(Не) Желанная. Сапфировая герцогиня

Первая часть здесь:
Бакрия, Саграннские горы

За стенами сарая занимался болезненно бледный рассвет, и смертельная тоска сжала сердце Робера: скоро, совсем скоро всё закончится. В полдень, с соизволения местного божка, именуемого Великим Бакрой, герцог Алва пристрелит маркиза Эр-При.

Робер горько усмехнулся. Как рьяно он рвался из Агариса, с какой неудержимой решительностью хотел что-то изменить в своей жизни и чем всё обернулось в итоге? 

Он ехал в Кагету добывать корону для Альдо, а нашёл свою смерть. Похоже, Ворон станет камнем преткновения для всех Людей Чести. Но Эгмонту Окделлу повезло больше — Алва убил его на дуэли. Только вот Ворон своих выходок не повторяет, и потому наследник Дома Молний умрёт без оружия. Его просто пристрелят, как бешеную собаку.

Робер сделал несколько шагов по неровному земляному полу, тяжело вздохнул и опустился на козью шкуру, брошенную в углу. Прислонился спиной к холодной стене, устало прикрыл глаза.

Правду говорят, что перед смертью люди вспоминают самое дорогое. Эгмонт Окделл в ночь перед дуэлью рассказывал о родном Надоре, несокрушимых скалах и дикой вишне. Вспоминал о своей первой и единственной любви — девушке Айрис, на которой хотел жениться, но она была дочерью какого-то «навозника», и семья решила иначе. Бедный Эгмонт, кажется, потом он назвал в её честь свою вторую дочь. Странно, что не старшую. Риченду могли бы звать Айрис.

Риченда… Робер никогда не забудет её трогательных глаз пугливого жеребёнка, больших, выразительных, в которых отражалась сама её душа; не забудет тихого смеха, мягких светлых волос, пахнущих вереском — то ли потому, что она часто говорила о нём, вспоминая свои любимые северные пустоши, то ли потому, что впитала их запах навеки.

Риченда легко вошла в его жизнь и, очевидно, с такой же лёгкостью сейчас окончательно уходила из неё. 

Робер покачал головой: именно в такие минуты начинаешь ценить чудо жизни и понимать, какой бесценный дар ты получаешь и как бездарно им распорядился.

Ему не хотелось думать о прошлом, но за прошедшую бессонную ночь, последнюю в его жизни, он делал это уже бесчисленное количество раз, снова и снова раскручивая цепочку драматических событий и фатальных ошибок, которые послужили причиной того, что в конце своего пути, он оказался на этой, мягко говоря, не самой комфортной постели.

Пять месяцев назад Робер Эпинэ въехал в столицу Кагеты — Равиат в сопровождении гогана-переводчика и двух знатных кагетов, сопровождавших его всю дорогу от границы и без умолку болтавших о кагетском гостеприимстве. Последнее, надо сказать, Робер вкусил в полной мере на первой же остановке. Не знающими меры ни в еде, ни в вине, ни в удовольствиях кагетами Робер уже через три дня был сыт по горло.

Кроме того, казар Адгемар предоставил агарисскому гостю почётный эскорт в два десятка черноусых бириссцев из своей личной гвардии. 

Барсы производили неприятное впечатление. Злые тёмные глаза, бесстрастные лица — горные жители Сагранны были горды и жестоки, не знали жалости и презирали всех, включая того, кому служили. Но это был взаимовыгодный союз: Кагете нужны были бирисские воины, чтобы защищаться от соседей , а барсы в свою очередь получали деньги, на которые покупали оружие, чтобы воевать, а не пасти коз в Сагранне.

Казар Адгемар, как и подобает правителю суверенной державы, выглядел подобающе своему положению. Дорогие ткани, белые меха, драгоценные камни, золото. Вся его фигура была преисполнена величавого достоинства. 

Он мягко улыбнулся Роберу, чуть склонив увенчанную благородной сединой голову и, приветствуя дорого гостя, начал с заверений в искренней дружбе и своём расположении к Альдо Ракану и будущему герцогу Эпинэ. 

Робер не верил ни единому слову правителя Кагеты, не зря же казара прозвали Белым Лисом. Мало кому родовой герб так соответствовал, как хитрому и расчётливому Адгемару. Посоперничать с ним мог бы разве что Ворон, но тот хотя бы не скрывал своей чёрной натуры. Робер прекрасно понимал, что Адгемар помогает им отнюдь не из благости и любви к «брату своему Альдо», причиной тому было гоганское золото и желание возвысить Кагету, которая сейчас прозябала на задворках Золотых Земель.

Робер удостоился встречи наедине, Адгемар прекрасно говорил на талиг, и переводчик им не требовался. Казар говорил о Кагете и её проблемах, он желал величия не только для себя, но и для казарии. Для этого ему нужны деньги, которые он и берёт у гоганов в обмен на то, что отправит бириссцев разорять Варасту. 

Адгемар был откровенен, но лишь в том, что положено знать Роберу. Под конец беседы казар предложил ему руку своей дочери Этери. Разумеется, в случае победы Ракана. Робер не спешил отказывать вынужденному союзнику, тем более, что до воцарения Альдо ещё очень далеко.

На следующий день Адгемар отбыл в Агарис на церемонию избрания нового Эсперадора, а Робер, приняв предложение познакомиться с Кагетой, отправился в Саграннские горы.

…Солнце величаво поднималось из-за вершин, заливая округу ярким светом. Окружающий пейзаж покорял с первого взгляда. Всё здесь — от неприступных скал, громоздившихся одна на другую, до мельчайшего камешка под ногами дышало красотой и величием. 

Дно ущелья, в котором он находился, покрывал твёрдый белый песок, а справа и слева отвесно нависали стены узкой долины. Откуда-то издалека слышалось журчание горного потока, которого, однако, не видно было — так глубоко было его ложе.

По обе стороны дороги, некогда бывшей крупнейшим торговым путём, высилась огромная сплошная скала. Знаменитое Барсово ущелье. Две сотни лет назад в ущелье возвели мощную стену, названную Барсовыми Вратами. Сейчас это была неприступная крепость с гарнизоном и соответствующим оснащением.

Именно в этой каменной цитадели, возвышающейся над скалой и словно бы парящей в синем небе, Робера и застала война.

…В окованные медью ворота крепости бились рогами два здоровенных горных козла, к спине одного из них был привязан бритоголовый барс, а на другом стояла клетка с таким же полностью обритым лисом. Кто-то прислал весьма понятную угрозу, показывающую, что ждёт бириссцев и их хозяина — Белого Лиса. 

На шее козла болтался футляр, в нём обнаружилось письмо на талиг. Роберу хватило пары секунд, чтобы узнать почерк Рокэ Алвы. Ультиматум, хоть и был написан Алвой, но содержал требования некоего бакранского короля — Бакны Первого. 

Роберу объяснили, что бакраны это племя, которое бириссцы загнали высоко в горы и держали в страхе. Однако о том, что вождь немногочисленных козопасов стал королём, никто не слышал. Бакна Первый требовал от Адгемара изгнать бириссцев, а в случае отказа грозил войной.

— Войной? — удивился комендант крепости Машир. — Но у бакранов нет армии.

— Зато она есть у Талига, — сказал Робер. — Согласно Золотому договору, любой народ Сагранны в случае агрессии может призвать для защиты кого-то из стран-участников Договора. Бакна призвал Талиг в лице Рокэ Алвы. — Робер ещё раз перечитал послание, в котором говорилось, что Барсовы Врата будут взяты до отлёта голубых журавлей. После этого через Дарамскую равнину Алва планировал пройти во внутреннюю Кагету и дальше до самого Равиата.

— Не беспокойся, — поспешил успокоить его Машир, — эти Врата неприступны. Талигцы налетят на них, как коса на камень, и разобьют себе лбы. Это сродни безумию.

Робер не разделял уверенности Машира. Ворон и был безумцем. Болотистая Ренкваха тоже считалась непроходимой, но Ворон её прошёл, подавил восстание и стал Первым маршалом.

------------

Приветствую всех, кто продолжает следить за историей! Очень Вам благодарна за интерес и внимание!

Сначала немного приключений, да и встречу Робера и Рокэ я не могла обойти стороной. Затем вернёмся в столицу и узнаем, как дела у Риченды. Там есть важные новости.
Буду благодарна за сердечки и комментарии!
Подпишитесь на меня, чтобы узнать о новинках и розыгрышах:

После полученного ультиматума они ожидали штурма, но его не последовало ни на следующий день, ни через неделю, ни даже спустя месяц. 

Алва встал лагерем у реки и ничего не предпринима. Барсы продолжали грабежи варастийских деревень, но талигская армия за ними не гонялась. Робер не понимал, чего выжидает Алва, и это раздражало. Как и необходимость спать в одежде и постоянно быть начеку в ожидании удара. 

На исходе второго месяца воины цитадели заметно расслабились. Они снова крепко спали, много пили, караулов стало меньше, орудия вновь никто не стерёг.

