Не буди Лихо

Прежде чем открыть дверь, Александра вытерла о ткань пеньюара вспотевшие ладони. То, что она испытывала, страхом назвать было сложно. Скорее, острое желание, чтобы все, что сейчас с неизбежностью произойдет, осталось уже позади. Вот если бы она обладала магическими способностями жихарок и могла на расстоянии повлиять на настроение мужа, который, судя по всему, опять был зол, как Лихо Одноглазое...

— Вы хотели меня видеть, сударь?

— Да-с, сударыня!

Что ж, предчувствия не обманули: граф Василий Орлов действительно пребывал в состоянии жесточайшего раздражения. Следовало признать, слишком хорошо знакомом Александре.

Она старалась не отводить глаз от его лица, словно это могло хоть в чем-то помочь. Не смотришь — будет беситься, упрекая в очередном выдуманном вранье. Глядишь в упор — заявит, что страх потеряла, нагличает... Но уж лучше быть наказанной за мнимую наглость, чем обвиненной в том, что лжет, таит что-то.

Бродивший в Василии до поры сдерживаемый гнев пугал, но Александра давно научилась скрывать свои чувства. Вот он встал и двинулся ей навстречу. Руки спрятаны за спиной. Зачем? И так ведь прекрасно известно, что в них. За десять лет брака привычки мужа пришлось усвоить более чем хорошо. Даже ложась спать, он клал свой арапник у изголовья…

Василий Орлов знал, что жена боится его. Видят небеса, для этого было сделано достаточно за десять лет супружества. Но нет! Только холодное высокомерие и безразличие читалось в ее словно окаменевших чертах. Эта женщина с самого начала стала для него настоящим вызовом. Сначала ее мать, потом она… Быть может, поэтому он и женился, хотя Александра была совсем не в его вкусе — маленькая, тощая… Она отказалась от применения своей позорной магии, которой, как выяснилось, владела, научилась послушанию, не вмешивалась в его дела, была покорна в постели, молчала… Но даже в ее молчании, даже в покорности чудился вызов и попытка влияния!

Орлов невольно потянулся к груди, где под рубашкой скрывался амулет-оберег, приобретенный им за немалые деньги. Зато теперь он мог чувствовать себя свободно, не опасаясь, что в один прекрасный момент жена все же решится оказать ему сопротивление. Например, чтобы защитить своего любимого братца...

— Я опять видел этого щенка, вашего Мишеньку, в борделе, среди мавок и фараонок!

— А вы сами, сударь, что делали в подобном заведении?

Александра не отвела взгляда даже когда он занес руку, и плетеный хвост арапника ожег ее напряженные плечи. Нет, она приняла решение! И сделает это несмотря ни на что! Теперь у нее есть оружие против него!

Граф увидел в глазах жены боль, мгновенную вспышку опаляющей ярости, и вновь холодное безразличие сковало ее черты. Это взбесило еще сильнее:

— Я не позволю ни вам, ни этому проклятому сопляку проматывать мои деньги!

— Я сполна плачу за те гроши, что мы оба получаем от вас, сударь.

Пальцы мужа впились в ее запястье, оставляя на нем красные отметины, которые на чувствительной коже моментально превращались в синяки.

— Мне давно следовало проучить вас, как вы того заслуживаете! Платите! Да вы не годны вообще ни на что! Холодная, как ундина, тощая, отравленная черным колдовством. За одно это вас следовало бы отправить на поверхность, в ссылку! Но я поклялся хранить ваш позорный секрет в тайне. И что в ответ?! Вы даже не в состоянии подарить мне наследника!

Александра сжалась. Слова причиняли много большую боль, чем железные пальцы. Ребенок! Если бы он был у нее, может, было бы легче перенести…

— Это все, что вы хотели мне сказать, сударь? — пытаясь утаить робкую надежду в голове, спросила она, но гнев все еще душил ее мужа.

Орлов схватил жену за волосы, на ночь заплетенные в косу, и дернул к себе, намеренно причиняя новое страдание:

— Передайте своему братцу: если я еще раз узнаю, что он вздумал сорить моими деньгами и путаться с нечистью, вы, сударыня, действительно расплатитесь за каждую истраченную им копейку. И так, как мне того будет хотеться. А теперь убирайтесь!

Орлов отшвырнул жену от себя, и она, не удержав равновесие, больно ударилась бедром об угол стола. Закусив губу, Александра отодвинулась и молча пошла к дверям. Однако, дойдя до них, все-таки решилась и обернулась…

Выстрел прозвучал глухо и странно, будто кто-то просто чиркнул спичкой. Александра краем глаза заметила, что за окном кабинета мелькнула тень, но в тот момент об этом и не подумала: куда важнее был ее муж, который пошатнулся и рухнул на пол.

Некоторое время она просто стояла и в глубоком шоке смотрела, как светлый бархат халата на груди Василия окрашивается алым. А потом подошла к нему и замерла возле. Наверно, что-то надо было делать, куда-то бежать, кого-то звать, но она не двигалась и только смотрела. Наконец глаза графа приоткрылись, губы шевельнулись в тщетной попытке произнести что-то. Движимая непонятным ей самой состраданием, Александра опустилась на колени, не замечая, что пачкает одежду в крови, и нагнулась к губам мужа.

— Сука! Такая же, как ма… — донеслось до нее.

А после граф Василий Орлов дернулся и застыл навеки. И тогда Александра начала смеяться…

— Ну почему они никогда не могут дождаться утра со своими пакостями? — ворчал Иван Чемесов, раздраженно кутаясь в теплое пальто.

Сентябрь в этом году выдался удивительно холодным и дождливым. Даже деревья, смирившись с неизбежным, уже печально роняли на землю и вниз, на поверхность, желтеющие листья. Ивана знобило. То ли от недосыпа, то ли от тревожного предчувствия, которое стало преследовать его еще пару дней назад, словно голодная птица-сирин. Теперь Иван с уверенностью мог сказать, что ожидание неприятностей кончилось — они уже пришли. А еще он чувствовал, что это надолго. Чутье никогда не обманывало его. Быть может, именно оно сделало его сначала одним из лучших сыщиков полицейского ведомства, а потом по представлению министра юстиции сам государь утвердил его судебным следователем при Императорском суде столицы — раскинувшегося на десяток летающих островов величественного и любимого, несмотря ни на что, города, где Иван родился и вырос. А после, повзрослев, заматерев и набравшись опыта, стал именно тем, кем стал — сыскарем по прозвищу Лихо, которого знали, уважали и боялись многие…

Правда, не в этой среде. Граф Орлов! Обычно в подобных домах откровенные убийства не совершались. Все по-семейному, тихонько, так, чтобы мусор до последней соринки дома остался, чтобы даже жихарки и кухонные хухлики по окрестностям ничего не разнесли…

Паромобиль тряхнуло, водитель злобно выругался, костеря проклятых кротов-шишиг, которые вечно строили свои ходы именно под брусчаткой, ставя аккуратно уложенные дорожными рабочими камни на ребро, опасными валами. Чемесов вздрогнул, словно просыпаясь, и огляделся — они подъезжали.

Большой дом был освещен, дверь, несмотря на холодную, совершенно осеннюю погоду, распахнута настежь, на пороге маячила внушительная фигура околоточного.

— Здравия желаю, Иван Димитриевич, — вежливо поздоровался он.

— Здравствуй, здравствуй, Федор. Доктор уже здесь?

— Юрий Николаевич с полчаса как приехали-с. Остальные тоже туточки-с.

Буркнув что-то неразборчивое и еще плотнее запахнув широкое пальто из темного драпа, Чемесов двинулся внутрь. Его все еще знобило, раздеваться не хотелось, хотя в доме уже явно начали подтапливать.

— Лихо здесь! — кто-то метнулся по коридору, и Иван усмехнулся.

Это прозвище — Лихо Одноглазое — намертво приклеилось к нему после того, как в одной из облав он потерял левый глаз. Теперь полоска черного шелка стала его своеобразной визиткой.

Посреди просторной комнаты, которая, судя по всему, служила кабинетом, на ковре лежало тело. Кто-то уже прикрыл его простыней. Чемесов наклонился и приподнял край. Все было очевидно — пуля попала в сердце. Мгновенная смерть. Впрочем, рана его интересовала меньше всего. Иван изучал лицо покойного. Лет пятидесяти-пятидесяти пяти. По-своему красив, а потому особенно неприятным было выражение лютой ненависти, которое не смогла стереть даже смерть. Потом взгляд Чемесова упал на правую руку убитого, все еще сжимавшую арапник.

— Зачем дома плетка? Ночь уж. Он в домашнем халате, — словно рассуждая сам с собой, пробормотал Иван, но его услышали.

Вперед выступил молоденький светловолосый юноша:

— Осмелюсь доложить…

— Кто вы? — Чемесов нахмурился.

— Моя фамилия Доркашов. Петр Доркашов, Иван Димитриевич. Я прохожу практику после университета…

Молодой человек явно волновался, и Иван ободряюще улыбнулся ему.

— Так вот, — Доркашов заторопился. — Граф имел обыкновение не расставаться с этим… предметом даже в спальне. Привычка, знаете ли. А еще у него на шее оберег от магии. Такой, как полицейским выдают.

— Интересно... Кто нашел тело?

— Дворецкий послал в полицейский участок одного из слуг.

— Где он?

— Кто?

— Дворецкий, конечно!

Через минуту встрепанный человек, нервно стягивавший на груди халат неопределенного цвета, появился в комнате, заговорив сразу, с порога:

— Понимаете, я бы сам никогда... Моя семья служит господам Орловым уже не первое поколение, и я бы сам никогда... Но, вы понимаете, меня разбудил смех госпожи.

— Смех?

— Да. Она так громко смеялась, что я насторожился.

Чемесов вскинул бровь: что ж это за дом, в котором смех может в первую очередь насторожить? Да-а... Вдруг захотелось передернуться. Что и говорить, место действительно было... неуютным. И Иван только теперь понял, по какой причине: дом был мертвым, пустым. Ни шепотков веселых хухликов, ни мягкого, обволакивающего тепла, которым делились с людьми задобренные и сытые жихарки, ни даже шебуршания и вздохов игошей. Словно и не человеческое жилье, а... склеп. Куда делся весь малый народец? Ага... Взгляд Чемесова напоролся на каменное панно над камином. В сером мраморе был вырезан знак секты Магоборцев. Граф Орлов за что-то ненавидел все, связанное с колдовством, включая магических существ? В этом причина того, что он носил камень-оберег, а в своем жилище вывел даже совершенно мирных, добрейших жихарок? Если так, то неудивительно, что смех хозяйки заставляет слуг тревожиться, ожидая чего-то скверного...

— Видите ли… Обычно госпожа не смеется…

Иван вздохнул, качнув головой:

— Ну и? Говорите же!

— Я пошел на ее голос и вот… У-увидел ее. Она сидела на полу возле господина и смеялась, а он не шевелился… Ну и я принял решение: послал за полицией и за врачом. Госпожа была явно не в себе…

— Оружие? — Чемесов уже не смотрел на дворецкого.

— Судя по величине входного отверстия, граф Орлов убит выстрелом из револьвера Григорьева-Эпштейна. Стреляли с довольно близкого расстояния. Сам пистолет не обнаружен, — деловито отрапортовал один из экспертов.

Пистолет этот являлся моделью распространенной, и его можно было купить без особых проблем везде. Да и сделать это мог любой — будь ты дворянином, живущим на центральных островах, жителем островов периферийных, фабричных, или крестьянином с поверхности...

— Когда наступила смерть?

— Это уже вопрос к доктору.

— Кстати, где он?

— Наверху. С графиней.

Недовольно морщась, Иван направился к дверям. Он уже собирался перешагнуть порог комнаты, когда сквозняк захлопнул тяжелую створку прямо перед его носом. Одновременно от окна долетел звук бьющегося стекла.

— Что это?

— Похоже, форточка, Иван Димитриевич. Видно, была не закрыта.

Чемесов кивнул, привычно почесал бровь под повязкой и, вздыхая, пошел прочь из комнаты, с порога распорядившись:

— Пусть кто-нибудь все-таки позовет врача.

***

— Ну вот, моя голубушка, — приговаривал доктор Юрий Николаевич Родионов, похлопывая Александру по руке.

Этот весельчак был так уютен и очевидно добр, что захотелось заплакать.

— Ну-ну. Только отсмеялись и уже плакать! Куда ж это годится?

В дверь коротко стукнули, и, не дожидаясь разрешения, в комнату заглянул человек:

— Господин доктор, Лихо … э… то есть, я хотел сказать, вас зовут вниз.

— Иван?

— Да, и поторопитесь, он зол как медведь-шатун.

— Уже иду.

— Кто… Кто это? — пролепетала Александра.

— Иван Димитриевич Чемесов. Судя по всему, он будет вести расследование, госпожа графиня. Вы еще встретитесь с ним. А теперь отдохните. Я скоро вернусь.

Едва дверь за Родионовым закрылась, в комнату ужом проскользнул юноша лет восемнадцати.

— Мишенька, — Александра протянула руки, и ее любимый младший брат, единственная родная душенька во всем мире, кинулся ей в объятия.

Щека, прижавшаяся к ее плечу, была холодной, а от светлых мягко вьющихся волос пахло осенней сыростью и ветром, который здесь, на плывущих в десятках метрах над землей островах, дул практически всегда.

— Ты… Где ты был?

— Ну… Тут, у себя… Писал кое-кому, — старательно пряча глаза, ответил Миша, и сердце Александры ухнуло куда-то вниз, в самые пятки.

— Мишенька, что же мы теперь будем делать?

— Боже мой! Да жить наконец! Больше эта скотина никогда не тронет тебя! Никогда не посмеет… — юноша запнулся и мотнул головой.

— Откуда ты знаешь? — запинаясь, спросила она.

— Думаешь, это можно скрыть? — гневные глаза Михаила уперлись в багровую полосу, которую приоткрыл сползший пеньюар. — Наконец-то ты будешь избавлена от этого грязного негодяя! Будь он проклят! Будь он проклят во веки веков!

— Миша!

— Ему место в аду, Саша! И, надеюсь, там его уже встретили с распростертыми объятиями.

— Ох, Миша...

Две слезинки все-таки пробрались через густые ресницы и скатились по бледным щекам. Михаил растерянно проследил их бег — его сестра никогда не плакала…

***

Юрий Родионов вошел в комнату, где произошло убийство, и поискал глазами Чемесова, но его не было видно.

