Не Герои - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Чадов Дмитрий (самиздат)

Не так давно, в местах не столь отдалённых, доживал свои последние дни маленький мальчик. Всё случилось так быстро и буднично, что никто толком и не заметил. В общей столовой на утреннюю раздачу пайка прибыло сто семьдесят чумазых сорванцов, мал-мала-меньше. Все как один худенькие, с тоненькими, как тростинки, ручками и ножками, с маленькими колючими глазками, проворные и настырные. Они вбежали в просторный зал с жёлтыми как сажа стенами, и, опрокидывая стулья, наперегонки устремились к заранее расставленным на столах мискам с жидким подобием каши, размазанной по самому дну. Впрочем, кашу было невозможно есть, её шалопаи обычно использовали вместо клея, а вот что касается двух маленьких брусков чёрного хлеба, прилагавшихся к каждой миске — они-то и были предметом утренних мечтаний каждого из ста семидесяти сорванцов. Наступая друг другу на ноги и пихаясь локтями, каждый бежал к своей порции, наплевав на строй и порядок, не говоря уже о правилах приличия: кто-то из старших пустил слух, что с первого октября постановлением Президента в детских домах запретят хлеб, а на дворе стояло как раз-таки тридцатое сентября. Последние дни все запасались хлебом кто как мог. Одни напихивали в наволочку, другие раскладывали ровными рядами под матрас, чтобы в голодный год ни в чём себе не отказывать. Некоторые же, не удержавшись, съедали всё на месте.

Через минуту столы были пусты, всё подчищено и попрятано в карманах и складках казённой одежды. И только в этот момент в столовую, влетело тучное тело Аделаиды Тихоновны — воспитательницы младшего отделения.

- Без команды не есть, - запыхавшись, выкрикнула она запоздалое предупреждение, обмахивая раскрасневшееся лицо журналом, – Ах, проклятые, опять! Ну что ж, всё равно будете сидеть, пока всех по списку не проверю.

Присмиревшие сорванцы покорно расселись по местам. Кто-то дожевывал свой хлеб, кто-то, превозмогая рвотные позывы, уплетал так называемую кашу, третьи тихонько переговаривались и рыскали глазами по сторонам, думая, как бы улизнуть или нашкодить.

Аделаида Тихоновна, вооружившись очками без дужек, зачитывала фамилии из тетради и ставила галочки химическим карандашом, услышав в ответ «здесь!».

Всё протекало размеренно и буднично, как и в любой другой день. Но примерно в середине списка дело решительно встало. Некто Степнов — чья фамилия ровным счётом ничего не говорила ни Аделаиде Тихоновне, ни остальным ста шестидесяти девяти оборванцам – не отзывался.

– Степноооов, – зычно позвала воспитательница, на случай, если мальчик вдруг глухой. В младшем отделении такие имелись. Но он всё равно не отзывался.

– Ну, будем искать, - сурово произнесла Аделаида, – А остальным – сидеть здесь, пока не отыщем. Не хватало ещё одного беглеца.

Внезапно один неимоверно упитанный мальчик, с большим трудом проглотивший вязкую субстанцию, тоненько прокричал:

– Не надо искать, Аделаида Тихоновна, я уже его нашёл. Вон он, Степнов, под столом лежит.

Под дружный хохот маленьких шакалов, Аделаида Тихоновна протиснулась между рядами к тому месту, куда указал жирный мальчик, и лично убедилась в правдивости сказанного: Володька Степнов — щуплый светловолосый парнишка лет девяти, со впалыми глазами и нездоровым цветом юного лица, лежал без сознания под столом, сжимая в кулачке заветные хлебные корки.

– А, это он… – вздохнула воспитательница, – Опять, значит. Ну что же… Хоть так.

Подойдя к запертому раздаточному окошку кухни, она постучала и крикнула:

– Люся, звони в корпус, скажи, что у… как его, там… у Степнова, слышишь? Опять приступ!

Из-за фанерной дверцы донеслось басом:

– Ага.

И перекличка продолжилась с того же места. Где-то через два часа с небольшим, к главному выходу в здание детского дома подкатила санитарная машина. Внутрь вошли врач и медбрат. И почти сразу же вышли. Медбрат, чтоб не возиться с носилками, нёс прямо на руках маленькое, словно кукольное, тельце так и не пришедшего в себя малыша и маленький узелок с его личными вещами.

Окна всех трёх этажей облепили чумазые мордашки. Несколько сотен пар глаз следили, как Степнова увозят с территории детского дома в даль по просёлочной дороге. Опять.

– Ставлю два куска, – сказал кто-то, демонстративно потрясая в воздухе скукоженными корками, – Что он теперь не вернётся.

– Два куска, забились. – Донеслось в ответ.

Вот так Володя и попал в больницу, уже в третий раз за год. Первые два были ещё весной и длились совсем не долго. Мальчику не впервой было терять сознание, но он сам не понимал, отчего это происходит. И никто не понимал. Первые два раза врачи прописывали ему какие-то таблетки, делали какие-то уколы, и отправляли назад уже через пару дней. Недуг вроде проходил, на некоторое время. Разве что появлялись иногда странные пятна на коже, отчего Володю некоторое время обзывали Леопардом. Теперь же назревало нечто серьёзное и все это сразу почувствовали. Кроме него самого — он не приходил в сознание до самой больницы.

Санитарная машина неслась по просёлочной дороге, мимо полей с сухостоем и брошенными ржавыми комбайнами, мимо вытоптанных дочерна пастбищ с тощими коровами, мимо заводов и фабрик и районной управы, двух школ и дома культуры, закрытого на ремонт последние пятнадцать лет. Мотор дребезжал и кашлял, колёса поминутно проваливались в колдобины, взметая брызги грязной дождевой воды и расшвыривая повсюду палую листву.

А Володя — знай себе – беспамятствовал, покачиваясь на жестких носилках. Так его спящего и внесли в приёмный покой центральной больницы N-ского района.

Больница та была построена во времена незапамятные, для нужд, ныне неизвестных, и представляла собой серое пятиэтажное здание с двумя небольшими пристройками сзади. Когда-то у неё были прекрасно оштукатуренные стены и изящная лепнина. Когда-то паркетные полы в её коридорах блестели, как янтарь на солнце, а стены - дарили умиротворение своим приятным зеленоватым оттенком. Когда-то сюда доставили самое лучшее из имеющегося оборудования, и новые полосатые пижамы, и даже провели телефонную связь, в то время как мостовые и тротуары по всему городу были ещё деревянными. Когда-то, под вой медных труб и дружные аплодисменты, городской глава разрезал на дверях этого здания алую ленточку, и внутрь тонкой струйкой просочилась вереница прибывших по распределению молодых специалистов, решительных, волевых и всемогущих в своей области.

