажала на ссылку, которая предлагала мне перейти на сайт и ответить. Не тут-то было. Моя регистрация действительно удалилась из базы данных, и по ссылке выскакивала ошибка доступа. Конечно же, я моментально зарегистрировалась заново, но ссылка, по всей видимости, работала только с прежней анкетой. Я принялась было шерстить все мужские профили подряд, но на какой-то тысяче сдулась.

Зато я поняла, что мне ничего не показалось. Все повторялось. Он опять был рядом и был недосягаем. То, что он смог написать на удаленную анкету, меня совсем не удивило. Уж если Мил когда-то смог отражаться вместо меня в луже, то подумаешь, какое-то письмо…

Я битый час ворочалась в постели, но не могла заснуть. Кровать была неудобная, подушка душная, а одеяло кусачее. Мне было то жарко, и тогда я раскрывалась, то сразу становилось холодно, и приходилось снова закутываться, и шерстяное одеяло начинало неприятно меня покалывать.

Надо же было умудриться проспать до двенадцати дня! Когда еще теперь засну? Говорят, что взрослому человеку на сон требуется восемь часов. Тогда на бодрствование остается целых шестнадцать. И, стало быть, если продрала глаза я в полдень, засну не раньше четырех утра. Бывают, конечно, такие счастливчики, которым стоит голову уронить на подушку и они уже в отключке. Я не из их числа.

Наконец я начала проваливаться в сон. Но еще не успели перед глазами заплясать картинки, как я была тут же разбужена низкими ритмичными звуками «пум-пум-пум». Кто-то на улице играл на трубе. В два часа ночи, перед понедельником. Играл отвратно, но громко. Пьяные голоса подпевали во время пауз. То звучал джаз, то песня горна «Подъем, подъем», то на одной ноте гудел «Спартак – чемпион», то похоронный марш. Мне даже на секунду стало смешно. Но это быстро прошло, так как заснуть теперь не получалось ни в какую. Когда «музыка» стихала, я начинала вроде бы засыпать, но каждый раз новая песня не давала мне это сделать. Я лежала и угрюмо думала, вызвать ли полицию или подождать, пока это сделает кто-нибудь другой. В таких раздумьях прошло около двадцати минут. Труба не умолкала. Тогда я встала и подошла к окну, стащив по пути со шкафа снайперскую винтовку с ночным прицелом и глушителем. Я приникла к окну и посмотрела на улицу. Трубач с пьяной компанией сидели на лавке посередине двора. Он нежно гладил свой инструмент, в очередной раз оторвав его от губ, и что-то говорил. Выставив ствол в щелку приоткрытого окна, я аккуратно прицелилась трубачу в лоб, взвела курок и нажала на спусковой крючок. Отпрыгнув с винтовкой от окна, я услышала душераздирающие крики и тут же увидела, как в доме напротив стал зажигаться свет в окнах, в одном за другим. Я постояла какое-то время в дальнем от окна углу комнаты, а потом тихонечко водрузила винтовку на прежнее место и спокойно улеглась в кровать. Теперь я с удовлетворением почувствовала, что очень скоро и крепко засну. И проснулась.

* * *

Трубач был живой и продолжал с упоением играть. Я вздохнула и попыталась заснуть снова, но сон на этот раз, кажется, отскочил от меня очень резко и далеко. С еще одним горьким вздохом я поднялась с кровати и накинула халат. Надо поделать что-то обыденное, но не соответствующее ночи, и должно потянуть в сон.

Первое, что пришло мне в голову, это пойти поесть, но я представила свой нынешний набор продуктов, снова ограниченный низкоуглеводной диетой, и есть сразу расхотелось. Вот если бы можно было бы сделать сейчас салат из трех здоровенных сладких помидоров, полить их ароматным подсолнечным маслом, посолить, поперчить, а потом еще вымакать сок черным хлебом... Но увы, сейчас нельзя. Хотя я стала замечать, что в последнее время похудение на такой диете это практически мое перманентное состояние. Как что-то начинает меня смущать, я тут же сажаю себя на эту диету. Как ни вспомню, все ограничения, ограничения.

– Да ну их к черту! – вдруг сказала я и тут же придумала оправдание: – Я иначе не засну.

С этой радостной мыслью я побежала в кухню кромсать помидоры. Огромные, красные, сладкие помидоры. Надо было их съесть еще перед диетой, чтобы не соблазняли. А теперь – увы.