— Где? — бросил он.

Его поняли и ткнули пальцем в сторону улицы. Родионов пошел к выходу и, остановившись на пороге, с удовольствием раскурил короткую трубку. Ивана он нашел под окнами кабинета.

— С добрым утром.

Чемесов заворчал. Он стоял на четвереньках в куче опавших листьев и в сумраке действительно походил на огромного медведя, тяжелого и неуклюжего. Или, скорее, на берендея в человечьем обличии. Но когда Иван поднялся, стремительная легкость этого движения мгновенно разрушила возникший образ. В руке у него был револьвер.

— Так я почему-то и думал, — удовлетворенно произнес он, понюхав дуло. — Точно определили, молодцы — системы Григорьева-Эпштейна.

Передав найденное оружие в руки эксперта, Чемесов вдруг недоуменно нахмурился на Юрия Николаевича:

— Ты-то как здесь оказался?

Родионов на это лишь смешливо округлил глаза. Они были старыми друзьями, и раздраженное ворчание медведя, потревоженного во время зимней спячки, не могло обмануть его. Доктор слишком хорошо знал Ивана.

— Я, помимо всего прочего, лечащий врач Орловых, дружище. А что касается остального… Смерть наступила между двенадцатью и двумя часами ночи, что соответствует показаниям дворецкого. Умер он практически сразу…

— Почему она смеялась?

Юрий Николаевич пожал плечами:

— Истерика, как я понимаю, — мужа убили на ее глазах. Она говорит, что видела какую-то тень за окном. Хотя…

— Она вполне могла пристрелить его сама, а потом преспокойненько выбросить пистолет в форточку.

— Могла…

— Но столь же реальна возможность, что стреляли именно через окно. М-да, дела…

— Есть еще кое-что. У бедняжки на руках синяки. Вот здесь. На запястьях. А на плечах свежий след от удара хлыстом или чем-то типа того. Она пыталась спрятать его от меня. Наводит на размышления?

Чемесов нахмурился. Перед его глазами явственно встал арапник, зажатый в руке убитого.

— Во что она была одета?

— Что-то эдакое… Из шелка абрикосового цвета. Сейчас уже, наверно, переоделась. Все было перепачкано в крови. Дворецкий застал ее сидящей прямо в луже у тела…

— И смеющейся…

— Да.

— Что ты об этом думаешь?

— Я, пожалуй, подожду со своим мнением до того момента, как ты сам побеседуешь с ней.

— Тогда пошли. Хотелось бы еще сегодня поспать, — Чемесов с тоской взглянул на сереющее предутреннее небо.

***

— Сашенька, девонька моя, барышня, — причитала сухонькая старушка, принимая из рук Александры перепачканное кровью мужа неглиже.

Нянюшка Александры, растившая ее с пеленок, была совсем маленькой и темнокожей, что сразу наводило на мысль о том, что родом она с поверхности и в крови ее понамешано много чего. Собственно, и семья самой Александры была из числа тех аристократов, что предпочитали городской жизни на летающих островах простор полей и лесов поверхности. В прежние времена представители этих семей даже иногда брали себе в качестве жен или мужей не совсем людей. Или даже совсем не людей. Только этим можно было объяснить то, что Александра, которая выглядела совершенно обычным человеком, обладала магическим даром, позволявшим ей кое-что такое, что людям с чистой родословной и не снилось. А вот нянюшка Анисья, выглядевшая типичным потомком лесных шуликунов, как раз никакими магическими способностями не обладала. Только поэтому ей и было все-таки позволено жить в доме графа Орлова.

Александра вздохнула, прикрывая глаза. «Неужели этот человек... умер? Убит...» Анисья опять принялась кудахтать, хлопоча вокруг госпожи, и та поморщилась:

— Ах, нянюшка, не стони. И так тошно. Лучше скажи, Миша давно домой вернулся?

— Только-только.

— Кто-нибудь видел?

— Нет. Одна я.

— Так запомни: он из дома никуда не уходил! Хорошо поняла?

Старушка быстро закивала. В ее преданности Александра не сомневалась. Морщась, она натянула на саднящие плечи темное платье.

«Траур! Силы небесные, что таить — на сердце у меня печали нет! Более того, я отчаянно рада, что муж отправился к праотцам! Я давно желала ему смерти. А уж после того, как узнала…» — страх мелькнул на лице Александры.

То, что она прочитала в найденном недавно дневнике матушки, было столь ужасно, что даже думать об этом не хватало душевных сил. Должно быть, она была совсем уж на грани, если решилась высказать все это Василию. То, что последовало за этим, превзошло даже то, что она в страхе представляла себе, когда шла в его кабинет.

Александра судорожно вздохнула и, вдруг почувствовав на себе чей-то взгляд, вскинула голову. В дверях стоял огромный человек в просторном темном пальто. Руки в карманах, отчего квадратные плечи сутулятся. Черный шелк повязки скрывает один глаз. Тот самый следователь, которого называли... как же? Лихо! Лихо Одноглазое!

Должно быть, Александра произнесла это вслух, потому что твердые губы незваного посетителя дрогнули. Он отбросил со лба темно-каштановые непослушные пряди и заговорил низким, неожиданно музыкальным баритоном:

— Прошу прощения за вторжение, Александра Павловна. Поверьте, я стучал, но вы, должно быть, не слышали.

Александра могла бы поклясться, что никакого стука не было. Как давно здесь эта ищейка? Ее меньше всего заботило, что он мог увидеть, как она одевается. Но разговор с нянькой!

— Позвольте представиться — Иван Димитриевич Чемесов. Я буду вести расследование убийства вашего мужа. Простите... — Он увидел, как графиню передернуло.

— Все в порядке.

— Тогда расскажите мне, что произошло этим вечером.

Александра пожала плечами и опять поморщилась — все еще было больно. Ей показалось, или во взгляде полицейского мелькнуло сочувствие?

— Мы разговаривали. Я уже собиралась уходить, повернулась к двери, когда услышала выстрел.

— Вы сразу поняли, что это выстрел? — темная бровь сыщика, не прижатая черным шелком повязки, задралась вверх под каким-то немыслимым углом, сразу придав его несколько грубоватым чертам что-то демоническое.

Александра поняла, за счет чего так получалось — бровь была разделена старым, уже давно поджившим шрамом, который переламывал ее почти пополам. Усилием воли заставив себя собраться с мыслями, она заговорила:

— Сразу? Да, конечно. Вы, должно быть, еще не знаете — моя семья родом с поверхности. Отец был заядлым охотником и имел великолепную коллекцию оружия. Как вы понимаете, он много стрелял.

— И, должно быть, учил вас?

Александра вскинула голову:

— На что вы намекаете, сударь?

— И не думал, госпожа графиня! — Чемесов выставил перед собой раскрытые ладони.

Руки! Для Александры всегда были очень важны руки. Ее многому научила Земфа — дубравная дриада, проживавшая в доме Румянцевых, пока лесной бог не прибрал бедняжку к себе… Кисти у сыщика были сильные, крупные. А пальцы оказались удивительно длинными, чуткими, с аккуратно обрезанными ногтями. Александре вдруг захотелось повнимательнее рассмотреть линии на его ладонях, таившие столь многое. Впрочем, в том, что этот человек опасен, она уже не сомневалась и так. Живя на поверхности, с детства общаясь с деревенским людом, она много раз убеждалась, что за мужиковатой грубостью подчас скрывались умы воистину величайшие. А уж перед крестьянской хитростью и сметкой тех, кому приходилось не жить, а выживать, находя компромиссы, договариваясь с магически одаренными существами, населявшими леса, поля и болота, и лишь в крайнем случае применяя против них силу, спасовал бы любой…

Впрочем, сыщик по прозванию Лихо если и имел в роду кого-то из землепашцев, то было это явно очень давно. Александра вздохнула: и все же надо держать ухо востро.

— Да, я умею стрелять, — подтвердила она. — И очень неплохо. Но я не стала бы убивать своего мужа…

— Даже если бы он того стоил? Почему он ударил вас этим вечером?

— Он не… — Александра устало опустилась в кресло. — Я не хочу говорить об этом. Это не имеет отношения…

— Слуги рассказывают, что он бил вас регулярно.

Александра застыла от стыда. Значит, ее унижение ни для кого не было секретом! Теперь о нем знает даже этот похожий на оборотня-берендея полицейский.

— Мне нечего добавить к сказанному, — она выпрямилась и переплела на коленях пальцы.

Иван задумчиво смотрел на изящную маленькую женщину, сидевшую перед ним. Каким скотом надо быть, чтобы поднять на нее руку?! И делать это с удовольствием, день изо дня! Профессия следователя имела немало неприятных сторон. Например, сейчас абсолютно не хотелось искать и наказывать убийцу графа Орлова. А еще, глядя на его вдову, хрупкую, но такую сильную, Чемесов с глухим раздражением думал, что этим самым убийцей вполне могла оказаться она сама… Он вздохнул, отвлекаясь от собственных мыслей:

— Отдохните теперь, Александра Павловна. С вашего позволения, я навещу вас завтра… То есть уже сегодня ближе к вечеру. Как вы, надеюсь, понимаете, вам не разрешено покидать остров и даже этот дом до особого моего распоряжения. Еще раз прошу простить меня.

Чемесов откланялся и неуклюже выбрался из комнаты. Он чувствовал себя слишком большим для этих узких дверных проемов и коридоров. Да еще это проклятое пальто! Иван вдруг понял, что озноб прошел. Теперь ему было безумно жарко.

***

— Ну и как? — спросил Родинов, когда они с другом уже тряслись в служебном паромобиле Чемесова по оживавшим после ночной летаргии улицам центрального острова.

Оба ехали в одном направлении — Иван в следственный департамент, Юрий Николаевич — в главную столичную больницу, где его ждали пациенты.

Водитель занудно ругался себе под нос, объезжая изрытую за ночь дорогу. Кроты-шишиги были давним и совершенно необоримым бедствием. Никто не мог понять, почему им нравиться прокладывать свои ходы именно под брусчаткой мостовых. Точнее, версии были, но ни одну из них с точностью доказать не удалось. Одни говорили, что шишиг привлекает нагретый за ночь камень, которым были замощены улицы. Другие, что им нравилась вибрация, которая передавалась в землю от колес проезжающих паромобилей и даже ног людей. Сам же Чемесов склонялся к варианту номер три. Шишиги испокон века, еще с тех времен, когда о мощеных дорогах никто и не помышлял, а о паровых машинах или тем более паролетах даже не мечтал, были известны своим зловредным нравом. Эта мелкая нежить, казалось, имела главной целью своей нежизни максимально пакостить людям.

Чемесову как-то довелось ужинать в компании, где присутствовал человек, изучавший малые народцы, что повадились жить рядом с человеком. И вот он-то и сказал, что кроты-шишиги питаются раздражением и злостью. Не всякой, потому как все эти негативные эмоции должны быть адресованы непосредственно и конкретно напакостившей шишиге. Чемесов послушал, поговорил с водителями паромобилей, которые регулярно возили его по служебным делам, и версию эту принял целиком и полностью. В том числе и потому, что среди водил считалось скверной приметой ездить по перерытым шишигами дорогам молча. Обязательно надо было ругаться, поминая создателя каждой конкретной ямы, каждой конкретной борозды, провала или вздувшегося посреди проезжей части пупыря.

Так и шло: ночью шишиги перерывали все, что могли, утром дорожные рабочие, опять-таки костеря шишиг на чем свет стоит, наводили относительный порядок. И только такие бедолаги, как врачи, пожарные или полицейские, вынужденные работать в любое время суток, от всего этого страдали по-настоящему.

Юрий Родионов тронул то ли задумавшегося, то ли под это дело задремавшего Чемесова за рукав:

— Я спрашиваю: и как?

— Что как? — буркнул Чемесов и раздраженно оттянул вечно тесный воротник рубашки.

— Как поговорили с графиней? Сказала она что-то важное?

— Почти ничего. Ты осмотрел ее, как я просил?

— Да. Хотя она была категорически против. Смирилась, только когда поняла, что ты и так все знаешь.

— Ну?

— Синяк на левом бедре. На плечах, кроме того следа, что я заметил, еще несколько отметин. Ну и так по мелочи… Жаль, что сукин сын уже мертв. Некому в морду заехать. А есть такое очень нечеловеколюбивое желание, — невесело хмыкнув, ответил Юрий Николаевич и откинулся на спинку сиденья, придерживая на коленях съезжающий саквояж с медицинскими принадлежностями.

Паровая машина ритмично посапывала, из трубы валил дым, неприятно пахший сгоревшим углем. Если бы не ветра, выносившие с островов все это подчистую, жить здесь, используя такое количество котлов — в паромобилях, паролетах, в домах — наверно, было бы нельзя.

— Может, она изменяла ему? — внезапно спросил Чемесов, и Родионов глянул на него удивленно.

— Ты следователь. Тебе и карты в руки. Кстати, что ты-то о ней думаешь?

— Она могла убить. Ей было за что. У нее хватило бы на это решимости и силы воли…

— И все?

— А что?

— Ты не сказал еще кое о чем существенном.

— О чем это?

— Она изумительно красива.

***

Иван, все больше мрачнея, читал доклады, переданные ему из полиции. Картинка вырисовывалась впечатляющая.

Родители Анны Павловны Орловой, урожденной Румянцевой, умерли, когда той исполнилось семнадцать. Сначала мать, потом спустя всего лишь полгода отец. Траур и сразу свадьба с графом Орловым… Он был старше ее более чем на двадцать пять лет… И богаче несравнимо. По сути, только благодаря этому замужеству брат и сестра Румянцевы не оказались разорены совершенно. Так. Завещание. Все движимое и недвижимое… Та-ак. Титул… По причине отсутствия наследника… Понятно.

Граф Орлов оставил все свои деньги, дома и земли не жене, которую ежедневно избивал, а брату, которого видел всего несколько раз за последние годы, потому что тот предпочитал островам семейное поместье на поверхности — разводил коров, пахал землю, воевал с наступающими на поля лесами и болотами, пытался дружить с тамошними жителями, балуя мавок, ундин и дриад регулярными подношениями. Ему же — человеку с не самым редким в Империи именем Николай Орлов — переходил и титул… Знала ли графиня об этом? А если бы знала, остался бы ее муж жив или нет?

И еще… Она не изменяла мужу. Ее жизнь была абсолютно прозрачна… В отличие от мыслей и тем более души.