Когда-то, это был один из самых лучших медицинских центров всего округа. Всё это осталось в прошлом. Шли годы. Город рос и процветал, сменив деревянный настил на полноценный асфальт, а телеги – на автомобили. Улицы стали длинными, а деревья – большими. Появились новые школы, больницы, заводы, и целые города в непосредственной близости. На посту городского главы сменилось где-то с десяток человек, последний из которых обзавёлся многочисленной свитой помощников в массе подведомственных структур.

В общем, прогресс неумолимо шагал вперёд, и некоторое время больница вполне соответствовала его требованиям, но вскоре блеск её потускнел, лепнина отвалилась, краска облупилась, паркетный лак облез и вытерся, пришло в негодность передовое оборудование и устарели методы лечения. Вылиняли, но никуда не делись полосатые пижамы, больше походившие теперь на арестантские робы. Ныне больница стала лишь бледным подобием того оплота медицины, коей являлась в прошлом.

Пятый этаж этой богадельни был завален списанной мебелью и прочим хламом, в палатах томились списанные люди — по большей части сумасшедшие и неизлечимо больные, а по мрачным коридорам, еле переставляя ноги, тихонько прогуливались «ходячие». Крыша больницы — а кое-кто утверждал, что и у её начальства – безнадёжно протекала, в оконных щелях завывали ветры, а больные здесь чаще умирали, чем исцелялись. Город уже давно перерос её.

Такое жуткое преображение часто имеет место быть, когда маленький городок связывается с остальным миром только посредством телефонной связи, годами не функционирующей. И когда этот городок заложен в самой глуши огромной страны не сколько для того, чтобы здесь жили и процветали граждане, сколько для галочки в графе «Количество городов, построенных в нежилой глуши за отчётный период». Жители же города, однако, не жаловались, легко и быстро найдя, чем себя занять в той самой глуши.

Заводы работали, поля до некоторых пор возделывались, школы и детские сады худо-бедно воспитывали подрастающее поколение, а больница, так и оставшаяся лучшим из имеющихся медицинских центров в округе, хоть и плелась в самом хвосте прогресса, но функцию свою выполняла сносно. Для сельской-то местности.

А что за люди здесь работали!

Персонал больницы в большинстве своём был столь же стар, сколь и она сама. Заведовал ею видавший виды главный врач, известный как Аркадий Карлович, выполняющий функцию директора и маленького тирана по совместительству. Его врачебная лицензия давно пришла в негодность, о чём запамятовал и он сам и его непосредственное начальство. Впрочем, это не мешало Аркадию Карловичу продолжать врачебную деятельность, леча болезни допотопными средствами и оборудованием, изготовленным в самом расцвете СССР.

Его подчинённые представляли собой унылое зрелище. Пара десятков мужчин и женщин пенсионного или предпенсионного возраста изо дня в день приходили сюда, заглядывали в палаты, суетились на этажах, смолили папиросы в курилке на заднем дворе, гоняли чаи в ординаторской по вечерам и почти постоянно, даже без отрыва от работы, жаловались друг другу на свои болячки и прочие горести жизни. И если бы не белые халаты, которые, кстати, не каждый врач удосуживался надевать, их можно было принять за пациентов, что порой и происходило.

Аркадий Карлович понимал, что некоторым из них давно пора уже на покой, но свежее пополнение в лице молодых специалистов обещало быть очень и очень нескоро, а потому старая гвардия слабовидящих и тугослышащих – но в прошлом подающих большие надежны – врачей не спешила покидать облупившиеся стены этого своеобразного мавзолея. К тому же – а это очень нравилось Аркадию Карловичу – они были согласны работать за гроши, едва превышающие их пенсию.

Серую массу старожилов слегка разбавлял вспомогательный персонал больницы в лице довольно-таки молодых, а иногда и непозволительно юных медсестёр. Многие из них, однако, успели выработать внушительный стаж в стенах больницы, и это были заметные личности с необъятными габаритами, сильными руками, громкими голосами и не сложившейся личной жизнью. Некоторые из них могли остановить на скаку не только коня, но и поезд, иные перетаскивали кровати в палатах вместе с пациентами, а третьи умещались в дверном проёме только боком. Все как один они взаимодействовали с больными и между собой посредством крика, даже если стояли совсем рядом. Тем временем, у другой половины сестринского состава вся жизнь была ещё впереди, а позади – только несколько лет университета и диплом, далеко не красный. Они были молоды, не умудрены опытом и не обезображены временем и жирами. Сама судьба не давала им состариться в вышеописанном тёплом коллективе: они увольнялись и уходили на поиски лучшей доли уже через месяц-другой, а их место занимали свежеиспечённые выпускники, а иногда и действующие студенты, проходящие интернатуру.

Командовала этой пёстрой компанией старшая медсестра, известная как Светлана Викторовна. Старшей она была только по должности, в жизни же ей едва исполнилось 30 лет. Эта вполне симпатичная, но сильная и волевая девушка (женщиной её назвать не смог бы никто, даже при желании) обладала уникальным умением. С одинаковой лёгкостью она командовала как легионом медсестёр опытных, так и табуном студенток-неумех. С первыми Светлану роднило неплохое для своего времени медицинское образование и неудачный брак (о котором она хоть и не распространялась, но коллеги додумали всё за неё), со вторыми – возраст и современные взгляды на жизнь.

Поговаривали, что Светлана Викторовна в прошлом была не то учительницей младших классов, не то психологом – в любом случае, это наверняка было подспорьем в работе с людьми. На деле же никто ничего доподлинно не знал, поскольку она, как вы догадались, больше слушала, чем говорила и не распускала ни сплетен, ни слухов, ни достоверных фактов. Возможно, именно по этой причине она не смогла завести дружественных отношений с коллегами, которых хлебом не корми – дай пообсуждать последние новости. Но дело своё Светлана знала и успешно занимала свою должность вот уже несколько лет без перспектив карьерного роста, которых она, впрочем, и не преследовала.

В таком составе больница встретила 21 век. Встретила и не заметила, стоит сказать. Методы лечения оставались старыми, лекарства применялись из числа тех, которые больше не выпускают, но на складе ещё много, а оборудование – из разряда «работает – ну и слава Богу». Единственным новшеством, которое больница нехотя переняла у современных клиник – это услуги частных охранных предприятий. Это мудрёное словосочетание воплотилось толстой папкой с договорами в кабинете Аркадия Карловича и долговязым мужчиной средних лет, вечно дремлющим на табуретке у входа. Если бы не мятая форма охранника, его можно было бы принять за электрика, тем паче, что синяки под глазами и тонкий запах перегара были его постоянными спутниками.

В масштабах современности больница и её обитатели больше походила на старый ящик с инструментами, которые уже ни на что не годны, хотя бы потому что они ржавые и поломанные, и быть может, так продолжалось бы ещё очень долго, но, волею случая, конец оказался ближе, чем надеялся любящий свою работу и не желающий мириться со старостью Аркадий Карлович. Ибо даже в местах не столь отдалённых рано или поздно случается нечто, переворачивающее всё с ног на голову.