Проделав все манипуляции, о которых я только что мечтала, и съев последний вымаканный кусочек черного душистого хлеба, я поняла, что вот теперь-то, как только голова у меня коснется подушки, я засну, несмотря на злосчастную пьяную трубу.

Среди людей есть много типажей, от которых лучше держаться подальше. Просто потому что без присутствия их в жизни ты будешь счастливее. Вот один тип я особенно не перевариваю. Это «человек прибедняющийся». Я пытаюсь сейчас подобрать синонимы, но все они уже характеризуют немного другой тип. Есть такие нытики унылые, брюзги, для которых стакан всегда пуст и которые не понимают тех, кто умеет радоваться мелочам. Ты такая восторженная! Ты радуешься такой ерунде! Боже мой, а что же в этом плохого? Чем больше поводов для радости у нас есть, тем лучше. Я не знаю, может, это обычная зависть, потому что они не способны радоваться тому, чему умею радоваться я.

Но я вовсе не о них хотела поговорить. К ним я потом, возможно, вернусь. Люди прибедняющиеся – это другое. Есть такие персонажи, которые очень любят жаловаться на свою жизнь. И по-тихому, и публично. И притом совершенно этого не стесняясь, а наоборот, словно испытывая удовольствие, перечисляя все свои неудачи и показывая, какие же они невезучие. Я понимаю, я просто из другого теста сделана, но когда мне задают вопрос, как дела, у меня язык не поворачивается сказать – хреново. Даже если правда хреново. Для меня немыслимо, что кто-то будет думать, что я сижу и тоскую, что у меня проблемы или что-то не складывается. Я не могу это объяснить, но мне точно не будет легче от того, что я поделюсь с кем-то своим паршивым настроением.

А для кого-то это буквально энергетическая кормушка. Жаловаться, в подробностях рассказывать все неприятности, восклицать «Что же мне делать?» – это возвращает им силы. Хорошо, если попадется такой собеседник, который с удовольствием выслушает про все несчастья, покачает сочувственно головой, а сам подумает: «Так тебе и надо!» или по крайней мере: «Слава богу, у меня все хорошо!» В таком случае, они очень подходят друг другу. Один изливается и получает подпитку, второй выслушивает, как кто-то страдает, и тоже получает подпитку.

Но мне кажется, что прибедняющиеся интуитивно чувствуют таких людей и им совершенно не интересно жаловаться тем, кто порадуется за их горе. Им нужны именно те, кто будет на самом деле переживать за них или хотя бы искренне посочувствует.

Самое интересное, что им совсем не требуются ваши советы. Им просто надо высказаться, причем иногда несколько раз на одну и ту же тему. «Вот ты представляешь, она опять...» И каждый раз такой человек будет тебе это рассказывать, хотя ты уже не выдержал, и задумался, и предложил какой-то выход, и дал совет. Но этому совету он никогда не последует. Ведь если все благополучно разрешится, то как же он будет говорить «Вот ты представляешь, она опять...»? Говорить-то станет нечего. Поэтому чтобы таким людям было хорошо, нужно, чтобы проблема оставалась нерешенной и ее можно было мусолить и обсуждать.

Вот от таких просто надо бежать сломя голову. Потому что высосут без остатка. Либо не советовать ничего, оставаясь равнодушным. Но люди человечные, они не могут просто так слушать, они начинают сопереживать, думать, находить выход, давать совет... И люди прибедняющиеся скажут: ой, как ты правильно все говоришь, конечно, так и надо сделать, мы согласны. Но это говорится только для того, чтобы у собеседника был стимул участвовать в обсуждении.

Забавно, что, если проблемы нет, они все равно ее придумают, высосут из пальца, потому что обязательно надо чем-то делиться. Точнее, надо же чем-то питаться. Или кем-то.

Главное, они даже в соцсетях не чураются жаловаться. По секрету всему свету. Я на эти записи никогда не реагирую, потому что мне хочется обязательно съязвить, вместо того чтобы написать «Держись!». Потому что много раз наблюдала, как на призыв «Держись» ответом было «Держалась бы, да сил уже нет»... И какие бы добрые слова ни были сказаны, все равно найдется опровержение. Сделай это! – да не поможет... Предлагаю тебе то-то! – да бесполезно... Ах, ах, я обречена.

