(Не) Желанная. Замуж за врага

Провинция Надор, королевство Талиг

Кутаясь в шерстяную шаль, Риченда Окделл стояла на верхней площадке Гербовой башни и смотрела вдаль. 

Она часто поднималась сюда, и каждый раз от открывающегося вида перехватывало дыхание: безграничное северное небо, по которому плыли серые клочья облаков, полноводная Рассанна, убегающая куда-то на юг, качающиеся на ветру верхушки могучих елей, и совсем далеко — белые шапки заснеженных гор. Казалось, что у мира нет границ.

Но сегодня взгляд девушки то и дело возвращался к дороге, кружившей по пологим, поросшим густым лесом, склонам. Заметённый, петляющий тракт и понятия не имел, насколько он важен, а Риченда не могла оторвать ищущий взгляд от дороги. 

Сердце заныло, на глаза навернулись слёзы то ли от ветра, то ли от раздумий — вестей от отца не было уже несколько дней.

Юная герцогиня зябко передёрнула плечами, но лишь плотнее запахнула шаль.
Она совсем продрогла, но возвращаться в мрачную гостиную, где всегда задёрнуты тяжёлые шторы, и сидеть рядом с матерью, которая в извечном своём сером платье и сером же настроении уже сейчас походила на вдову, было выше её сил. Выслушивать же бесконечные поучения и напутствия на случай разгрома мятежников и беспрестанно молиться — и вовсе невыносимо.

Риченда откинула с лица непослушные светлые пряди и вздохнула. Как же ей не хватало отца! Для старшей дочери Эгмонт Окделл был всем. Самым честным, добрым и благородным человеком из всех, кого знала Дана. 

Дана… Улыбка невольно тронула губы. Только отец называл её так. Мать же хмурилась всякий раз, заслышав ласковое прозвище, ведь старшей девице Окделл не к лицу такие нежности.

— Отец, вернись ко мне! — крикнула девушка, всматриваясь в горизонт. Это и было её молитвой. Самой искренней, самой горячей и исходящей из самой глубины сердца. 

Риченда смахнула непрошеную слезу. Взяв себя в руки, она решила, что нельзя отчаиваться и предаваться унынию. 

Они все ждали вестей: и матушка, и сёстры, и остальные, кто проводил своих мужей, отцов, сыновей на войну. Все ждали, и все надеялись. И пусть они с матерью делают это по-разному, но просьба у них одна: пусть ненавистный король Оллар и его приспешники поскорее сгинут в Закат, а защитники Талигойи невредимыми вернутся домой!

Риченда истово молилась об этом каждый день. Она боялась, что мятеж будет подавлен так же быстро и жестоко, как восстания Карла Борна пять лет назад. 

Тогда очередная попытка свергнуть Олларов закончилась неудачей: тяжёлой, кровавой и в очередной раз испытывающей тех, кто оставался верен изгнанным королям-Раканам. Но Люди Чести — как называли себя потомки старых аристократических домов, не сдавались, веря в то, что только Раканы — истинные правители Золотых земель.

Эту историю знали все. Четыреста лет назад бастард Франциск Оллар захватил власть в королевстве. С тех пор Талигойя стала называться Талигом, а древняя столица — переименована в Олларию. Святой Престол, что находился в Агарисе отказал в поддержке завоевателю, и король Оллар основал новую религию — олларианство, провозгласив себя главой церкви.

Люди Чести, которые не пожелали склониться перед новым королем, поспешно бежали из страны и укрылись в Агарисе и соседних государствах, другие были жестоко убиты, их титулы, земли и даже жён Франциск отдал своим соратникам. И теперь в Талиге заправляли «навозники» — потомки безродных сподвижников узурпатора Оллара.

Те, кто принял новую власть, но не смирился с ней, на протяжении многих лет вынашивали планы возрождения Талигойи и возвращения трона Раканам. 

Одним из таких людей был отец Риченды — глава Дома Скал — герцог Эгмонт Окделл. При поддержке главы Дома Молний — Анри-Гийома Эпинэ, он поднял вооруженный мятеж против Олларов.

Несколько дней назад, превратившихся для ожидающих в вечность, армия герцога Окделла двинулась на столицу. С тех пор Риченда не ведала покоя, раз за разом вспоминая невольно услышанный несколько лет назад разговор.

