(не) детские сказки: Скованная льдом

Нина Черная
"(не) детские сказки: Скованная льдом"

Я всю жизнь свою  старалась семье угодить  да окружающим. Как многие, мечтала о добром муже и уютном доме.
Только мечты оказались разбиты, старания напрасны, а меня отдали в дар Черному богу ради общего блага. Теперь у меня нет будущего.

Моя интерпретация народной сказки “Морозко”. Все персонажи выдуманы, сходство с реальными отморозками случайно)

Добро пожаловать в мир древа! Загадочный, тернистый, наполненный магией, обычаями и богами))) Приятного чтения! Ваша Черная^_^

- Аська! – голос мачехи разнесся над всем скотным двором, заставляя меня морщиться и кривиться, - сюда иди! Сколько ждать?!

Я вздохнула, тяжело и длинно, и встала с корточек. Поленья, что я так тщательно складывала, тут же развалились. С губ сорвался злой вскрик, но я, как овца безмолвная, на зов поплелась. Мачеха долго не орет, возьмет мокрое полотенце и отходит мне бока.

- Чего, матушка? – спросила я спокойно, представ пред очами кикиморы болотной.

- Охолуйка! – выругалась женщина, откидывая поварешку в сторону, - сколько раз тебе, дурехе, говорить, чтоб всю утварь на места складывала, а не пихала боги весть куда!

- Что случилось? – подобралась я, подходя ближе и заталкивая свою привычную грубость подальше.

Мачеха смотрелась необычно. Уложенные в аккуратную косу волосы в беспорядке разметались по плечам, глаза покраснели, под ними круги залегли темные. Раз только мачеха в таком виде показывалась, когда выгнать меня хотела, да батюшка не дал. Горой за меня встал. Знатно они тогда ругались.

Он единственный раз тогда повысил голос на мачеху. Мне стукнуло восемь, сестра сводная смеяться начала, издеваться надо мной, толкнула я ее в сердцах, да руку она сломала. Мачеха меня убить хотела лопатой, но отец не позволил, оттащил ее в комнату, да начал беседу вести. А я, глотая слезы, сидела под дверью и подслушивала, пока Марфа, сестра моя сводная, хныкала на кухне.

Тогда я и узнала, что папа меня нагулял на стороне, а потом моя родная мать-кукушка, подбросила младенцем ему под дверь. Так что мачеху с тех пор жалела я да старалась пропускать мимо уколы ее болезненные, оскорбления, выполняла безропотно все поручения, что она мне давала каждое утро.

- Лиходейка, - погрозила мне мачеха половником, - ремня на тебя нет. Неряха.

- Матушка, - я оперлась на столешницу, скрестив руки на груди, и буравила мачеху подозрительным взглядом, - дело ведь не в посуде.

Она прекратила размахивать половником и посмотрела прямо мне в глаза, с каким-то безумным отчаянием. Плечи женщины опустились, а сама она упала на стул и прикрыла лицо ладонями. До моих ушей донесся тихий всхлип.

- Дошел до нас указ царя-батюшки, - глухо сообщила она, - наша деревня на очереди, дары Черному богу приносить.

Я рот рукой прикрыла. Сердце забилось в груди птицей бешеной, а внутри все скрутило от страха нахлынувшего.

Черного бога боялись, ему поклонялись, только от милости его зависело, случится ли лето, али зима суровая нам уготована, вьюги вьюжить да вертеть снега будут, а на людей снова голод нападет.

Поэтому издавна повелось раз в год из одной деревни али станицы выбирать несколько девушек для его ублажения. Их отправляли в Заколдованный лес – вотчину Черного бога, да оставляли. А чтобы девушки не сбежали, привязывали несчастных к деревьям.

Мир наш устроен просто, магией наполнен. Черный бог да брат его – Белый бог – оберегали нас от бед, защищали от мора. Только и гнев их страшен. Ежели Черный бог серчал – зима морозная накрывала земли, ежели Белый – засуха мучала. Волхвы магией владели, при царе-батюшке жили, наговоры снимали, от духов неупокоенных охраняли. Травницы еще населяли деревни и веси. Только зла многие из них желали, волхвы их уничтожили всех почти.

Отчего-то деревню нашу раньше беда такая не посещала – не падал взор на девушек наших. Она находилась рядом с лесом Заколдованным. Дорога для даров шла через нас. Год каждый мы наблюдали, как красны девицы с лицами заплаканными на смерть верную шли. Ведь ни разу не вернулись несчастные. Только духи неупокоенные из границ леса на нас нападали, калечили, пугали. Ежели девицы богу неугодны становились. Даже волхвы защитить не могли. Хорошо, что травница своя имелась. Добрая, за нас радела. Лечила, помогала роженицам, детишкам малым, на отшибе деревушки нашей жила.

- И кто эти несчастные? - спросила я сипло, когда думы тяжкие камнем на плечи легли, голос пропал от волненья.

- Всех не знаю, но в списке семья наша указана, - на последнем слове мачеха разрыдалась, а я замерла.