А вот Адгемар к полученным угрозам отнёсся серьёзно. Правитель Кагеты собрал многотысячное ополчение. Казароны со своими дружинами стекались к Дараме, и сейчас там стояла огромная армия, готовая дать отпор талигцам. Вот только прорыва они ждали не со стороны Барсового ущелья, а с трёх других горных перевалов. Но Алва обещал пройти именно через Врата, и Робера не могло это не беспокоить.

…В ту ночь Эпинэ не спалось, он стоял на стене, облокотившись о ствол пушки и гадал, что и когда предпримет Ворон. Робер видел лишь одно уязвимое место в цитадели — обходную тропу, но она была столь узкой и петляющей по горному склону, что пройти по ней не то что армии, но и одному отряду не представлялось возможным. Кроме того, против целого гарнизона крепости одного отряда было бы недостаточно.

Робер огляделся. Высоко над головой сияли звёзды, но вокруг было темно и тихо, лишь откуда-то снизу доносились слова незнакомой печальной песни, которые напоминали об одиночестве и Риченде. В последнее время он часто думал о ней. Возможно, тому способствовало незримое присутствие где-то рядом Алвы, чьей женой она сейчас была.

Робер глянул вниз: от земли и до половины своей высоты ворота тонули в густом, клубящемся тумане. И в этот момент раздался грохот. 

К Роберу подлетел откуда-то взявшийся Машир:

— Началось! Готовь пушки!

От прибежавших на подмогу артиллеристов он узнал, что талигцы появились буквально из ниоткуда и тихо, без единого выстрела, вырезали все посты. Скорее всего, влезли по скалам. Одновременно с этим со стороны обходной тропы появились рогатые демоны со своими седоками. Прирученные горные козлы — вот для кого тропа оказалась лёгким препятствием.

В крепости царил хаос. Кагеты метались по двору, натягивая одежду и хватая оружие. Робер наравне с артиллеристами заряжал мортиры и стрелял. Но недолго. 

Три козла, навьюченные, но без всадников, влетели в стену и раздались три взрыва. Груды камней полетели вниз, сметая всё на своём пути — людей и орудия на нижнем ярусе. 

Изобретательности Ворона стоило отдать должное. Его люди влезли на самый верх крепости по скалам, а козлы принесли по горной тропе порох и взрывающиеся сейчас повсюду снаряды. 

Робер перегнулся через стену, из-за дыма и тумана он не видел, что происходит на дороге перед разрушенными воротами, но отчётливо слышал топот тысяч лошадиных копыт.

— Огонь! — скомандовал Эпинэ, и на мгновение всё вокруг озарила яркая вспышка.

Они палили по коннице, не целясь. На другом конце батареи стало тихо, Робер бросился туда, и это стало спасением. Ядро, просвистев над головой, разорвалось как раз на том месте, где он только что стоял. Следующим мощным взрывом Эпинэ отшвырнуло к дальней стене. Через пару минут орудий на стене не осталось. Как и людей. Крепость была захвачена. 

Робер с трудом поднялся и бросился к дальней лестнице, примыкавшей к стене ущелья. Ему повезло выбраться на горную тропу и спуститься по ней вниз. Там он нашёл немногочисленных спасшихся катетов и вместе с ними пошёл к Дараме, где Ворона уже ждал Адгемар.

У Алвы было не больше десяти тысяч, а у Адгемара одна регулярная армия составляла все двадцать плюс ополчение из казаронских дружин на несколько тысяч. Робер подумал, что Ворон точно спятил, если сунется туда. Но он пришёл. Пришёл и изрядно потрепал Белого Лиса.

Причины поражения Робер видел в отсутствии дисциплины разношерстного ополчения, в котором кого только не было: и расфуфыренные казароны на раскормленных и оттого медленных лошадях, и крестьяне на тощих клячах. Но главное — неверная тактика и стратегия. Адгемар отправлял в бой ополчение по частям, и Ворон легко разбирался с каждой.

Робер рассказал Адгемару о возможных действиях, которые может предпринять противник, но казар поступал по-своему. Робер не понимал, зачем Адгемар так бестолково бросает на смерть своих подданных, от которых на поле не было никакого толку. Почему не пустит в ход обученную регулярную армию, превосходившую силы Ворона в два раза?

Конный строй раз за разом яростно, но безуспешно атаковал выстроившуюся в каре пехоту и погибал сотнями. Нужна была не кавалерия, а пехота, но Адгемар не желал никого слушать. 

В какой-то момент Робер даже решил, что казар доволен происходящим. И вот тогда Эпинэ понял: Адгемар не выжил из ума. Желая абсолютной власти, которую бы никто не оспаривал, он посредством Алвы решил избавиться от многочисленных неугодных ему подданых.

К удовлетворению Адгемара, закончилось всё тем, что умело используя низкую боеспособность ополчения, Ворон в итоге разгромил разномастную толпу казаронов. 

Алва не стал ждать атаки регулярной кагетской армии, он внезапно ударил по ней лёгкой передвижной артиллерией. Небольшие орудия возили по полю параконные повозки — подобного Роберу ещё не приходилось видеть. Тяжёлые стационарные орудия катетов не успевали реагировать на передвижения талигойцев. 

Ворон в очередной раз продемонстрировал ошеломляющую изобретательность. В лагере царил полный хаос — повсюду рвались снаряды, пожар вспыхивал за пожаром, на опалённую землю падали мёртвые люди и лошади.

Численное преимущество давно было потеряно, а с ним проиграно и сражение. И виноват в этом был лишь один человек — Белый лис перехитрил самого себя. Не пожелай он извлечь личную пользу там, где нужно было в первую очередь разбираться с внешним врагом, и всё обернулось бы иначе. Когда ситуация стала безнадёжной, Адгемар с остатками гвардии и бириссцев отступил в сторону Равиата. 

Лязг открывающихся замков растянулся на несколько долгих секунд, показавшихся Роберу вечностью. Казнь перенесли на утро или всё же решили накормить перед тем, как вести на убой?

Когда дверь, наконец, распахнулась, на пороге появился Первый маршал Талига собственной персоной.

— Доброе утро, Эпинэ, — поздоровался Алва.

«Доброе?» — усмехнулся про себя Робер.

— Погода на самом деле мерзкая, — продолжал Ворон светскую беседу, взглянув в сторону узкого окна, за которым висела туманная дымка.

— Пришли позлорадствовать напоследок?

— Вам полагается полчаса на завещание и личные письма.

— А мне есть, что и кому завещать? Ваш кардинал уже решил, кто станет следующим хозяином Эпинэ. Что касается писем… — писать матери, прощаться и рвать без того безутешное сердце? — Нет, благодарю.

Он хотел бы написать Риченде и попросить прощения, но Алва никогда не допустит, чтобы послание попало к герцогине.

— Ваше право, — безучастно пожал плечами Ворон.

Робер не сомневался: с точно таким же безразличием Алва принимал решение взорвать озеро и стереть с лица земли поселения долины реки Бира. В тот жуткий день погибли сотни человек.

…По пути в Равиат они остановились лагерем у одного из крупных селений на берегу реки Биры. В ту ночь всё было не так: встревоженные кони, воющие собаки. А потом вдруг стало очень тихо, иссякла и молчала всегда бурлящая горная река. 

Откуда-то стал слышен всё нарастающий шум. Шестое чувство подсказывало — отсюда нужно убираться и как можно быстрее. Роберу удалось поднять людей, всадники и пешие бросились к холмам. Успели далеко не все. 

Когда Робер обернулся — долину, где они только что находились, накрыл мощный грязевой поток, несущий камни и стволы деревьев. Сель летел с бешеной скоростью и сметал всё на своём пути: дома, животных, но самое страшное — людей.

О том, что это не разгул природы, а дело рук Ворона, Эпинэ узнал уже в Равиате. 

Казар лицемерно вещал о невосполнимых потерях и утратах, но в скорбь Адгемара Робер не верил. Потом Лис протянул ему письмо. И вновь знакомый почерк и ультиматум на этот раз лично от Алвы. Он требовал от Адгемара признать за бакранами земли, исконно им принадлежавшие и разорвать союз с Гайифой и Агарией. В случае отказа Алва обещал вслед за озером, обрушившимся на долину Биры, взорвать берег другого — Змеиного Ока и покончить на этот раз уже с Равиатом.

Робер не верил своим глазам. Чудовищный поток, унёсший сотни жизней, устроил Алва. Немыслимо! 

— В таком случае, не смею вас больше задерживать, — Алва попрощался небрежным кивком и, натягивая перчатки, направился к двери.

Эпинэ с ненавистью посмотрел ему вслед.

— В вас нет ничего человеческого, Алва.

Ворон повернулся вполоборота, но ничего не ответил, лишь улыбнулся своей некогда ироничной, ставшей с годами циничной, ухмылкой.

— Вы видели долину, на которую спустили сель? — не выдержал Эпинэ. У него до сих пор стояли перед глазами искорёженные, вымазанные грязью и кровью тела. Но разве Алве есть до этого дела? До того чудовищного безумия, что он учинил?