Это вышло случайно. Она и раньше частенько сбегала от няньки и пряталась под крышей часовни, подолгу сидя на чердаке и выдумывая разные истории, за что, разумеется, получала выволочку от матери. Наследнице Надора непозволительно играться, как какой-нибудь мещанке, но девочка изо дня в день повторяла эту штуку.

Воровато оглянуться по сторонам, подол платья подоткнуть за пояс, зацепиться за самую низкую ветку растущего у каменной стены дуба. Легко, словно кошка, вскарабкаться вверх давно изученной дорогой, нырнуть в открытое слуховое окно на чердак. 

Тупым ножиком, припрятанным в груде старого хлама, подцепить деревянную половицу и достать из только ей известного тайника книгу. Одну из тех, о которых матушка запрещает даже упоминать. Вытащить сухой дубовый листочек, служивший закладкой, и… замереть, заслышав внизу мужские голоса.

В церкви разговаривали взрослые, а значит, нужно уходить. Спрятать книгу, на цыпочках подойти к окну, чтобы покинуть тайное убежище, но слова отца о крови и о чём-то, безусловно, тайном, заставляют ноги прирасти к полу. 

То, что она делает, недостойно, но всё же Риченда остаётся и прислушивается.

— Нас слишком мало, чтобы противостоять королевской армии, — говорит отец. — Восстание захлебнётся в крови: нашей с вами и всех тех, кто встанет под знамёна Талигойи.

— Вы не верите в наше дело? — спросил незнакомый Риченде голос.

— Верю, верю в возрождение Талигойи и в то, что трон должен занимать Альдо Ракан, но мятеж обречён.

Риченда много слышала об Альдо Ракане. После свержения и убийства короля Ракана, его супруга с сыном бежала в Агарис, получив покровительство эсператиской церкви, с тех пор Раканы жили в изгнании. 

Знала Дана и то, что с рождения была обещана в жены последнему представителю законной династии. Но это было далёкой, невозможной сказкой — возвращение короля-Ракана, изгнание «навозников» и иже с ними, благословение Святого Престола, и она — Риченда — королева Талигойи.

— Нас поддержит Агарис так же, как и соседние государства. Вместе мы свалим Оллара и кардинала Дорака. Наша задача — поднять восстание и продержаться до прихода союзных войск, — Риченда узнала голос Карла Борна — владетеля Карнийских дубрав.

— А как быть с Вороном? — вмешался в разговор старший внук главы Дома Молний — Арсен Эпинэ. Наследника процветающей южной провинции герцогиня видела лишь однажды, но красивый темноволосый мужчина с удивительно добрыми глазами цвета морисского ореха запомнился ей. — Если Алва возглавит армию…

— Это действительно серьёзная угроза, — согласился отец. — Рокэ Алва хоть и молод, но я видел его в деле, он — лучший полководец Золотых земель. И это не преувеличение, господа.

— Значит, нельзя позволить Кэналлийскому Ворону стать во главе армии, — сказал тот, кого Риченда не знала. — Его нужно устранить.

— Убийство?.. — сбившимся голосом произнёс отец, и Риченде стало страшно.

— Именно, — ожесточённо бросил незнакомец. — Алва не зря прозван Вороном, он — подлец и убийца, как все его предки. Он и кардинал Дорак — наши главные враги. Избавимся от него, и Дорак останется без зубов.

— Я дрался с Вороном. В честном поединке его не победить, — мрачно заметил Карл Борн. — На дуэли он может уложить четверых. Если не больше…

— Карл, слова «честь» и «Алва» в одном предложении неуместны, — заметил незнакомец. — Против мерзавцев нужно действовать их же методами.

— Яд, кинжал? — предложил Борн.

— У Ворона чутьё на это, — сказал молодой Эпинэ.

— Значит, нужно усыпить его бдительность, — многозначительным тоном отозвался неизвестный.

— Женщина? — изумлённо воскликнул Эпинэ. — Но это подло!

— Вальтер, Арсен прав — это низко, — поддержал друга герцог Окделл. — Мы — Люди Чести и не можем уподобляться методам Дорака. Чем мы тогда лучше?..