***

Чемесов шел к дому Орловых, целиком погруженный в размышления. Только сегодня утром пришла давно ожидаемая радиограмма. Иван посылал запрос в полицейскую управу, в ведении которой находились, помимо прочего, земли, принадлежавшие семье Орловых. Цель была простой: выяснить, где был и что делал в ночь убийства новый граф Орлов, младший брат убиенного Василия Станиславовича.

Теперь Чемесов знал, что и эта версия, да, собственно, и не версия, а так, необходимая проверка, ни к чему не привела — Николай Орлов не покидал свое поместье, что подтверждалось абсолютно всеми. Более того, он даже не захотел покидать поверхность, чтобы посетить похороны, ограничившись длинным письмом, которое доставили на имя вдовы усопшего на следующий день после того, как пепел графа Орлова в торжественной обстановке был в развеян среди внезапно набежавших облаков с подветренной стороны центрального острова. Александра Павловна в ответ на вопрос Ивана о сути послания, лишь молча протянула ему лист, исписанный четким убористым почерком.

«Мы никогда не были особенно близки с Василием, чтобы не сказать большего, а потому лишь выражу свое безмерное удивление его последней волей. Как бы то ни было, я искренне обеспокоен тем, как сложится ваша дальнейшая судьба. Денег, оставленных вам моим покойным братом, явно недостаточно. Я долго думал, чем могу помочь, не ущемляя ваше достоинство, и вот к чему пришел. Я терпеть не могу острова и вообще городскую жизнь, а значит, дом, в котором вы жили с Василием, мне не нужен. Но с другой стороны — грех бросать его, да и продавать фамильное гнездо не хочется. Живите-ка в нем вы с братом. И особняк не будет ветшать, как это всегда происходит с пустующими строениями — тем более с теми, откуда был изгнан даже домовой, — и у вас будет крыша над головой. Кстати, искренне надеюсь и настойчиво предлагаю вам, Александра Павловна, озаботиться тем, чтобы вернуть фамильному особняку Орловых жизнь: пригласить хорошего домового, оставшегося бездомным, завести хухликов, приманить жихарок. Не представляю себе человеческое жилище без этих малышей. Это тоже всегда было предметом острой конфронтации между мной и братом, но сейчас не об этом. Итак, я предлагаю вам восстановить то, что уничтожил брат. Я же со своей стороны беру на себя заботу о завершении образования Михаила и буду платить слугам, которые сейчас работают в доме. Не откажите мне в этой малости, Александра Павловна, иначе совесть не даст мне спокойно спать. Если же вам вообще не по сердцу жизнь в этом месте, запятнанном столь страшным событием, я всегда с радостью приму вас в моем поместье на поверхности. Живу я уединенно и тихо, целиком погруженный в свои труды — пишу книгу о развитии уголовного права в Империи… В любом случае знайте: если у вас будут какие-то проблемы или понадобятся поддержка и утешение, вы всегда можете рассчитывать на меня. С уважением…»

Дочитав, Чемесов вскинул бровь. Неужели? Неужели тот самый Колька Орлов? Мир, как известно, тесен. Но не до такой же степени!

***

Иван так глубоко окунулся в свои мысли, что вздрогнул от неожиданности, когда дверь особняка Орловых, который он, как выяснилось, едва не миновал, распахнулась, и из нее кто-то вылетел. Этот человек несся так стремительно и безоглядно, что с размаху врезался в Чемесова, ударился головой о его грудь и в то же мгновение оказался на мостовой. Из разбитого носа потекла кровь.

— Вот ведь! — вскричал этот чудак, на поверку оказавшейся младшим братом графини Орловой, выхватывая носовой платок и прикладывая его к лицу.

Чемесов со вздохом, как котенка, поднял Михаила на ноги и подтолкнул к дому.

— Куда вы меня тащите? — немедленно возмутился тот.

— Вам не помешает приложить лед. Вы же не баран, в самом деле, чтобы так бодаться, Михаил Павлович! Где-то случился пожар, или вы опаздываете на свидание?

— Я не... Силы небесные! Лихо! — останавливаясь, выкрикнул Миша и вдруг сконфузился. — Простите.

— Если меня так зовет половина жителей всех столичных островов вместе взятых, почему бы к ним не присоединиться еще одному молодому ветрогону? — миролюбиво заметил Иван. — Впрочем, можно не мудрствовать и остановиться на более традиционном варианте: Иван Димитриевич, — Чемесов протянул руку, и Михаил облегченно затряс ее. — Так куда вы летели, юноша?

— Не куда, а откуда! В доме гость — приехал какой-то двоюродный брат покойного графа. Как снег на голову свалился, хоть и прибыл с поверхности, из земель франков. Правда, он сам был совершенно шокирован известием о смерти Василия Станиславовича. Вроде как он писал ему и получил в ответ приглашение приехать в гости, но мы-то об этом и понятия не имели! А главное, судя по тому, как он расположился, уезжать этот господин собирается нескоро!

— Любопытно… Ну что ж, пойдемте знакомиться.

Слуга, открывший дверь, испуганно ахнул, увидев разбитый нос и залитый кровью галстук молодого Румянцева. Но это было ничто по сравнению с реакцией хозяйки дома:

— Кто вам позволил распускать кулаки, медведь вы несчастный!

Чемесов опешил настолько, что даже не нашел, что возразить.

— Мишенька, тебе очень больно? Голубчик мой, присядь. Голова не кружится? — И снова тот же опаляющий взгляд в сторону ошарашенного Чемесова.

— Я обо всем сообщу вашему начальству!

Иван даже руками развел:

— Силы небесные! В чем моя вина? В том, что ваш быстроногий брат решил проверить своей головой крепость моей грудной клетки?

— О чем это вы толкуете, любезный? — высокомерный голос заставил Ивана обернуться.

Ого! А вот и гость, заставивший Мишу Румянцева обратиться в бегство. Смуглое лицо, гладко зачесанные назад волосы (Иван автоматически откинул назад свои, упорно непокорные), тонкая ниточка черных усов над чувственными губами.

«Красив, как… как альфонс», — подумалось с внезапной неприязнью.

— Объяснитесь! — все так же высокомерно напирал красавчик.

— Сашенька, я сам во всем виноват, — Михаил ласково приобнял все еще взволнованную сестру. — Не заметил Ивана Димитриевича на улице и налетел с размаха, а ты же сама знаешь, как легко у меня начинает идти кровь носом.

— Это правда? — недоверчиво переспросила Александра, переводя глаза со смущенного брата на невозмутимое лицо Чемесова.

— Святая истина, госпожа графиня, — чопорно подтвердил последний.

Александра уловила в его тоне обиду и опять вспомнила о своем унижении. Этот огромный мужчина знал… А своими подозрениями она поставила его в один ряд с негодяем — ее теперь уже покойным мужем.

— Я… Я наговорила вам столько возмутительных резкостей… Простите меня, Иван Димитриевич.

Чемесов вздохнул:

— Не берите в голову. Ваше беспокойство за брата так понятно.

— Нет, я виновата перед вами, — шагнув вперед и протягивая руку, пролепетала по-прежнему смущенная Александра.

Ее ладонь утонула в его большой руке. Он склонился над тонкими пальцами, но, движимый внезапным порывом, поцеловал не их, а уже потемневший синяк на запястье. Александра вспыхнула и, высвободив руку, быстро одернула рукав.

— Вы забываетесь! — голос гостя звенел.

— Оставьте, Игорь Викентьевич, — Александра подошла к красавчику и в успокаивающем жесте положила руку, которую только что целовал Чемесов, ему на локоть.

Это почему-то задело. Иван нахмурился и ссутулил плечи, став еще более похожим на медведя.

— Прошу вас, Александра Павловна. Мне необходимо поговорить с вами. Наедине, — гость смерил Чемесова презрительным взглядом.

— Если вы настаиваете, Игорь Викентьевич. Прошу извинить нас. Миша, позаботься пока что об Иване Димитриевиче… Паровой котел давно запущен. В доме достаточно тепло.

«Пальто! Я забыл его снять!»

Мгновенно появившийся слуга избавил Чемесова хотя бы от одной неприятности. Зато гость — Игорь Викентьевич, вот как! — уходя, не до конца прикрыл за собой дверь…

— Александра Павловна, вы не должны прощать этому... этому берендею одноглазому явно с окраинных островов подобные вольности! Только скажите, и я тут же вышвырну его за дверь! Что это за тип? Он похож на ярмарочного кулачного бойца, вышедшего в тираж по возрасту. Вы что, наняли себе охрану после произошедшего? Теперь в доме есть мужчина, и совершенно не обязательно… — дверь захлопнулась, оборвав дальнейший разговор.

Михаил Румянцев бросил сконфуженный взгляд на невозмутимое лицо Чемесова.

— Теперь вы понимаете, от чего я бежал сломя голову, — неловко посмеиваясь, проговорил он.

— Никогда не извиняйтесь за поступки других, Миша. Ну а если вам станет совсем невмоготу, — Иван внезапно улыбнулся, — поверьте: лучше снять номер в гостинице, чем пытаться разбить себе голову. Даже таким нетрадиционным способом, как тот, что выбрали вы.

Прошло почти три месяца с момента убийства графа Василия Орлова, и Иван со смешанным чувством разочарования и облегчения был вынужден признать, что следствие зашло в тупик. Фанатичный настрой Василия Станиславовича против магии малого народца сыграл с ним злую шутку. Если бы его особняк хранил домовой, если бы в нем жили жихарки, они бы все произошедшее с хозяином видели. А если бы они еще и относились к нему хорошо, то с ними можно было бы попробовать договориться. Не факт, что малыши пошли бы навстречу и так или иначе показали людской полиции то, что знали. Да и не факт, что это все можно было бы сразу принять на веру — мелкая домашняя нежить имела на все свои взгляды, и Чемесов уже давно зарубил себе на носу: то, что казалось белым ему, совершенно не обязательно воспринималось таковым представителями малого народца. Но в любом случае они дали бы ему хоть что-то! Что-то, от чего можно было бы начать плясать... А так... Так была одна лишь пустота. Еще более пустая, чем пространство между летучими островами. Там, по крайней мере, летали птицы и паролеты, плавали облака и дирижабли.

Поначалу Чемесов бывал в большом мрачноватом доме Орловых почти ежедневно, и каждый раз сталкивался с активной неприязнью со стороны Игоря Викентьевича, судя по всему, прочно обосновавшегося там.

Был труп, было орудие убийства, были мотивы — просто целая куча мотивов! — как минимум двое подозреваемых и никаких доказательств! Александра Павловна уверяла, что при жизни мужа ничего не знала о сути его завещания, но и не выказала особых чувств, когда поняла, что осталась практически без средств к существованию. На ее лице не было заметно ни разочарования, ни удивления, ни негодования. А Чемесов не мог ни подтвердить, ни опровергнуть сказанное ею. Безразличие прекрасной, но холодной мраморной статуи, прочно поселившееся на лице графини Орловой, лишало его даже косвенных доказательств.

Лед треснул лишь раз, когда Иван глубже копнул под второго подозреваемого — Михаила Румянцева. Испуг, мелькнувший в серых глазах Александры Павловны, был очевиден, но опять-таки ничего не доказывал.

Не удалось и просто прижать мальчишку. Он врал, и Иван знал это, но старая нянька-полукровка стояла насмерть, утверждая, что в вечер убийства Мишенька лежал дома с простудой, и она сама как раз принесла ему тепленького молочка с медом, а потом сидела рядом, присматривая, чтобы «мальчик» выпил все до дна, а после укрылся как следует. Вся остальная челядь, допрошенная не менее пристрастно, ничего не видела, не слышала, не знала, не могла и, главное, не хотела…

Иван бродил по дому, натыкаясь на предметы и хлопочущих слуг. Невозмутимо выслушивал очередную раздраженную тираду Игоря Орлова и, пожав плечами, уходил. С тем, чтобы вернуться на следующий день, заранее зная, что все опять будет впустую, но уверяя себя, что его периодические появления в доме для чего-то нужны.

Правда, подтвердилась эта его «нужность» лишь раз, когда он, памятуя о поручении, данном Александре Павловне новым графом Орловым, привел в дом стайку совершенно несчастных, голодных и оборванных хухликов, бродивших по улицам центрального острова с потерянным видом. И лучшей наградой для него за это стала благодарность от обрадованной Александры Павловны, которая тут же запустила малышей на кухню, а после велела расставить по всему дому блюдечки с молоком.

Это было приятно, но настал момент, когда ежедневные появления Чемесова начали казаться неприличными даже ему, и он почти силой заставил себя отказаться от них. И, конечно же, ровно после этого давно ожидаемые им новые неприятности и произошли: как обычно, поздним вечером, и, естественно, Иван только-только заснул, вернувшись со службы домой — на небольшой островок ближе к периферии, где он, собственно, и проживал.

Почему? Ответ был прост: это было жилище его уже покойных родителей, а сам Иван не желал расставаться с местом, которое для него прочно увязалось с многими важными воспоминаниями, которое по-прежнему хранил домовой, помнивший Ивана ребенком, а в шкафах и в простенках шебуршались малютки-жихарки, с тщанием, достойным искренней ответной любви, создававшие силой своей странной магии теплую атмосферу уюта. Это был Дом! Именно так, с большой буквы. А Чемесов всегда ценил то, что имел, при этом никогда не замахиваясь на чужое. Потому что такое вот «замахивание», замешанное на обидах, зависти, амбициях и прочих человеческих пороках, всегда несло в себе зло. И заканчивалось плохо.

Полицейский, который разбудил Чемесова, прибыл на служебном паромобиле, и мрачный от недосыпа Иван и не подумал машину отпускать. Еще чего — скакать по островам в такое время на своих двоих! Не так давно транспортные компании, занимавшиеся воздушными перевозками людей и грузов с острова на остров и дальше на поверхность, начали предоставлять новую услугу: готовый за это платить человек мог путешествовать, не вылезая из салона своего личного паромобиля! Машину загоняли на грузовую палубу рейсового дирижабля, который и переправлял ее на нужный пассажиру остров. За служебные перевозки, естественно, платило ведомство, и Чемесов решил, что оно не обеднеет. Тем более что дорогой был шанс еще прихватить хотя бы полчаса сна...