Нечто, способное всколыхнуть застоявшиеся воды любого болота, не желающего течь по законам современного мира…

И этим «нечто» был Володя Степнов, детдомовец не то восьми, не то девяти лет.

Противный женский голос огласил коридор:

– Где эта рыжая? Эй, товарищ! Да вы, с уткой, не видели тут девочка пробегала такая, рыжая. РЫЖАЯ, говорю. Ты что глухой? Эх, старый пень, иди куда шёл, сама найду… О, Аркадий Карлович, добрый день. Вам случайно не попадалась…

– Потом, Зиночка, всё потом, – донеслось в ответ

Володя попытался открыть глаза, но веки не слушались. Слева — очевидно тоже в коридоре — послышался грохот металлической посуды. Где-то совсем рядом, над ухом, кто-то чуть слышно произнёс, будто про себя:

– Этот сморчок догадается запереть дверь или нет?

И тут же грохот стал чуть потише.

Мальчик открыл глаза и увидел облупившийся потолок со свисающей одинокой лампочкой и двумя клочками туалетной бумаги, слегка колышущихся на сквозняке. На потолок детдомовской спальни это не было похоже. Не было следов от спичек.

С огромным трудом Володя поднялся на кровати и понял, что находится в больничной палате. Зелёные стены. Решетка на окне. Старая ширма в углу. Упитанный старичок с залысиной и очень короткой шеей стоял у запертой двери.

– Ну-с, – деловито пробормотал он, пролистывая какие-то бумаги, – Вижу, ты оклемался. Как самочувствие… Володя? Ты же ведь Володя, да?

Мальчик кивнул, но ответить не мог — слишком пересохло в горле.

– Ну ты лежи пока, не вставай. Обед скоро принесут. Голодный небось? Скажи, чего это ты в обморок упал? Уж не от голода ли?

Володя покачал головой. Он хотел сказать, что питается как все и даже не хуже. Он не отказывал себе в удовольствии съедать весь свой хлеб. Но поделиться этими сведениями не удалось. Врач отошёл к окну, чтобы разглядеть на свет рентгеновский снимок. Потёр макушку. Покачал головой. Сложил бумаги в папку и снова вернулся к постели.

– Вот что. Ты не переживай, малец. Всё будет хорошо. Какое-то время побудешь здесь, нужно… эээм… сделать ещё кое-какие анализы. Так что осваивайся. Вещи твои в тумбочке, наверное… Про обед я уже сказал, да? Ну, не скучай.

И дружелюбно подмигнув, врач удалился.

За дверью тут же пронеслось:

– Ну Аркадий Карлович, никак не могу я найти эту рыжую, ну из шестой палаты которая!

– Ах, боже мой, Зиночка. Вот меня вы в любое время из-под земли достанете, а пациентов теряете направо и налево. Спросите у Светланы Викторовны.

– А Светлана Викторовна где?..

Послышались торопливо удаляющиеся шаги всё стихло. Володя приподнялся на кровати.

– Тебе тоже показалось, что он врёт? – спросил вдруг кто-то прямо у него над ухом.

Обернувшись, Володя увидел странного типа, восседающего на тумбочке, сложа ногу на ногу. Он был облачён в сюртук с вензелями и кружевными манжетами, а на его круглой голове красовалась маленькая корона. Но удивляло не это, а тот факт, что незнакомец был не совсем человеком.

Он больше походил на огромный оживший рисунок, грубый и не разукрашенный. Корона на его голове тоже была белая и как будто бумажная. Но вёл себя и говорил, как человек.

– Что, не признал? Ну ничего, бывает. Всё-таки давно не виделись. Меня Принцем величают.

С этими словами странный тип протянул мальчику руку. Тот с недоверием покосился на длинные чёрные пальцы, но ответил на рукопожатие. Рука Принца была реальной, как скорее всего и весь он сам.

– Я что, сплю? – Спросил Володя.

– Кто тебя знает, – пожал плечами Принц, – Но как бы то ни было, рассольник на обед не ешь. Там огурцы прокисшие, я проверил. Ладно. Я за остальными схожу, а ты пока осваивайся.

Принц соскочил с тумбочки и шагнул за ширму.

Всё стихло. За стенкой, в соседней палате кто-то зашёлся сухим кашлем на добрые полминуты. Спустя некоторое время, дверь палаты распахнулась и сморщенная старушка вкатила маленькую тележку с посудой.

– Здорова, касатик! Вот, покушать тебе везу. Садись давай. Тут картошка вот, котлету держи. Компот. Хлеб… Ох ты ж, прости Господи, хлеб на столе забыла. Ну да я сейчас принесу. А пока на вот, рассольник.

Мальчик с удивлением наблюдал, как сердобольная старушка выставляет на тумбочку подносы с едой, да наложенной как следует и с горочкой. Даже из рассольника огурцы торчали чуть ли не целиковые. Такого царского обеда он не видел с тех незапамятных дней, когда ещё не был сиротой. Между тем, старушка с тележкой удалилась. Принюхавшись к рассольнику, Володя нашёл его съедобным и в миг уплёл всё до последней жопки от огурца. Потянувшись ко второму он вдруг опомнился:

- Эй… Принц! – позвал он, – Ты есть хочешь?

Из-за ширмы никто не отозвался. Мальчик выбрался из-под одеяла и осторожно ступил на холодный пол. Ноги едва слушались. Держась за край кровати, он подошел к ширме. За ней никого не было, не считая нескольких дохлых мух на паутине в углу.

Володя решил, что наверное ему всё-таки это приснилось и вернулся к обеду. Однако вскоре ему стало не до еды. В затылке что-то вдруг резко застучало. Перед глазами поплыли круги. Упав на кровать, он тяжело дышал и чувствовал, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди. В приоткрывшейся двери на миг показалось чьё-то бледное лицо с копной рыжих кудрей. Прежде чем провалиться в беспамятство, Володя увидел лишь большие испуганные чёрные глаза.

Давление пришлось сбивать капельницей и не один раз. По всему выходило, что лечение будет долгим.

Первые несколько дней Володе было совсем плохо, и он почти всё время пролежал в беспамятстве. На коже снова появлялись пятна, она шелушилась и как будто отмирала местами. Шли дни, а окончательного диагноза поставить никто не мог, лечение прописывали какое ни попадя, благо списанных лекарств было в избытке. Володя был хоть и хлипким, но живучим и держался изо всех сил. По итогам первой недели, к нему было приставлено целых полтора врача, один из которых денно и нощно караулил у дверей палаты, прибегая на каждый шорох, а второй – точнее его половина – присылал из своего кабинета туманные распоряжения и направления на сдачу анализов и прохождение каких-то процедур. Сам врач поблизости даже не появлялся и это был Аркадий Карлович.