— Господа, порой цель оправдывает любые средства, — твёрдо ответил тот, кого отец назвал Вальтером, и Риченда догадалась, что четвёртым заговорщиком был герцог Придд — глава Дома Волн.

 — А цель, — продолжал он, — свобода Талигойи и будущее наших детей. Фердинанд Оллар — глуп и труслив, поэтому и стал безвольной куклой в руках кардинала Дорака, который правит королевством. И если мы не остановим кардинала, его преступная политика окончательно погубит эту страну.

Повисло тягостное молчание, которое нарушил отец:

— Да будет так.

Тогда, в свои десять лет, Риченда мало что поняла, но разговор глубоко отпечатался в её памяти, и сегодня она вспомнила его до мельчайших деталей. 

Отец тогда оказался прав: плохо подготовленный мятеж был подавлен, Карл Борн казнён, но причастность остальных к заговору не доказана. С тех пор минуло пять лет, и вот очередная попытка, которую теперь возглявил её отец.

Смутное предчувствие приближающейся беды не покидало Риченду. Девушка плотнее закуталась в шаль, увы, уже не спасающую от промозглого холода. 

Усиливающийся ветер словно подталкивал Риченду к парапету, и, повинуясь ему, она подошла к самому краю. Держась за один из зубцов башни, герцогиня глянула вниз. 

Высота зачаровывала, но вдруг откуда-то из темноты взметнулась вверх чёрная тень. 

Это был ворон. Огромная, зловещая птица с пышным оперением и устрашающим клювом, будто бы вынырнула из самого царства тьмы. 

Пронзительный синий взгляд жёг сердце, и это невозможно было вынести. Ворон коснулся крылом лица Риченды, и девушка в испуге отпрянула от края башни. 

Демоническая птица кружила над её головой, пока Риченда не замахала руками, отгоняя его. Ворон взмыл ввысь и скрылся из виду.

— Синий взгляд смерти… — прошептала девушка, чувствуя, как по спине прошёл озноб и задрожали руки. 

Риченда не смела подумать о том, что это было знамение, но суеверный страх уже поселился в мыслях, проникая в каждую клеточку, сковывая сознание. Юная герцогиня застыла. И всё вокруг, включая время, тоже остановилось. 

Это было затишье перед бурей, налетевшей внезапно, свирепо, безжалостно. Неподвижный воздух дрогнул, ветер завыл, от горизонта наползли тёмные бесформенные тучи, за считанные мгновения окутав всё вокруг непроницаемым мраком. 

Нужно было уходить с башни, но Риченда стояла, не шелохнувшись, вслушиваясь в нарастающий рёв ветра. 

Далеко впереди, во всю ширь разверзлось тёмное небо. Яркая жёлтая вспышка осветила горизонт и тут же погасла. Где-то вдали глухо пророкотал гром, и на землю хлынули потоки воды. 

Подставив лицо безжалостным струям, девушка вглядывалась вдаль, словно пыталась разглядеть что-то важное, скрывающееся за тёмной пеленой беспросветного мрака. 

Распарывая небо, блеснула очередная вспышка молнии, на считанные мгновения вырвав из мрака пейзаж, и в её свете Риченда увидела тёмный силуэт всадника, мчавшегося по дороге к замку. 

— Курьер от отца! — неизвестно кому сказала девушка.

Радость и тревога, надежды и опасения — лавина противоречивых чувств нахлынула на неё, и Риченда устремилась к кованной двери. 

Перескакивая через ступеньки, рискуя запутаться в юбках, она помчалась вниз по винтовой лестнице. Воздуха не хватало, а сердце колотилось так сильно, что стало больно в груди.

Первое, что она увидела, влетев в гостиную — мертвенно-бледное лицо матери. 

Курьер, в котором Риченда узнала одного из отцовских порученцев, стоял, одной рукой опираясь о стену, другой — зажимал кровоточащую рану в левом боку. Мундир порван и запачкан грязью, на голове — некогда белая, а теперь ставшая тёмно-алой повязка.

Неясная, смутная тень тревоги, затаившаяся в сердце, теперь уже полностью завладела девушкой. Страх, граничащий с ужасом, залил холодом грудь. 

В затуманенных глазах Риченды застыл немой вопрос: отец?