Как это? За что? В животе распустился ледяной цветок ужаса, руки-ноги легкой судорогой свело, по спине побежали мурашки шустрые. Что же нам теперь делать?

- А Марфа знает? - спросила я сдавленно, будто и не я вовсе молвила.

- Нет, - мачеха вскинула голову, взгляд, полный ярости, прожег до самой души, - и не узнает, ты одна пойдешь.

- Как? - ноги подкосило, и я осела на пол, - вы серьезно, матушка?

- Еще как серьезно, - слова хлестали похуже мокрого полотенца, а в каждой букве чуялась ненависть лютая, - и я говорила тебе, охолуйке, чтоб не смела меня матушкой кликать!

Я промолчала, по щеке поползла одинокая слеза, а сердце разбилось на мелкие осколочки от боли. Ведь я верила, все время верила, что мачеха хоть немного, но любила меня, где-то там, в глубине души. Оказалось, что я просто обманывалась, мечтая о ласке материнской.

Она встала из-за стола, оглядев меня с презрением, и покинула кухню. Краем глаза отметила, что половник так и остался зажат в ее руке, даже пальцы побелели от напряжения. Одна надежда в сердце теплилась, что отец никогда не позволит жене поступить так с родной дочерью. Разве я заслужила смерти? Да отношения такого?

Мечтала ведь вырасти, мужа доброго найти, семью свою завести, да никогда ее не предавать. Жить душа в душу, деток воспитывать, за родителями присматривать. Всхлип из груди вырвался невольно, а в глазах сильнее защипало. Поднялась я на ноги да вон отправилась из дома.

Вернулась во двор снова, надо ведь поленья собрать, кто без меня их на место сложит? Рукавички на кухне остались, только не откликнулась душа моя на это. Не обратила я внимания на иголочки мороза, руки мои покалывающие. На улице вьюга выла, казалось, что метель только набирала обороты. Снег валил с самого утра, крупными хлопьями оседая по округе, сейчас же поднялся сильный ветер, превратив пушистые снежинки в лезвия острые. Они жалили кожу, забивались за воротник и, казалось, замораживали до самых глубин души. Или это мне так холодно внутри, что мороз превратил меня в ледяную статую?

- Ты совсем дурная? - послышался над ухом голос недовольный да писклявый, - замерзнуть задумала, чтоб не трудиться?

Я подняла голову, надо мной нависла Марфа в теплой шубе, закутанная по самый нос в пушистую шаль. Только раскрасневшиеся пухлые щеки виднелись, да светлые ресницы с налипшими на них снежинками. Я будто в себя пришла. И правда, чего это я? Будто в первый раз от мачехи порцию злобы получила. Может, обойдется все. И царь-батюшка отменит свой приказ, али стать даром не окажется так плохо. Может, девицы ушедшие так и жили в тереме Черного бога средь золота, серебра да перин мягких?

С трудом разогнулась, ноги свинцом налились, занемели от неудобной позы. Вокруг уже успело стемнеть, сколько же я провела над этими треклятыми поленьями?

- Пора к ужину накрывать, дурная, хочешь всех голодными оставить? - Марфа уперла руки в боки, только вот в глазах чуялось беспокойство легкое.

Я не стала себе придумывать, что за меня, а не за задержку ужина. Вдохнула-выдохнула и на негнущихся ногах побрела обратно на кухню, вытаскивать из печи кашу, да доставать из погреба соленья. Марфа бодро шагала рядом, допекать меня своими нравоучениями – любимое дело сестры.

В сенях я скинула задубевший от снега тулуп и валенки, от тепла меня заколотило, руки опухли мигом, щеки отнялись. Будто зубы чинить ходила к травнице, а она снадобьем потчевала, которое отбивало чувства все.

На ужине за столом повисло тягостное молчание, Марфа переводила озадаченный взгляд с отца на мачеху и обратно, я, как обычно, поела скорее всех и отошла к мойке, заняла руки грязной посудой, чтобы не видеть глубокую складку на лбу отца, обреченность в его глазах и злость во взгляде мачехи. Кажется, судьба моя в этот раз решена, батюшка не помощник мне. Один раз он не дал выгнать меня из дому. Теперь я старше и могла постоять за себя, если придется.

По крайней мере, я надеялась, что удастся мне справиться с тем, что навалилось комом снежным.

- Настенька, - обратился ко мне отец, когда дело шло ближе к ночи, мачеха с мигренью укрылась в своей комнате, а Марфа отправилась с подружками на вечерние посиделки, - поговорить нам надобно.

- Это обязательно? - на губах против воли растянулась горькая улыбка, а руки пришлось прятать в карманах домашнего платья, чтоб батенька дрожи не углядел.

Не привыкла я жаловаться да показывать все, что душу мою терзало. Зачем переживания лишние людям близким? Жизнь с мачехой у батюшки и так не сахар.

- Да, доченька, - отец тяжело вздохнул и указал на стул напротив, видимо, молвить он собирался долго.

Я послушно села, замерла внутренне. Надежда внутри проклюнулась, что батюшка по голове погладит, как в детстве, успокоит. Да только понимала, что не о том он молвить собрался.