— Видел, — без единой эмоции произнёс Ворон. — И могу вас заверить, что зрелище затопленной долины не сильно отличается от вида сожжённых Варастийских деревень, вырезанных под корень до последнего младенца. Их я тоже видел.

— По крайней мере Люди Чести не воюют с женщинами и детьми.

— Разумеется, нет, ведь за них это делают другие, — ответил Алва. — Например, бириссцы, которых спустил с цепи ваш недавний союзник Адгемар. Услуги которого в свою очередь оплатили ваши гоганские друзья. А совесть Людей Чести осталась чиста.

— Не вам рассуждать о совести. У таких, как вы — её и вовсе нет.

— А я и не утверждаю обратного.

Эпинэ едва не передёрнуло от отвращения. Ворон оставался верен себе — язвителен, высокомерен и безжалостен.

После угрозы Алвы и сообщений разведчиков, что талигцы минируют берег Змеиного Ока, Адгемар поджал хвост и, желая доказать лояльность Талигу, решил выдать виновных в нападениях на Варасту. 

Робер не мог позволить казару расплачиваться головами тех, кто лишь выполнял приказы.

— Выдайте Ворону меня, — предложил Эпинэ, прекрасно понимая, что ждёт его дальше — дорога в Олларию, Багерлее, суд и площадь Занха, но поступить иначе было невозможно.

Адгемара даже уговаривать не пришлось, он быстро принял план Робера, согласно которому именно он подкупил бириссцев, а правитель Кагеты как-будто ничего об этом не знал. В обмен Робер попросил лишь об одном, чтобы больше никто не пострадал. Лис дал слово.

…Тот день выдался пасмурным, казалось, что серое небо лежит на плечах. Холодный, пронизывающий ветер обжигал лицо, вызывая невольную дрожь и заставляя слезиться глаза. 

Адгемар уже четверть часа елейным голосом говорил о своей непричастности к произошедшему, называл имена и бросал к ногам победителей головы виновных. 

Последним и самым главным виновником он назвал агарисского шпиона Робер Эпине и торжественно передал пленника Талигу. Закончив свою лживую речь, Адгемар замолчал в ожидании ответа Ворона.

Последний раз Робер видел Алву шесть лет назад, ещё до восстания. В то время Ворон был ироничным красавцем, любителем войны и женщин. Где бы не появлялся Рокэ, он неизменно притягивал внимание окружающих. Алву или любили до самозабвения, или ненавидели, а вот равнодушных к нему трудно было отыскать.

Робер, как и Рокэ, участвовал в Торкской военной компании, но, разумеется, такой славы, как Алва, не снискал. Они редко пересекались, вращаясь в разных кругах — Люди Чести сторонились любимчика Дорака и Оллара.

Сейчас перед Робером стоял тот Алва, каким он стал после восстания Окделла. Первый маршал Талига. Непобедимый Кэналлийский Ворон. Темные, почти чёрные волосы, непроницаемые льдисто-холодные глаза, прямой хищный нос и тонкие рельефные губы.

Проэмперадор Варасты перевёл скучающий синий взгляд на вершины скал и сказал о том, что Робер уже знал: к Талигу за помощью обратилась Бакрия, это её война и её победа, а значит, вести переговоры следует с Его Величеством Бакной Первым. 

Эпинэ едва не расхохотался. Ворон выдумал блестящую шутку: Казар Кагеты вынужден лебезить перед безграмотными козопасами с гор. И Адгемар унижался. Ещё как унижался! Даже предложил руку своей дочери Этери, той самой, которую ещё недавно сватал Роберу.

Бакна Первый — маленький старикашка с морщинистым лицом и седой бородкой, оглянулся на Ворона и вдруг заговорил на талиг. Он потребовал Озерную долину и прилегающие земли, Адгемар, разумеется, согласился. 

Затем новоявленный король велел подвести врага Талига. Робер даже понадеялся, что его убьют прямо здесь, в этой лощине. Бакна Первый сказал, что судить на земле Бакры может только Великий Бакра. Эпинэ растерялся, не зная, чего ожидать от местного божества.

Суд Бакры оказался прост и незатейлив: обвиняемому кладут на голову плод абехо, и если обвинитель собьёт плод, то преступник оправдан, если умрёт — значит, виновен. В случае промаха испытание должно повториться на следующий день и так каждый день в полдень, пока Бакра не объявит свою волю. 

Обвинителем король козопасов назвал Ворона. Робер уже не сомневался — завтра он умрёт.

— До встречи в полдень, маркиз.

Ворон уже был у двери, когда Робер понял, что теряет свой единственный шанс проститься с Ричендой.

— Одна просьба, герцог, — наступая на горло собственной гордости, сказал он. — Передайте Риченде, что я всегда помнил о ней.

— Даже так? — едко переспросил Алва, оборачиваясь.

— Она всегда была дорога мне, — признание вылетело само собой, и Робер немедленно пожалел об этом.

— Неужели? — лицо кэналлийца оставалось спокойным, но опущенные уголки губ и хищно сощуренные глаза не могли обмануть: Алва в бешенстве.

Робер мысленно поздравил себя. Немногим в этом мире удавалось по-настоящему вывести Ворона из себя. Эпинэ прекрасно знал, что тому, кто всё же ухитрится это сделать, явно не поздоровится, но в теперешнем положении терять было уже нечего, и Робер сказал:

— Я любил её.

Он и сам не понимал, кому и зачем говорит это. Алве, чтобы позлить? Нет. Скорее самому себе. Ему потребовалось оказаться перед лицом смерти, чтобы наконец признаться себе в этом. Он был рядом с Ричендой несколько лет и так бессмысленно и глупо потратил всё это время. Как, впрочем, и всю свою жизнь.

Если бы он так настойчиво не цеплялся за прошлое и непреходящую боль потерь, а позволил себе отпустить их и оглянуться вокруг, то непременно сумел бы понять, что его спасение — такое желанное и очевидное, совсем рядом. Он снова стал бы собой — тем Робером Эпинэ, которого все эти годы хоронил в стенах Агариса, а несчастной Риченде не пришлось бы носить ненавистное имя Алва и отдаваться убийце своего отца.

— Как трогательно, — ворвался в его мысли обманчиво-насмешливый голос. — Вы её любили? — переспросил Алва, медленно приближаясь к нему. — Тогда скажите мне, Эпинэ, почему вы позволили ей влезть во всё это? Почему не остановили, когда она решила вернуться в Талиг, хотя прекрасно понимали, что её там ждет? Не могли не понимать, что Дорак вручит её тому, кому решит отдать Надор. Почему позволили связаться с «истинниками», шпионить для них, каждый день рискуя жизнью? Почему пальцем не пошевелили, зная, что ваш друг Штанцлер непременно втянет её в свои тёмные делишки? — язвительная ухмылка давно слетела с тонких губ, в голосе Ворона звучала лишь холодная решимость, а хлёсткие фразы, словно пули, безошибочно достигали цели. В этом был весь Алва — найти слабые места противника и с исступлённой жестокостью бить по больному. — Молчите? А я вам скажу. Вы никогда её не любили!

— Вы ничего не знаете ни обо мне, ни о моих чувствах к ней! Я её не любил? А вы, Алва?! Вы её любили, когда заставили выйти за вас? — не в силах справиться с переполнявшей его яростью, Робер буквально прорычал эти слова, выплёскивая годами копившуюся злость. — Нет! Вы хотели получить контроль над Надором и вновь поглумиться над Окделлами. И на этот раз выбрали для этого беззащитную дев…

Фразу он закончить не успел — удар пришелся точно в челюсть. Хорошо поставленный удар. 

Робер качнулся, но на ногах устоял. Металлический вкус крови во рту ощутился мгновением раньше, чем боль. Эпинэ сплюнул и криво усмехнулся, превозмогая тянущую боль в нижней части лица:

— О, неужели герцог Алва опустился до банального мордобоя?

— Ничего другого вы не заслуживаете, — смерив его презрительным взглядом, Ворон направился к выходу.

— Вы будете прокляты за то, что сделали с ней! — бросил Робер ему в спину.

Алва резко обернулся:

— А вы не будете? Я бы не сделал это с ней, если бы она хоть на бье была так дорога вам, как вы говорите. Нет, Эпинэ, вы — лжец и трус! Вы даже хуже Манрика. Он, по крайней мере, готов был драться за неё до конца.

— Я бы дрался с вами!

— И что же вам мешает? — с издёвкой вопросил Алва, надменно ухмыльнувшись.

Робер вытянул руки, демонстрируя связанные запястья. Кинжал в руках Ворона появился внезапно, маршал шагнул вперёд, и в следующее мгновение путы распались.

— Следуйте за мной.

Потирая затёкшие кисти, Робер перешагнул порог и, подняв вверх глаза, увидел, как далеко на востоке чуть окрасились алым вершины гор. И тут раздался приказ Ворона:

— Верните маркизу шпагу.
-----------
Как думаете, сможет Робер дать отпор Ворону?