— Мы разбиты. Герцог Окделл убит Вороном, — хриплым голосом произнёс порученец.

— Убит…

Риченда закрыла глаза. Ей казалось, что перед ней разверзлась пропасть, и она летит в её мрачную черноту…

----

Дорогие друзья, добро пожаловать в роман, полный дворцовых интриг, тайн прошлого и, конечно, любви!

Буду благодарна за сердечки и комментарии!

Подпишитесь на меня, чтобы узнать о новинках и розыгрышах.

Герцогиня Риченда Окделл

Наследница Дома Скал    

Гордая и стойкая девушка, оказавшаяся в безвыходном положение. 

Живёт сильными, горячими чувствами: ненавистью, отчаянием, долгом. 

Герцог Рокэ Алва 

Глава дома Ветра

Первый маршал Талига по прозвищу Кэналлийский Ворон.

Холодный, закрытый, решительный. 
Обладает реальной силой и властью (военной, политической).
Он тот, с кем нельзя не считаться.
Наша будущая пара:

4 года спустя

Агарис

Ей снился город. Серый и промозглый. Она бежит по узким пустынным улочкам, не разбирая дороги. Вокруг — лишь густеющая с каждым шагом тьма, пробирающий до костей холод и… тени. Они тянутся за ней чёрным шлейфом, преследуя, настигая, желая утащить назад — туда, откуда уже не будет возврата. Они протягивают к ней тонкие руки, цепляются за подол платья, развевающиеся на ветру волосы, и она с ужасом ощущает прикосновения их леденящих пальцев. Босые ноги вязнут в грязи, и каждый следующий шаг даётся с трудом, а беспросветная пелена мрака и дождя смыкается вокруг и кажется, что надежды на спасение нет…

Риченда проснулась от собственного крика и резко села в постели. Её била холодная дрожь, а сердце заходилось в таком бешеном ритме, будто она в самом деле куда-то бежала.

— Опять этот сон, — простонала девушка, обессилено упав на влажную подушку.

Сумерки ещё царствовали в спальне — гардины на окнах надёжно сдерживали ночную мглу, но Риченда чувствовала, что утро уже наступило. 

Пытаясь выровнять дыхание и вновь обрести контроль над неистово колотящимся сердцем, девушка выбралась из смятой постели и, ступая босыми ногами по мягкому ворсу ковра, подошла к окну, распахнула тяжёлые шторы.

Слепящее солнце брызнуло в глаза, окончательно прогнав ночные тени, а вместе с ними и ночной кошмар. Стало легче. 

Здесь — солнце, свет, жизнь, но Риченда знала, что настойчивый, сводящий с ума сон ещё вернется. Он всегда возвращался, с того самого дня, разделившего жизнь на «до и после».

Больше четырёх лет прошло со смерти отца, и горе её смягчилось, утратив прежнюю остроту, но глубокая, скорбная тоска не отпускала. 

Шли дни, сменялись времена года: весна, лето, осень, приносящие в беспросветно-печальное существование хоть какие-то краски, но Риченде казалось, что она навсегда обречена на вечную зиму. 

Жизнь была раскрашена двумя контрастными цветами: белым, напоминавшим о прошлой, кажущейся теперь счастливой жизни в Надоре, и чёрным, заливавшим её настоящее и будущее. 

Ей даже не удалось проститься с отцом. Под покровом ночи верные люди Окделлов вывезли её из Надорского замка. 

Риченда не хотела уезжать, желая дождаться похорон, но матушка и дядя Эйвон убедили её в том, что такова была воля Эгмонта Окделла. Он не хотел, чтобы старшая дочь стала пешкой в борьбе за Надор. 

«Ты должна быть храброй и смелой, девочка моя, — сказал ей отец накануне похода на Олларию. — Ты — старшая из моих детей, рано или поздно на твои хрупкие плечи ляжет бремя ответственности за Надор. Я каждодневно молю Создателя, чтобы он дал мне время устроить твою судьбу и позаботиться о вашем с сёстрами будущем. Мне было бы спокойнее, если бы рядом с тобой был надёжный и верный человек, которому я бы смог доверить тебя и Надор, но ты ещё так юна, и я покидаю вас с тревогой. Риченда Окделл, пообещай мне: если я не вернусь, ты сделаешь всё, чтобы защитить Надор». 