- Дело тут такое, - продолжил он, но замялся, не зная, как сообщить мне, что ему повелели меня на “казнь” вести.

- Не объясняй, батюшка, - фраза прозвучала сухо, хлестко, родитель бросил на меня быстрый взгляд и как-то весь сжался, уменьшился в размерах, - известно мне, что дошел до деревни нашей указ. Мачеха днем осчастливила. Скажи мне, когда нас повезут в Заколдованный лес и кто?

Отец опустил взгляд на свои руки, которые в замок сцепил пред собой. Я тоже на них глянула: широкие ладони, кожа грубая, вечно на морозе батюшка работал, чтоб нас прокормить. Сейчас он большими пальцами растирал косточки, надавливая на них со всей силы. Следы красноватые проступили на коже его шершавой, видно, переживал он знатно.

- На седмице этой, родная, через день, - выдохнул он, наконец, голос сорвался, а на щеке родителя появилась мокрая дорожка, - повезу вас я.

Тугой ком застрял в горле от таких вестей. Вот и все. Душа рвалась в поисках спасения, надежды, только умом я понимала – не спастись мне. Не защитит отец, не отдаст вместо меня Марфу. Такого мачеха ему точно не позволит. Ну и пусть!

- И сколько таких счастливиц? – спросила отстраненно, хоть сама изо всех сил старалась не разреветься.

- Трое, - отец не заметил моего смятенья, смотрел на меня глазами собаки побитой, - Яра, дочь свинаря, Веселинка, подружка Марфуши, да Тихослава, внучка нашей травницы.

Я резко встала, чтоб чувств своих не выдать, в глазах уже щипало, а ком в горле только ширился. Гордость моя, что с детства жизнь осложняла, не позволила истину открыть батюшке. Кивнула на прощанье, не стала говорить ничего – не смогла бы, да сбежала во двор, к Жучке. Старая собака всегда прижималась ко мне теплым боком, будто забирала все плохое, что копилось в сердце.

Я зарылась в ее густую шерсть, содрогаясь от беззвучных рыданий, прижалась плотно, чтобы не углядел кто. Жучка понятливо заскулила, облизала руки, и собрала шершавым языком горькие слезы, что потоком бесконечным из глаз моих лились.

Легче мне не сделалось в тот вечер, только смирение пришло, да тоска черная клещи разжала.

День отбытия наступил так скоро, что не успела я закончить и половины дел намеченных. Даже с другом единственным не попрощалась. Иван, сын соседа нашего, с самого детства крутился вокруг меня, заглядывая мне в рот. Парнем он слыл хорошим, но разума ему немного не хватало. Видно, Ваня стоял в очереди за внешностью, когда раздавали мозги.

Высокий, широкоплечий, со светлыми вьющимися волосами и огромными синими глазами, своей открытой улыбкой он заставил не одно девичье сердце в нашей деревне быстрее биться. Только вот развитием он остановился где-то далеко в детстве. Слезы снова к глазам подступили, только я головой тряхнула. Решено все!

Умылась, надела самое красивое платье, какое у меня имелось, под него штаны ватные, сверху тулуп, который грел меня уж десять зим исправно, на голову пуховый платок, а на ноги - валенки. Кивнула сама себе да за порог шагнула.

Во дворе уже храпели лошади, беспокойно стуча копытом по заметенной вьюгой дороге. Они тоже волновались перед поездкой, али просто в стойле засиделись. Зимой лошадей редко запрягали, особенно в снегопады. Такой начался седмицу назад и вьюжил так, что света белого люд не видел.

На санях уже сидели закутанные по самые носы девицы, невольные товарки мне. Брови у всех сведены, глаза опухли, покраснели. Плакали, видно, как я, ночью. Я криво им улыбнулась и уселась с краю.

Снег похрустывал под полозьями широких саней. Погода, что удивительно, установилась тихая, пока мы выезжали на широкий тракт, ведущий к Заколдованному лесу. Ветер больше не завывал, а снег мелкой крупой легко падал с неба. Даже низкие облака местами разошлись, чтобы пропустить лучи зимнего холодного солнца.

Отец молчал с самого утра, его глаз тоже коснулась краснота, я заметила, как сильно тряслись его руки, когда он брал в них поводья. Это заставляло стальные тиски вокруг сердца сжиматься плотнее, дыхание перехватывало, а пульс стучал в висках скоро.

Товарки тоже молчали, Тихослава что-то нашептывала беззвучно под нос. Молилась или заговоры какие плела? Вся деревня наслышана о том, что наша травница - баба Нюра - хотела Славку наследницей оставить после себя. Старушка сдавать в последнее время стала, болела часто. Теперь ей некому знания тайные передать. Травницами ведь не становились, ими родиться надобно.