Когда стало ясно, что эти странные люди не хотят сдаваться без боя, хоть и лечат малыша чем-то совершенно бесполезным, недуг вдруг ослабил хватку. Мир приобрёл утраченную чёткость и перестал плыть перед глазами и мальчик, наконец, смог встать с постели. Отметив в своих записях улучшение, первый врач удалился восвояси, чтобы больше никогда не показываться рядом с палатой малыша, в то время как второй составил для Володи план процедур, которому нужно было следовать ежедневно, пока что-нибудь не измениться.

И ничего не менялось изо дня в день, на протяжении целого месяца. Периодически мальчика навещали врачи и медсёстры, трижды в день ему приносили еду, раз в неделю он посещал душевую в сопровождении медсестры. В её же обществе он совершал походы в туалет. Больше ни с кем и ни с чем Володя не контактировал, другие больные попадались ему на глаза разве что по пути в процедурный кабинет, а навещать малыша из детского дома, разумеется, никто не приезжал.

Володя не совсем понимал, почему с ним обращаются как с заключённым, хотя это было очевидно: Аркадий Карлович попросту никогда не сталкивался с болезнью, выпавшей на долю мальчика, и не знал, как её лечить и чем она чревата. Ко всему прочему по области свирепствовал грипп. И в кардиологии, и в эндокринологии и даже в изоляторе душевнобольных все ходили с температурой и хлюпали носами. Не хватало до кучи заразить и без того трудного пациента ещё гриппом. Поэтому его и определил в отдельный бокс.

Тем временем, запершись в своём кабинете, главврач усиленно думал, перекладывая с места на место листы из истории Володиной болезни, периодически сверяясь с результатами свежих анализов. Он проштудировал все доступные справочники и не находил никаких ответов. В связи с чем у него назревал план, до поры никому неизвестный.

Володя тем временем проводил свои дни в одиночестве и рутине. Он давно уже в мельчайших деталях изучил обстановку своей палаты и её место в больнице. Она была маленькая, располагалась в значительном отдалении от всех остальных палат. Скудный интерьер, помимо ширмы и кровати с тумбочкой составляла табуретка без одной ноги, приставленная к стене, чтоб не падала. В свободном углу палаты на линолеуме виднелись отчётливые вмятины от четырёх ножек, далеко расположенных друг от друга, что позволяло предположить, что когда-то палата была двухместной. Потолок, помимо обрывков туалетной бумаги, украшали жёлтые разводы, штукатурка местами облупилась и свисала, как бахрома на занавесках. Неприятный зелёный цвет стен угнетал. Если поковыряться в многочисленных трещинах, можно было насчитать порядка четырёх слоёв краски разных оттенков зеленого, из которых последний — самый мерзкий. Эти наслоения были как годичные кольца - по каждому слою на каждые 10 лет существования больницы.

Единственным элементом, привносившем разнообразие в жизнь малыша было окно, забранное ржавой решеткой. В нем, как в том старом телевизоре круглосуточно показывали жизнь большого города. И в те дни, когда самочувствие позволяло, мальчик сидел у окна и думал о чём-то, глядя поверх больничного двора на улицу, раскинувшуюся по ту сторону забора, на пёстрый поток машин и людей. Он понимал, что это – ещё не весь мир, но довольствовался малым.

А город, простирающийся за ржавым забором, жил по осенним законам, обтекая старую больницу со всех сторон, как река минует высокие скалы, стоящие на её пути. Потрепанные авто всё неслись куда-то по проспекту, скрываясь за поворотами. В продуктовом магазине, что стоял напротив больницы толпились бесконечные очереди, вмещающие, кажется, добрую треть всех горожан, в то время как другие две трети корпели у станков, скрипели ручками в тетрадях, строили, продавали – словом, занимались вещами обыденными, где-то за пределами поля зрения.

Небо ежеминутно рассекали косяки оголтелых перелётных птиц, спешащих к далёким землям. Когда отлетели последние стаи, небо вновь навек осиротело, поскольку над этим участком земли никаких иных летающих объектов за всю города не наблюдалось ещё со времён Чкалова, который якобы здесь когда-то пролетал, что, но скорее всего, было выдумкой.

А Володя всё наблюдал и наблюдал, не зная иного досуга. И через некоторое время его внимание стали привлекать сценки, разворачивающиеся прямо под окнами. Тут его ждало знакомство с куда более загадочным миром и вскоре всё внимание мальчика было приковано к больничному двору.

Главным героем здесь был дворник. Каждый день он сгребал в бесформенные кучи листву, еще не совсем облетевшую с рассаженных по территории больницы берёз. Это занятие не приносило ровным счётом никакой пользы: листва продолжала падать с каждым днём всё больше и, видя такое дело, дворник с досады бросал метлу в самый разгар работы и уходил на затяжной перекур. А назойливые желтые и рыжие листочки, словно перья сильно линяющей птицы, липли к асфальту, путались в траве, застревали в досках дворовых скамеек. Но дворник был тот ещё упрямец, и каждый день возвращался к борьбе за чистоту.

Примерно раз в два дня в этом моноспектакле происходил переломный момент, когда во дворе появлялись двое широкоплечих санитаров с носилками, на которых лежало что-то, накрытое чёрной клеёнкой. Если дворник в этот момент мёл, то он моментально отступал в сторону, откладывал метлу и старался не смотреть на носильщиков. Угрюмые и молчаливые, санитары относили носилки в неприметное одноэтажное здание у забора, и возвращались через несколько минут, уже с пустыми носилками. При этом один из них каждый раз был бледен, как лист бумаги и обязательно останавливался, чтобы покурить.

Содержимое носилок было для Володи одной из самых животрепещущих тайн и, общаясь с врачами и сиделками, помимо прочих вопросов, он каждый раз интересовался, что это такое каждый день таскают в один конец санитары. И каждый раз ответ ускользал от него: сиделки неуклюже отнекивались или неумело врали, а врачи как более искусные во вранье - ловко переводили разговор в другую сторону. И лишь уборщица – старая скрюченная женщина с едва заметными усами, отвечала куда прямолинейно - «Не дай Бог тебе узнать», после чего начинала вполголоса – будто про себя – рассуждать на излюбленную темы: почему таким молодым да ранним такая участь досталась, где справедливость в мире и куда смотрит правительство.

Из всего этого Володя сделал вывод, что никто толком и сам ничего не знает, и решил разнообразить свой досуг рисованием.

Владимир любил рисовать. Долгие дни и вечера он коротал за этим занятием в стенах детского дома. Пока другие дети играли во дворе, выбивали друг из друга дурь и выдумывали всевозможные проказы, Володя сидел за столом или просто на полу и по нескольку часов выводил неокрепшей рукой свои каракули на тетрадных листах, газетах и обрывках обоев.