Со слезами и щемящим сердцем, Риченда тогда дала отцу слово, что позаботится о родовых землях и своих сёстрах. А теперь бежала из родного дома, будто преступница.

Следующий месяц после отъезда из Надора она почти не помнила. Бесконечные скачки, чужие имена, постоялые дворы — всё это слилось в одно серое сонное марево. 

Утомительный путь отнимал последние силы, приступы грудной болезни случались всё чаще. Но Риченде, казалось, было всё равно, что с ней станет. 

Безразличие к самой себе делало всё вокруг ничтожным, помогая защититься от нестерпимой боли потери. Она словно провалилась в пустоту и теперь равнодушно взирала за бесконечно долгими днями и ночами, казавшимися бессмысленными и ненужными.

В дороге юную герцогиню сопровождала знающая её с детства няня и монах в серой рясе, чьего лица, из-за неизменно глубоко опущенного капюшона, Риченда так и не смогла разглядеть. 

Южный акцент, смуглая кожа, шрам на левой ладони — вот, пожалуй, и всё, что она могла сказать об отце Хьюго. Эсператист был немногословен, но Риченду сей факт не волновал, разговаривать с кем-либо она не желала. Она вообще утратила способность чего-то хотеть.

Спустя месяц пути все Талигские провинции остались позади, и чёрная карета без гербов пересекла границу. Ещё несколько дней и старшая дочь герцога Окделла оказалась в городе Святого престола — Агарисе. Отец Хьюго передал её вдовствующей принцессе Ракан, в чьём доме Риченде предстояло жить. 

Девушка, едва не падая от усталости и изнеможения, скомкано поприветствовала августейшую чету — наследного принца Альдо и его бабушку принцессу Матильду Ракан, хотя много раз представляла эту встречу. В воображении всё складывалось совершенно иначе.

К измученной дорогой девушке пригласили лучших врачей. Лечение и мягкий морской климат сделали своё дело, Риченда начинала оживать. 

Она подолгу гуляла по побережью, вглядываясь в туманный горизонт. В Надоре моря не было, а в Агарисе не было елей и гор. 

Постепенно возвращалась способность чувствовать. Но вместе с эмоциями вернулись и воспоминания, а ещё — боль. Риченда всё время думала об отце, о восстании, о других погибших, многих из которых она знала.

Сколько потерь и боли — тупой, постоянной, изматывающей душу и сердце! И она не прекращалась, а день ото дня становилась только острее. 

Уж лучше пустота, чем эти раздирающие душу воспоминания и проносящиеся перед глазами картины того, как всё могло бы быть. Если бы Эгмонт Окделл одержал победу и вернулся домой…

Всё, что сейчас осталось у Риченды — это мечты, которым не суждено никогда сбыться. 

Каждый день она задавала себе вопросы. Почему судьба была так несправедлива к ним? Почему всё случилось именно так — жестоко и непоправимо? 

Кто виноват? Создатель? Чужой?..

Ворон!

Враг, наконец, обрёл чёткие контуры и имя. 

Рокэ Алва был проклятием её семьи! 

Это он предательски убил Эгмонта Окделла накануне решающего сражения. Алва отнял всё, что было ей дорого: семью, дом, надежды на будущее. Из-за него она вынуждена была покинуть родной Надор, любимых сестёр и стать вечной изгнанницей. 

Риченда убедила себя, что Алва виновен во всех бедах и несчастьях, обрушившихся на неё, её семью, её страну. 

Боль утрат на время отступила, её место заняла ненависть, обесценивая и вытесняя все другие чувства. И теперь герцогиня Окделл жаждала возмездия, день за днем взращивая в душе мысли о мести. 

В её жизни вновь появился смысл. Извращенный, абсурдный, но именно он помогал не сойти с ума. Риченда верила, что однажды Алве воздастся за всё. Кара настигнет виновного, и дочь Эгмонта Окделла готова заплатить за это многим, если понадобится — своей жизнью.

Её мечты о мести оставались таковыми долгое время, но Создатель наконец услышал её молитвы. 

Взгляд Риченды остановился на туалетном столике, где ярким пятном белел вскрытый конверт. Его доставили из Надора вчера поздно вечером. 