Я стиснула зубы, прокляла про себя глупый обычай и Черного бога. Нет бы, еду у нас брал, али скотину. Да только спасти деревню родную да людей от стужи злой оказалось важнее. Так случилось, что меня выбрали. Хоть ужас все еще накатывал волнами, заставлял сжиматься, слезы останавливать. Может, пощадит меня бог? Али не по вкусу ему окажусь. Ведь девиц выбирали для него в самом соку. А я худа, как палка, кожа да кости.

Но мысли мыслями, а сани все дальше увозили нас от родной деревни. Чем ближе мы подбирались к лесу, тем волнительно делалось. Только вот меня начало в сон клонить. Мерная тряска укачала, а запах сена и свежего сруба затуманил чувства, шепча мне лиходеем, что это все лишь сон. Поэтому я то и дело клевала носом и зевала в варежку.

Лес предстал пред нами ледяной громадой, нависающей со всех сторон облепленными снегом ветвями. Снег искрился, переливался и заставлял сердце восторженно замирать, как в детстве. Будто я не на смерть шла, а путешествовала по волшебной сказке.

В Заколдованный лес я ни разу не наведывалась. Да и мало кто из деревенских сюда совался. За грибами-ягодами, да на охоту на мелкого зверя, ходили в тот, что щербатой стеной стоял с южной стороны деревни, через него шла широкая дорога до столицы, где заседал царь-батюшка, волхвы да дворяне-бояре. А в Заколдованный лес из деревенских ходили только перевозчики. Но они брали крупную сумму за риск. Вот и отцу, наверное, хорошо заплатили. Будет Марфе новая шубка. Я невесело улыбнулась, вспомнив сестру. Как они там с мачехой? Радовались, что я мешаться им под ногами не буду, или сокрушались, что некому теперь большую часть хозяйских дел на себя взвалить?

Хруст веток отвлек меня от размышлений. Я вздрогнула от неожиданности, когда над головой, почти касаясь платка крыльями, спикировал огромный ворон. Смоляной, почти метр в длину. Он приземлился на поваленное дерево, переступил с лапы на лапу и громко каркнул. Девицы вскрикнули и закрыли лица руками. Такие трусихи?

А я отчего-то залюбовалась. Перья ворона топорщились от поднявшегося ветра, блестели на солнце. Мощный клюв мог, наверное, пробить и камень. Невольно улыбнулась, но, встретившись с взглядом темных глаз, опустила голову вниз, на свои варежки. Сердце отчего-то забилось сильно-сильно, а к щекам прилил жар, будто я совершила что-то постыдное, недозволенное.

Я не выдержала все же, посмотрела из-под опущенных ресниц, чтобы проверить – остался ворон или нет. Сани увозили нас все глубже в лес, а ворон так и остался сидеть на дереве, провожая нас взглядом.

Сколько мы еще проехали, я не определила, но руки-ноги мерзнуть принялись, а зубы выстукивали дробь. Я старалась не подавать вида, что мне холодно, зато товарки возмущенно перешептывались. Они недовольно морщили носики и бросали злые взгляды на сгорбленную спину отца.

- А давайте убежим? - вдруг еле слышно прошептала Веселинка, - Старик едет медленно, мы успеем спрыгнуть, да схорониться за сугробом. А там до соседней деревни к ночи доберемся.

Яра приободрилась, явно поддерживая бунтарку, а Тихослава нахмурилась.

- И навлечем беду на всех, - проронила я.

Веселина смерила меня презрительным взглядом и вздернула носик, а Яра засомневалась.

- Или вы считаете, что староста Вяземок не выдаст нас царю-батюшке? - продолжила я ядовито шипеть, - тогда нас ждет казнь, а так есть призрачный шанс на спасение. Вдруг, Черный бог пожалеет несчастных, да отпустит с миром?

- За двадцать лет он кого-нибудь отпускал? - в тон мне ответила Тихослава.

- Неизвестно, - пожала я плечами, внутренне соглашаясь с тем, что домыслы мои так себе.

Пока мы препирались, сани замедлили свой ход и вскоре остановились.

- Приехали, - раздался надтреснутый голос отца, он тяжело спрыгнул с саней и протянул руку нам, чтобы помочь спуститься.

Мы оказались на маленькой поляне, окруженной буреломом и скрюченными ветками кустарников, которые напомнили мне клетку. Как раз для даров богу. Ствол одного из деревьев показался мне светлее остальных, видно, именно к нему чаще девиц привязывали.

Невольно сглотнула вязкую слюну, а в душе поселилось трусливое желание сбежать. Я отчаянно не желала оказаться прикованной к дереву. Девушки тоже переминались с ноги на ногу, прятали руки и кусали губы. Отец горько вздохнул и в молчании отвел нас к дереву.

- Я не буду вас привязывать, - сообщил он понуро, когда мы подошли вплотную к стволу, - но и отпустить не могу.

Веселинка, открывшая было радостно рот, посмотрела на отца исподлобья, я заметила, что она сжала руки в кулаки. Но, каким бы слабым не выглядел мой отец, я не обманывалась его внешним видом. Он, все же, работал всю жизнь руками - валил и обрабатывал деревья, создавал мебель исключительной красоты. Что ему три малолетние девицы сделать могли?