Была одна такая, да и есть, барышня... Она, помимо всего прочего, не стеснялась жаловаться, что нет у нее денег и работы. Но работа не искалась никак, и деньги тоже не прибывали. И на любой совет она могла ответить: а заплатит за меня кто? Еще бы мне кто денег дал!.. Она не могла порвать со старой жизнью, потому что у нее не было денег на новую, а работа, которую предлагали, никогда не подходила. Короче, был там такой замкнутый круг, который ничем уже не разорвать. А денег нет и нет. Нет ничего! Ничего своего, ничего за душой, я если уйду «от него», я голая останусь! А потом она, не стесняясь, вдруг рассказывает, что ее ограбили и одного только золота утащили тысяч на триста. А вот для меня понятие «нет денег и ничего своего», это все-таки что-то другое.

Есть такой анекдот, думаю, что известный, про маленькую черную птичку. Наверное, это мой самый любимый анекдот. Потому что, во-первых, я действительно смеялась, когда услышала. А во-вторых, он очень жизненный и просто идеально описывает в двух словах людей прибедняющихся. То есть все то, что я тут пыталась изложить, размышляя и растекаясь мыслью по древу, сформулировано в этом анекдоте. Смысл следующий. Большие белые птицы улетают на юг, и к ним пристает маленькая черная птичка. Она им пеняет на то, что им-то хорошо, они большие белые птицы, улетят, а она тут замерзнет. И вот эти добрые птицы уговаривают ее лететь с ними. Они предлагают дать своих перьев, чтобы в дороге было не холодно, обещают посадить на спину, чтобы не устала. Но на все их предложения птичка находит какое-то объяснение, почему все равно ничего не выйдет, и им-то хорошо, а она погибнет. На что в итоге большие белые птицы посылают ее на три веселых буквы. Обожаю этот анекдот.

Собственно, к чему я вдруг вспомнила об этих маленьких черных птичках ака людях прибедняющихся? Да потому что Марина сегодня опять рассказывала мне про свою непутевую дочку. Я эту историю уже давно знаю, в Марине знакомый типаж давно вычислила, поэтому по обыкновению я ее не слушаю. Как проскальзывает голосовая команда «Лена» в разговоре, так сразу у меня в голове специальный датчик срабатывает, и слух отключается. Дочка красавица-раскрасавица, талантливая-одаренная, школу в этом году заканчивает, да только в школу она почти не ходит, прогуливает. Марина жалуется, но никогда ее не наказывает. Лена постоянно теряет или разбивает мобильные телефоны, а мама тут же дарит ей новые. «Ну что же поделать, она моя дочь, мне нести этот крест!..»

Тогда от меня-то отстань, маленькая черная птичка.

Сегодня женская часть нашего маленького сумасшедшего коллектива была вся в сборе. Мы втроем сидели в кабинете, шуршали документами, клацали по клавиатуре, брякали трубками и даже периодически поддерживали разговор. Сначала, конечно, мы с Мариной выслушали любопытнейшую историю Аниного опоздания. Затем разговор перешел, как обычно, на непутевую дочку Марины. Та с придыханиями жаловалась на очередные ее выходки, но на все наши советы качала головой, твердя свое любимое «это мой крест». Обо мне мы практически никогда не говорили. Обычно я ничем не делилась с коллегами, по крайней мере, тем, что происходит сейчас со мной или тем более в моей душе. Максимум, что я могла им предложить, это какие-то истории из далекого прошлого или о совершенно незнакомых и неизвестных им людях, а также могла высказать свой взгляд на какую-либо ситуацию. И вот тут я не помню совершенно, о чем зашел разговор, когда мы закончили обсуждать несчастную школьницу и, едва коснувшись меня, направились в какие-то абстрактные рассуждения. Да, собственно, это и не важно, потому что совершенно не меняет картины.

Помню только, что Марина высказалась, я ей пространно ответила, затем возникла небольшая пауза, во время которой все обдумывали сказанное, и тут наконец Аня многозначительно подытожила:

– М-да... Ну, тут собака-то надвое сказала.

После еще одной картинной паузы мы с Мариной взорвались хохотом. То есть сначала я было решила, что Аня пошутила, но увидев ее совершенно серьезное лицо, устремленное в монитор, я поняла, что она как всегда смешала все в кучу. Где-то зарыта собака, а где-то бабка надвое сказала, а у нее вот такой вот каламбурчик родился, причем совершенно непроизвольно. Она даже не поняла, над чем мы смеемся, но для приличия ненадолго оскалилась и неискренне похмыкала.