Он рисовал самозабвенно, с упоением и завидной усидчивостью, столь несвойственной маленьким детям. Нет, у него не было абсолютно никакого таланта, прямые линии у него получались редко. Это были совершенно обычные рисунки, далёкие от шедевров. Но для мальчишки они были целым миром, красочным и живым. Тем миром, которого он был лишён с раннего детства. Один рисунок плавно перетекал в другой, выстраиваясь в целые панорамы с фантастическими городами, населённые причудливыми существами и растениями. Большую часть изображённых им сцен Володя заимствовал из окна спальни, из немногочисленных книжек с картинками, с заднего двора где обычно играли ребята.

С верхнего этажа детского дома - поверх бетонного забора — открывался вид на большие города вдалеке, фабричные трубы, покосившиеся столбы вдоль просёлочной дороги и голубеющий вдалеке лес. Иногда по дороге, мимо детского дома проезжали тракторы и грузовики, в тот же миг становясь объектами рисования. Мало-мальского представления об облике и быте других, нормальных людей — не в серых казённых одеждах, и не с разбитыми носами, заострёнными скулами и маленькими бегающими глазками, и не с бочковидными как у Аделаиды Тихоновны телами – он не знал. Не знал, как выглядят обычные городские улицы, не поросшие бурьяном и борщевиком и без залитых бурой жижей колеями разбитых дорог. Поэтому во многих Володиных рисунках была частичка выдумки. Его личные представления о мире.

Мало кто понимал его творчество, а впрочем Володя и не старался с кем-либо делиться этими знаниями, да и своим творчеством. Кто-то из сверстников пытался выменять его рисунки на хлеб или даже непонятно где украденные конфеты, но юный художник был непримирим, вплоть до того, что приходилось драться за свои шедевры и тщательно прятать их по ночам.

Поэтому у Степнова не было друзей. Зато была целая пачка рисунков. И к его большой радости, среди пожитков, переданных врачам в день госпитализации, была кипа его художеств.

Первым делом, освоившись в палате, Володя разобрал свои работы и расставил самые удачные на полу вдоль стен и на подоконнике. Вот где бы пригодился клей из каши — на стенах так много места, а приклеить рисунки нечем.

Тут же встал вопрос — чем и на чём рисовать. С этим он приставал ко всем, кто входил в палату: к врачам и сиделкам, к уборщице, к электрику, который однажды пришёл и заменил старую тусклую лампочку на новую — точно такую же тусклую. Даже к той странной рыжеволосой девице, которая имела обыкновение разгуливать по коридорам и заглядывать на несколько мгновений во все палаты подряд, Володя успел пристать с парой вопросов о карандашах и бумаге. Обычно все пожимали плечами или отмахивались. Уборщица иногда приносила огрызки карандашей и старые не пишущие ручки, выметенные из-под шкафов. И это был прогресс. Холсты же заменили пожелтевшие страницы из пачки листов назначений и старого амбулаторного журнала — этот поистине королевский подарок Володя обнаружил однажды утром под дверью палаты но так и не узнал личности дарителя.

Но — дело пошло. И новые рисунки дополнили старые, а сюжеты черпались из больничного окна. Дворник воюет с листвой, санитары несут загадочное нечто под чёрной клеёнкой, в магазине напротив очередь из двадцати человек.

На фоне этой творческой эйфории самочувствие мальчика немного улучшилось, Володя даже начал слегка поправляться, оставаясь, однако, слаб и бледен, а вот врачебный контроль, больше похожий на конвой, не ослабевал. Мало кто заметил, что терапия рисования шла ребёнку на пользу, но спасибо и на том, что никто не препятствовал этому увлечению. Даже наоборот, в этом славном начинании мальчик вскоре обрёл союзника.

Светлана Викторовна, узнав по сарафанному радио об увлечениях мальчика, пришла однажды к нему в палату с пачкой настоящей бумаги и цветными карандашами, чем вызвала его бурный восторг и одобрение. Впоследствии она часто навещала Володю, снабжая его расходными материалами, а иногда и сладостями. Порой, присев на краешек кровати или поломанный табурет, она просто наблюдала, как мальчик с упоением выводит на листе бумаги свои — одному ему близкие и понятные – миры и персонажей. Можно было предположить, что она прониклась жалостью — если не симпатией – к этому маленькому герою, стоически выдерживающему капризы неизвестной болезни. Её умиляли его светлые вихры и маленькие неловкие ручки. И ужасали многочисленные гнойники, время от времени без каких-либо причин возникавшие на тощем тельце.

Своих детей у Светланы Викторовны, как известно, не было. На этот счёт у орды её подчинённых имелось своё мнение и даже целый альманах противоречивых сплетен. Но все были солидарны в том, что старшая сестра взяла над отщепенцем шефство.

Двадцать пять лет промелькнули как день. К такому выводу пришёл Аркадий Карлович, глядя в треснувшее зеркало на низкорослого, плешивого и тучного субъекта в линялом белом халате. Года не те, и ум уже не тот. Где тот маститый специалист широкого профиля? Развалился вместе с Союзом нерушимым республик свободных. Нет, он уже не директор больницы, он заведующий складом просроченных запасов раствора бриллиантовой зелени. Прогресс оставил и его и вотчину позади планеты всей.

Но как же не хотелось с этим мириться. Как же не хотелось сдаваться. Он не может – после стольких лет добросовестного – и не очень – труда… Но Аркадий уже на пороге склероза. Руки не слушаются, глаза не видят. Осталась лишь былая хватка, талант заискивания перед вышестоящими чинами. Он мог ещё юлить и подыскивать ключи к нужным людям, находить дыры в бюджете, чтобы как-то держать всё на плаву. Подчинённые, опять же, пока что слушались и признавали его авторитет.

Старожилы больницы, проработавшие с Аркадием Карловичем как минимум лет десять-пятнадцать, давно уже усвоили все повадки и привычки своего начальника, а новые – не задерживались дольше года потому как, не смотря на всю свою безобидную наружность и достаточно мягкое обхождение с пациентами, Аркадий Карлович был человеком в известной степени чёрствым и жестоким. Эти до поры до времени маленькие изъяны иногда очень не вовремя заставляли главврача поступать не по совести, а из корыстных побуждений. Даже клятва Гиппократа была им неоднократно и неприкрыто попрана. И пусть случалось сие нечасто, но всё-таки задевало окружающих, в силу чего они отказывались работать под началом этого человека.

А Аркадий Карлович был именно человеком, и, как любому человеку, ему было свойственно ошибаться. С каждым годом всё чаще, но что тут поделать? Он и так старался, как мог. Одному чёрту было известно, каких усилий стоило Аркадию Карловичу ограждать вверенное ему учреждение от грозных проверок, сколько инстанций он обежал, выбивая бесплатный ремонт для помещений и оборудования. И не важно, что ремонтники завалили все сроки и не появлялись уже полгода — он всё же добился своего. Вот бы ещё одобрили бюджет на следующий год. И сошёлся бы отчёт по текущему году.

Нет, продолжаться вечно это определённо не могло. Нужно было идти ва-банк. Кинув поверх очков досадливый взгляд на своё отражение, Аркадий Карлович вернулся к столу.