Вот только заснуть так и не удалось. Чемесов был подсознательно готов к тому, что убийство графа Орлова не станет точкой в этой истории, но то, в какую сторону повернул сюжет, оказалось для него полной неожиданностью. Миша Румянцев! Избит и теперь в больнице!

В коридоре рядом с палатой Чемесова уже поджидали. Хмурый, кутаясь в свое неизменное пальто в тщетной попытке обмануть ставший уже привычным озноб, Иван слушал молоденького городового с одного из окраинных островов. Явно волнуясь, он доложил, как во время очередного обхода вверенного ему участка в темной подворотне обнаружил зверски избитого молодого мужчину. Он был еще в сознании и успел сообщить свое имя. Уяснив социальный статус пострадавшего, полицейские спешно погрузили молодого дворянина с центрального острова в салон вызванного радиограммой паролета скорой помощи и доставили его в главную городскую больницу. У Миши было сломано несколько ребер, правая рука, на затылке зияла глубокая рваная рана, и лишь по счастливой случайности не пробит сам череп. Опасности для жизни не было, но поговорить с пострадавшим все равно не представлялось возможным: он все еще был без сознания.

— Семье уже сообщили? — скривившись досадливо, спросил Чемесов.

— Нет.

— И не надо пока. Я сам… Пошлите за Родионовым. К утру хочу получить его заключение… Так говорите, где вы его нашли?

Выслушав ответ, Чемесов задумчиво кивнул, словно что-то подтверждая для самого себя, и, на ходу застегивая пальто, пошел прочь. В это время суток дороги были пусты — знай только объезжай новые ямы и брустверы, нарытые кротами-шишигами. На станции отправления рейсовых дирижаблей тоже не было никого. Водитель паромобиля показал служебный жетон и беспрепятственно въехал на открытую, продуваемую всеми ветрами палубу. Так что через час Чемесов уже стучал в дверь черного хода небольшого ярко освещенного особняка, который располагался практически напротив того места, где нашли Мишу Румянцева. Тяжелая дверь распахнулась почти сразу. Квадратный человек со сломанным носом заметно вздрогнул и, подавив мгновенное желание захлопнуть дверь перед визитером, выдавил из себя бледную улыбку:

— Иван Димитриевич! Господин Чемесов!

Слова его прозвучали нарочито громко. И явно в ответ на них в глубине дома мгновенно поднялась какая-то возня, кто-то пробежал по коридору. Потом все стихло. Иван понимающе усмехнулся, пояснив:

— Это не облава. Скорее… э… дружеский визит. Мадам у себя?

— Я провожу вас…

— Я и сам не заблужусь, — отстранив вышибалу, Чемесов не спеша прошел по темному захламленному коридору, а после по аляповато украшенной лестнице поднялся на третий этаж.

Здесь было тихо и пусто. Только семейство хухликов деловито тащило вдоль плинтуса что-то перламутрово-переливчатое, похожее на чешую фараонки. Присматриваться Чемесов не стал – скорее всего, так и было. В заведении, которым и заправляла мадам Латур, хвостатых кудесниц-фараонок было несколько. А кроме них гостей всегда были готовы встретить мавки, лявры, лесавки... И, конечно, существа совсем не магические, но оттого не менее завлекательные — самые обычные человеческие женщины. Условия в «нумерах» были спартанскими: зеркало, пара стульев и огромная кровать… Ну и, конечно, ванна с водой, если клиента обслуживала фараонка. Зато в заведении было чисто. И кормили тут хорошо. Повар родом с поверхности готовил так, что некоторые ценители ходили в бордель мадам Латур просто для того, чтобы вкусно поесть.

Хозяйка заведения уже ждала Чемесова.

— Иван Димитриевич! Голубчик! Какая приятная неожиданность! — легко картавя, защебетала она. — Вас давно не было видно.

Чемесов спрятал улыбку. Последний раз он был у мадам чуть больше месяца назад, когда местные островные власти проводили очередную облаву. У Ивана тогда был в этом свой, особый интерес. Вот и сейчас…

Сбросив пальто и шарф в ближайшее кресло, Чемесов остановился посреди комнаты, покачиваясь с каблука на мысок и обратно. Руки, как обычно, глубоко в карманах.

Эмма Латур, с удовольствием переводя взгляд с его широченных плеч на крепкие бедра, в который раз подумала, что если бы хоть половина ее клиентов была похожа на этого сыскаря, профессию проститутки можно было бы назвать вполне приятной.

— Давно хотела спросить: а сколько вам лет, господин Чемесов? — спросила она, выпрямляя спину, чтобы стало заметнее основное достоинство ее более чем выразительной фигуры. — Тридцать пять? Сорок? Или больше?

Единственный зеленый глаз следователя смотрел с очевидной иронией.

— Я слишком стар для вас, мадам. И, как недавно заметил один господин, уже вышел в тираж.

— Вы говорите это только для того, чтобы мы, бедные, не умерли от разочарования, когда вы в очередной раз покинете нас, не удостоив своим вниманием.

Чемесов рассмеялся:

— Ваша лесть столь откровенна, что сложно решить, как на нее реагировать. Однако я пришел по делу. Мне нужна ваша помощь, Эмма.

— Что я за нее получу?

Ее жаркая ладошка ловко скользнула под жилет и уютно устроилась на широкой груди Ивана. И тут же от этого места словно морозцем потянуло –прикосновение было столь ледяным, что Чемесова даже в жар кинуло. Но все это длилось долю секунды — он даже и сказать ничего не успел. А потом Эмма болезненно ахнула и отшатнулась в сторону, укачивая пострадавшую руку.

Иван усмехнулся кривовато:

— Я на службе, мадам.

— Совсем забыла об этих ваших... амулетах, — слово это Эмма Латур произнесла так, словно выругалась.

Реакция ее была понятна. Люди, наделенные колдовской силой, и тем более магические существа, по роду деятельности или в силу других причин часто сталкивавшиеся с представителями закона, знали, что уже довольно давно, после череды неприятных эксцессов, связанных с попытками магического вмешательства в следственные действия и в решение суда по одному очень громкому делу, все полицейские, следователи и судьи получили особым образом заговоренные камни. Они-то и оберегали слуг государевых от любого магического воздействия.

Кстати, такой вот камешек был на шее и у графа Орлова. Об этом еще стоило поразмыслить, но чуть позже, когда появится больше фактов. Пока же требовалось разобраться с другим.

Чемесов был уверен, что Эмма и в мыслях не держала причинить ему вред. Скорее всего, с ее стороны это была лишь очередная попытка соблазнения. Собственно, магия, которую эта маленькая женщина получила из-за смешения в ней людской крови и крови кого-то из лесных жителей с поверхности, возможно, сирен, была целиком направлена именно на это: обольщение; заклятья возбуждения, которые пробирали даже тех клиентов, которые уже не помнили, когда у них член вставал; снятие комплексов и психологических преград, которые могли помешать насладиться контактом с работницами заведения мадам Латур тем, кто был от природы стеснителен или боязлив. Ничего противозаконного. Все для удовольствия. Но амулет в таких тонкостях не разбирался, и в результате Эмма стала жертвой своей забывчивости.

— Простите, — Чемесов развел руками.

Отступив от него еще дальше, мадам Латур нервно потерла пострадавшую ладонь пальцами другой и спросила с горечью:

— Что мы, сирые, можем сделать, чтобы задобрить большое и сердитое Лихо?

Через два часа Иван уже знал все.

Молодого Румянцева у мадам Латур помнили. Он не столь уж часто посещал заведение и не мог похвастаться тугим кошельком, но был молод, недурен собой, добр и весел. Многие девушки, смеясь, говорили, что готовы обслуживать его и за так. Но в этот вечер Миша в доме не появлялся. Зато почти все видели, как двое мужчин, одетых в темную неприметную одежду, кого-то избивали в подворотне напротив. Более того, одна из мар по доброте душевной даже попыталась вмешаться, но опоздала — молодцы уже закончили свое черное дело. Ей пришлось скрыть себя, используя присущую ее народу магию, чтобы не попасться им на глаза. Зато бесплотным духом она смогла подобраться ближе и расслышать часть их разговора. Бандиты — а это оказались самые обычные чистокровные люди — посмеивались и рассуждали о том, что почаще бы с такой легкостью удавалось зарабатывать деньги… Маре даже удалось описать их обоих.

До утра Чемесов нанес еще несколько визитов, причем существа и люди, с которыми он вел беседы, были один страннее другого… Зато теперь сеть была раскинута, а все нити в руках одноглазого паука.

Только к утру, вымотанный и ворчливый, он вернулся на центральный остров, где прямым маршрутом отправился в больницу. Михаил пришел в себя, но после сделанных уколов и сеанса магической терапии, проведенного семейством жихарок под присмотром опытного физиотерапевта-человека, спал. Родионов, который уже поджидал друга, уверил его, что Миша серьезно не пострадал:

— Через пару недель снова будет скакать, как горный козел…

— И бодаться, — пробормотал Иван облегченно. — Ты поедешь со мной к его сестре?

— Неужели боишься? — Юрий Николаевич смешливо вытаращил глаза. — Право, Александра Павловна не кусается.

— Не говори глупостей! Просто графиня наверняка захочет услышать все о состоянии брата от врача, а раз уж ты здесь…

— Ну конечно, конечно.

***

— Опять вы! — негодующе выпалил Игорь Орлов. — От вас нет покоя даже ранним утром, когда порядочные люди еще и с постелей-то подняться не успели!

— Вы что, намекаете на нашу непорядочность? — изумлению Родионова не было предела.

Чемесов же, привыкший к подобным «приветствиям», лишь устало поморщился:

— Игорь Викентьевич, не могли бы вы передать Александре Павловне, что мне необходимо переговорить с ней.

— Это возмутительно!

— Господин Орлов! — негромкий голос Ивана был подчеркнуто терпелив. — Я не спал всю ночь. И привело меня сюда дело, а не желание доставить неудобство лично вам. Миша Румянцев в больнице и…

— Михаил? Что с ним случилось?

— Его избили. Это произошло прямо напротив заведения мадам Латур. Девочки увидели…

— Боже мой! Надеюсь, вы не собираетесь сообщать эти мерзкие подробности графине? Она и так еще не пришла в себя после смерти мужа… Миша не сильно пострадал?

В словах Орлова звучали забота и обеспокоенность, и Иван подумал, что, возможно, был несправедлив к нему

Александра Павловна спустилась почти сразу. Игорь Викентьевич шагнул ей навстречу, словно стараясь загородить собой от неприятностей, которые в данной ситуации явно олицетворял собой явившийся в дом ни свет, ни заря судебный следователь. Чемесов посмотрел и лишь в очередной раз вздохнул. Александра, увидев посетителей, начала улыбаться:

— Иван Димитриевич! Как давно вы не были у нас! Мне не хватало наших бесед, а вешалка в прихожей кажется такой пустой без вашего пальто…

«Дьявольщина! Пальто!»

Иван смущенно отдал одежду неслышно подошедшему слуге, думая, что он не видел графиню уже больше месяца, и за это время она необычайно похорошела… Ее прекрасные серые глаза сияли, щеки порозовели, в уголках губ поселился легкий намек на улыбку — не осознанно вежливую, внешнюю, продемонстрированную кому-то, а внутреннюю, характеризующую ее собственное душевное состояние… Было ли это связано с появлением в доме молодого черноусого красавца, или просто из ее жизни ушел постоянный страх насилия?.. На душе от этой мысли стало погано, ведь теперь Чемесов снова должен был нарушить только что обретенное ею душевное равновесие. Засунув руки в карманы брюк, он привычно ссутулил плечи:

— Александра Павловна, мне очень жаль, но я принес плохую весть…

— Что… Что случилось?

— Михаил Павлович…

Александра вздрогнула, но уже через мгновение, отстранившись от обеспокоенного Игоря Викентьевича, твердо взглянула Ивану в лицо:

— Он арестован?

— Арестован? — топтавшийся рядом с Чемесовым Родионов бросил быстрый взгляд на него.

Однако первым после секундной заминки заговорил Орлов:

— Сашенька! — При этом обращении перебитая бровь Ивана взлетела вверх. — Что за странная мысль? Господин Чемесов пришел сообщить, что ваш брат… — Игорь Викентьевич замялся.

Почувствовав, что все они ведут себя, как тот сердобольный хозяин, который рубил своей собаке хвост по частям, чтобы ей было не так больно, Чемесов выпрямился и проговорил:

— Он в больнице. Сильно избит. Юрий Николаевич осмотрел его. Несколько переломов, много ссадин и синяков, но в целом ничего ужасного. Вы сможете сегодня же навестить его, а уже через неделю ваш брат будет дома.

Александра Павловна перевела непонимающий взгляд на Родионова. Тот шагнул ближе:

— Миша сейчас спит, Александра Павловна. Я дал ему опий, но позже…

— Я еду немедленно, — графиня решительно направилась к выходу, но, не пройдя и нескольких шагов, вдруг покачнулась, ноги ее подогнулись…

Орлов стоял рядом, но именно Иван, мгновенно утративший свою медвежью неповоротливость, подхватил обмякшее тело.

— Немедленно положите ее на диван! — брызгая слюной, прошипел Игорь Викентьевич. — Ваша теперешняя забота сродни услужливости палача.

Чемесов удрученно повиновался. Но, едва голова Александры коснулась подушек, глаза ее распахнулись, а руки вцепились ему в лацканы пиджака.

— Прошу вас, Иван Димитриевич, отвезите меня к нему!

***

Чемесов валился с ног от усталости, но, лишь проводив графиню Орлову и вызвавшегося ехать с ней Игоря Викентьевича в палату ко все еще спавшему Мише, позволил и себе отправиться на боковую.

Он лег в кровать, но еще долго крутился, сминая подушку и то натягивая на себя, то сбрасывая в сторону одеяло. Левый висок ныл и дергал как гнилой зуб, и это гарантировало несколько «веселых» дней. Головные боли начали мучить Ивана после ранения, которое и лишило его глаза. Пришлось вставать и пить болеутоляющее, заботливо поставляемое ему Юрием Родионовым, но даже в забытьи Чемесову снилось, что голова у него болит…

Встал он совершенно разбитым, с противным металлическим привкусом во рту, а главное, чувствуя, что проклятая мигрень никуда не ушла, а лишь затаилась до поры. Уже вечерело. В жалкой надежде избавиться от мигрени Иван пошел до станции рейсовых дирижаблей пешком, но свежий воздух и прогулка целебного воздействия не возымели. Так что на центральном острове он попытку повторять не стал и сел в наемный паромобиль, поджидавший пассажиров на парковке у станции воздушных сообщений, приказав бородатому водителю отвезти себя в больницу.