Тягучие сумерки осеннего рассвета ледяным паром оседали на усах, забирались в ворот льняной рубашки, холодили подошвы ног сквозь сапоги.

Закатные твари, как же холодно! Робер взглянул на Алву, только что вслед за плащом сбросившего колет. Если кэналлийцу и было не по себе, в чём Робер не сомневался, ведь Алва тоже был южанином, то вида он не показывал. 

“Ничего, сейчас будет жарко”, — успокоил себя Робер.

Алва был строен и худощав, но Робер знал, что под обманчивой тщедушностью скрывается недюжинная сила и ловкость. Ворона считали непревзойдённым фехтовальщиком, а о его выносливости и умении обращаться с оружием ходили легенды.

Ладонь Робера уверенно легла на эфес, сомкнулась на рукояти:

— Секунданты?

— Это не дуэль, маркиз, — бросил ему Ворон и громко объявил: — Никому не вмешиваться.

К кэналлийцам, составляющим личную охрану Проэмперадора Варасты, очень быстро присоединились прочие зеваки. Зрители обступили их плотным кольцом, не желая пропустить предстоящее зрелище. Робер даже услышал, как кто-то предложил пари. Но желающих, похоже, не нашлось — в победе Ворона никто не сомневался.

«Не дуэль?..» — слегка растерялся Эпинэ. Впрочем, не важно. Если Алва не может без того, чтобы даже поединок не превратить в балаган, пусть играет в свои игры. 

Робер чувствовал себя уверенно, лишь рука слишком сильно сжимала эфес. Расслабься, Эпинэ, это не первый твой бой. Хотя, возможно, и последний. Зато ты получил то, что хотел — возможность умереть с оружием в руках. Или не умереть. Мы ещё повоюем, господин Первый маршал Талига. Я вам обещаю!

Робер встал в позицию и замер, ожидая, пока Алва обнажит шпагу. Но герцог будто и не собирался этого делать. Он просто стоял и выжидающе смотрел на соперника.

Секунд через десять Ворону, вероятно, наскучило любоваться направленным в его сторону клинком.

— Долго ещё? — едва не зевая, уточнил Алва. — Если мы простоим здесь до полудня, то окоченеем.

Не в правилах маркиза Эр-При атаковать безоружного, но раз этот фигляр так желает…

Робер учтиво склонил голову, отсалютовал клинком и уверенно шагнул навстречу противнику. Предпринял пару пробных выпадов — неглубоких и нарочито медленных, всем своим видом демонстрируя, что такие игры не в его вкусе. 

Так же неспешно и, всё ещё не касаясь оружия, Ворон, уходя от клинка, отступил назад и в сторону. Вздёрнул брови, словно удивляясь:

— Я надеюсь, это не всё, на что вы способны?

«Позёр!» — подумал Робер, догадываясь, чего добивается Алва. Но Эпинэ с детства усвоил главный урок отца: никаких эмоций и гнева, голова во время поединка должна оставаться холодной.

Следующая атака Робера была стремительна, клинок просвистел перед глазами уклоняющегося маршала и тут же неожиданно вынырнул снизу. 

Алва среагировал мгновенно — его шпага молниеносно вылетела из ножен и, описав в воздухе короткую дугу, попала под чужую сталь. Ворон легко отвёл клинок противника, а затем уже на Робера обрушился град быстрых, но не слишком сложных ударов, которые Эпинэ чётко и выверенно отразил.

Происходящее слишком походило на тренировку в фехтовальном зале, складывалось ощущение, будто Алва проверяет его уровень владения классикой. Но Ворон ошибается, если думает, что это всё, что может предложить ему Робер. В Лаик он, действительно, мало чему научился, но у Робера было три брата и много практики. 

Поэтому, когда соперник сделал шаг вперёд, отводя руку для кругового удара, Эпинэ поймал его на контратаке. Ударил сверху вниз, одновременно приседая. Алва успел закрыться, но клинок с лязгом врезался под гарду его шпаги. Однако так просто выбить её не удалось. Со стороны казалось, что Ворон держит оружие легко, но на деле хватка у него оказалась железной.

— А вот это уже недурно, — констатировал Алва, одобрительно кивнул головой. — Что ещё?

Робер действовал уверенными, отточенными движениями, но Алва, не прикладывая особых усилий, отражал все его атаки. Складывалось впечатление, что дерётся он как минимум вполсилы, несмотря на то, что ответные действия Ворона порой были едва уловимы для глаза, и Робер с трудом успевал их парировать. Свою репутацию Первой шпаги Талига кэналлиец оправдывал с лихвой.

Робер хитрым финтом вынудил Алву отступить на шаг назад, провоцируя на ответный удар. Удачно уклонившись корпусом Эпинэ в последний момент выдернул клинок в другую плоскость. Получилось неплохо, но отставленная назад левая нога чуть проехала по мёрзлой земле, и Робер больше, чем следовало, наклонился вперед. Выпад получился короче задуманного, и кончик шпаги замер в мгновении от локтя противника.

Алва опустил оружие, давая Роберу возможность подняться на ноги.

— Превосходно, маркиз! — сказал Алва ровным голосом. Дыхание герцога даже не сбилось. — Мне редко встречались достойные противники.

Робер взглянул на Алву, пытаясь понять, издевается Ворон или говорит серьёзно.

— Шутите, герцог?

— Вовсе нет.

— Комбинация не была завершена, как следовало, и вы это знаете.

— У вас очень приличная техника, скорость и реакция. И даже свой почерк прорывается сквозь железную решётку классики, но вы слишком стараетесь сделать всё правильно. Больше лёгкости, маркиз.

 — Так это урок фехтования? — усмехнувшись, поинтересовался Эпинэ. — Ну, так покажите, что умеете вы.

— Извольте, — принял вызов Ворон. — Рискну повторить вслед за вами.

Робер к идее Алвы отнёсся скептически. Повторить удар, о котором противник заранее знает, что он будет? Даже мальчишка, первый раз взявший в руки шпагу, понимает, что это заведомо проигрышно.

— Попробуйте, — кивнул Эпинэ.

Робер думал, что Алва повторит лишь завершающий удар из низкого выпада, который у Робера не получился, но Ворон отзеркалил всю серию, от первого финта до последнего. 

Эпинэ и сам не понял, как действия Алвы заставили его сделать шаг назад и повторить тот контрудар, которым парой минут раньше атаковал сам Алва. Только вот Ворон, в отличие от Робера, закончил комбинацию тем самым глубочайшим, доведённым до крайности уклонением, о котором Робер читал только в учебниках и ни разу не видел, чтобы кому-то подобное удавалось. 

Далеко отставив назад левую ногу и буквально стелясь над землей, Алва сделал молниеносный, пусть и не очень глубокий, но вполне достаточный выпад. Остриё шпаги легонько тронуло локоть Робера, разорвав ткань рубашки, и в тот же миг по толпе, собравшейся поглазеть на поединок, пронеслись восхищённые возгласы.

— Туше, — резюмировал Алва, в одно лёгкое, изящное движение вновь оказываясь на ногах.

Удар по касательной лишь распорол ткань и слегка оцарапал кожу, не причинив особого вреда, но Робер понимал, что у Алвы был запас и при желании он мог бы легко проткнуть ему руку.

— Почему вы не довели атаку до конца?

— И закончить на этом? — улыбнулся Алва. — Не так быстро, маркиз. Я только начал получать удовольствие от процесса.

— Продолжим?

Алва кивнул, и шпаги зазвенели с удвоенной силой. Тонкие, сходящиеся в холодную беспощадность, клинки дрожали и блестели в лучах восходящего солнца.

Робер атаковал, но ему приходилось постоянно следить за стремительным полётом шпаги противника, отражая опасные контратакующие выпады. Вскоре роли поменялись, и теперь Алва атаковал с невероятной скоростью. Роберу удавалось уходить от клинка маршала, но порой лишь в самый последний момент. 

Эпинэ считал себя неплохим фехтовальщиком, но у Ворона действительно было, чему поучиться. Алва постоянно менял положение оружие и ритм атак. Робер внимательно ловил каждое движение его руки и шпаги. Поражало и восхищало то, как он предугадывает все действия противника. Научиться такому можно, но в случае Ворона это, похоже, врожденное чутьё. Не зря говорят, что Алва рождаются со шпагой в руке.

Заворожённый его безупречной техникой, сочетающейся с непредсказуемостью, Робер едва не пропустил укол в плечо. Понимая, что скоро Алва его вымотает, Робер решил, что пора брать инициативу в свои руки.

Шаг, ещё один, атака. Эфесом шпаги отвести в сторону клинок кэнналийца и тут же — нацеленный укол в грудь. Будь на месте Ворона кто-то другой, удар достиг бы цели, но Алва разгадал хитрость. 

Парировав хитрый двойной финт, Алва ударил по его шпаге, раскрывшись всего на мгновение, но этого хватило, и Эпинэ устремил оружие в правую руку соперника. Клинок упал и взлетел, вспарывая рукав, и роняя алые брызги. Кровь на чёрном не видна, но ткань заметно повлажнела.