Я грустно улыбнулась и нежно обняла отца за шею. Тот замер от удивления, но, спустя секунду, прижал так сильно к себе, что кости захрустели. Но, к сожалению, выпустил слишком быстро, отошел к саням, в глазах его блеснули слезы. После отвернулся, молчаливо залез на козлы и, развернув лошадь, отправился в обратную дорогу. А мы остались, окруженные стеной из льда и снега, без возможности согреться.

Сердце болезненно сжалось, а по щекам покатились слезы. Только они на половине пути оборачивались льдинками, так холодно вокруг стало.

- Давайте выбираться, - предложила Веселинка, когда сани отца скрылись за поворотом.

Яра быстро на это закивала, приплясывая от холода, Тихослава поджала губы, но в ее глазах виделось согласие. Я же медлила, не хотелось проблем родной деревне. Если не останется никого, то бог может и осерчать, наслать на деревню погибель.

- Идите, - решила я, отходя ближе к ритуальному дереву, - я вас прикрою.

- Ты совсем шальная? - округлила глаза Яра, смотря на меня, как на сумасшедшую.

- Кто-то должен остаться, - вздохнула я горько, - иначе беде быть.

- Почему ты? - спросила вдруг Слава, пока Яра и Веселинка радовались про себя.

- Потому что жизни мне дома не дадут, стоит вернуться ни с чем, а у вас есть шанс, - голос срывался от страха, но я говорила уверенно, с кривой ухмылкой на губах, - если, конечно, приглянусь я в виде дара, - добавила совсем тихо.

- Дуреха, - хохотнула Веселина, смерив меня оценивающим взглядом, - конечно, приглянешься, тебя все наши парни из виду не упускают, когда ты из дому выходишь.

Я недоверчиво моргнула, как могло от лика моего зависеть: приглянусь я Черному богу али нет? Ведь он меня сожрать должен, его вкусовые качества интересовали, а не оболочка. Не зря же девиц в соку ему подбирали. И Веселина, и Яра, и Тихослава вполне подходили. Сочные, фигуристые. Не то, что я. Да только они остаться не рвались.

- Как скажешь, - пожала я плечами и махнула им рукой, - идите, а то не успеете спрятаться.

Отвернулась, чтобы не передумать в последний момент, засунув руки глубоко в карманы тулупа. Девицы больше ни слова не сказали, лишь снег за моей спиной еле слышно захрустел.

Вскоре я поняла, что тишина стала проникать скользкими червями под кожу, заставляя вздрагивать от любых шорохов. Товарки ушли, осторожно озираясь по сторонам, а я тут же ощутила глубокое одиночество и липкий страх. Переживания захватили меня полностью, заставили мысли путаться, а душу сжиматься где-то в животе.

Но я стиснула зубы и обняла себя за плечи. Я сама приняла решение остаться, нечего сейчас отступать. Вскоре я уже измерила всю поляну в шагах, посчитала, сколько деревьев ее окружало, проверила, что лишь одной дорогой ее можно покинуть. Холод стал пробираться под одежду, руки и ноги уже давно озябли, но тулуп держал тепло. Жаль, что его надолго не хватит. Права я оказалась в своих рассуждениях. Девицы тут просто замерзали, насмерть. Никто не приходил забирать дары. Потом их зверье утаскивало али волки снежные. От воспоминаний о последних меня передернуло. Страх они наводили. Слухи ходили, что людьми они прикидывались днем, а ночью детей воровали. Оглянулась украдкой, никого на поляне не появилось.

Я вернулась к дереву и уселась на пень, спрятанный под пушистой шапкой снега. Еле углядела его. Прикрыла глаза и постаралась расслабиться. Из-за дрожи это удавалось плохо, но я не оставила попыток.

За своими думами я не заметила, как свет вокруг померк, а небо вновь заволокли тяжелые серые тучи. Порыв ледяного ветра заставил поежиться и открыть глаза. Все воспринималось замедленно, будто замерзло не только тело, но и голова перестала работать от холода.

Слезящиеся глаза различили у въезда на поляну чью-то фигуру. Сердце запоздало замерло от страха, но от холода я даже пошевелить пальцем не смогла.

Фигура приблизилась, неся с собой морозную стужу. Я подняла на нее свои глаза. Передо мной стоял незнакомый мужчина, одетый в темные одежды. Начавшийся снегопад скрывал черты его лица, они ускользали от меня, только взгляд светлых, почти прозрачных глаз проникал до самых потаенных глубин моей души. Вопреки всему сделалось жарко, а низ живота скрутила странная судорога.

- И это они отправили мне для развлечения? - донеслись до меня его слова, голос показался мне грубым, холодным, выворачивал внутренности, - да ты кожа, да кости. Товарки твои и то сочнее были.

Вместе со странными чувствами, бередящими душу, меня вновь накрыл страх. Кажется, Черный бог явился за своей жертвой.

До меня не сразу дошел смысл сказанного, а когда дошел, сердце чуть от страха не остановилось. Он действительно молвил, что девицы БЫЛИ? Сглотнула с трудом, слюна будто наждаком прошлась по горлу, и прошептала:

- Вы их уже съели?