Александра Павловна еще была там. Миша не спал, а вот его сестра, напротив, кажется задремала прямо в кресле. Чемесов кашлянул, и она вздрогнула, вскинув голову:

— Иван Димитриевич!

— Александра Павловна! Совершенно не обязательно сидеть в больнице круглые сутки. Вы выглядите измученной.

— Вот-вот! Целый день говорю ей об этом! Я же не на смертном одре! — Михаил энергично помахал загипсованной рукой. — Эта лечебная магия... гм... Я про милах жихарок с их заговорами. Так вот они просто фееричны. У меня даже голова теперь не болит!

— Пойдемте, Александра Павловна, я отвезу вас домой. А потом, молодой человек, нам с вами нужно будет серьезно поговорить.

— Нельзя ли мне…

— Нет, госпожа графиня. Я сожалею, но не могу этого позволить. Идемте, вы еле держитесь на ногах.

Чемесов помог Александре одеться и, поддерживая под локоть, повел к выходу. Паромобиль, на котором он приехал, все еще пыхтел рядом со входом, застилая окрестности дымом из своей короткой толстой трубы. Иван помог Александре занять место на пассажирском диване внутри крытого кузова, уселся рядом сам и… замолчал, как убитый. И молчал так всю дорогу! Он прекрасно отдавал себе отчет, что подобное поведение как минимум неприлично, но ничего поделать с собой не мог. Тем более что головная боль по-прежнему грызла его висок острыми частыми зубками.

— Очень больно? — Александра словно бы прочитала его мысли.

— Больно? — Иван даже растерялся.

— Я, ведь, не ошибаясь у вас мигрень?

Иван смутился:

— Ничего, пройдет.

— Позвольте мне…

Иван ахнул, потому что горячая ладонь графини легла ему на висок. И тут же, эхом, вскрикнула и она, отдергивая ладонь.

— Вы… — Иван пораженно покачал головой. — У вас магический дар?

— Небольшой. Миша только что почти проговорился вам, да и я сама не вижу смысла таить, — Александра вновь потерла руку, в которую пришелся заряд защитного камня. — Что это было?

— Служебный амулет. Необходимость. Вы... — Чемесов нахмурился, вдруг осознав, от кого мог прикрывать себя ныне покойный граф Василий Орлов, заказав себе точной такой же камень-оберег. — Вы должны быть знакомы с его воздействием: у вашего покойного супруга был такой же.

Александра побледнела и отвела глаза:

— Я никогда... Я никогда не пыталась прикасаться к мужу силой своей магии. Мне... Мне не хотелось его... лечить. А вам я могла бы снять боль, но раз служба диктует такие правила... Простите, я просто не знала.

— А вы простите меня. Если бы я понял, что вы собираетесь сделать, я бы... Простите, я сейчас.

Чемесов торопливо ослабил галстук, а после, расстегнув верхние пуговицы на рубашке, снял с шеи оберег.

— Вы так доверяете мне? — Александра проследила за тем, как он отложил камень на сиденье рядом, и подняла на Ивана глаза.

— Да, — просто ответил тот.

Возникла неловкая пауза. Потом Александра вздохнула и вновь приложила ладонь к виску Ивана. От ее маленькой руки шло такое тепло…

— Так легче?

— Да… Но как?.. Как получилось, что дворянка да еще и супруга... бывшая супруга члена секты Магоборцев и... сама магичка?..

Александра отвела глаза, прячась за действиями:

— Постойте, кажется, еще здесь.

Тепло сместилось левее. Чемесов на мгновение ощутил внутри головы какое-то напряжение, сопротивление, будто кто-то невидимый тянул проклятую мигрень прочь, а она упиралась… Но этот кто-то оказался сильнее и все же победил. Почувствовав невероятно острое облегчение, столь полное, как отпущение грехов, Иван заморгал, потрясенно вглядываясь в ставшее пепельно-бледным лицо графини Орловой:

— Что это за магия? Никогда не испытывал ничего подобного.

Александра утомленно улыбнулась:

— Мои руки умнее меня, Иван Димитриевич. Я и сама не знаю, как это у них получается.

— Вы выглядите так, словно я пил из вас кровь! Александра Павловна! Зачем?.. Я, право, не стою таких жертв…

Она спала. Ее голова склонилась Ивану на плечо, глаза закрылись, а тихое размеренное дыхание едва ощутимо коснулось шеи. Чемесов замер, стараясь не потревожить зыбкий сон и судорожно соображая, что же ему делать дальше — негоже молодой вдове графа Орлова возвращаться домой затемно, спящей на плече одноглазого сыскаря. Но Александра проспала не больше четверти часа.

Легкий вздох возвестил о ее пробуждении, она выпрямилась и поправила маленькую шапочку из голубой норки, которая так шла к ее серым глазам и мягким светло-русым волосам.

— Простите. Всегда засыпаю после…

— Не надо было этого делать.

В ответ Александра лишь качнула головой. Больше ничего Иван сказать не успел — паромобиль затормозил у освещенного подъезда дома Орловых.

— Сашенька! Я уже собирался ехать за вами, — Игорь Викентьевич вскочил со своего места. — Силы небесные! Вам нужно в постель и немедленно. Нельзя же так изматывать себя!

— Со мной все в порядке…

— Вы выглядите ужасно! — с чувством, подозрительно похожим на удовлетворение, произнесла вдовствующая генеральша Коноплева.

Эта полная краснощекая дама, соседка Орловых, со времени смерти графа считала своим долгом не реже раза в неделю навещать его молодую вдову. По словам самой Коноплевой: с целью поддержать и утешить, а на самом деле, как подозревала Александра, для того, чтобы плодить все новые сплетни о ней.

Как утопающий за соломинку, она ухватилась за то, что уже доказало свою надежность:

— Иван Димитриевич, вы должны хотя бы выпить чаю.

Только сейчас генеральша заметила высокую фигуру, застывшую у входа в гостиную. Глаза ее оскорбленно распахнулись. Иван поежился под прицельным огнем этих двух блекло-голубых «орудий» и, смущенно спрятав руки за спиной, впервые пожалел, что не забыл снять пальто… Теперь же бегство осложнялось.

— С удовольствием, но не могу, Александра Павловна, — в его голосе слышалось явное сожаление. — Мне еще нужно назад в больницу. К Михаилу.

— Он наверняка уже спит. Поговорите с ним завтра, на свежую голову. Ну не упрямьтесь!

Александра шагнула к Чемесову и, взяв за руку, подвела к генеральше:

— Марья Ивановна, позвольте представить вам грозу столичных преступников Ивана Димитриевича Чемесова.

Ивану показалось, что генеральша готова скорее сесть себе на руки, чем подать даже одну из них новому знакомому. Ситуация внезапно позабавила его, и он бросил быстрый взгляд на Александру, словно приглашая и ее посмеяться вместе, но прочитал в глубине серых глаз лишь жгучее негодование и решимость. Чаепитие стало неизбежным...

Чашка тончайшего фарфора с нежными голубыми незабудками выглядела игрушечной. Иван недолюбливал подобные вещицы. Ему всегда казалось, что они вот-вот развалятся прямо у него в руках. Так было даже в детстве, и его матушка, смирившись, ставила на стол рядом с изящным сервизом прочную фаянсовую кружку специально для своего «маленького берендея»…

Опасливо покосившись на тоненькую витую ручку, Иван осторожно ухватил ее большим и указательным пальцами — больше не помещалось — и понес ко рту. Чашка дрогнула, и предательская капля чая упала на скатерть. Генеральша закатила глаза, а Чемесов подумал, что хуже было бы только в том случае, если бы он начал ковырять вилкой в зубах… Сделав несколько решительных глотков, Иван вернул уже пустую чашку на нервно звякнувшее блюдце, промокнул уголки рта салфеткой и поднялся.

— Теперь мне действительно пора. Прошу извинить…

— Я провожу вас, Иван Димитриевич.

Александра встала и под неодобрительным взглядом генеральши Коноплевой и гневно-ревнивым Игоря Орлова пошла с Чемесовым.

— Иван Димитриевич, я бы хотела увезти Мишу с островов. Хотя бы на время. Мне опять написал Николай Станиславович, брат мужа… — Александра смешалась. — Покойного мужа. Он приглашает нас погостить в его поместье на поверхности… Не могли бы мы уехать сразу после Новогодних праздненств? Миша, может, уже окрепнет к этому времени…

Чемесов задумался, рассеянно потирая свою располовиненную бровь.

— Ну что ж… Езжайте. Только оставьте мне подробный адрес и… берегите себя, — Иван торопливо, словно страшась чего-то, поцеловал узкую руку графини и бросился вон, едва не опрокинув стоящую у входа рогатую вешалку.

***

Михаил еще не спал, когда Чемесов заглянул в его палату, и обрадовался посетителю:

— Иван Димитриевич! Я ждал вас.

— Догадываюсь, по какой причине. Расскажите, что с вами-то приключилось. Вы что-нибудь помните?

— Да и помнить-то нечего, Иван Димитриевич! В том-то и дело. Шел я, ну…

— К мадам Латур. Дальше.

Михаил вспыхнул жаркой краской.

— Эти двое встретили меня у фонаря. Один схватил, повернул к свету. Другой говорит: «Он самый!» И, собственно, все… — Миша развел руками. — Дальше им не до разговоров было.

Иван изумленно вскинул бровь. Он уже знал, что Румянцева избили по заказу, за деньги. Но обычно в этих случаях за избиением следовали конкретные угрозы, предупреждение не делать что-то или, наоборот, — приказ совершить какой-то поступок… Иначе зачем бить? Внезапно Чемесов нахмурился. Если ничего не сказали Мише, то… Кому еще могло повредить, причинить боль, испугать то, что с ним сделали? Ответ очевиден — его близким… Графине Александре Павловне Орловой!

Решительно простившись с молодым Румянцевым, Иван поспешил домой. Только бы ничего не упустить! Что-то не складывалось, не вытанцовывалось… Он заварил себе крепкого до горечи чаю, налил его в любимую кружку и уселся за стол. Та-ак.

«Если мальчика побили не из-за каких-то „шалостей“, о которых он не пожелал рассказывать, и во что мне почему-то не верится, то наверняка это как-то связано с убийством графа Орлова».

Иван, что называется, нутром чуял, что два этих события — части одного часового механизма. Только, похоже, кто-то разобрал его, разъединил шестеренки, потом еще и нарочно перепутал их, а теперь подбрасывает, играя. И самое скверное, что стрелочки, способные точно указать на истину, он оставил себе…

«Допустим, Миша, который уж точно не лежал в постели с простудой в ночь убийства, а где-то… гм... прогуливался, возвращаясь домой, увидел у дома постороннего… Убийцу… Тогда его бы не били, а просто прикончили. Причем сразу, а не три месяца спустя. Это очевидно. Убийцу могла видеть Александра. Сашенька…»

Чемесов мотнул головой, внезапно и как-то некстати вспомнив красивое черноусое лицо Игоря Орлова.

«Стоп! Не о том! Итак… Александра могла видеть убийцу, и теперь ее хотят предупредить так жестоко и… глупо. Глупо, леший его побери! Если бы она увидела кого-то, она не стала бы это скрывать! Ее молчание в таком случае может означать лишь одно — убийца Миша Румянцев. Но тогда почему побили именно его? И кто? Кто-то всезнающий с весьма своеобразным чувством справедливости чужими руками (и ногами) отшлепал нашкодившего мальчика: „Ай-ай-ай! Нехорошо убивать взрослых дяденек! Даже если этот с-сукин сын бьет твою любимую сестру...“ Так? Бред! Значит, что же? Интуиция подводит меня, и оба эти события никак не взаимосвязаны?»

Единственная надежда была на то, что тех двоих, избивших Михаила, удастся изловить и «расколоть» на допросе. Да… Рассчитывать приходилось только на это. Чемесов устало помассировал виски и раздраженно сбросил повязку, закрывавшую слепой глаз — дома было не от кого прятаться, — а после поднялся и пошел на кухню. На плите его ждала кастрюлька с борщом. Стараниями домового она была еще теплой. А вот за саму еду надо было благодарить соседку — вдову средних лет, ежедневно приходившую убираться. Иван платил ей за это. А вот подкармливала она его «за так». Чемесов подозревал, что Анна Борисовна имеет на холостого соседа вполне определенные виды, боялся этого, но отказаться от вкусных и весьма своевременных подношений эгоистично не находил мужества. Он пошел на компромисс и с некоторых пор стал отдариваться, покупая заботливой соседке что-нибудь к каждому празднику. И лишь значительно позже понял, что этим только усугубил ситуацию. Анна Борисовна совершенно справедливо воспринимала эти дары, как ответные знаки внимания, а не как плату, и теперь со дня на день ждала предложения руки и сердца…

Чемесов налил себе борща, аккуратными тонкими ломтиками нарезал черный хлеб и понес все это в библиотеку. В его небольшом жилище была комната, соединявшая в себе функции столовой и гостиной, но он практически не пользовался ею, проводя все то краткое время, что бывал дома и при этом не спал, именно в библиотеке.

Иван любил ее: темные стеллажи из мореного дуба, громоздкий, но добротный письменный стол, за которым работал еще его отец, Димитрий Иванович Чемесов. Он тоже был следователем, но, в отличие от сына, предпочитал беготне за бандитами кабинетную работу, искренне полагая, что самые сложные, а значит, самые интересные с точки зрения сыщика преступления раскрываются в первую очередь не на улице, не по уликам и следам, а внутри черепной коробки, за столом, в тиши кабинета, среди любимых книг по логике и психологии… И регулярно доказывал свою теорию, успешно раскрывая самые запутанные злодеяния.