Медленная улыбка раздвинула губы Ворона, и в следующую секунду Робер почувствовал такую жесточайшую отдачу, что рука мгновенно занемела от локтя до кончиков пальцев.

Не может быть! Робер, конечно, слышал о том, что по клинку можно ударить так, что откат в кисть будет таким сильным, что рука соперника онемеет, но считал это сродни выдумке, потому как, в зависимости от положения шпаги и её движения, нужное место для подобного удара рассчитать не представлялось возможным, тем более — в реальном бою.

И всё же Ворон это сделал! Алва с самого начала знал, что шпага противника лишь чиркнет по коже и всё, чем он рискует — это испорченная рубашка и лёгкая царапина. Он раскрылся, позволяя сопернику думать, что тот достал его, но это была ловушка, в которую Робер услужливо угодил.

Ладонь всё ещё сжимала эфес, но не чувствовала его. Перехватить шпагу левой он не успел — клинок выскользнул из неслушающейся руки, и упал наземь. Остриё шпаги Ворона замерло у сердца. Шах и мат.

— Заканчивайте, герцог. Вы победили, — вскинув голову и смело глядя в глаза Ворону, признал поражение Робер.

— Это не дуэль, — напомнил Алва и лёгким движением загнал клинок в ножны. — К тому же, вы пленник Его Величества Бакны Первого. В полдень вас ждёт суд.

— Да бросьте, Алва, — фыркнул Робер. — Мы оба знаем, что этот ваш новоиспеченный король делает то, что нужно вам. Предпочитаете не заколоть, а застрелить соперника? — Фраза прозвучала весьма двусмысленно. Интересно, Ворон понял, что он говорит о соперничестве не в поединке?

— Не льстите себе, Эпинэ. Вы мне не соперник, — ответил Алва и тише, чтобы услышал только Робер, добавил: — Она всегда будет только моей.

Солнце уже величаво поднялось из-за гор и теперь светило по-южному ярко, но совсем не грело. Колкий северный ветер продувал насквозь, заставляя ёжиться от холода.

Молчаливый бакран отмерил шагами необходимое расстояние, и Робера поставили на указанное место. Абехо — что-то круглое и красное, размером с персик, сорвали с росшего неподалёку кривоватого деревца и водрузили ему на голову.

Какое унижение! Робер готов был молиться лишь об одном — чтобы всё это поскорее закончилось.

Вокруг все те же, что и вчера: талигойское командование, чёрно-белые мундиры бывших соотечественников, бакраны в козлиных шкурах, немногочисленные бириссцы и кагеты во главе с Адгемаром. Белый Лис всё ещё с опаской поглядывал на короля козопасов, вероятно, желая лишь одного — чтобы талигская армия поскорее убралась восвояси.

Но где, кошки его дери, Алва?!

Проэмперадор Варасты появился в лощине последним. Спрыгнул со своего чёрного скакуна, бросил поводья едва не угодившему под копыта слуге. Заметив Робера с ягодой на голове, не смог сдержать усмешки.

— Я полагаю, всё готово? Что ж, не будем терять время.

— Великий Бакра направит руку Сына Ветра, — торжественно произнёс король козопасов.

Алва улыбнулся, вскинул руку с оружием и прицелился:

— Пусть Бакра укажет на истинного виновника и покарает его.

Робер, не моргая, смотрел в направленное на него дуло. Даже если Ворон такой же отличный стрелок, как и фехтовальщик, и может попасть в цель размером с мизинец, то делать он этого всё равно не станет. Алва знает, что Эпинэ виновен в том, что стало с Варастой, и о помиловании речи быть не может.

Почему же он медлит?

Герцог опустил оружие и оглянулся на бакранского вождя:

— Ваше Величество, откуда Великий Бакра наблюдает за судом?

«Да когда же это закончится?! — едва не завопил Эпинэ. — Что за мистерию устраивает Алва?» 

Робер внимательнее присмотрелся к маршалу. Всегда бледные щёки покраснели, синие глаза горят странным, нездоровым блеском. 

«Он что, пьян? С Ворона станется. В таком случае, может, промажет?» — понадеялся Робер. Отсрочка на один день мало что меняла, но умирать здесь и сейчас всё равно не хотелось.

Седобородый старикашка указал на вершину горы. Ворон удовлетворённо кивнул, сделал пару шагов в сторону, вероятно, для того, чтобы местному божеству было лучше видно и снова прицелился.

Терпение Робера почти иссякло. Он поднял глаза к небу в молчаливом призыве к тому святому, который руководит капризами Ворона. Словно в подтверждение этого, Алва небрежно перебросил пистолет в левую руку.

— Да свершится чья-нибудь воля… — произнёс Ворон и, не целясь, выстрелил.

Грохот выстрела почти оглушил его, в ушах зазвенело, а в глазах потемнело. Робер не сразу понял, что его попросту окутало пороховым дымом. Что-то липкое текло по лицу. Робер коснулся лба, стирая, нет, не кровь — красный сок. Выходит, Алва попал в абехо, но тогда почему вокруг такая тишина?

Когда серая дымка рассеялась, и картинка перед глазами вновь стала чёткой, Робер с удивлением обнаружил, что все, кто стоял к нему лицом, изумлённо распахнув глаза, смотрят куда-то за его спину. 

Все, кроме Алвы, который в упор смотрел на Эпинэ. Внимательный взгляд герцога сохранял живой блеск и остроту, и Робер мог поклясться, что Ворон ни капли не пьян.

Робер медленно оглянулся. На земле с залитым кровью лицом неподвижно лежал Адгемар Кагетский.

***

Петляя вдоль неприступных скал, возвышавшихся словно огромные каменные великаны, узкая горная тропа довольно скоро вывела Робера на небольшое овальное плато. Земля здесь была покрыта грудами камней, среди которых тропинка образовывала десятки извилин. 

Робер присел на здоровенный валун, втянул носом прохладный воздух. Так он просидел в одиночестве около получаса, размышляя о собственной жизни. В глазах бакранов он был полностью оправдан, сам Робер, разумеется, не верил в то, что руку Ворона направил какой-то там горный козлобог.

Алва левой рукой, практически не целясь, сбил абехо на его голове и выбил глаз казару. 

Таких выстрелов — один на тысячу, но сомнений в том, что Алва убил Адгемара намеренно, у Эпинэ не осталось. 

Проэмперадор Варасты действовал в интересах Талига — ведь даже «обритым» Белый Лис оставался опасен, в отличие от его сына, оказавшегося на кагетском троне волею Алвы. Лисёнок уже поднял лапки вверх и готов был ползать на брюхе перед талигцами, попутно вымаливая их благосклонность и набивая себе цену. 

Всё же Ворон был непревзойдённым стратегом и дальновидным политиком.

За спиной послышался лошадиный топот. Робер обернулся. По тропинке шёл Алва, ведя под уздцы статного рыжего жеребца.

Эпинэ поднялся навстречу нежданному гостю.

— Доброе утро, маркиз, — Алва склонил голову в холодном официальном приветствии.

— Доброе утро, герцог, — Эпинэ ответил ему таким же безразличным кивком, который был адресован ему.

Повисло недолгое молчание, которое первым нарушил Робер.

— Что теперь со мной будет?

— Суд Бакры вас оправдал, и вы вольны отправляться на все четыре стороны.

— Вы меня отпускаете? — не поверил Робер.

— Разумеется, — утвердительно кивнул Алва и протянул ему поводья: — Держите.

Робер вскинул голову и удивлённо посмотрел на маршала:

— Вы отдаёте мне этого коня?

— А вы собрались возвращаться в Агарис пешком? — устало усмехнулся Алва. — В седельных сумках найдёте всё необходимое.

От удивления Робер не знал, что сказать.

— Его зовут Дракко. Принимая во внимание ваш родовой герб, полагаю, вы с ним поладите.

Дракко смотрел на нового хозяина настороженно, но в лошадях Робер разбирался. Ворон верно подметил — двум жеребцам на гербе Эпинэ, Робер должен был соответствовать. Наездником он уж точно был лучшим, чем фехтовальщиком или стрелком. 

— Что стало с его прежним хозяином? Погиб? — спросил Робер. Он отчего-то был уверен, что Дракко на этой войне потерял хозяина, как и Робер потерял своего коня Шада в Барсовых вратах. 

Это сближало их, превращая в товарищей по несчастью, и потому Робер сразу почувствовал особую нежность к новому коню. В плечо тут же доверчиво ткнулась тёплая лошадиная морда. Робер улыбнулся и обхватил жеребца за шею, словно встретил старого друга.

— Нет, он не погиб. Генерал Феншо был расстрелян по моему приказу, — ответил Алва. На его лице не было и тени сожаления, и уж тем более — раскаяния. Он лишь сухо констатировал факты.

Робер глянул на Ворона. Ему мало убивать врагов, он ещё и своих не щадит? 

Эпинэ не был знаком с Оскаром Феншо, но знал, что тот был ставленником Ги Ариго, а значит, сразу превращался во врага Ворона. Думать о том, что таким образом Ворон избавляется от политических противников не хотелось, но тогда, что такого мог натворить Феншо, чтобы Алва поступил с ним так?