Отсмеявшись, я открыла специальный файл, куда записывала забавные Анины высказывания, и добавила свеженькое. Пробежалась глазами по старым записям, не удержалась, опять стало смешно. Некоторое время назад, во время сильной гололедицы, мы болтали с кем-то из коллег, кажется, с толстяком Витей, первым менеджером, про трудности пешеходов на льду и про разные способы борьбы со скользкими тротуарами. Присутствовала и Аня, которая, широко раскрыв глаза, возмущенно сказала: «Вы представляете, вроде говорят, что надо меньше химии, а в нашем районе до сих пор эрогентами посыпают!»

Витя потерял дар речи и закашлялся, после чего глумливо выдавил:

– Это где-где такой райончик? Ну-ка поподробнее, пожалуйста!

Я в это время беззвучно тряслась от смеха, а Аня как ни в чем не бывало криво поулыбалась, опять-таки не уразумев, чем нас так развеселила. Конечно, со всеми бывает, оговорки, путаница. Но все-таки не с такой частотой, да и, оговорившись, человек почти сразу понимает, что же он ляпнул, и смеется вместе со всеми. Здесь все было не так, впрочем, от этого даже веселей.

Кстати, далеко ходить не надо, Алекс тоже иногда мог такое отчебучить, что хоть стой, хоть падай.

В самом начале нашей с ним совместной жизни он еще работал в столярке. Это потом он завскладом заделался, а раньше долгое время с деревом возился, замечательные вещи делал, даже и дому нашему кое-какая мебель досталась. И вот на одном предприятии была у него в начальниках женщина по имени Валя. У нее неплохие связи были, и она по церквям заказы находила и не только. Долго он там проработал. И на всем протяжении работы у них была взаимная стойкая неприязнь. Она придиралась, он хамил. Она его выгоняла, он увольнялся, вот так где-то около пяти лет длилось.

Как-то раз он не вышел на работу, просто прогулял, из-за похмелья, кажется. На следующий день возвращается из мастерской и заявляет мне гордо:

– Мне сегодня Валя высказала, чего это, мол, меня не было вчера. А я ей говорю, я болел. У меня метеоризм был! Она на меня странно так посмотрела и даже ничего не сказала.

И идет по коридору довольный такой. Я-то почти сразу поняла, в чем дело. Мы накануне какую-то статью прочитали, про зависимость от погоды, метеопатизм. И вот он, видно, решил сумничать и выдать начальнице научное слово, чтобы отвязалась. И ляпнул не то. А с ее точки зрения, по всей видимости, он ее просто грубо и далеко послал. Она даже не придумала ничего лучшего, как промолчать. Я говорю, ты хоть понял, что сказал?

И тут он, видно, в голове все прокрутил и действительно понял. Как же мы хохотали! И вспоминали, конечно, потом эту историю очень часто. А уж скольким рассказывали как настоящую семейную шутку! Так что про это знают, наверное, и наши друзья, и друзья друзей, и даже те, о ком мы и не догадываемся... Кстати, человек-то оговорился, а я вот сейчас в редакторе текст набирала, так словарь мне предложил метеопатизм заменить как раз на метеоризм!

Из пелены воспоминаний меня выдернул телефонный звонок. Я вспомнила, что еще почти только начало рабочего дня, и вернулась в реальный трудовой мир.

* * *

Вечером по окончании работы шеф, как часто бывало, решил нас подбросить до метро. Всех, кроме Вити с Мариной, которым было в другую сторону. Мы разместились впятером в рабочей машине. Шеф на переднем сидении рядом с водителем. Я сзади посерединке, слева от меня Аня, а справа второй менеджер, который уже слегка приложился к пиву. Он пытается со мной общаться, близко придвигая лицо, но от него так сильно воняет пивом, что я отворачиваюсь и прикрываюсь рукой. Он в недоумении, мол, что случилось? Я объясняю, что не люблю запах перегара и вообще алкогольный запах. Еще свежи были ассоциации после Алекса.

И вдруг в нос мне ударяет резкий запах чеснока. Но не такого, свеженького, аппетитного, которого к борщику положили. А, извините, как будто кто-то недавно съел несколько маринованных головок и старательно выдохнул. Я замираю и перестаю дышать. Менеджер вдруг тоже возглас издает:

– Фу! Откуда чесноком завоняло?