Иван, тогда едва закончивший юридический факультет столичного Университета, вечно спорил с ним и именно поэтому пошел служить не в следственные органы, а в полицию. Но с годами он все чаще ловил себя на том, что во многом становится живым доказательством отцовских постулатов, хотя даже теперь, уже уйдя из полиции, сохранил привычку участвовать в расследовании с самого начала, с азов, предпочитая своими руками пощупать все, а уж потом сесть и свести воедино наблюдения, многочисленные доклады полицейских и отчеты экспертов. Особенно когда дела оказывались такими сложными, как сейчас… Убийство графа Орлова, в котором были заинтересованы многие, а совершить могли буквально все, и, казалось бы, немотивированное и ненужное никому избиение Миши Румянцева. Их с наскока было не разрешить…

Но вместо того, чтобы сопоставлять, пытаться понять логику преступника, искать скрытые интересы, Иван мог думать лишь об одном. О том, как высокородная графиня Орлова — весьма вероятная убийца собственного мужа — спала в пролетке… И что самое скверное, в этот момент Чемесову было абсолютно все равно, убивала она на самом деле или нет… Да и на то, что она — дворянка! — совершенно неожиданно оказалась полукровкой, наделенной магическими способностями. Как это стало возможным? Удастся ли узнать, с учетом того, что знатные семьи с центрального острова тайны такого рода, пятнавшие честь их высокого рода, хранили как зеницу ока?.. И может ли это все — и непонятно откуда взявшаяся наследственность, и магические способности прекрасной графини — быть как-то связано с тем фактом, что член секты Магоборцев Василий Станиславович Орлов получил пулю в сердце?.. Если истинные причины убийства крылись не в рядовой «бытовухе», а были замешаны на делах такого рода, расследование могло выйти на совершенно иной уровень...

Александра после ухода Чемесова в гостиную так и не вернулась. То есть она было пошла туда, но еще из коридора услышала возмущенный голос генеральши Коноплевой:

— Какой ужас, Игорь Викентьевич, что вы после всех этих неприятностей вынуждены общаться с подобными типами! Но Александра Павловна! Пригласить полицейского к чаю! Эта его ужасная повязка на глазу! Эти манеры! Я чуть не умерла от страха, когда увидела его. Такой огромный, дикий… И наверняка полукровка какой-нибудь! Ужасно! Просто ужасно!

Александра не стала дожидаться ответа Игоря Викентьевича, а развернулась и пошла наверх, в свою спальню. Она уже переоделась ко сну и, сидя перед зеркалом, расчесывала волосы, когда в дверь постучали. Это было странно. В это время к ней могла прийти только нянюшка, но та не стучала, а просто мышкой проскальзывала в комнату, как привыкла делать это еще в то время, когда Сашенька была ребенком. Вдруг сердце ухнуло и забилось где-то в горле. Неужели опять что-нибудь случилось?

— Войдите, — крикнула она и сама не узнала свой голос — так тонко и испуганно он прозвучал.

Через порог ступил Игорь Викентьевич, и Александра, окончательно перепугавшись, поднялась ему навстречу:

— Что-нибудь… Что-нибудь с Мишей?

Увидев ее явный испуг, Орлов торопливо шагнул ближе и обнял:

— Силы небесные! Я не хотел испугать вас, Сашенька. Просто я только сейчас смог избавиться от этой болтливой дуры, а мне необходимо было поговорить с вами.

— О чем? — Александра отстранилась и, внезапно смутившись, стянула у горла тонкий шелковый халат.

Орлов стоял перед ней, нервно сжимая и разжимая кулаки:

— Александра! Сашенька! Я знаю, что это прозвучит дико, безумно, но… выходите за меня замуж!

— Что? — с запинкой, не веря услышанному, прошептала она.

— Ах Саша! Я сдерживал себя, сколько мог! С первого дня, с первой минуты, как увидел вас… Но этот ужас, произошедший с Михаилом… Вам нужна защита! И клянусь, я дам вам ее! Я знаю, Василий… В общем, со мной вы сможете узнать, что такое счастье, нежность…

Игорь Викентьевич вновь обнял Александру и, покрывая поцелуями лицо, шею, зарываясь руками в тяжелую волну светлых волос, шептал уже совершенно невнятно и страстно:

— Я люблю вас! Полюбил сразу! Словно молния ударила… Не могу… Не властен над этим… Я... Я боролся, но…

Александра же словно оцепенела в его руках и лишь лепетала:

— Силы небесные, Игорь Викентьевич… Я… Я не могу… Не надо… Я вообще больше никогда не выйду замуж!

— Но почему?

Руки Орлова беспорядочно шарили по ее телу. Он придвигался все ближе, заставляя Александру отступать вновь и вновь.

— Потому что... Потому что я не смогу составить счастье ни одному мужчине. Я холодна и… и бесплодна, — последнее слово далось ей с особенным трудом, но она справилась.

А в ответ… В ответ лишь услышала густой смех и опять была вынуждена отступить. Еще шаг, и она упрется в кровать!

— Я знаю, что у вас с Василием не было детей, но это ничего не значит. Быть может, дело не в вас, и виноват он? А уж от меня, Сашенька, беременели гораздо чаще, чем мне того хотелось бы.

Сытые, самодовольные нотки в его голосе вдруг ранили что-то в душе, и это вернуло Александре утраченное самообладание. Она решительно уперлась Орлову в грудь и подняла голову, судорожно подыскивая слова:

— Господи! Что это мы? Ведь прошло чуть больше трех месяцев с тех пор как…

Александра запнулась, по ее телу пробежала дрожь. Игорь Викентьевич, явно делая над собой усилие, отстранился:

— Вы правы. Я повел себя просто безобразно. Но… Но он ведь не любил вас. А я… По крайней мере, оставьте мне надежду, Сашенька. Время пролетит быстро…

— Уходите, пожалуйста!

Орлов помялся, потом резко развернулся и вышел. Александра же на подгибающихся ногах шагнула к постели и рухнула на нее, уткнувшись лицом в подушку. Противная дрожь продолжала сотрясать ее. Лишь через некоторое время она нашла в себе силы подняться, сбросить халат и забраться под одеяло. Свернувшись калачиком, Александра уставилась широко раскрытыми глазами в темноту спальни. Неожиданное предложение Орлова совершенно выбило ее из колеи. Мысли, совершив неожиданный поворот, вдруг обратились к прошлому...

Ей было семнадцать. Мише едва исполнилось десять. Мама месяц как умерла. Отец тоже сильно хворал, и врачи не обнадеживали их… Именно тогда в поместье в очередной раз завернул давний знакомый Павла Юрьевича, граф Василий Орлов. Он бывал у них достаточно часто, потому что угодья, которые он купил на поверхности исключительно для охоты, соседствовали с поместьем Румянцевых. Граф Орлов не любил поверхность, спускался на нее только для того, чтобы развлечь себя стрельбой по живым мишеням, и поэтому не затруднял себя строительством постоянного, более или менее основательного жилья на своих землях, а предпочитал останавливаться у старинного знакомого.

Павел Юрьевич, напротив, и не мечтавший об островах и вынужденный из-за скудости доходов постоянно проживать с семьей в своем поместье, всегда радовался приезду гостя, который развлекал его последними сплетнями и светскими новостями сверху. Они беседовали о политике, о книгах, которые Орлов уже прочитал, а Румянцев еще и в глаза не видел. Александра, всегда обладавшая живым сметливым умом и неуемным любопытством, изыскивала все возможные причины, чтобы присутствовать при этих разговорах. Тем более что ее юному самомнению льстило, что богатый и более чем привлекательный взрослый мужчина явно интересуется ею, время от времени уставляя на нее задумчивый и какой-то жадный взгляд…

Мать Александры, пока была жива, наоборот старалась избегать встреч с Василием Станиславовичем, всякий раз во время его приезда сказываясь больной. Домовой Орлова тоже откровенно не любил — так и норовил напакостить хоть в мелочах. Да и жихарки словно бы растворялись в пространстве, едва граф переступал порог. Александра это прекрасно чувствовала — дом словно бы мертвел. Позднее она не раз думала, что и малый народец, и, главное, ее матушка Ирина Никитична, все они отлично разбирались в людях и инстинктивно сторонились Орлова, словно он был умертвием или каким-нибудь вурдалаком. И это тянуло за собой другую, не менее горькую мысль: если бы Ирина Никитична прожила дольше, она бы никогда не позволила отцу продать ее единственную нежно любимую дочь человеку, который вызывал у нее самой необъяснимую для окружающих, но от этого не менее острую неприязнь.

Павел же Юрьевич, как, впрочем, многие мужчины, несравнимо больше любил сына. Впрочем, Миша был некоронованным королем для всех в семье Румянцевых. Появившийся через десять лет после Саши, когда ее родителям было уже к сорока, нежданный, словно подарок небес, он рос нежным, впечатлительным мальчиком, отзывчивым и всегда щедрым на ответную ласку по отношению к тем, кто был добр к нему. И поэтому, когда граф Василий Орлов — надо признать, совершенно неожиданно — попросил у него руку Саши, Павел Юрьевич прежде всего подумал о том, что жених более чем обеспеченный человек, и маленький Миша будет расти в достатке…

Тогда Александра отказалась. Впрочем, совсем не потому, что, как и мать, испытывала неприязнь к жениху. Просто она совсем его не знала… Да и вообще, прочтя немало сентиментальных романов, которыми во все времена увлекались молоденькие романтичные девушки, представляла себе предложение руки и сердца от своего будущего супруга несколько иначе — неторопливое ухаживание, нежные признания, поцелуи и объятия при луне… А тут?

Василий был обижен. Даже оскорблен. Но проявил неожиданную настойчивость и позволил Павлу Юрьевичу убедить себя, что этот отказ его дочери следует расценивать как каприз юной, неоперившейся девушки, чьи настроения могут меняться, будто погода в марте. Румянцев обещал ему повлиять на непокорную дочь, если граф в свою очередь постарается быть по отношению к Саше несколько… гм... более женихом.

— Цветочки, парочка стихов, посвященных ее глазкам или там еще чему-нибудь… Оглянуться не успеете, как дело будет слажено.

Василий Станиславович раздраженно поморщился, и Румянцев не рискнул настаивать.

Александра не могла знать об этом разговоре отца и графа Орлова, но явственно почувствовала на себе его последствия. Отец то угрожал, то упрашивал, пока наконец не пустил в ход последний, главный козырь:

— Сашенька, я болен и возможно недолго пробуду с вами. Граф, если ты выйдешь за него замуж, станет для вас с Мишей надежной опорой как в финансовом, так и в моральном плане. Ты же знаешь, твой брат слишком тяжело перенес кончину вашей матушки… После моей смерти вы останетесь совсем одни.

Александра еще колебалась, но вскоре здоровье Павла Юрьевича резко ухудшилось, он как-то внезапно слег и буквально за несколько дней из крепкого, вполне здорового с виду мужчины превратился в дряхлого старика: будто кто порчу навел или сглазил. Но вызывать из соседней деревни старца, который мог бы поворожить, Павел Румянцев отказался... Александра так и не поняла почему, но именно тогда, у ложа умирающего отца, она и поклялась принять предложение графа Василия Станиславовича Орлова…

В последующие годы иногда думалось: что чувствует отец там, в небесах над летающими островами, видя, во что после этого превратилась жизнь самой Александры, а главное, жизнь Миши, ради которого Павел Юрьевич и подталкивал дочь к этому шагу.

Александра зажмурилась, и все равно слезы брызнули из ее глаз. Десять лет. Десять лет! Только подушка да в какой-то степени старая нянюшка знали, чего ей это все стоило. Ее давний отказ выйти замуж, как оказалось, задел графа Орлова значительно больше, чем это вообще можно было себе представить. И выяснилось это в первый же вечер после свадьбы, как только они остались наедине в мертвом пустом особняке, из которого был изгнан даже домовой — хранитель очага… Александра так никогда и не узнала, что такое нежность, супружеская любовь, радость материнства. Зато безумие, гнев, насилие стали для нее воздухом, которым она была вынуждена учиться дышать.

И теперь Игорь Викентьевич… Как он целовал ее! Как горячи были его слова! Как жадны руки! Почему-то именно они вызывали в Александре тревожные чувства, сути которых она не понимала и боялась.

Внезапно перед ее внутренним взором возникли крупные кисти Чемесова, его сильные породистые пальцы. Чайная чашка тончайшего фарфора казалась в его руках такой хрупкой… А он держал ее так осторожно, бережно… Почему-то именно это видение принесло чувство защищенности. Александра вдруг увидела себя этой самой чашкой с голубыми незабудками, и ей стало хорошо и покойно… Настолько, что через минуту она уже спала.

Снов своих она не запомнила, но проснулась измученной, полной неясной тревоги. Утро едва начиналось. Александра поднялась, торопливо ополоснулась теплой водой, которой всех живших и работающих в особняке обеспечивала установленная в пристройке паровая машина, привела себя в порядок и поспешила в больницу к брату. Она не призналась бы даже себе самой, что ей просто страшно при свете дня взглянуть в лицо Игорю Викентьевичу.

Миша еще спал, и Александра тихонько присела у окна, задумчиво глядя на пустынную улицу. Внезапно дверь в палату отворилась, она вздрогнула, обернувшись, но это был только доктор Родионов.

— Александра Павловна! Неужели это вы? Рань-то какая! — зашептал он. — Поди, и не позавтракали. Ничего не хочу слышать! Пойдемте в мой кабинет, я вас чайком угощу, жена домашних пирожков с собой собрала. Я тоже не ел еще. Не могу, если приходится слишком рано вставать. Пойдемте, пойдемте. Ваш брат еще час точно проспит.

Через несколько минут Александра уже уютно устроилась в небольшом захламленном кабинете Юрия Николаевича, грея руки о простой стеклянный стакан, в котором переливался теплым коньячно-солнечным огнем ароматный травяной чай. Он обладал очень странным, пожалуй, резким вкусом и ароматом, оказался очень сладким, обжигающе горячим и невероятно крепким. Александра никогда не пила такого.

— Специально для Чемесова держу. Он любит именно такой чай, — наблюдая за гостьей, негромко проговорил Родионов.

— Вы давно знаете его?

— Достаточно для того, чтобы с уверенностью считать своим лучшим другом.

— Как вы встретились?

— Еще студентами. Представьте себе, подрались на одной вечеринке. Естественно, из-за дамы, и, конечно, оба были изрядно навеселе… Надо признать, он тогда меня здорово отделал. Во-от… С тех пор и дружим.

Александра рассмеялась. Она попыталась представить себе молодого Ивана Димитриевича, который тузит столь же юного Юрия Николаевича…

— Я вам не верю! Подружиться оттого, что подрались?

— Выходит, что так, — Родионов мечтательно улыбался, вспоминая.

— А что же дама? — осторожно спросила графиня.

— Стала моей женой, — доктор подмигнул совершенно плутовски.