— Можно узнать — за что?

— За неподчинение командующему.

Эпинэ многозначительно хмыкнул:

— В своё время вы тоже не отличались любовью к дисциплине и не раз нарушали приказы.

Робер прекрасно помнил, как одиннадцать лет назад, тогда ещё молодой полковник Алва в упор застрелил генерала Грегори Карлиона.

В то далёкое лето, когда Робер только надел чёрно-белую талигскую форму, Западная армия под командованием Генри Рокслея сдерживал натиск Гаунау на границе. Рокслей недооценил противника, сражение было обречено, и он отдал приказ об отступлении, по сути, пожертвовав арьергардом генерала фок Варзов, чьи люди должны были сдерживать врага во время отступления основных сил. 

Для фок Варзов это была верная смерть. Понимая это, Алва послал к кошкам приказ Рокслея, застрелил своего непосредственно командира — генерала Карлиона, который пытался арестовать пожелавшего поступить по-своему Алву, и, уведя за собой три конных полка, ударил во вражеский тыл. 

После той компании Вольфганг фок Варзов стал маршалом, а Алва — генералом. Карлиона же сочли убитым на дуэли. Таков был официальный вердикт расследования. Неудивительно, учитывая, что Талигу без Кэналлоа пришлось бы туго. Впрочем, как и сейчас, и потому Оллар с Дораком готовы простить Ворону любую выходку.

В ответ на брошенное обвинение на лице Алвы не отразилось ничего, только синие глаза решительно сверкнули:

— Пренебрегая приказами, я не проигрывал.

— Считаете, что победителей не судят и на войне все средства хороши? — резко бросил ему Робер. — Скажите, Алва, вы действительно уничтожили бы целый город? — у Эпинэ из головы не выходила угроза Ворона затопить Равиат.

— Вы плохо учили землеописание в Лаик, Эпинэ, — спокойно сказал Алва, на мгновение прикрыв глаза и проведя кончиками пальцев над бровями. — Иначе бы поняли, что технических возможностей сделать это не было. У берега Змеиного Ока совсем другой грунт.

— Вы блефовали?! — изумлённо воскликнул Робер. — Но разведчики видели, что вы минировали озеро.

— Даже краплёными картами играть нужно честно, а блефовать так, чтобы ни у кого не осталось сомнений.

Робер несколько мгновений ошарашенно смотрел в никуда, потом покачал головой: Алва хоть и безумный, но гений! Ворон непобедим и, пока он жив, — Оллар будет крепко сидеть на троне. Альдо корона не светит. Они проиграли.

Вся эта затея с самого начала ничего хорошо не предвещала, но они с Альдо поверили гоганам и вот итог. Тысячи смертей и трон, который Альдо так и не получил. Но самым отвратительным было осознание того, что своей жизнью и свободой Эпинэ теперь обязан врагу.

— Почему вы сохранили мне жизнь?

— Не я. Бакра.

— Оставьте эти сказки для восхищенной публики.

Алва погладил Дракко по гладкой, лоснящийся морде и, немного помолчав, сказал: 

— Она никогда не простила бы мне вашу смерть.

— Для вас это важно? — спросил Робер. Он считал, что Алва ни во что не ставит ни жену, ни её мнение.

Алва не ответил на вопрос, но сказал другое. То, что ещё больше поразило Робера.

— Я передам герцогине ваши слова.

Толика ревности, прозвучавшая в его голосе, удивила Робера, а догадка о её причинах и вовсе показалась невероятной.

— Возвращайтесь в Агарис, Эпинэ, — подвёл черту под разговором Алва. — Надеюсь, наши пути больше никогда не пересекутся.
-------
Как думаете, встретятся они ещё?

Оллария, столица королевства Талиг

В Жемчужной гостиной стояла оглушительная тишина, хотя в комнате находилось не менее десятка дам. 

Всё это напомнило Риченде её первое появление при дворе. Она вновь стояла посреди гостиной под пристальными взглядами фрейлин и ожидала, когда Катарина Оллар соизволит обратить на неё внимание. 

Вот только на этот раз взоры, обращённые на герцогиню Алва, были совсем иного характера, чем те, полные показного дружелюбия, что удостоилась год назад юная провинциалка Риченда Окделл. Сейчас в них читалось удивление, граничащее с изумлением. 

Риченда два месяца не появлялась во дворце и теперь наслаждалась произведённым эффектом.

— Вас давно не было при дворе, герцогиня, — заметила Катарина, не отрываясь от пейзажа за окном.

Её Величество, как всегда, выглядела прекрасно: роскошное белоснежное платье, чёрная мантия, отороченная мехом горностая, на тонкой шее — сияющая словно диковинная звезда — алая ройя. Та самая, подаренная ей Рокэ. 

Риченда не сомневалась — Катари надела её не только в знак признательности победителю, но и любви.

— Мне нездоровилось, Ваше Величество.

— Вот как?.. Надеемся, вам лучше, — безразлично отозвалась Катарина и наконец обернулась.

Взгляд королевы остановился на ярко-синем платье Риченды, перехваченном под грудью вышитым атласным поясом. Спереди ткань расходилась веером изящных глубоких складок, отчего живот казался больше, чем был на самом деле. 

Риченда намеренно выбрала такой туалет и даже отказалась от корсета, хотя ещё пару месяцев могла бы его носить.

Катарина, в отличие от своих дам, быстро справилась с удивлением. Её спокойный, отдающий металлом голос не дрогнул, выдержка не изменила ни на секунду, лишь предательски порозовели всегда бледные щёки.

— Вы прекрасно выглядите, герцогиня. Материнство вас красит.

— Благодарю, Ваше Величество.

— Кого ожидаете?

— Уверена, что будет мальчик, — не без мстительного удовольствия ответила Риченда, положив ладонь на живот.

— Герцог, должно быть, счастлив? — последнее слово Катари произнесла тоном ниже, и Риченде показалось, что голос бывшей подруги всё же подвел её. В нём больше не слышалось уверенности и показного равнодушия.

— Безмерно, — с улыбкой солгала Риченда, хотя на самом деле Рокэ о ребёнке даже не знал.

Риченда как сейчас помнила то утро. Её мутило. Голова кружилась, перед глазами темнело, тошнота волнами подкатывала к горлу. Девушка едва успела покинуть постель и добежать до фарфорового тазика для умывания.

Пару минут спустя, когда тошнота отступила, мелькающие круги перед глазами растаяли, а сердцебиение пришло в норму, Риченда отдышалась и, плеснув из кувшина воды на полотенце, обтёрла им лицо. 

Слабость, охватившая тело, дала о себе знать, и Риченда без сил опустилась на пуфик. Всё ещё не до конца осознавая, что произошло, она помотала головой, медленно подняла её и взглянула в зеркало.

Белее белого.

— Моё лицо лучше меня понимает, что случилось, — прошептала потрясённая Риченда, осторожно коснувшись своего пока ещё плоского живота. Нехитрый подсчёт лунных дней окончательно подтвердил положение, в котором она находилась.

Ей потребовалось время, чтобы осознать произошедшее, справиться с охватившей её растерянностью и понять своё к нему отношение.

Сначала Риченда винила себя за легкомысленность и неосмотрительность. Кого же ещё? Рокэ в конечном счёте ничего ей не должен. Она сама всё закрутила ещё в ту первую ночь, потом вновь сама к нему полезла, придумала себе несуществующую между ними связь, принимая его вынужденную заботу о ней за взаимность. Она сама переврала реальность на удобный ей манер и оказалась обманутой собственным воображением. И теперь сама должна была это исправлять.
Вот только менять она ничего не хотела. Жизнь наполнилась новым волнующим смыслом. Это чувство грело её изнутри, и Риченда была счастлива его присутствию в своём сердце.

Когда Риченда поняла, что уже безоговорочно любит этого ребенка, следовало подумать, как быть дальше, но самое главное — как сообщить Рокэ? Его слова о том, что в этом браке ребёнок ему не нужен, не выходили у неё из головы. 

Она несколько раз садилась писать письмо, но после каждой попытки сминала в руках лист и швыряла его в камин. 

«Невозможно, — качала головой Риченда. — Я не смогу это написать». И всё же, что-то следовало предпринять. Слухи по дому разнесутся быстро и, если она сама не сообщит Рокэ, то это сделает Хуан. Риченда не знала наверняка, но предполагала, что он регулярно отправляет хозяину отчёты о текущем состоянии дел.

Герцогиня дёрнула за витой шнур звонка, вызывая горничную.

— Лусия, позови ко мне Хуана, если он в особняке.

— Какие будут распоряжения, дора? — подчёркнуто-вежливо поинтересовался явившийся через пару минут Суавес.

— Есть новость, которую вам лучше услышать от меня, а не от горничных.

На лице Хуана не отразилось ни единой эмоции. Риченда не знала, какие распоряжения на её счёт отставил ему соберано, но после отъезда Алвы Риченда ни разу не ловила на себе мрачных взглядов управляющего. 