До впереди сидящих постепенно тоже доходит амбре, шеф начинает периодически поворачиваться в нашу сторону с недоумевающим взглядом. Главбухша хихикает и говорит:

– Это я тут баночку с чесноком открыла, чтобы перегаром не пахло.

Убила меня наповал. Зачем она его с собой возит?! В баночке! Как могло на ум прийти навонять чесноком в тесной машине?! Что вообще в голове творится у этого человека? Разумеется, открыли все окна нараспашку и ехали до метро в продуваемой насквозь машине, чеснок выветривали. Подумаешь, осень поздняя на улице. Хотя чему я удивляюсь? Аня у нас вообще любительница чем-нибудь навонять. Сама же как-то нам рассказывала следующую историю. Мол, ее соседи сверху сделали ремонт и в процессе каким-то образом то ли перекрыли вытяжку, то ли как-то ее повредили. В общем, сотворили что-то, что Ане не понравилось. Так теперь, похвасталась Аня, она каждый раз, когда варит креветки, встает потом на стул, а кастрюлю, пока от нее еще пар ядреный этот креветочный поднимается, держит около вытяжки, чтобы к соседям шло. И рассказывала она эту свою выдумку с таким самодовольством, с таким упоением! Вот уж месть так месть. В общем, чеснок – это еще цветочки.

Но день решил, видно, быть сумасшедшим до победного конца. Легла я в тот вечер очень поздно, спать никак не хотелось. Лежу, не засыпается. И вот в районе трех часов ночи вдруг слышу, как забарабанил громко дождь по стеклу. А может, и не дождь, а даже град, прямо так резко и сильно. Думаю, вот это стихия разгулялась! А не обещали вроде ничего такого.

Ну, раз не спится, решила даже встать и посмотреть, как там все бушует. Подхожу к окну, пытаюсь ливень разглядеть, а ничего и не происходит. Вроде на улице и вовсе сухо, а сверху кашель раздается. А «дождь» продолжается. И тут меня осеняет, что из квартиры над нами – из ее окна – просто кто-то активно блюет!

И, главное, не сделаешь ничего. Я, конечно, проорала, что, мол, завтра этот тошнящий упырь будет мне окно мыть, но высунуться-то нельзя было! А я даже не знаю, кто там был. Ну соседи, конечно, охренели, до сортира, что ли, добежать трудно было? Теперь с нетерпением буду ждать дождь, потому что мыть самой мне это как-то уж чересчур мерзотно.

Ну и, как водится, этот насыщенный своеобразными событиями день завершился подходящим бредовым сном.

Значит, находилась я почему-то на старой подмосковной квартире. Ее обменяли много лет тому назад, а то, на что поменяли, все равно мне не досталось. Но периодически мне снится именно старая квартира. Я все детство там провела: каждое лето и на остальных каникулах, а иногда даже училась. Уголок детства.

Через всю квартиру тянется очень длинный коридор, и из него можно попасть в три комнаты, кухню, ванную, туалет. Когда мне эта квартира снится, то всегда в правильном виде, без изменений, хотя во сне же часто все искажается. Моя комната там – в одном из концов коридора, как его продолжение. Вместо окна – дверь на балкон. Квартира находится на шестом этаже.

И вот снится мне, что выхожу я на балкон. Смотрю с него и вижу внизу небольшое стадо баранов или овец. И они блеют. Низкими такими голосами. И я зачем-то с балкона им вниз:

– Бэээээээ! – тоже низким таким голосом, язык даже высунула.

Тут вдруг один из баранов встает на задние ноги и каким-то образом дотягивается до балкона, вроде как ниже стало, и передними ногами опирается на перила балконные, и морда баранья близко-близко. И так это почему-то страшно! Я от него шарахаюсь, а он запрыгивает на балкон. Потом я от него по квартире ношусь, он блеет и бегает за мной. И как будто я понимаю, что ничего вроде плохого он сделать не может, но все равно страшно до чертиков!

Потом кого-то я прошу, чтобы его обратно скинули, а мне говорят, мол, ну кто его будет скидывать-то? Я говорю, что надо пастуху сказать, чтобы забрал! Мне отвечают, мол, пастух не будет этим заниматься.

И главное, что в том городке подмосковном сроду никаких баранов не пасли, и вообще никого, и пастухов там нет, это не деревня. Не представляю, с чего они мне там приснились. Наверное, после работы, не иначе. Или после барана, который надо мной живет.