Мужчина хмыкнул и присел передо мной на корточки, до этого я думала, что холоднее не бывало. Ошиблась, бывало. Встретившись с его замораживающим взглядом, я ощутила, что у меня покрылись тонкой пленкой инея такие места, о которых я даже не подозревала.

Он рассматривал меня пристально, будто заглядывал в самые потаенные глубины, и молчал. Я пугалась и дрожала от этого еще больше, хотя и так ощущала себя добычей в лапах хищного зверя.

- Нет, - от неожиданного ответа я вздрогнула, - я не питаюсь человечиной, вы отдаете гнилью.

Мужчина встал и посмотрел на меня сверху вниз с таким превосходством, что я ощутила себя этой самой гнилью. Несмотря на страх я не отвела взгляда, не моргнула, я упрямо смотрела в его светлые глаза и внутренне кипела. Услышать такое от бога оказалось крайне неприятно.

- Идем, - не просьба - приказ, - ты совсем замерзла.

- Мне и здесь неплохо, - сорвались слова с языка прежде, чем я успела захлопнуть рот.

- Меня не волнует твое удобство, - в воздухе повисла угроза, а взгляд мужчины потяжелел, - я не хочу в своем лесу находить мертвяков и закапывать их.

Я, внутренне замерев, поднялась на неверные ноги, пошатнулась. Тело затекло от неподвижности, хоть сделать шаг удалось бы. Мужчина свел брови и, подойдя почти вплотную, схватил меня за подбородок. Щеки против воли покрыл румянец, захотелось спрятать глаза, сбежать. Но мужчина не дал мне такой возможности. Его губы скривились в ухмылке, а большой палец прошелся по нижней губе, вызывая дрожь во всем теле.

- Может, и сгодишься мне, молодушка, - прошептал он совершенно с другим выражением, отчего тугой комок внизу живота разошелся странным покалыванием.

Только я не успела разобраться в ощущениях, вихрь колючего снега подхватил нас, скрывая плотной стеной поляну, жаля кожу, засыпая глаза. Но я не обратила на это совершенно никакого внимания, замерев под чужим взглядом.

Пришла в себя уже в горнице, прищурилась от слишком яркого света. Тысячи иголочек попытались отогреть замерзшее тело, я сжала и разжала пальцы, сняла варежки. Кожа рук покраснела, а пальцы немного опухли. Кажется, не отморозила.

Когда глаза привыкли к яркому свету, я озадаченно осмотрелась вокруг. Меня оставили в спальной комнате, богато обставленной и просторной. Мой угол в избе раз в пять меньше. Свет оказался не настолько ярок, как мне почудилось сначала, просто всю мебель, стены, даже двери покрыли белой краской. Хотя, вероятно, что мебель сделали из редкого беленого эбена - самого дорогого материала, какой можно отыскать.

Глубоко вдохнув, я спрятала варежки в карманы, стянула платок с головы и расстегнула тулуп. Хоть согреться я пока не успела, неприлично находиться в горнице по улице одетой. Заметив на одной из стен окно, занавешенное невесомым тюлем, я несмело подошла к нему, выглянула наружу. От высоты, на которой окно находилось, у меня закружилась голова.

Наверное, только в столице такие терема строили. В деревне нашей только у старосты изба в два этажа стояла. Храм бошам так и не достроили, забросили. Вот он бы с теремом Черного бога потягаться мог. Меня вдруг замутило, как только представила, сколько мне лететь, реши я выпасть. Пальцы невольно сжали тюль, а я прикрыла глаза. Какие глупые мысли в голову полезли с перепугу-то.

Так и не открыв глаз, развернулась спиной к окну и на ощупь вернулась на середину комнаты. Несмело приоткрыла один глаз, пытаясь дышать ровно, и снова осмотрелась. Немного поодаль, рядом с закрытой резной дверью, примостилась широкая кровать, застеленная пуховой периной. Это я предположила, потому что не видала перин ни разу. Моя семья не могла позволить себе такого. Все спали на тряпье, сеном набитом.

Приблизилась и аккуратно присела на самый краешек. Мягкость приняла меня в свои объятия, поэтому я уже смелее продвинула гузно (авт. попа в старину) чуть дальше, а потом и плюхнулась на спину, глупо улыбаясь. Из-за пережитого меня стало клонить в сон, поэтому я без зазрения совести скинула валенки и свернулась в клубочек на пахнущей свежестью постели.

Меня преследовали снежные волки, когда сквозь сон я ощутила присутствие чужое. Будто кто-то толкнул меж лопаток. Я нахмурилась и прикрыла голову рукой, не желала я расставаться с такой приятной дремой. Только она все равно развеялась, истаяла, а я недовольно надула губы и открыла глаза. Тут же испуганно зажмурила, еще и ладонями прикрыла, не узнав горницы, в которой очнулась. Но память отравительницей явила предо мной недавние события. Я невольно застонала.

Надежда, что все мне приснилось, лопнула, как мыльный пузырь.