Рокэ предупреждал, что Хуан отвечает головой за её безопасность, и Риченда не могла не признать, что Суавес добросовестно исполняет приказ хозяина. Бывший работорговец по-прежнему не нравился Риченде, но Рокэ ему доверял, и это следовало учитывать. Алва всегда умел выбирать людей — все, кто ему служил, отличались самозабвенной преданностью.

— Я жду ребёнка, — набрав в лёгкие побольше воздуха, выдохнула Риченда и тут же подумала о том, как она собирается говорить об этом Рокэ, если даже сейчас волнуется?

Занятая своими мыслями, она не уловила реакцию Хуана.

— Пригласить для вас доктора? — невозмутимо поинтересовался Суавес.

— Да, пусть придёт завтра.

— Что-то ещё, дора?

— Герцог. Я не намерена ставить его в известность, пока он не вернётся.

Суавес всё же дёрнул густой чёрной бровью, но промолчал.

— Это не то известие, которое следует сообщать письменно, — пояснила Риченда.

— Дора сомневается в надёжности курьера?

— Я хочу сделать это лично. К тому же… сейчас слишком рано, — Риченда не хотела думать о худшем, но понимала, что случиться может всякое. Обнадёживало её то, что все четыре беременности её матери разрешились благополучно.

— Но соберано вернётся не раньше осени, — возразил Хуан.

Риченда видела, что Суавес не согласен с её решением. Разумеется, он понимал, каким может быть гнев герцога за сокрытие подобной новости.

— Хуан, соберано велел вам выполнять все мои приказы, но я не хочу приказывать. Я прошу вас не лишать меня права самой сообщить герцогу о наследнике. Это только моё право и ничьё более.

— Как пожелаете, — к её великому удивлению, согласился Суавес. — Но если к осени соберано не вернётся…

— Я напишу письмо при вас.

Управляющий молча кивнул.

— Могу я идти? — осведомился он.

— Ещё одна просьба, — сказала Риченда. — Точнее, уже приказ. Проследите, чтобы это не вышло за пределы особняка.

— Не беспокойтесь, дора. Слуги в этом доме преданы и не болтливы.

— Очень на это надеюсь.
---------
Ждём ничего не подозревающего отца?) Как думаете, какой будет реакция Рокэ, учитывая то, как они расстались? 

Солнце медленно садилось за купола церквей на противоположном берегу Данара, и алые сполохи заката отражались в огромных витражных окнах Большого Тронного зала. 

Обычно важные государственные церемонии проводились в Среднем и Малом залах, но для торжественного чествования победителей Саграннской кампании распахнули двери Большого.

На возвышении на двойном троне восседали Их Величества. Фердинанд в чёрных, расшитых золочеными нитями одеждах, выглядел очень важным и безмерно довольным собой. Катарина в тяжёлой бархатной мантии и с короной, венчающей высокую прическу, была как всегда печальна и оттого ещё прекраснее. 

Сбоку от трона располагалось кресло кардинала, но на Дорака Риченда старалась не смотреть. Кардинал по-прежнему пугал её. Во многом из-за него, она в последнее время не покидала особняк, опасаясь нового покушения. Стоило быть осторожной, ведь теперь она отвечала не только за себя.

Взгляд Риченды скользнул дальше и встретился с тёмными цепкими глазами капитана личной королевской охраны Лионеля Савиньяка. Герцогиня поспешила отвернуться, благо в этот момент с ней заговорил кансилльер.

Штанцлер выглядел слегка растерянным, впрочем, как и все остальные, кого Риченда встретила сегодня во дворце. Она могла поклясться: положение герцогини Алва обсуждали не менее активно, а, возможно, даже более, чем триумфальную победу её супруга.

— Порой мне кажется благом, что ваш отец почил так рано и не дожил до дня, когда вы вынуждены были стать женой его убийцы, ни до этого… — Штанцлер чересчур картинно вздохнул и, глядя на Риченду, покачал головой: — Не о таком внуке он мечтал. Какой удар для вашей семьи.

— Господин Штанцлер, — прервала его Риченда, не желая слушать уничижительные высказывания ни о своём отце, ни тем более о своём ребёнке.

Что-то изменилось. Риченда не сразу это поняла, но ощущала, как внутри неё происходит какая-то кардинальная перемена. Ей так долго твердили о том, кто друг, а кто враг, что она безоговорочно принимала на веру всё сказанное. Вот только правда оказалась не так однозначна. 

Отец говорил о чести и спасении Родины, однако это не мешало ему уподобляться врагам, действуя их же методами; матушка лгала о дуэли, на которой каждый участник имел равные шансы; Катари, прикидываясь подругой и благодетельницей, настраивала против Рокэ, не потому что желала добра, а лишь из ревности; Штанцлер на правах друга семьи давал советы, но всё, чего на самом деле хотел — знать, что происходит в особняке Ворона. 

Получалось, что самые, как ей казалось, близкие люди всю жизнь её обманывали, и только Алва, от которого она не ожидала ничего, кроме зла, оказался единственным, кто не только не лгал ей, но и помогал всякий раз, когда она нуждалась в помощи, а все прочие, называющиеся друзьями, отворачивались от неё. 

И как бы парадоксально это ни звучало, но именно Рокэ был едва ли не единственным, кому Риченда доверяла. И от него она сейчас ждала ребёнка. 

“Это ли не знак свыше?” — спрашивала себя Риченда. Быть может, пришла пора прекратить семейную вражду, что длилась не одну сотню лет? В ребёнке, которого она носила под сердцем, текла кровь и Окделлов, и Алва, и Риченда не могла даже подумать о том, что её сыну или дочери придётся выбирать, чью сторону принять.

— Теперь моя семья это не только Окделлы, но и мой муж, и мой ребёнок, — решительно заявила Риченда тому, кого так долго считала другом. — В нём течёт кровь обоих родов, и он положит конец вражде между Окделлами и Алва.

— Что ж… — кансилльер на секунду замешкался, посмотрел на Дорака, потом снова на неё, явно раздосадованный. — В таком случае — ещё раз примите мои поздравления, герцогиня Алва, — Штанцлер поклонился и отошёл в сторону.

Генерал-церемониймейстер ударил жезлом об пол и по залу прокатилась волна оживления. Заиграл гимн «Создатель, храни Олларов», и золочёные двери Большого Тронного зала распахнулись. Риченда замерла, пытаясь унять бешеный стук собственного сердца. 

По белоснежной ковровой дорожке, устилающей паркет, Рокэ красивым упругим шагом невозмутимо прошествовал к трону, не обращая внимания на устремлённые на него взгляды. 

В чёрном парадном маршальском камзоле, с двухцветной лентой через плечо, в белом плаще с гербом Олларов, развевающемся при каждом его шаге, Ворон был великолепен! Он смотрел прямо перед собой, на застывшем, похожем на маску лице не отражалось ни единой эмоции. 

Герцог преклонил колено перед сюзереном и теперь смотрел на него снизу вверх, но даже в таком положении не утратил ни капли гордости и достоинства.

— Мы, Фердинанд Второй, — торжественно начал король, — награждаем Рокэ Алву, герцога кэналлийского и марикьярского, орденом Святой Октавии.

Катарина грациозно поднялась со своего места, медленно спустилась по пологим ступеням. Две фрейлины подали Её Величеству лежащий на алой бархатной подушечке орден — синюю ленту с бриллиантовой звездой, и Катарина надела её на шею возлюбленного. Ресницы королевы дрогнули, щёки налились румянцем, она наклонилась к Рокэ и поцеловала его в лоб. 

Риченде захотелось отвернуться, но она заставила себя и дальше смотреть этот спектакль. 

Алва всё с тем же непроницаемым выражением лица поцеловал сначала край белоснежного платья Катарины, а затем коснулся губами тонких пальцев королевы. 

Риченде показалось, что рука Катари оставалась в его ладони дольше положенного. Риченда не хотела думать, что это желание Рокэ, но в груди упрямо шевельнулось что-то, напоминающее ревность. Выгоняя из сердца пробравшиеся туда сомнения, герцогиня стиснула в руках веер и натянула на лицо улыбку.

Когда Катарина вернулась к законному супругу, музыканты на верхней галерее заиграли «Талигойскую звезду», а во дворе дали пушечный залп. 

Церемония подходила к своему завершению, триумфатору оставалось произнести короткую речь, но Фердинанд вдруг поднялся с места и всё тем же торжественным голосом заговорил о том, что Первого маршала ожидает ещё одна награда. 

Ею оказался висевший за троном меч Раканов — древняя реликвия, принадлежащая когда-то истинным правителям Золотых Земель. 

Король собственноручно вынул его из ножен и вручил Алве. Принимая символ славы и величия древней Талигойи, Рокэ повторил клятву Первого маршала, данную им пять лет назад при вступлении в должность:

— Моя кровь и моя жизнь принадлежат Талигу и его королю!

