(Не) царевна Лягушка

Бегство от реальности (или как я провалилась сквозь землю)

Елена Сергеевна Воронина, она же просто Лена, стояла перед открытым холодильником и смотрела в пустоту. Не в пустоту холодильника — там как раз было всё необходимое: фермерская курица, свежие овощи, домашняя сметана в глиняном горшочке, сыр с благородной плесенью, который стоил как половина её зарплаты. Лена смотрела в пустоту собственного будущего.

— Курица в сливочном соусе с трюфельным маслом, — пробормотала она, достав курицу и оценивающе её осмотрев. — Или, может, утиная ножка конфи? Нет, для конфи времени мало. А времени у меня, между прочим, до семи вечера.

Она захлопнула дверцу холодильника ногой — профессиональная привычка, от которой её мама каждый раз вздрагивала, как от выстрела, — и водрузила курицу на разделочную доску. За окном шумел весенний дождь, где-то в соседней квартире играли на фортепиано «К Элизе», а в голове у Лены стучала одна-единственная мысль: «Я не хочу на это идти».

Лена была красива той особенной красотой, которая не требует ежедневных многочасовых ритуалов перед зеркалом. Короткая стрижка — тёмные волосы, уложенные в лёгкий творческий беспорядок, — открывала тонкую шею и изящные уши с маленькими серебряными гвоздиками. Большие серые глаза смотрели на мир с лёгкой иронией, словно мир постоянно пытался ей что-то продать, а она знала цену всем его товарам. Высокие скулы, чёткая линия подбородка, губы, которые умели быть и строгими, и смешливыми, и — если надо — очень соблазнительными. В двадцать пять лет Лена выглядела так, будто сошла с обложки журнала про успешных молодых профессионалов, только вместо делового костюма на ней был старый растянутый свитер и джинсы с пятном от томатного соуса на колене.

Впрочем, пятно было не от томатного соуса. Это был экспериментальный соус «Кровавая Мери» для бургера, который Лена придумала на прошлой неделе. Бургер произвёл фурор в ресторане, где она работала шеф-поваром. Пятно на джинсах теперь было её талисманом.

— Ты опять в этом ходишь дома? — раздался из прихожей голос, от которого у Лены чуть не выпал нож. — Я тебе сколько раз говорила: купи нормальные домашние костюмы! Вот у Анны Семёновны дочка всегда дома в шёлковых пижамах ходит. А ты...

— Мама, — Лена глубоко вздохнула, не оборачиваясь. — Во-первых, здравствуй. Во-вторых, у меня завтра выходной, и я собираюсь провести его в горизонтальном положении, а в горизонтальном положении мне плевать, в чём я хожу.

Воронина Галина Ивановна — женщина энергичная, решительная и обладающая уникальной способностью появляться там, где её меньше всего ждут, — уже стояла на пороге кухни. Это был её коронный номер: позвонить в дверь, дождаться, пока дочь откроет, и за те полторы секунды, что Лена шла от кухни до прихожей, бесшумно переместиться в эпицентр событий. Как у неё это получалось, оставалось загадкой, достойной пера Стивена Кинга.

Галина Ивановна была полной противоположностью дочери. Если Лена была стильным минимализмом, то мама — барокко в чистом виде. Пышная химическая завивка, которую она делала в одном и том же салоне последние двадцать лет (только Рафик знает структуру моих волос!), яркая помада, туфли на небольшом каблуке даже дома и неизменная сумка через плечо, в которой помещался весь арсенал средств для спасения дочери от ужасной одинокой жизни.

— Здравствуй, здравствуй, — Галина Ивановна уже хозяйничала на кухне, открывая шкафчики и оценивая запасы. — А почему крупа гречневая не в банке, а в пакете? Разве так хранят? Заведутся жучки — будешь потом с ними жить, как с квартирантами.

— Мама, жучки у меня не заводятся, потому что я готовлю из гречки два раза в неделю и она не успевает залежаться. Ты зачем пришла?

— Как зачем? — Галина Ивановна всплеснула руками, едва не сбив с полки банку с солью. — Я по делу! По самому важному делу!

Лена внутренне сжалась. Она знала это выражение лица. «Самое важное дело» у Галины Ивановны было только одно.

— Я тут с Ниной Петровной вчера встречались, пили чай в «Кондитерской у дома», — начала мама, усаживаясь за кухонный стол и принимая позу заговорщицы. — И она мне говорит: «Галя, у моего Эдика скоро день рождения, а он всё один да один, всё в работе». А я ей: «Ниночка, а моя Лена тоже всё одна, всё в работе. Молодёжь сейчас странная пошла, им бы только карьеру строить». А она мне...

— Стоп-стоп-стоп, — Лена подняла руки, всё ещё сжимая в одной из них нож для разделки курицы. Галина Ивановна предусмотрительно отодвинулась подальше. — Ты про какого Эдика? Про того, который живёт с мамой и которому тридцать лет?

— Двадцать девять! — поправила мама с таким видом, будто разница была принципиальной. — И что значит «живёт с мамой»? Он помогает Нине Петровне! У неё давление, сердце, а Эдик — заботливый сын, он всегда рядом. Это очень ценится в наше время!

— Ага, — кивнула Лена, принимаясь разделывать курицу. Это помогало успокоиться. Мясо поддавалось ножу с благодарной мягкостью. — Заботливый сын. Которому двадцать девять. И он живёт с мамой. И она ему, наверное, завтрак в постель приносит?

— Не придирайся к словам! Эдик — юрист! Ю-рист! В солидной компании! У него белая зарплата и, между прочим, машина!

— Машина — это весомый аргумент, — согласилась Лена, отделяя бедро от тушки с профессиональной ловкостью хирурга. — А что за машина?