Герцогиня Окделлская писала дочери крайне редко, её послания были коротки и сухи. В них она сообщала лишь о своём здоровье и младших дочерей. Каждый раз одно и то же, но только не в этот раз.

О жизни в Надоре и происходящем в Талиг, Риченда узнавала от тех, кто приходил в дом принцессы Матильды. Чаще всех захаживал барон Питер Хогберд.

Матильда Ракан недолюбливала хитрого Хогберда, но не принимать его не могла, как и прочих друзей и соратников давно почившего мужа. 

Всегда заискивающий барон Риченде тоже не нравился. С первой их встречи он величал её не иначе как «бедное дитя» и смотрел взглядом, полным фальшивого сострадания. 

Но зато у Хогберда всегда с собой был ворох свежих новостей и сплетен. Именно от него Риченда узнала, что после восстания провинция была обложена непосильными налогами, а семья погибшего мятежника находилась в опале. Герцогине и её дочерям запретили покидать Надорский замок.

Риченда места себе не находила от переживаний за родных. Но последнее письмо матери окончательно лишило её покоя. 

Герцогиня писала о том, что король требует возвращения в Талиг старшей дочери герцога Окделла. Риченду вызывали ко двору в качестве фрейлины Её Величества Катарины Оллар. В случае неповиновения последствия для семьи Окделл и Надора в целом обещали быть катастрофическими.

Риченда не спала полночи. Приглашение ко двору могло значить только одно: король, а точнее — истинный правитель Талига — кардинал Сильвестр, нашёл для герцогини Окделл мужа, того, кому желает отдать Надор. 

Риченда боялась, понимая, чем ей грозит возвращение в Талиг, но отказаться не могла. Её долг — защитить свою семью. Она обещала отцу, а это обещание для неё было свято, пожалуй, больше, чем клятва Создателю.

«Если не можешь предотвратить неизбежное, попытайся извлечь из этого пользу», — прочла когда-то в одной книге Риченда, и эта фраза запомнилась ей. 

Сейчас мудрое изречение пришлось как нельзя кстати. В возвращении в Талиг она нашла одно весомое преимущество: при дворе она встретится лицом к лицу со своим главным врагом — Вороном. 

Мысли о сладостной мести, если не изгнали страхи, то хотя бы притупили их.

— Доброе утро, сударыня, — отвлекла Риченду от занимавших её раздумий служанка. — Ваш завтрак.

Та поставила на низкий столик поднос с ароматным шадди и аппетитно пахнувшими булочками, только что вынутыми из печи.

— Благодарю, Эльза.

— Госпожа, для вас послание.

Риченда невольно вздрогнула, увидев в руках служанки конверт. 

Ещё новости из Талига? Девушка с тревогой взяла письмо. 

На печати была изображена серая мышь, держащая в лапках свечу. Это был символ «истинников» — одного из семи эсператиских монашеских орденов. Самого нетерпимого и ортодоксального ордена, призывающего к войне с еретиками. 

Риченда сорвала печать и раскрыла послание. В короткой записке сообщалось, что герцогиню Окделл желает видеть глава ордена — магнус Клемент. Но зачем?.. 

Риченда покачала головой. Ещё одна встреча, от которой она не могла отказаться.

Аббатство, в котором обитал глава ордена Истины, было таким же серым и безликим, как и монах, провожающий герцогиню в кабинет магнуса. 

Переступив порог мрачной комнаты, больше похожей на подвал с крошечными окнами, девушка поёжилась, словно попала в каменный мешок, из которого хотелось поскорее выбраться. 

Низкие сводчатые потолки давили своим равнодушием и непобедимостью, воздуха не хватало, и отчаянно хотелось бежать прочь. К яркому согревающему солнцу, голубому высокому небу, к жизни.

Хозяин кабинета-склепа полностью соответствовал окружающей его обстановке. Серые пронзительные глаза Клемента, обрамленные глубокими морщинами, взирали холодно и сурово. 

Риченда смотрела в жёсткое, напрочь лишённое благодушия лицо служителя церкви и почти физически ощущала, как дикий, животный страх поднимается в ней, сжимая горло и сковывая тело. Девушка зябко передёрнула плечами и подошла к высокому деревянному креслу, на котором сидел глава ордена, преклонила колени.