Фердинанд открыл было рот, но не успел произнести ни слова. С улицы раздался пронзительный многоголосый крик, совсем не похожий на здравицу в честь победителей, а в следующий миг после него громко ударил набатный колокол. 

Завизжала какая-то дама, и в образовавшейся неразберихе все бросились к окнам. Рокэ оказался у балконной двери одним из первых, рывком распахивая её. Пунцовый шёлк занавесей взметнулся, позволяя ворваться в зал ледяному осеннему ветру, задрожало пламя свечей, часть их погасла, погружая Тронный зал в полумрак.

Риченда сама не заметила, как оказалась рядом с Рокэ. Она читала о необычных небесных явлениях, но то, что герцогиня сейчас видела перед собой, поражало всякое воображение. 

На тёмном небе вспыхнуло сразу несколько огненно-красных солнц. Девушка насчитала пять: одно огромное по центру и четыре по бокам от него. Над тем, что было посредине виднелись очертания короны, а внизу — что-то круглое и сверкающие, напоминающее щит. 

Из малых солнц вспыхнули световые столбы, будто гигантские мечи с кроваво-красными лезвиями. Они озарили меняющее цвет небо, щит и четыре солнца скрылись за горизонтом, клинки разрубили слепящее, увенчанное короной полукружие, и на короткое мгновение над погружающейся во тьму землей, вспыхнуло и так же быстро погасло истекающее кровью сердце, оставляя после себя будто бы озарённое пламенем небо.

Увиденное напугало Риченду, она инстинктивно схватила мужа за руку и даже сквозь плотную ткань камзола почувствовала, как напряжены его мышцы. 

Девушка осторожно взглянула на Рокэ. Его красивое лицо расчертили продолговатые тени. Они западали под его острыми скулами и сползали к тонким, плотно сжатым губам, затемняли и без того чёрные волосы, добавляли взгляду грозной густой синевы. 

С застывшим выражением мрачной решимости герцог, не отрываясь, смотрел на истекающий кровью закат и будто бы видел в нём то, что не видят другие. Какой-то знак?..

Когда они наконец оказались дома Риченде хотелось только одного: броситься ему на шею и сказать, что она безумно соскучилась по нему. Очень. 

Риченда поняла это в тот момент, когда увидела мужа во дворце, но осознавала особенно сильно сейчас, когда он стоял совсем близко, и её окутал знакомый запах морисских благовоний — живой и яркий, как сам Рокэ. 

Как же ей не хватало его! Даже того, что она так в нём не любила: ломаной линии вместо улыбки, колких замечаний, неискоренимого высокомерия. Вот только говорить сейчас следовало о другом.

Рокэ молчал, и Риченда заговорила первой:

— Впервые в жизни вам нечего сказать?

— Почему я узнаю последним? — Рокэ не повышал голос, не позволял себе ни капли раздражения или недовольства, но Риченда догадывалась — ему всё это очень не нравится. 

Риченда поняла, что совершила большую глупость, когда не сообщила ему новость заранее. Своей трусостью она поставила его в ужасное положение.

— Я не знала, как об этом писать. Хотела сообщить вам лично.

— Во дворце? — Рокэ вскинул брови. Высокий лоб исполосовали тонкие горизонтальные морщины. — Более чем лично, — и вновь этот тон — спокойный, холодный, без единой эмоции. Риченда подумала, что лучше бы он накричал на неё.

— Я помню, вы говорили, что в этом браке ребёнок вам не нужен, но раз так получилось…

— Получилось? Я не снимаю с себя ответственность, но, Риченда…

— Что вы хотите? — перебила она мужа, отмечая, что он назвал её полным именем — как всегда, когда был недоволен ею. — Чтобы я избавилась от него?

— Конечно, нет! — на застывшем лице вспыхнула первая живая эмоция за всё время.

С минуту оба молчали. Риченда понимала, что должна дать ему время привыкнуть к этой мысли.

— Как вы себя чувствуете? — вновь очень вежливо поинтересовался он.

— Благодарю, всё хорошо.

— Думаю, будет лучше, если оставшиеся месяцы вы проведете в Кэналлоа. Там прекрасный климат. К тому же, ни вам, ни ребёнку нечего делать в столице. Вы сможете перенести путешествие?

— Да, уверена, поездка не навредит. А вы поедете со мной?

— Я отвезу вас в Алвасете. Мне ненадолго нужно будет съездить по делам в Торку к маршалу фок Варзов, но потом я вернусь.

— Когда мы сможем ехать?

— Чем раньше, тем лучше. Через пару дней.

— Хорошо.

— Хорошо? — не поверил Рокэ. — И не будет никаких пререканий?

— Нет. Я сделаю, как вы скажете.

— Вы стали очень покладистой, — с подозрением заметил Рокэ.

— Это плохо? — робко улыбнулась Риченда.

— Немного настораживает.

Риченда помолчала, а потом сказала:

— Рокэ, я хочу, чтобы вы знали, что я ни о чём вас не прошу и ничего не требую.

Он вновь удивлённо поднял бровь, явно не понимая, что она имеет в виду.

— Замок большой, и мы не доставим вам хлопот. Я знаю, вы не любите детей и…

— С чего вы взяли? — ей показалось, что её слова задели его. — Возможно, в ваших глазах я — негодяй и мерзавец, но я не собираюсь отказываться от собственного ребёнка.

Услышанное кардинально расходилось с тем, что она знала об его отношении к детям от Катарины. 

Риченда прекрасно помнила, как та однажды сказала ей: «Дети для него словно щенки, ему нет до них никакого дела». Она давно ставила под сомнения всё, что когда-то говорила ей бывшая подруга, но и сама Риченда в бытность фрейлиной и, находясь во дворце, ни разу не слышала, чтобы Алва проявлял хоть какой-то интерес к детям или виделся с ними. 

— Простите. Просто я думала…

— Что вы думали?

— Ваши дети…

— Мои — кто? — Алва аж поперхнулся.

— Наследник престола Карл и…

— Риченда, хоть вы не идите на поводу у толпы, — произнёс он разочарованно, и девушка на мгновение потеряла дар речи.

— Вы хотите сказать… Но как же… — она изумлённо уставилась на него, не в силах закончить ни одной фразы.

— Конечно, это не мои дети, они как минимум должны быть на меня похожи. Вы видели принца и его сестёр? — поинтересовался он и, дождавшись её кивка, продолжил: — И вопросов у вас не возникло? Риченда, вы взрослая женщина и имеете представление о наследственности. К тому же это госизмена — пытаться посадить на трон своего сына. Даже Фердинанд подобного бы не потерпел.

— Но ведь король не может иметь детей.

— Кто вам такое сказал? Ваш добрый друг Штанцлер?

— Почему тогда все считают иначе? И если это не так, почему вы не скажете?

— Глашатая нанять? — фыркнул Алва.

— Вы бы могли сказать мне.

— Я полагаю, вас мало это заботит, потому как вы приняли сей факт от других, и он вас вполне удовлетворил.

— То есть, если бы я спросила…

— Я бы сказал вам правду.

— Почему вы позволяете всем думать, что они ваши? — задала вопрос Риченда, но тут же сама нашла ответ: — Для них это защита. Пока враги короны уверены, что дети ваши, их никто не тронет. Поэтому Фердинанд не пресекает слухи, порочащие его честь.

— Вы стали очень проницательны и начали разбираться в политических играх, — заметил Рокэ.

— Я бы разбиралась чуть лучше, если бы вы были со мной откровеннее.

Герцог нахмурил брови, отчего на переносице запала глубокая складка, и сказал:

— Не уверен, что хочу, чтобы вы влезали в эту грязь.

«Но я уже давно влезла», — подумала Риченда, вспоминая сделку с магнусом «Истинников». И хотя сейчас всё это было уже позади — она расторгла соглашение, встретившись с отцом Джеромом как раз перед своим вынужденным затворничеством в особняке два месяца назад, но никакого ответа от Клемента на свой отказ не получала и это не могло её не тревожить. Магнус был страшным человеком, и Риченда опасалась его гнева. Хорошо, что Рокэ наконец вернулся и увезёт её подальше от столицы.

— Что вас тревожит? — спросил Алва, как всегда безошибочно чувствуя её состояние.

Риченда не могла ему открыться и, отчаянно призывая на помощь свои сочинительские таланты, заговорила совсем о другом:

— Они меня не примут. Ваши подданные. Я северянка. К тому же Окделл.

— Риченда, посмотрите на меня и запомните то, что я сейчас скажу, — твёрдо, отчеканивая каждое слово, произнёс Рокэ, и Риченда, подчиняясь гипнотической власти его голоса, послушно заглянула в его нависшее над ней лицо. — Вы — герцогиня Алва. Моя герцогиня, — Рокэ слегка подался вперёд, ловя и удерживая её взгляд, и Риченда застыла, заворожённо глядя в его глаза, и, кажется, забыла, как дышать. — Я не хочу, чтобы вы о чём-либо беспокоились. Особенно теперь, — его взгляд скользнул по её округлившейся талии, и на короткое мгновении Рокэ позволил себе некое подобие улыбки.