Названые братья. Котенок Корнеля

В галерее темно. Со всех сторон свисают растения, в мраке ночи кажущиеся причудливыми извивающимися тварями, готовыми ухватить зазевавшегося путника и утащить к себе. Не факт, кстати, что некоторые из них не такие, все же, магическая защита дворца на серьезном уровне.  

Желания проверять растения на дополнительные свойства нет, потому Рути скользит мимо на безопасном расстоянии. Просто так, на всякий случай, по уже въевшейся в кровь привычке избегать малейшей опасности, насколько это возможно. 

Жаль, что ее работа не предполагает такого… Или не жаль… Тут уж с какой стороны посмотреть. Когда-то она просто в восторге была, лезла с огромной охотой во все самые жуткие дыры, испытывала  богиню удачи, Кару, на прочность. 

Со временем это прошло, конечно же. Все проходит… Кроме привязанностей и привычек. Что у нее сейчас, первое или второе, Рути предпочитает не думать. Незачем. И без того тяжело. 

И с каждым разом все тяжелее и тяжелее. Говорят, дурные привычки могут перерасти в заболевание. Если верить этому, то Рути уже давно и неизлечимо больна…

Галерея ритмично ограняется узкими нишами, и одна из этих ниш прячет малозаметную дверь. Про нее не знает большинство живущих здесь, да что там! Они и не видят ее! И не увидят никогда, потому что не для постронних глаз это. 

Рути видит. 

И легко толкает темное дверное полотно, послушно поддающееся ее ладони. 

За проемом сплошная темень, но Рути уже не надо ничего видеть. Она и без того знает дорогу. 

Пара шагов, поворот, еще одна дверь…

И прямо с порога ее подхватывают горячие жесткие руки! 

Рути успевает только ахнуть сдавленно, на инстинктах попытаться выкрутиться, но поймавший ее мужчина силен, ловок и явно умеет обращаться с царапучими кошками, попавшими в его власть. Он легко пресекает сопротивление, смотрит пару секунд в запрокинутое,  немного напряженное лицо Рути, а затем с мучительным стоном прижимается к ее губам, жадно, глубоко целуя. 

Рути больше не пытается отбиться, мгновенно погружаясь в этот морок, безумный, обволакивающий, такой сладко-дурманный… Боги, столько лет, столько долгих, долгих лет прошло… А все, как в первый раз… Он целует, и у нее ноги отнимаются! Прямо сразу, прямо насовсем! 

И он знает это, привычно и легко, не прерывая поцелуя, подхватывает ее на руки, несет в глубь темной спальни… 

Кладет на кровать, и, не позволяя опомниться, тут же падает сверху, вышибая дыхание, дурманя еще больше голову. 

Рути задыхается, теряется в этом всем: мягкой ловушке одеял, нагретых его телом, безумно вкусно, завораживающе пахнущих, руках его, горячих и бесстыдных, жадных мучительных поцелуях, тихом хриплом голосе… Не понимает, когда он успевает ее раздеть, легко, так легко справляясь с привычной мужской одеждой, которую она предпочитает любому, самому красивому женскому наряду. Он бы ее в одни драгоценные шелка наряжал… Если бы позволила…

Не позволяет. 

А вот брать себя, свое тело, жестко, грубовато, ненасытно вторгаться  — позволяет. Терзать безумно, вымещая в простых, древних, как сам мир, движениях свою боль, отчаяние, затаенный страх потери, невозможность рассказать, как скучал, как умирал, как не жил, пока ее не было.

Они мало говорят, каждый разговор неизменно заканчивается ссорой. 

И только вот так, в любви, тоже больше похожей на борьбу, на битву, они хоть как-то могут понимать и слышать друг друга. Чувствовать. 

Он рычит, жестко переворачивает безмолвно и мягко поддающущюся ему Рути на живот, тянет на себя, заставляя встать на колени, прижаться к его груди голой влажной от пота спиной, двигается сильно и с оттягом, вовсю используя их разницу в росте и весе. Он за эти годы из высокого гибкого опасного юноши превратился в серьезного, тяжелого, матерого мужчину, одним взглядом ставящего на колени любого… Кого угодно. Только не ее. И это — одновременно сладость и боль. 

Потому что очень хочется, безумно хочется покорить, полностью, до конца… И в то же время то, что она не поддается, постоянно ускользая, умело сохраняя себя, свое внутреннее “я”, вызывает уважение. И, кто знает, не потому ли он уже столько лет не может отпустить ее, оставить, забыть…

Рути задыхается в грубых, властных руках, трясется от подступающих волн будущего наслаждения, стонет все громче, вытягивает руки, пытаясь обнять его, такого жесткого и массивного, за мощную шею, склонить к себе, безмолвно прося чуть-чуть сжалиться, быть нежнее… 

Он понимает, чего она хочет, но не делает этого. Наоборот, усиливает движения, насаживая ее на себя в уже бешеном, диком темпе, и впивается в беззащитно подставленную шею крепкими белыми зубами. До острой, ослепительной боли, переплетающейся в этот же миг с наслаждением. 

Рути кричит, безвольно царапая его запястья, плачет, прикусывая губы, выгибается, не в силах сдерживать себя. Ей больно, сладко, горячо, безумно до отключения головы! 

Рути буквально умирает в это мгновение. И ее смерть, маленькая острая смерть от наслаждения, так правильна… Как и его ответ, обволакивающий, жаркий, мужской. 

Он ее накрывает собой, терзая финальными грубыми захватническими движениями, прикусывает по-звериному шею, рычит… И после долго лежит, не желая освободить, словно пытаясь впаять ее тело в себя, оставить навсегда внутри.

Рути не в состоянии пошевелиться, она и дышит-то с трудом, едва приходя в себя от случившегося. 

Наконец, ее любовник выдыхает, жадно лижет покрытую испариной шею и, отжавшись на на руках, перекатывается на бок. Впрочем, Рути не освобождает, просто тянет ее за собой, утрамбовывая как можно ближе, обвивая мускулистыми, покрытыми жестким волосом руками. 

— Ты долго в этот раз шла… — шепчет он, с наслаждением вдыхая запах ее волос и непроизвольно сжимая сильнее, — я уже хотел Привратника посылать…

— Вот уж глупость… — бормочет Рути, нежно поглаживая густую поросль волос на груди своего горячего любовника. Своего мужчины. Первого и единственного. 

Это, наверно, счастье, вот так, сразу, в далекой и глупой юности, найти того, любовь к кому пронесешь через года… Наверно, счастье. Должно же оно быть, правда?