— Вы счастливый человек, Юрий Николаевич… А у меня нет друзей. Родители умерли… Осталась только нянюшка. — Родионов отметил, что погибшего мужа графиня даже не упомянула, словно вычеркнула его из своей жизни, отмела, стерла из памяти. — Ну и, конечно, Миша.

— Он поправится в два счета! Вот увидите! И совершенно ни к чему изводить себя голодом и круглосуточным сидением у его постели. А что касается друзей… Хотите, я стану вашим другом?

Александра удивленно взглянула в лицо Юрию Николаевичу — нет, он не шутил и не кривил душой.

— Спасибо, — пролепетала она робко и вдруг нерешительно подалась вперед, и при этом яркая краска смущения залила ее тонкое лицо.

— Что-то не так? — тоже заботливо склоняясь к Александре, спросил Родионов.

— Нет-нет. Просто… Мне необходим ваш совет, Юрий Николаевич… — она с трудом выдавливала из себя слова.

Было очень стыдно, но жизненно необходимо проверить то, что в пылу страсти сказал Игорь Орлов.

— Мы же договорились, что будем друзьями, — мягко ободрил ее Родионов, и Александра решилась.

— Понимаете, мой муж… Мой покойный муж… Я не смогла подарить ему наследника. А мне недавно сказали… Простите, Юрий Николаевич, это очень личный вопрос… Правда ли, что это может быть не только по моей вине?

Под конец она говорила так тихо, что Родионов едва разбирал ее слова, однако в ответе не усомнился:

— Совершенно справедливо, Александра Павловна, хотя мужчины и не любят признавать это. Говорю вам это уже не как друг, а как врач с многолетним опытом. Множество случаев, когда женщина, считавшаяся совершенно бесплодной в первом браке, награждала своего второго супруга многочисленным здоровеньким потомством. А бывает и так: жили вместе много лет, были бездетны, развелись из-за этого — и на тебе! У обоих во втором браке появляются малыши. Видно, в чем-то не подходили друг другу просто на физиологическом уровне. Дело это еще мало изученное.

— Спасибо, — улыбаясь робко и благодарно, проговорила графиня. — А у вас есть детки?

— Есть. Двое. А еще один в проекте, — Родионов, смеясь, поводил перед собой руками, обрисовывая размеры живота своей супруги.

— Я бы хотела познакомиться с вашей семьей.

— Так приходите к нам в гости!

— Как-нибудь обязательно…

— Нет. Так не годится. Давайте вот что решим. Сегодня у нас уже пятнадцатое декабря… Вот и отлично! Приходите к нам на Коловорот! Будем помогать солнышку повернуть на весну. Ну, придете?

— Я, право, не знаю. Траур…

— Глупости. Что ж, раз траур, человеку и поесть с друзьями нельзя?

***

Чемесов в это утро тоже поднялся чуть свет. Вздыхая, он поплелся к умывальнику. Холодная вода не то чтобы разбудила его, но, по крайней мере, после умывания Иван сумел разлепить свой единственный глаз, а значит, получил хоть какую-то уверенность, что не перережет себе горло, бреясь вслепую. Завтракал он обычно на службе, так что уже через пятнадцать минут неторопливо шел по тихой улице в сторону станции рейсовых дирижаблей. Фонари уже были погашены. В скверах, у подъездов, на тротуарах возились сонные дворники, счищая широкими деревянными лопатами выпавший за ночь снег. Некоторые, особо проворные, успели справиться с этим и теперь посыпали скользкие места мелким желтым песком, от чего утоптанный белый тротуар становился полосатым. Замах — полоска, замах — полоска.

Чемесов поежился и плотнее запахнул на шее шарф. Его самого ждала ненавистная бумажная работа, которую он за последнее время, теша свою лень, изрядно запустил, а потому торопиться на службу совершенно не хотелось. Скорее, наоборот… Впрочем, там, по крайней мере, будет тепло.

В дирижабле было многолюдно — народ с удаленных островов спешил на работу в дома знати или в центральные столичные учреждения. Так же, как сам Чемесов в здание суда, где и располагался его кабинет. Здесь пока что было тихо и пусто. Чистый пол не затоптан. Пройдет еще каких-нибудь пара часов, и коридоры наполнятся народом, из кабинета в кабинет станут сновать чиновники, сыщики, эксперты, свидетели и подследственные. Некоторых привезут в кандалах с тюремного острова, другие явятся сами из теплой домашней постели…

Иван увидел под дверью своего кабинета свет и удивленно задрал свою мефистофельскую бровь. Оказалось, что за его столом спит молоденький практикант. Тот, который встретился Чемесову в ночь убийства графа Орлова. Как парень назвал себя тогда? Докарев? Доркин? Доркашов! Петр Доркашов. Чемесов растерянно постоял возле спящего, а потом тихонько потряс его за плечо. Парень вскочил, дико озираясь:

— Ох! Иван Димитриевич! Простите меня, что я здесь… Сам не заметил, как заснул. Завозился и…

— С чем хоть возился-то? — добродушно посмеиваясь, поинтересовался Иван.

— Да вот… Мне поручили… Как-никак первое крупное дело. Самостоятельное. Убили одного студента. Расследую…

— Что за студент? — скорее из вежливости, чем действительно интересуясь, спросил Иван.

— Да в том-то и сложность. Только-только парень из-за границы в Империю вернулся. Не был здесь почти пять лет — там учился. И на следующий же день… Причем не на улице, не в кабаке, а у себя же дома. Дверь не взломана, все тихо-мирно… Родители спали в соседней комнате… И на нежить какую не подумаешь. Если бы еще на поверхности дело было — хоть как-то. Так ведь нет: просто один из небогатых окраинных островов...

— Не самоубийство? Сейчас просто какая-то мода пошла на эту глупость.

— Исключено. Эксперты то же самое говорят.

— Ну что ж, молодой человек, дерзайте! Если что — милости прошу, посидим подумаем вместе. А теперь идите-ка домой спать. Уж поверьте старому вояке, тупая от недосыпа голова — не лучший помощник в розыскном деле.

Доркашов, смущаясь, выскочил прочь, а Чемесов еще долго, сам не замечая того, хранил на лице теплую задумчивую улыбку. Быть может, это были воспоминания о собственной юности?

Вздохнув, он принялся за писанину. Отчеты, картотека, самые разнообразные справки и запросы… К сожалению, от этой бумажной круговерти деваться было некуда. Иван честно писал час или два, но вскоре перо его стало нырять в чернила все реже и реже, а потом он вдруг обнаружил, что сидит, уставившись прямо перед собой, а на очередной бумаге написано лишь заглавие.

Мысли его, словно намагниченные, притягивались все к одному и тому же. Кто? Кому это было нужно? Где связь? И что дальше? Где-то в самой глубине сознания маячил еще один вопрос. Чемесов всеми силами отмахивался от него, но он упорно зудел в мозгу надоедливой осенней мухой. «Кто будет следующим, Иван Димитриевич?» — вот что нашептывал ему тихий вкрадчивый голос.

Однако некто, игравший в свою темную жестокую игру, теперь затаился, выжидая. Дни шли, а ничего не происходило. Как-то незаметно подкатил Коловорот и прочие Новогодние праздники. Столица прихорашивалась: укуталась белой снежной шубой, накинула цветастый плат. Мороз украсил щеки жителей островов и поверхности румянцем, а зимнее солнце, готовое повернуть на весну, зажглось улыбками в глазах и на устах.

***

Александра страшно нервничала перед походом к Родионовым. Она с удивлением поняла, что впервые в жизни идет в гости одна. До замужества родители не отпускали Сашу от себя, после она ходила с Василием, правда, это бывало так нечасто… Однако, когда Игорь Викентьевич предложил проводить ее, она отказаласась.

Утро ушло на то, чтобы найти что-нибудь в подарок двоим детишкам Родионова, но, осознав, что не знает не только их возраст, но и пол, Александра просто накупила целую груду сластей, которую ей упаковали в два красивых пакета.

Все остальное время заняла подготовка иного рода. Собираясь, она раз пять переодевалась — один наряд казался ей слишком помпезным, дорогим для семьи врача, другой выглядел совсем уж не празднично. В конце концов, удалось остановиться на довольно строгом жемчужно-сером платье из матово блестевшего тяжелого шелка, которое оживляли маленький кружевной воротничок и манжеты. Жемчужные серьги и брошь завершили туалет.

Юрий Родионов проживал на центральном острове, недалеко от больницы в которой трудился, а потому добраться до него можно было довольно быстро. Тем более что Игорь Викентьевич настоял, чтобы Александра до нужного дома добралась на нанятом заранее для этих целей паромобиле. Без четверти шесть он уже стоял перед парадным крыльцом, пыхая сероватым дымом.

Дом, где обитало семейство Родионовых, оказался многоквартирным. На звонок дверь открыла пожилая служанка, которая после сразу ушла куда-то. Из гостиной доносился гул множества голосов и смех. Гостей явно собралось уже немало. Александра собралась с духом и ступила через порог. Головы всех без исключения мужчин повернулись в ее сторону. Изящная незнакомка, тихо возникшая в дверях, была лицом не совсем обычным в тесном дружеском кружке, который вот уже много лет собирался в гостеприимном доме Родионовых.

Александра открыла рот, чтобы что-то произнести, представиться, потому что здесь, по всей видимости, предпочитали атмосферу доверительной непринужденности привычным молодой графине ритуалам, но тут к ней подскочил хозяин дома.

— Молчите! — воскликнул он, весело сверкая глазами. — Ни звука! Вот сейчас-то и начнется настоящий эксперимент!

— По крайней мере, меня не будут препарировать? — шепотом поинтересовалась Александра, но Родионов лишь шутливо цыкнул на нее.

— Идите сюда и помните — ни слова!

Общество, смеясь и переговариваясь, расступилось. Александра неуверенно шагнула вперед и вдруг замерла. Посреди комнаты, до сих пор скрытый спинами гостей, на стуле сидел Иван Димитриевич. Лицо его наполовину скрывал цветастый платок, по всей видимости, принадлежавший хозяйке дома, но Александра все равно узнала своего ангела-хранителя: твердо очерченные губы Чемесова улыбались.

— Иван уверяет нас, что способен на ощупь, лишь по строению черепа, шишечкам и прочей ерунде узнать любого знакомого ему человека. Мы уже пробовали, но червь сомненья точит этих неисправимых скептиков — уж слишком хорошо мы все изучили друг друга за годы общения. Ну что, вы рискнете отдаться в лапы самому Лиху Одноглазому?

Глаза Александры заискрились. Она подошла к Чемесову и, опустившись на колени, подняла к нему лицо. Чуткие пальцы Ивана легко коснулись ее лба, скользнули к затылку, но, запутавшись в гуще уложенных в свободную прическу волос, замерли.

— Ага! — тихонько сказал кто-то.

Однако руки Чемесова уже ожили и быстро, словно их хозяин не верил сам себе и спешил утвердиться в догадке, едва касаясь, пробежали по лицу, отследили линию подбородка, нежной лаской обвели маленькие уши, а под конец с робостью коснулись губ… Александра затаилась, боясь дышать. Но вдруг рот Чемесова дрогнул, беззвучно произнеся ее имя, и он, стянув яркую ткань, впился недоверчивым зеленым глазом в обращенное к нему лицо.

— Ущипните его! — рассмеявшись, посоветовал маленький живчик из числа гостей, но остальные молчали и, более того, внезапно почувствовали смущение, будто случайно вторглись в нечто интимное.

— Прошу к столу! — позвала энергичная женщина в свободном наряде, который лишь подчеркивал ее беременность.

Александра поняла, что это хозяйка дома, супруга Юрия Родионова — Агата Генриховна. И, усмотрев в ее словах выход из неловкой ситуации, поднялась. Все, толпившиеся ранее вокруг Ивана, тоже дружно шагнули к дверям столовой.

— Ого! — Родионов восторженно округлил глаза. — Ну и голодный нынче гость пошел! Так ведь и хозяев затоптать можно. Иван! Ива-ан! Поухаживай за Александрой Павловной! Хозяйка звала за стол.

Голос Юрия Николаевича вывел Чемесова из оцепенения. Он поднялся со стула и подал руку Александре.

— Я, право, не ожидал… — Иван нервно откашлялся.

— Юрий Николаевич пригласил меня… Своим приходом я поставила вас в неловкое положение?

— Нет-нет. Я… Я рад…

В столовую они вошли последними. Родионов уже поджидал их и тут же завладел рукой Александры:

— Ну вот! Теперь, похоже, все в сборе, а значит, я могу представить вам мою особую гостью. Александра Павловна Орлова, прошу любить и жаловать.

Александра была благодарна, что Родионов деликатно опустил ее титул. Поэтому теперь на нее глядели просто как на молодую привлекательную женщину, новую знакомую добрых хозяев. Лишь во взгляде одного из представленных ей мужчин, она прочла холодное удивление.

— Старший следователь по особо важным делам Иевлев Олег Федорович, — произнес он и коротко поклонился.

Услышав это подчеркнуто официальное представление, Александра поняла причину его отрешенности и холодности — этот человек знал, кто она, знал, что ее имя связано с убийством, которое расследует Иван Чемесов, и его явно шокировало присутствие здесь, у его друзей, подозреваемой в столь ужасном преступлении. Однако к середине ужина взгляд Иевлева, казалось, смягчился и лишь иногда испытующе задерживался на графине, а затем мгновенно выстреливал в севшего на другом конце стола Ивана. Несмотря на этот «надзор», ужин для Александры прошел удивительно приятно и весело.

До сих пор она никогда близко не общалась с людьми этого круга. И теперь, сравнивая, понимала, почему раньше ей не нравилось ходить в гости — традиционный этикет, неизменно витавший над дворянскими раутами, мешал наслаждаться общением. Наверняка с близкими друзьями отношения строились совершенно иначе и в ее кругу, но у Василия таковых не было, а Александра просто сторонилась людей. Любая близость предполагала взаимную откровенность, а она ее не могла допустить. Невозможно было представить, что кто-то узнает о ее магических способностях, которые, по мнению Василия, позорили ее род... И уж тем более о том, что муж имеет обыкновение чуть не ежедневно поднимать на нее руку… Теперь же Александра просто наслаждалась.

Ей нравился теплый добродушный юмор Юрия Николаевича, азартные споры, которые постоянно затевал тот самый живчик, который предложил ущипнуть Чемесова, — Никита Быстрицкий, хирург, работавший в той же больнице, что и Родионов. Казалось, он имел в запасе забавную историю на каждый поворот разговора. Большинство этих баек касались медицинских тем, и юмор был в них рискован, но Александра поняла, что ее это совершенно не смущает.