Из раскрытой папки на него глядел анамнез Владимира Степнова, не то восьми, не то девяти лет. С четырёх лет — в детском доме. Родители неизвестны, сведений о болезнях нет, даже о ветрянке. Условия жизни приемлемые. Иммунитет слегка ослабленный, а впрочем это не самая главная проблема. Другое дело — малокровие. Частые скачки температуры и давления. Частые кровотечения из носа. Лихорадка. Ест только в обед. Зажрался, видать, на доп. питании-то. Поражения кожных покровов. Гнойный дерматит? Откуда бы ему взяться? Много рисует. А это кто сюда вписал? Вычеркнуть.

Аркадий крепко задумался. Дело было интересным и загадочным. И план назревал следующий — вызвать специалиста с «большой земли», в условиях строжайшей секретности. Запросить с ним же оборудование для экспресс-анализов. Если в крови ничего нет, то нужно покопаться в костном мозге. А что если это новая, еще не открытая болезнь? Это сколько можно всего сделать. Вытребовать средства и оборудования, провести исследования. Если всё выгорит, он будет выступать с лекциями, напишет научный труд. Имя Аркадия Карловича ещё прогремит на весь мир!

Главное, чтоб мальчонка дожил. Поэтому — усилить контроль и перевести его… В кардиологию? Или дерматологию? Пёс с ним, пусть лежит где лежит - рядом с психическими.

Пододвинув к себе старенький телефонный аппарат, Аркадий по памяти стал набирать номер управы, дабы заручиться поддержкой губернатора. Пухлые пальцы с трудом пролезали в дырочки телефонного диска, а в трубке что-то противно жужжало. Аркадий уже видел будущее в радужных красках: престижная премия, признание в высших кругах, карьерный рост и прочие блага. Он станет героем областного, если не всероссийского масштаба, столичный специалист будет залогом огласки и резонанса, а этот несчастный мальчишка – счастливым билетом в лучшую жизнь. На что только не пойдёшь от старости и отчаяния, верно?

Весть о скором приезде специалиста из самой Москвы взбудоражила всех обитателей больницы. За несколько дней до этого знаменательного события по всем этажам началась генеральная уборка с ежечасным мытьём полов, заменой температурных листов в палатах и даже выдачей нового постельного белья. Хотели даже выдать больным новые пижамы из кладовой, строго под счёт роспись, но таковых оказалось только три комплекта, изрядно поеденных молью. Зато обнаружилось пять новеньких (85 года выпуска) швабр.

Их немедленно выдали уборщицам первого этажа, а старые – скорым образом были сожжены вместе с берёзовой листвой. В общем, кутерьма стояла настолько знатная, что даже среди больных начались волнения: они ждали прибытия специалиста не меньше, чем врачи и часами просиживали у окон в бдениях, словно это лично к ним, ко всем и каждому, приедет спаситель из первопрестольной. Причём сам Президент, не меньше. Лишь двоих человек никак не коснулись эти треволнения: главу отделения кардиологии — потому что он уже месяц находился в запое – и, собственно, виновника сего торжества, Володю Степнова. В его палате тоже, насколько это было возможно, навели красоту: промыли полы и стены, соскоблили с потолка ошмётки белил и наскоро побелили оконные решётки. Самого мальчика переодели во всё более-менее новое. На прикроватную тумбочку водрузили графин с водой из регистратуры, а подоконник украсили чуть пожелтевшей, но ещё бодрой геранью.

Володя безучастно наблюдал за происходящим. В последнюю неделю ему было всё равно. Он продолжал рисовать время от времени, но и это делал без удовольствия, а просто — от скуки.

И вот, в последних числах октября, из самой Москвы в провинцию прибыл тот самый специалист, чьё имя осталось для большинства загадкой: профессор, широко известный в медицинском мире как автор целого ряда статей в медицинской литературе, и чей авторитет не вызывал сомнений.

Ещё довольно молодой и без лысины, широкоплечий, с массивным волевым подбородком и открытым пронзительным взглядом, он пришёл, одетый в строгий костюм и благоухая дорогим одеколоном. Одним своим видом он внушил уважение всех обитателей больницы ещё у ворот. Кто-то из персонала увидел его в окно и криком возвестил остальных. Перешёптываясь, и обсуждая детали его внешности, зеваки смотрели, как дворник вытягивается перед профессором по струнке, в то время как профессор решительно входит в здание больницы.

Проигнорировав шевеления проснувшегося от дремоты охранника, столичный визитёр пошёл напрямик в кабинет главврача. Там они обменялись дежурными приветствиями, после чего Аркадий Карлович с места в карьер ввёл гостя в курс дела, не преминув рассыпаться в предварительных любезностях и благодарностях в содействии, на что специалист коротко кивал и изредка закатывал глаза, утомлённый пустой болтовнёй. Он явно ценил своё время и не терпел волокиты. Или просто не любил, когда перед ним лебезят.

Они вышли из кабинета и отправились на второй этаж, захватив по пути халат для гостя и свободную медсестру, чтобы делать записи, если потребуется. В таком составе они и предстали перед мальчиком, который в эту самую минуту сидел на хромом табурете и рисовал что-то в своём журнале. Увидев гостей, Володя со вздохом и смирением приготовился к очередной экзекуции.

Под бдительным надзором специалиста, Аркадий Карлович проделал привычные манипуляции над больным, опросил, осмотрел, послушал тоны сердца и хрипы в лёгких, зачем-то заглянул малышу в широко разинутый рот и даже проверил реакцию его зрачков на свет. Не прерывая своих действий, он время от времени бросал преданный взгляд на специалиста и кратко восклицал: «Вот видите?», «Как я и говорил!», «Ну, как вам?». Наконец, он подал специалисту историю болезни, температурный лист и все личные заметки по этому делу, которых набралось уже изрядно.

Не меняя выражения лица и не сводя глаз с ребёнка, специалист кивал на все слова, и, казалось, находился где-то далеко, в глубинах собственных мыслей и умозаключений. Когда осмотр был завершен, специалист подал Аркадию Карловичу небольшой чемоданчик с инструментами для проведения пункции костного мозга.

– Можете начинать, - кратко произнёс он, но увидев, как Аркадий Карлович собирается делать мальчику анестезирующий укол, добавил:

– Да у вас руки дрожат, батенька. Давайте-ка я сам.

Процедура заняла меньше часа. В ожидании начала действия анестезии, профессор достал иглы и перевязочный материл, проверил все инструменты. Аркадий Карлович, посрамлённый своим тремором, но в полной готовности примчаться по первому зову, стоял у дверей. Медсестра со скучающим видом смотрела в окно.

- Запишите, два миллилитра, – бросил специалист через плечо, вытягивая шприцем тёмно-бурую неподатливую жидкость. Володя лежал совершенно спокойно и даже не чувствовал, что между рёбрами у него воткнута игла.