— Будь благословенна, дочь моя, и да не хранит сердце твоё тайн от Создателя нашего, — сухому, шелестящему голосу «истинника» вторило негромкое эхо, отчего казалось, что он доносится сразу со всех сторон, окружая, обволакивая, лишая воли.

Магнус протянул руку и коснулся лба девушки тонкими холодными пальцами. Переборов неприятные ощущения, Риченда ответила заученной с детства фразой о том, что сердце её открыто, а мысли чисты. Хотя давным-давно сердце открыто разве что для ненависти, а мысли донельзя запачканы.

— Присядь, дочь моя, — Его Преосвященство указал герцогине на стоящий напротив стул.

Риченда села, сцепив пальцы. О чём с ней будет говорить глава ордена? Мысли о предстоящем разговоре с магнусом пугали не меньше обступивших зловещих стен. 

— Вижу ненависть в твоём сердце, дочь моя, — всё тем же замогильным голосом произнёс «истинник», и девушка внутренне содрогнулась от этих слов.

Видит? Скорее уж тайна исповеди больше не является таковой. Риченда была воспитана в эсператистской вере, посещала церковь и исповедовалась в неподобающих, грешных мыслях, одолевавших её, не скрывая от святого отца ничего. Видимо, зря.

— Не стыдись, дочь моя, ибо желать смерти еретика — не есть зло. Придёт время, и нечестивец отправится в Закат, где ответит за грехи свои, коих незримое множество, и где будет гореть он вечно в Закатном пламени.

Изумлённая девушка ошарашенно смотрела на «истинника», не зная, что сказать. Она ослышалась, или он действительно говорил об убийстве Первого маршала Талига? Вот тебе и служитель Создателя.

— Создатель милосерден к душам праведников, очищающих свет от скверны, — продолжал магнус, — и дарует Он им всепрощение, а душам их будет открыта дорога в Рассветные сады. А теперь скажи, дочь моя: готова ли ты исполнить то, что предначертано, дабы пресечь распространение зла на этой земле?

— Я готова на всё, лишь бы свершилось возмездие, — честно ответила Риченда. Если «истинники» могут помочь ей покончить с Вороном, она согласится на любые их условия.

— Твои стремления похвальны, но достанет ли сил в теле твоём и решимости в сердце, дабы исполнить волю Создателя? — продолжал испытывать её Клемент.

— Да, — твёрдо ответила девушка.

Магнус удовлетворённо кивнул, бесцветные губы сжались в тонкую линию, отчего жёсткие складки вокруг рта стали ещё заметнее.

— Риченда Окделл, завтра ты отправляешься в Талиг, чтобы стать фрейлиной королевы Катарины, — Его Преосвященство более не походил на духовное лицо, голос его стал властным и бесцеремонным. Герцогиню уже не удивляло то, что магнус знает и о письме из Талига, и о вызове ко двору. — Но главная твоя миссия будет состоять в том, чтобы стать нашими глазами и ушами при Олларском дворе. В столице ты найдёшь помощь в лице клирика храма Святого Фердинанда — отца Джерома, через него будешь получать распоряжения и ему же передавать сведения.

Распоряжения, сведения… Слова не магнуса, а главы прознатчиков. Он хочет, чтобы она шпионила для них? Она — дочь Эгмонта Окделла, наследница Надора!.. Создатель, во что она ввязалась?! Но рассуждать было уже слишком поздно.

— Я сделаю всё, что в моих силах, Ваше Преосвященство, — пообещала герцогиня.

Ей предстояло стать внимательным наблюдателем, смотреть, слушать, запоминать. Истинника интересовали любые сведения, которые Риченда могла получить во дворце: кто с кем встречается, о чём говорит, куда ездит. 

Сама мысль о том, чтобы подслушивать под дверью, читать чужие записки и бегать к «святому отцу Джерому» с докладами, была омерзительной. Но чего не сделаешь ради достижения цели? 

Ещё четверть часа магнус объяснял ей, что именно от неё ждут, а потом протянул руку для благословения, давая понять, что аудиенция закончена. Риченда снова опустилась перед ним на колени.