Другие гости оказались не менее интересны. Разговор не умолкал ни на минуту, незаметно перетекая от тем профессиональных к общефилософским, говорили об искусстве, науке, паролетостроении, истории. Потом кто-то, скорее всего Быстрицкий, спровоцировал диспут о современной поэзии. Внезапно после одной из стихотворных цитат беседа сама собой перешла в спор о роли аристократии в жизни страны. Многие суждения были довольно резкими, и смущенная Александра вновь поймала на себе пристальный испытующий взгляд Иевлева. Хозяйка дома, видимо, уловив незримое напряжение, повисшее в воздухе, поднялась и, приветливо кивнув, произнесла:

— Не хотите помочь мне уложить мальчиков, Александра Павловна? По-моему, вы с ними подружились…

— Нет-нет, Агата Генриховна, вам не удастся увести графиню Орлову от ответа, — посмеиваясь, воскликнул Иевлев. — А ты, Иван, отмалчивался весь вечер, помолчи и теперь.

Губы его улыбались, но глаза остались холодными. Александра увидела в них вызов и приняла его, не умея иначе:

— Вы считаете, мне есть за что отвечать, Олег Федорович? Или я вправе говорить от лица всего своего сословия, от которого я, заметьте, не собираюсь отрекаться?

Повисла неловкая пауза.

— Вы графиня? — удивленно переспросил молодой человек, сидевший справа от Александры и весь вечер не сводивший с нее восхищенного взгляда.

— Выходит, что так. Вы считаете — это преступно?

— Ну… нет!

— А вы, Олег Федорович?

— Преступны вы или нет, должен разобраться Иван, но теперь я сомневаюсь, произойдет ли это когда-нибудь…

— На что ты намекаешь, Олег? — негромко поинтересовался Чемесов.

Его голос звучал спокойно, но эта внешняя невозмутимость не обманула никого. Друзья достаточно хорошо знали Чемесова, чтобы понять — еще никогда они не видели его в таком бешенстве.

— Я не намекаю. Я лишь констатирую то, что для меня совершенно очевидно.

— И что же это?

— Ты околдован!

Иван вскочил на ноги так резко, что его стул с грохотом упал. Хухлики, игравшие возле новогоднего дерева с упавшими с него блестящими звездочками и серебряным дождем, с писком попрятались. Александра тоже поднялась, в очередной раз ища убежища за маской холодного высокомерия:

— Юрий Николаевич, Агата Генриховна, благодарю вас за чудесный ужин. Господа! — она обвела взглядом всех собравшихся за столом, и сейчас уже никто бы не усомнился в ее аристократическом происхождении. — Я была счастлива познакомиться с вами. К сожалению, теперь мне пора…

Приподняв бровь, она взглянула на молодого человека, сидевшего рядом, и этого оказалось достаточно, чтобы тот, опамятовавшись, вскочил и засуетился, отодвигая ей стул, помогая выйти из-за стола. Остальные тоже неловко поднялись. Эта стычка была столь неожиданной и непонятной, что все только сейчас осознали: обе дамы стоят. Держа спину подчеркнуто прямо, а голову высоко, Александра вышла в прихожую. Родионов поспешил за ней, но вскоре вернулся нахохленным и злым:

— Иван! Прошу тебя, проводи Александру Павловну. Негоже ей затемно ходить в одиночестве по улицам. А паромобиль сейчас и не дозовешься...

— Он никуда не пойдет! — резко возразил Иевлев и поднялся со своего места.

— Он пойдет, — с нажимом произнес Юрий Николаевич. — А ты, Олег, останешься здесь и будешь иметь серьезный разговор со мной.

— Сначала я поговорю с ним, — придвигаясь ближе, с угрозой произнес Чемесов.

— Иди уж… переговорщик! Или пойду я, а вы тут хотите — ругайтесь, хотите — деритесь. Только мебель не ломайте.

Агата, видя, что напряжение нарастает, молча пересекла комнату и, ухватив Чемесова за рукав, настойчиво повлекла его за собой, негромко приговаривая:

— Ну же, Иван Димитриевич! Сейчас не время и не место. Вам и так, наверно, придется бежать, чтобы догнать ее. Уже одиннадцать часов. Поздно. Вы же не хотите, чтобы с Александрой Павловной случилось что-то плохое?

— Вы правы, Агата Генриховна! — Чемесов благодарно поцеловал ее мягкую ручку. — Гнев не лучший советчик.

— Идите-идите. Юра вправит ему мозги. Просто возмутительно так нападать на бедняжку!

Иван торопливо оделся, прыгая через ступеньки, сбежал вниз и, выскочив из подъезда, увидел в отдалении у перекрестка невысокую фигурку Александры. Улица была пустынна, лишь по другой ее стороне шел высокий мужчина, тепло закутанный в светлый шарф. Автоматически отметив этот факт, Чемесов заторопился вслед за графиней, которая уже перешла улицу. Он догнал ее у следующего перекрестка и молча пошел рядом. Александра тоже ничего не произнесла, но через несколько шагов, попав на скользкое место, приняла предложенную Иваном руку, а потом так и шла дальше, опираясь на его крепкое предплечье. Они заговорили лишь у подъезда дома Орловых.

— Спасибо, — неловко поблагодарила Александра.

— Простите, Александра Павловна. Олег всегда отличался резкостью и категоричностью, но он хороший человек.

— Он в чем-то прав. Вам не следует извиняться… И потом вечер был так великолепен! Эта размолвка в конце — малая плата за то удовольствие, что я получила. Жаль, что больше не придется… — Александра закусила губу и отвернулась. — Мы завтра улетаем. В поместье Николая Орлова, на поверхность. Вы помните, я говорила…

— Да.

— Ну… Спокойной ночи?

Иван кивнул:

— Спокойной ночи, Александра Павловна.

Она позвонила в дверь особняка и, когда та распахнулась, улыбнувшись на прощание, шагнула внутрь. Чемесов постоял еще немного, задумчиво глядя себе под ноги, а потом медленно пошел дальше, стараясь на поскользнуться на неровностях, которые уже начали образовываться на мостовой усилиями неутомимых кротов-шишиг. Так же не спеша он перешел улицу, свернул в темную арку подворотни и вдруг, мгновенно развернувшись, прижался к стене, а потом осторожно выглянул из-за угла и тут же понял, что не ошибся — тот самый укутанный в светлый шарф мужчина торопливо шел по тротуару. Иван ждал и уже через минуту с изумлением увидел, как незнакомец остановился у парадного подъезда особняка Орловых. Когда же из распахнувшейся двери на него упала полоса яркого света, он узнал в этом ночном соглядатае Игоря Викентьевича Орлова…

Иван пробормотал что-то себе под нос, поднял воротник и, прячась от порывов ветра, который теперь дул в лицо, неся с собой колючую снежную крупку и запах угля, сгоравшего в многочисленных отопительных паровых котлах, пошел назад к Родионовым. Его ждали. Агата Генриховна, отворившая дверь, приняла у Чемесова пальто и кивнула в сторону кабинета Родионова:

— Идите, Иван Димитриевич! Они там.

Из-за двери раздавалось гудение голосов. Разговор прервался, как только Иван переступил порог комнаты.

— Что-то ты быстро, — язвительно произнес Олег Иевлев. — Неужели она даже не предложила тебе зайти выпить чаю?

— Не ерничай, Олег, — устало проговорил Чемесов, опускаясь на стул. — И какая муха тебя укусила? Что ты бросаешься, как цепной пес?

— По одной очень простой причине. Мне неприятно видеть, как какая-то графинечка превращает моего лучшего друга в полного болвана!

— Да, наверно, я действительно похож на болвана… — Иван потер ладонями лицо, едва не сбросив повязку со слепого глаза, потом поправил ее и тоскливо поглядел на друзей. — Но, к великому моему сожалению, Александра Павловна не приложила к этому никаких усилий. Все это целиком и полностью моя собственная инициатива. Да и зачем я ей? Так что твои подозрения просто глупы, Олег.

— Как бы не так! Госпожа Орлова вертит тобой, дружище, а от этого расследование убийства практически не движется. И кто, любопытно мне знать, от этого выигрывает?

— Она не убивала…

— У тебя есть доказательства?

— Нет. Но нет их и в подтверждение того, что убийца — именно графиня Орлова.

— И не будет, пока ты…

— За ней следили сейчас.

— Что?!

— Я хоть и болван, но не потерял элементарных навыков, чтобы не вычислить соглядатая.

— И ты даже знаешь, кто это был?

— Да. Это родственник ее мужа, Игорь Орлов. Сейчас он живет с ней в одном доме.

— Любопытно…

— Я подумал… — нерешительно вступил в разговор Родионов. — Прости, Иван, но, может быть, это просто ревность?

— Еще одна безвинная жертва прекрасной Александры Павловны?

— Олег! — взревел Чемесов.

В то же мгновение дверь кабинета Юрия Николаевича распахнулась, и в нее, переваливаясь уточкой, вошла его кругленькая жена.

— Гости расходятся, — невозмутимо информировала она и как бы невзначай остановилась как раз между Чемесовым и Иевлевым. — Вы, Олег Федорович, своими нападками на эту милейшую женщину распугали всех.

— Эта милейшая женщина, Агата Генриховна, вполне возможно убила своего мужа, а теперь пользуется Иваном, чтобы избежать наказания.

— Во-первых, Иван Димитриевич не тумбочка, чтобы его можно было просто передвинуть из угла в угол. Во-вторых, я что-то не заметила, чтобы Александра Павловна как-то заманивала его или пыталась манипулировать им. Сюда она пришла по приглашению Юры, даже не подозревая, что здесь будет и Иван. Вы были в гостиной и видели ее удивление и даже смущение, когда она его заметила.

— Я…

— Не перебивайте, Олег Федорович! Это, по меньшей мере, неприлично. Так вот. В-третьих, если она убила своего благоверного, то после всего, что мне рассказал о нем Юра, лично меня занимает только один вопрос — почему Александра Павловна ждала так долго?

— Ну…

— А правда, Иван! — встрепенулся Родионов. — Что-то должно было произойти, если она или кто-то еще, кто бы он ни был, начали стрелять именно в ту ночь, а не неделю, месяц или год назад!

— Да просто лопнуло у графинечки терпение!

— Не вытанцовывается, Олег!

Чемесов тяжело поднялся с места и подошел к окну, задумчиво уставившись то ли в черноту за ним, то ли на собственное отражение в темном стекле. Крошка детеныш-жихарка подобрался к нему и, обхватив руками за мизинец, замер. Иван улыбнулся ему. Он любил маленький народец, и они отвечали ему тем же. Но этот был слишком крошечным, чтобы разгуливать одному, а потому пришлось снять его с пальца и подпихнуть в сторону подоспевшего семейства: все они теперь топтались в углу подоконника. Тем не менее появление малыша и контакт с ним мгновенно, как и всегда, оказали на Ивана самое положительное влияние. Он успокоился, да и мозги как-то... прочистились, позволив рассуждать логичнее:

— Понимаешь, Олег, даже с психологической точки зрения — ну никак не выходит! Когда человек убивает в состоянии аффекта, у него вряд ли достанет хладнокровия подойти к форточке и выкинуть за нее орудие убийства.

— Она отнюдь не дура и все заранее спланировала…

— Опять не складывается. Откуда взялся револьвер? Госпожа Орлова пришла в кабинет мужа в неглиже, а под шелковым халатиком такое оружие не спрячешь, тем более что перед тем, как прозвучал выстрел, они достаточно долго говорили друг с другом. Более того, слуги утверждают, что сам Орлов имел какую-то необъяснимую неприязнь (теперь шепчутся, что интуитивную) к огнестрельному оружию и дома его не держал. Как видишь, этот путь тоже отпадает. Так что не похоже, Олег. Совсем не похоже. Факты вещь упрямая.

— Она может крутить тебе мозги не ради себя, а чтобы спасти любимчика — братца Мишеньку.

— Тогда кто и зачем его бил?

— О! Тоже мне довод! Не расплатился со шлюхой, вот его и отделали…

— Постыдились бы, Олег Федорович! — вскипела Агата Генриховна. — Вы нынче просто на себя не похожи!

— Простите, — сконфуженно извинился Иевлев.

Он встал и, все еще испытывая неловкость, начал прощаться. Вслед за ним откланялся и Чемесов. Вскоре дом Родионовых затих и опустел. Агата села на диван и, облегченно вздохнув, сбросила туфли — с развитием беременности к вечеру ноги сильно отекали и гудели. Юрий Николаевич подошел к ней, сел рядом, а потом положил ей голову на колени, прижимаясь щекой к округлому животу.

— Ого! — весело шепнул он. — Как пнул меня! Наверняка опять парень!

— Ужасно!

Родионов довольно рассмеялся, устраиваясь поудобнее. Он уже начал задремывать — так уютно и покойно ему было, когда Агата заговорила опять:

— Она ведь не убивала, Юрочка, ведь нет?

— Не знаю, что тебе и сказать, Агаша, милая. Темное это дело.

— Ты бы ее не пригласил в дом, если бы верил в то, что она виновата.

— Права. Как всегда права, госпожа адвокат!

— Александра Павловна не могла убить. Ты бы видел, как она играла с нашими мальчиками! Я убеждена — дети все чувствуют. Они еще не скованы догмами, правилами и прочей наносной ерундой. Они видят сердцем, а Аркаша и Ванечка сегодня, засыпая, только и говорили о графине… Бедный Иван Димитриевич! — внезапно добавила она после короткой паузы и вздохнула.

Родионов приоткрыл глаз и вновь рассмеялся:

— Типичный пример женской логики. При чем здесь Иван?

— При всем, дурачок! Мне ведь не показалось, и он действительно влюблен?..

— Не показалось, — Юрий Николаевич сразу сделался серьезен.

— Бедняжка. Как неудачно, что она… — Агата опять не договорила, но муж и так прекрасно понял ее.

«Да… Все не то что неудачно, а просто катастрофично! — думал он. — И ведь не мальчишка уже, а значит, это более чем серьезно… А тут графский титул, нераскрытое убийство, ревнивый красавец-соперник, и, главное, сам „предмет“ столь безупречно прекрасен, умен, чуток… Как бы еще на службе проблем не возникло! Олег просто рвал и метал… И правда — бедный Иван!»