- Горазда ты спать, - послышался негромкий голос, отчего я вздрогнула и резко села.

От внезапного подъема голова закружилась, но я постаралась не показать вида, что мне поплохело. Только сильно сжала покрывало руками.

- Простите, - ответила, опустив взгляд вниз.

Голос охрип спросонья, поэтому пришлось откашляться.

- Я не сержусь, ты согрелась?

- Да, спасибо, - я невольно посмотрела на лишившего меня свободы мужчину.

При ярком свете он выглядел иначе. Если в лесу он показался мне истинным порождением льда и мрака, то сейчас оказался похожим на какого-нибудь боярина из столицы. Видала я таких, на черно-белых рисунках заезжих художников. Светло-синий кафтан и темные портки ладно сидели на его фигуре, светлые волосы и яркие глаза делали его фарфоровую кожу еще бледнее, а тонкие губы изогнула коварная ухмылка. Щеки и подбородок мужчины покрывала легкая щетина, она показалась мне седой с первого взгляда, локти лежали на подлокотниках глубокого кресла, в котором он сидел, а светло-голубые глаза смотрели изучающе. Я невольно свела полы тулупа плотнее и напряглась. Взгляд мужчины будто ощупывал меня с ног до головы, а не оглядывал.

- Вы - Черный бог? - спросила первое, что пришло на ум, чтобы избавиться от гнетущего молчания.

Мужчина поморщился и отвел взгляд.

- Зови меня Макар (Мраковей), - ответил он не сразу, звучание голоса показалось сухим, - не люблю то имя, что придумали мне вы, люди. А настоящее тебе знать не положено.

- Настенька, - пробормотала я ответное приветствие, и зачем-то уточнила, - или Аська, для родных.

Макар хмыкнул и моментально поднялся из кресла, я даже не услышала его шагов, как он оказался в локте от меня, дыхание перехватило. Снова подцепил мой подбородок указательным пальцем и заглянул в глаза.

- Меня не интересует имя человечки, которую послали для моей услады, - произнес он тихо, с угрозой.

От его взгляда и проникающего под кожу шепота желудок сделал недовольный кульбит и громко заурчал, оповещая о своем желании наполниться. Мои щеки тут же заалели от стыда, а внутри растеклась странная обида на то, что я просто человечка, для одноразового использования. Правда, для чего меня собирались использовать, я еще не очень поняла, но предчувствовала, что ответ мне не понравится.

В глазах Макара, потемневших на полтона, проскочило удивление, а брови немного приподнялись. Он отступил от меня на шаг и запустил в свои волосы руку, отпустив мой подбородок из плена сильных пальцев.

- Ты голодна? - спросил он как-то растеряно.

- Что вы? - пролепетала я, - просто немного испугалась.

Макар нахмурился и молнией покинул комнату, заставляя меня моргать в недоуменьи. Пока я обдумывала реакцию мужчины и искала свою вину, в оставленную открытой входную дверь успел выкатиться двухъярусный стол на колесиках. Верхний ярус был уставлен блюдами с пищей ароматной, от которой шел легкий пар, на нижнем притаились бутылки с вином или компотом, я не разглядела. Желудок болезненно сжался, а во рту скопилась слюна.

Чтобы не думать о еде, я пригляделась, кто же столик катил, и подивилась, что катился тот сам по себе. Я слышала о магии, что придумали ученые из столицы. Ходили слухи, что в больших городах пользовались вот уже несколько лет каретами и санями, которыми управляли механизмы, а не лошади. Люди могли связаться друг с другом в миг, даже если их разделяли тысячи верст, а столичным жителям стали не страшны морозы. Одни механизмы возводили купола вокруг городских стен, а другие механизмы создавали внутри тепло. Нашей глуши о таком только мечтать.

А у бога механизмы имелись, или это магия? Пока я задумчиво хмурила брови и разглядывала со всех сторон стол, из-за него выскочило странное существо, похожее на снежную лису. Такой же острый носик, белый мех и черная кисточка на хвосте.

Против воли руки потянулись к мягкой шерстке, когда существо подошло слишком близко и взглянуло на меня. В синих, как омут, глазах появился упрек, а я отдернула руки, мало ли, обидела нечаянно.

- Ты руки-то при себе держи, нахлебница, - раздался густой бас, заставивший меня вздрогнуть от неожиданности, - меня только хозяин трогать право имеет.

Я огляделась, но в комнате никого, кроме меня и лисы не обнаружилось, поэтому я почесала нос и предположила, что имелся кто-то невидимый. Но тут до меня дошел смысл сказанного, и я в оторопи уставилась на комок меха. Лиса смотрела на меня с осуждением и била хвостом по полу.

- Чего лупишься? Никогда не попадался говорящий песец?

- Нет, - промямлила я, краснея, как на уроке в школе.

- Садись и ешь, - фыркнул этот песец и, повернувшись ко мне гузном, поспешил скрыться за дверью.

Я ошарашено присела за круглый столик, к которому он подкатил провизию, и взяла в руки ложку.