Вскоре всё было готово. Место прокола было продезинфицировано и укрыто специальной перевязью.

– Ну что, пройдёмте в лабораторию. Будем разбираться. Думаю, обойдёмся без пункции подвздошной кости. – сказал профессор, сняв перчатки. Аркадий с готовностью кивнул.

Они уже почти скрылись в коридоре, когда вдруг специалист остановился.

– А впрочем, начинайте пока без меня, Аркадий Карлович. Я хотел бы поговорить с мальчиком.

Медсестра хмыкнула, пожала плечами и удалилась, так и не поняв, зачем её вообще позвали, а главврач понимающе кивнул и бесшумно запер за собой дверь. А сам остался снаружи и подглядывал через матовое стекло в двери.

Оставшись наедине с пациентом, профессор отложил в сторону все вещи, скинул халат и присев на край кровати, заговорил с малышом, который в это время пристально смотрел на него, как бывало всегда, когда в палату приходил новый человек.

Разговор начался неловко и едва-едва клеился.

– Ну что, боец. Как чувствуешь себя?

– Хорошо.

– Сейчас что-то болит?

– Только там где кололи, немножко.

– Ничего, это пройдёт. Сегодня резких движений не делай, и три дня это место не мочи.

Володя кивнул.

– Давно ты здесь лежишь?

– Почти месяц.

– Мда… Многовато. Скучно наверное. Такая, вон, погода хорошая стоит.

– Ага…

– А болеешь давно?

– Да. – Малыш как будто специально отвечал такими же отрывистыми фразами, как и его собеседник.

– Уже бывал здесь?

– Весной. Два раза.

- Ясно, ясно.

Повисла пауза: специалист, явно обделённый общением с детьми, замешкался. На помощь пришли рисунки.

- А что это у тебя тут? – спросил профессор, обведя рукой картинную галерею на подоконнике - Сам нарисовал?

- Да...

Мужчина, щурясь, пытался понять, что нарисовано на одном из рисунков, вертел лист во все стороны, пытаясь понять, где тут верх и где низ.

– Талант, талант… – пробормотал он, – А что это такое?

– Это мои друзья, – спокойно ответил Володя.

– Из детского дома?

– Нет… Они из другого мира.

– Вот как… И, давно вы дружите?

– Не очень. Они иногда меня навещают. Как-то раз один из них мне даже жизнь спас.

– Ну надо же!

– Да, – с гордостью кивнул мальчик, – На обед давали прокисший рассольник, а он меня предупредил и я не отравился.

Специалист нахмурился, достал из кармана маленький блокнотик и что-то быстро-быстро стал записывать.

– Прокисший значит, ясно… Ну а ещё кто-нибудь тебя навещает?

- Нет, только друзья. Ну ещё врачи, медсестра, и та бабушка и рыжая девочка.

– Значит не скучаешь, уже хорошо.

Мужчина замер у окна, бесцельно глядя на задний двор.

– Что там происходит, – спросил Володя.

– Ничего. Дворник метёт листву. Хотя нет, уже не метёт, сломал метлу о колено. Хм…

Специалист снова сделал запись в блокноте.

– Да ты можешь встать, если хочешь. Просто осторожно.

– Хорошо.

Володя подошёл к мужчине и подставив к окну табурет, залез на него и тоже стал смотреть вниз, приложив ладони к стеклу. За окном начал накрапывать дождь. Листья берёзы прилипли к асфальту, дворник, подняв воротник телогрейки, курил под козырьком маленького здания напротив. Мокрая метла с поломанным черенком валялась на скамейке.

– А вы из Москвы приехали? – спросил Володя.

– Да…

– Специально, чтобы вылечить меня?

– Ну, не совсем так. Сначала мы выясним, чем ты болен. А потом уже будем лечить. Уже скоро.

- Хорошо. Не люблю болеть. Не люблю терять сознание. Надо мной смеются.

– Ну да, это понятно...

- Почему взрослые так часто говорят «понятно», хотя на самом деле ничего не понимают? – спросил вдруг мальчик сердито. – Мне каждый день говорят - «понятно», когда спрашивают как я себя чувствую и что у меня болит. Но так и не понял, что это за болезнь. Почему?

Врач поперхнулся, и не знал, что ответить, но вскоре нашёлся:

- Дело в том, что у тебя редкая болезнь. Ну… Все так думают. Но скоро мы всё узнаем наверняка. И я лично тебе всё расскажу. Договорились?

Володя кивнул. И, указывая пальцем на санитаров, торопливо семенящих под проливным дождём с загадочной ношей, спросил:

– А что это за дяденьки? Куда они идут? Вы не знаете?

– А, дяденьки… Ну, идут они в морг, скорее всего. Кто-то умер и они уносят тело, – спокойно и буднично ответил специалист, строча в блокноте.

Мальчик опустил руки. Повернувшись к специалисту, он искал глазами его взгляда и спросил с испугом:

– Умер?!

– Да. От болезней иногда умирают. Не всё можно вылечить, – пробормотал профессор, не глядя на мальчика, – Ну-с, мне пора. Через пару часов увидимся!

Потрепав парнишку по жиденьким вихрам, мужчина вышел. Мальчик остался. На ватных ногах он дошел до постели. Укутался в тоненькую простыню. И замер, глядя в никуда.

В коридоре специалист налетел на Аркадия Карловича, приросшего ухом к двери. Подле него стояла Светлана Викторовна с большим пакетом в руках. По её выражению лица, а также по луже, которая образовалась под одним из пакетов, было видно, что женщина очень торопится войти, но Аркадий Карлович её не пускал.

- Нути-с, приступим к исследованиям? – деловито спросил Аркадий Карлович у профессора.

- Давно бы уже приступили, вместо того чтобы тут стоять. Биоптат скоро свернётся, - ответил специалист сухо. Лицо его вновь приняло привычное каменное выражение, словно это не он только что сконфузился перед малолетним ребёнком и нёс какую-то ерунду. Смерив Аркадия Карловича пристальным взглядом, он пошёл прочь, бросив на ходу:

- Отправьте к ребёнку медсестру, ему нехорошо. И идёмте уже скорее, мне ещё сегодня обратно ехать.

Женщина с сумками как по команде вломилась в палату, в то время как Аркадий Карлович поспешил за специалистом, смешно семеня ногами и что-то озабоченно бормоча, словно оправдывался.

Светлана Викторовна давно привыкла к ударам судьбы. Она часто видела смерть и грязь, как на работе так и в жизни. Но стойкость и вера в светлое будущее помогали ей не сдаваться перед ударами судьбы. Она не сдавалась перед трудностями и на работе выкладывалась на все сто, попутно не давая прохлаждаться никому из вверенного ей персонала. Благодаря этим качествам, она в свои неполные тридцать лет и исполняла должность старшей медсестры.