— «Шкода», кажется. Или «Киа». Новая! Из салона!

— «Шкода или Киа» — это звучит очень убедительно. Прямо хочется бежать за него замуж.

Галина Ивановна надулась, но ненадолго. Её энтузиазм был подобен вулкану — потухнуть он мог только временно, чтобы через минуту извергнуться с новой силой.

— Ты зря иронизируешь, — сказала она, доставая из сумки телефон. — Я тебе сейчас фото покажу. Нина Петровна вчера скинула. Он такой... такой интеллигентный!

Лена покосилась на протянутый телефон и чуть не порезалась. С фотографии на неё смотрел молодой человек с лицом, которое можно было бы назвать симпатичным, если бы не одно «но»: выражение этого лица было до такой степени благостным и правильным, что хотелось немедленно проверить, нет ли у него нимба. Аккуратная рубашка в мелкую клетку, очки в тонкой оправе, прическа «я только что из парикмахерской», легкая улыбка, демонстрирующая ровные зубы. Идеальный мальчик для мамочки.

— Интеллигентный, — согласилась Лена. — Похож на учителя пения из дореволюционной гимназии. Он ещё и скрипку, случайно, не любит?

Галина Ивановна поперхнулась воздухом.

— Откуда ты знаешь?! — вырвалось у неё раньше, чем она успела подумать.

Лена замерла с ножом в воздухе. Это была шутка. Просто случайная шутка. Так не бывает.

— Что значит «откуда знаю»? — переспросила она медленно. — Он правда играет на скрипке?

— Ну... — Галина Ивановна замялась, пряча телефон обратно в сумку. — Играет немного. Для души. Это же прекрасно, когда у человека есть хобби! Не то что некоторые — лежат на диване и в телефоне зависают.

— Он играет на скрипке, — повторила Лена, откладывая нож и присаживаясь напротив матери. — Днём он юрист, слушает маму и работает в солидной компании. А ночью...

— С чего ты взяла — ночью? — насторожилась Галина Ивановна.

— Потому что скрипачи всегда играют ночью, — убеждённо сказала Лена. — Это закон жанра. Днём они ходят в офис, а в час ночи, когда соседи уже легли спать, достают футляр и начинают терзать «Чакону» Баха. И соседи вызывают полицию. А полиция приезжает и видит интеллигентного молодого человека в очках, который говорит: «Я юрист, это моё хобби, а ваша взяточка — вон та папка на столе».

— Лена! — возмутилась Галина Ивановна. — Какой полиция? Какие взяточки? Нина Петровна говорит, он очень тихий!

— Он ночью играет на скрипке, мама. Это не бывает тихо. Скрипка — она или есть, или её нет. Тихо играть на скрипке — это как тихо орать.

Галина Ивановна махнула рукой, давая понять, что дискуссия о музыкальных инструментах её не интересует.

— В общем, — подвела она черту, — мы с Ниной Петровной всё обсудили. Сегодня в семь часов вы встречаетесь.

— Что значит «встречаетесь»? — Лена вскочила. — Я сегодня работаю до шести, я устала, у меня планы!

— Какие у тебя могут быть планы? — искренне удивилась мама. — Ты всегда говоришь, что у тебя планы, а сама сидишь дома и смотришь свои сериалы про поваров. Кстати, почему ты не смотришь что-нибудь нормальное, как все люди, а смотришь, как какие-то мужики готовят?

— Это «Голодные игры», мама. И там не мужики готовят, там шеф-повара соревнуются.

— Одно и то же, — отрезала Галина Ивановна. — Короче, в семь часов. Ресторан «Встреча» на набережной. Нина Петровна заказала столик. Эдик будет ждать.

— Я не пойду.

— Пойдёшь.

— Не пойду.

— Лена, — Галина Ивановна перешла на трагический шёпот, — ты меня в гроб вгонишь. Мне шестьдесят лет, я хочу понянчить внуков, пока ноги ходят. Что мне, на старости лет в приёмник идти, чужого ребёнка брать?

— Мама, тебе пятьдесят пять.

— Пятьдесят пять, шестьдесят — какая разница! Организм изнашивается! Вчера утром встала — колено скрипит хуже, чем дверь в подъезде! А всё нервы! А нервы — из-за тебя!

Лена глубоко вздохнула и вернулась к курице. Спорить с мамой в таком состоянии было бесполезно. Галина Ивановна могла быть убедительной, как цыганка на вокзале, и настойчивой, как коллектор. Если она решила, что дочь идёт на свидание, — дочь пойдёт на свидание. Или умрёт, но пойдёт.

— И во что ты оденешься? — Галина Ивановна уже переключилась на следующую задачу, открывая шкаф в прихожей, где висела немногочисленная верхняя одежда Лены. — Это что за тряпка?

— Это пальто, мама. Я его купила в прошлом году.

— Оно серое! Ты идёшь на свидание в сером пальто? Ты что, на похороны собралась?

— Я вообще никуда не собиралась. Это ты меня собираешь.

— Значит, так, — Галина Ивановна уже набирала что-то в телефоне, — я сейчас позвоню Нине Петровне, скажу, что мы немного задержимся. Я тебе привезу своё зелёное платье. То, с декольте. И туфли. А то вечно ты ходишь в этих своих... кедах.

— Мама, у меня есть платье. И туфли. И вообще, я сама выберу, в чём идти.

— В чём — в джинсах с пятном и свитере? — Галина Ивановна с ужасом уставилась на пятно от соуса «Кровавая Мери». — Господи, и что это?

— Это моя муза, — мрачно ответила Лена. — Она сегодня отдыхает.