- И поторопись, - донеслось из коридора, - хозяин ждать не любитель.

Я протянула руку к одной из тарелок, но передо мной уже оказалась наполненная миска с разными яствами. Все-таки, магией тут баловались. Я вздохнула и принялась за трапезу. Еда оказалась изумительно вкусной, а напиток, налитый в странный полусферический стакан на тонкой и длинной ножке, разливался сладостью на языке и теплом внутри. Даже настроение поднялось.

С едой я справилась быстро, привыкла заканчивать трапезу первой, чтобы собрать у всех грязную посуду и не нарваться на нравоучения мачехи. После такого плотного ужина или обеда я разомлела, а глаза стали слипаться вновь.

В полусонном состоянии я даже не заметила, что тарелки исчезли, а тулуп оказался висящим на рогатой вешалке у входа в комнату. Я как сонная муха стекла с удобного стула и направилась в сторону второй двери. Я предположила, что там находилась уборная. Мои предположения подтвердились.

Выполнила свои неотложные дела, умылась и в приподнятом настроении вернулась в комнату, чтобы снова обнаружить хозяина дома. Он также сидел в кресле и, нахмурившись, отстукивал один ему ведомый ритм носком ботинка.

- Почему вы, люди, так медлительны? - спросил он резко, в голосе ощущалось недовольство.

Я будто о стену невидимую носом ударилась, хорошего настроения как не бывало, а душу вновь сковало страхом. Вдруг, он решит за мою медлительность и нерасторопность все же меня съесть?

- Раздевайся, - слово пронзило насквозь, а в душе поднялся трепет.

Щеки против воли покрылись румянцем, а конечности похолодели.

- З-зачем? - пролепетала я, спотыкаясь на каждом слоге.

- Тебя ведь послали в дар, не так ли?

- Д-да…

- Так исполняй обязанности, я очень изголодался за год.

Я громко сглотнула, руки затряслись крупной дрожью. Значит, он, действительно, ел девушек. В глазах защипало, а внутри разверзлась пропасть. Вот и все, мои последние минуты жизни.

Я прикрыла глаза, ощущая, как слезы медленно потекли по щекам, и потянулась к завязкам платья. Из-за сильной дрожи они мне не поддавались, путались и, вопреки всему, внутри поднималась злоба на саму себя. Почему я такая несуразная? Даже даром достойным стать не смогла.

Вдруг мои дрожащие пальцы накрыли чужие, ледяные. Я вздрогнула и подняла взгляд, тут же встречаясь с недовольным прищуром. Макар раздувал ноздри и хмурил брови, изучая мое заплаканное лицо. Его взгляд скользнул ниже, к завязкам, которые неожиданно поддались, оголяя шею, ключицы и ложбинку меж грудей.

Глаза мужчины почему-то потемнели, а руки переместились на мои плечи, пройдясь по открытым ключицам волной холода. Наряду со страхом и нервной дрожью внутри будто произошел взрыв, а его ледяные руки жгли обнаженную кожу не хуже угля раскаленного. Внизу живота разлилось приятное тепло, а сердце забилось как сумасшедшее, когда он приблизил свое лицо ко мне, обдавая студеным дыханием, но от внутреннего жара это не спасло. Я замерла, как перед хищником, раздираемая такими непонятными и разнообразными чувствами, не в силах решить, как же мне поступить сейчас. И почему перед тем, как стать обедом я задумалась о тонкой линии его бледных губ?

- Тебя подготовили? - спросил он неожиданно.

- Да, - прошептала я, припоминая, что мне рассказывали о Черном боге и дарах ему.

Однако в голове господствовали страх и непонятное предвкушение, поэтому мысли путались, а нужные воспоминания не всплывали.

- Тогда почему ты плачешь и дрожишь, как хвост снежного волка во время мороза?

- Я не помню, - созналась я от безвыходности, - четких инструкций не давали. А слухи припомнить не получается.

И разрыдалась в руках самого бога. Со слезами и всхлипами выплескивая свою накопившуюся боль и страхи. Я ведь редко плакала, и никогда не показывала своих слез никому. Только Жучка видела, как плохо мне бывало, и я не могла сдержать рыданий порой.

Макар замер, видимо, не знал, как со мной поступить, а я оказалась не в силах остановиться.

- Ты была с мужчиной уже? - спросил он хрипло, тихо, из тона голоса исчезли недовольство и надменность, и зачем-то добавил, - в одной постели?

От неожиданных слов я распахнула глаза и уставилась на него, как на новые ворота. Почему он это спросил? Даже слезы просохли, только всхлипы сотрясали мое дрожащее тело.

- Так, это, - пробормотала я смущенно, - ведь только после свадьбы можно…

Макар шумно выдохнул и отпустил мои плечи, которые сжимал все это время, взъерошил свои волосы и бросил, стремительно направившись к двери:

- Какого аспида они прислали мне неопытную неумеху?!

Дверь громко ударилась о косяк после его внезапного ухода, а я осталась давиться всхлипами и краснеть даже кончиками ушей от стыда.