Даже самодурство Аркадия Карловича не спугнуло её и в какой-то момент они даже спелись, и руководили больницей едва ли не на равных, учитывая, что весь остальной персонал менялся настолько часто, что не успевал заработать достаточного авторитета. Этот забавный тандем старого пня и молоденькой красавицы вызвал новые сплетни, и среди медсестёр помощница главврача была окончательно заклеймена самыми пошлыми эпитетами.

Но злых языков девушка не слушала, спорить с ними не рвалась, ибо знала, что это бесполезно. Но ещё лучше она знала своё дело, и на протяжении уже пяти лет девушка не давала больнице разваливаться, вытягивая её из грязи и разрухи. Все больные, особенно самые тяжёлые, смотрели на неё, как на спасительницу, благоговели и тянулись к ней, а она отвечала безграничной добротой и заботой, со всеми была внимательна и учтива.

Однако, спокойно пройти мимо бедного сиротки Светлана Викторовна не могла. Никто из пациентов не вызывал у неё такой жалости и сострадания.

В миг, когда она вошла в палату с пакетом гостинцев, девушка сразу поняла — случилось неладное. Мальчик скукожился на постели, ни жив ни мёртв. Окно палаты заплыло дождевыми потоками. Тёмно-синее небо низко нависло над городом. В сгустившихся сумерках палата казалась огромной, холодной и неуютной пещерой.

Светлана Викторовна сдержала вздох и вошла, включив свет.

– Здравствуй! Как себя чувствуешь?

Володя слабо улыбнулся в ответ. В пустых маленьких глазах затеплился огонёк.

– Лежи, не вставай. Я тут тебе кое-что принесла.

Мальчик с интересом наблюдал, как девушка достаёт из пакета пачки свежей бумаги и новые карандаши. И ещё маленькую штучку с экранчиком, несколькими кнопочками и мотком белых проводов.

– Смотри, что у меня есть.

– Что это?

– Это музыкальный проигрыватель. Любишь музыку?

– У нас в игровой комнате было радио. Но нам его не включали. А потом ребята уронили его из окна.

– Ну, тут тебе нечего бояться. Даже если уронишь — не разобьётся. Я тут записала тебе всякие сказки. Можешь слушать перед сном ну или когда захочешь. Давай я тебе покажу, как это работает.

Володя следил за манипуляциями медсестры с проигрывателем, но слушал невнимательно.

В его маленькой голове томились мысли. Мрачные, отнюдь не детские мысли, отправной точкой которых стало осознание того, что каждый день в больнице кто-то умирает. А что если вообще каждый, кто здесь находится, обязательно должен умереть? Может сюда и кладут людей, чтобы они умерли спокойно? А значит, скоро и он?

Володя взглянул на окно. Потрёпанный кленовый лист прилип к стеклу и медленно сползал вниз, омываемый потоками воды.

– Тебе всё понятно? – спросила Светлана Викторовна.

Володя кивнул. Он понял даже больше, чем нужно.

Он лишь спросил немного погодя:

– А что делать, когда я проиграю?

– Извини, что? – нахмурилась медсестра.

– Ну это же проигрыватель, – пояснил Володя, показав на плеер, – Как мне отыграть всё обратно? Тут не обойтись без музыкального выигрывателя.

Светлана Викторовна добродушно рассмеялась и объяснила всё ещё раз.

Поздним вечером, когда лаборатория не без активного участия приезжего специалиста, получила результаты, цитологического, истохимического, иммунофенотипизирующего и цитогенетического анализов, в кабинете Аркадия Карловича разразилась буря.

Этот памятный диалог (если беспомощное блеяние опозорившегося старца и громоподобные чеканные высказывания специалиста вообще можно назвать диалогом) мгновенно стал достоянием всей широкой общественности.

Большая часть врачей и медсестёр и даже некоторые больные пришли на звуки пламенной тирады к кабинету главврача. Стараясь как можно меньше шуметь, пробираясь через лабиринты из старых стульев и капельниц, безмолвная толпа заполнила весь главный коридор пятого этажа и замерла, ловя каждое слово, доносившееся из-за двери.

То, что они услышали, впоследствии ещё очень долго передавалось из уст в уста и обсуждалось на каждом углу, как в самой больнице, так и в морге и даже за забором.

Заезжий молодой человек, имя которого так и осталось неизвестным, рвал и метал. Он обвинял Аркадия Карловича во всех проблемах современной медицины, называл его обузой для науки и многими другими обидными для учёного человека выражениями. Он негодовал, и не видел пределов своего изумления тому, что глава районного центра, собравший под своим крылом всех более-менее вменяемых специалистов, за несколько недель усиленных исследований не смог диагностировать у мальчишки такой в общем-то банальной болезни, как лейкемия.

В завершении своей пламенной речи, которая уже почти стала сенсацией для всего города, столичный профессор пригрозил Аркадию Карловичу изъятием лицензии, закрытием всей больницы, публичным позором и чуть ли не судом, ткнув посрамлённого коллегу в каждое выявленное нарушение, скрупулёзно занесённое в чёрный блокнотик.

После этих последних слов всё вокруг замерло. Коридорные зеваки остолбенели, мысленно уже пакуя свои вещи и подающие заявление о приёме на работу в новый троллейбусный парк на окраине, а Аркадий Карлович, исчерпавший все свои мольбы и оправдания ещё полчаса назад, бессильно плюхнулся в своё кресло и, не в силах даже моргнуть, вперил взгляд в трещину на стене. Он увидел в ней всё своё мрачное будущее. Огромный рыжий таракан, пытающийся протиснуться между старой жвачкой и сигаретным фильтром, засунутым в самую глубину трещины, олицетворял в глазах Аркадия Карловича его самого, пытающегося найти себе новую работу, но неизбежно всеми гонимого. В гнетущей тишине Аркадий слышал, как жалобно скребётся несчастное насекомое, ищущее выход из сложившейся ситуации. Ещё никогда старый врач не чувствовал такого родства с тараканом, как в эти тяжкие минуты.

А заезжий профессор, не заметивший ни болезненной тишины, ни померкших красок, почти непринуждённо копался в своём портфеле.

- Вот что, - произнёс он наконец совершенно спокойным голосом, - Мальчику требуется немедленная госпитализация. Усиленный курс химиотерапии и возможно пересадка костного мозга. Господи, почему я должен объяснять такие элементарные вещи! Средства-то у больницы есть? Ладно, можете не отвечать с вами и так всё ясно. Подыщите ребёнку хотя бы психолога, у него что-то там не в порядке...

- К-как? – вздрогнул Аркадий, выйдя из транса.

Профессор смерил старика презрительным взглядом, бросил на стол заключение и краткое -- «Готовьтесь к проверке» – через плечо, ушёл, хлопнув дверью.

Аркадий покосился на трещину, но таракана в ней уже не было. Почувствовав приближение угрозы, насекомое поспешно ретировалось, последовав примеру коридорных слушателей.

Этаж опустел...