— Я отпускаю все грехи, в кои придётся тебе впасть, дабы исполнить то, что угодно Создателю, ибо всё это во имя веры. Ступай, дочь моя, и да пребудет с тобой благословение Его.

С этой минуты судьба Риченды была решена, и она приняла её. Но сделала это не ради веры, «истинников» или Великой Талигойи, а ради себя самой. Потому что не сможет спокойно жить, пока Рокэ Алва ходит по этой земле.

Возвращаясь в особняк Раканов, Риченда думала о том, что Агарис она покинет без сожалений. Для него в сердце просто не оставалось места — этот город и эти улочки были ей чужими. 

Впереди её ждал путь домой, и долгожданная возможность вновь увидеть матушку и сестёр. 

Трудно лишь было расстаться с теми, кто за эти четыре года стал для неё новой семьей: внимательная Матильда, беззаботный Альдо и молчаливый Робер. Особенно Робер.

Риченда хорошо помнила свою первую встречу с ним.

Ещё до того, как ей представили маркиза Эр-При, она уже знала, кто перед ней. 

Фамильные черты Эпинэ прослеживались в овале лица и рисунке скул. Робер был удивительно похож на своего старшего брата Арсена. Те же карие, тёмные глаза, добрые, вызывающие доверие, но, Создатель, сколько же в них было боли! 

Она словно смотрела в своё отражение. Его потери были столь же невосполнимы, как и её.

— Очень приятно, герцогиня, — вежливо сказал наследник Дома Молний и улыбнулся. Но это не была улыбка радости, а лишь грустный изгиб губ, в которых затаилась горечь. И она была во всём: в глазах, в усталой позе, и Риченда поняла, что такая улыбка касается его уст всякий раз, когда, появляясь на людях, он совершает своё очередное превращение в живого человека. 

Вот уже несколько месяцев дочь герцога Окделла делала то же самое. 

Со временем именно Робер, а не Альдо, в жёны которому она была обещана с детства, стал для неё самым близким человеком в Агарисе. 

Жених был вежлив, учтив, порой они неплохо проводили время за пустопорожними разговорами — тогда Риченда отвлекалась от собственных размышлений и боли, изо всех сил стараясь поддержать беседу, — но ему никогда не было до неё дела. 

Молодого принца всегда занимала лишь собственная персона. Вопрос будущей женитьбы на герцогине Окделл Альдо никогда не поднимал, из чего Риченда сделала вывод, что свадьбы этой он не желает. Впрочем, как и она.

Робер был другим. Молчаливым, замкнутым, но только он понимал её. 

Осознание этого пришло к ней прошлой зимой. В тот день Риченда отправилась к морю. Долгие прогулки по побережью уже давно вошли у неё в привычку.

Она издали заметила одинокую фигуру на пустынном побережье. Он стоял лицом к воде и смотрел вдаль, а прохладный ветер трепал его каштановые волосы. 

По влажной хрустящей гальке Риченда подошла к Роберу и встала рядом. Подставив лицо морскому ветерку, она слегка улыбнулась то ли мужчине, то ли собственным мыслям.

Не было ни положенных в таких случаях приветствий, ни дежурных фраз о погоде. Они оба понимали, что сейчас всё это ненужно и бессмысленно.

— Я часто прихожу сюда, — начала рассказывать она, вглядываясь туда, где горизонт сливался с водой, и невозможно было различить, где заканчивается море и начинается небо, — просто стою и смотрю на прибой… Наверно, — её взгляд погрустнел, — это единственное место в этом городе, где мне приятно быть.

Робер провёл рукой по волосам, откидывая с лица мешающие пряди.

— Вам не кажется, что облака плывут в какую-то иную жизнь? — мужчина мечтательно и вместе с тем тоскливо посмотрел вверх.

Девушка запрокинула голову. Прямо над ней по высокому небу плыли белёсые взъерошенные облака, похожие на вспенивающиеся волны.

 — Вам хочется уехать отсюда.

Это было более утверждение, чем вопрос, но он почти неслышным шепотом ответил:

— Всегда.

Она чувствовала, что им обоим необходимо что-то сказать друг другу. Что-то невысказанное никогда и никому ранее, томящееся в душе, терзающее сердце, но они продолжали молча стоять рядом, поглощённые собственными мыслями, потому что слова были не нужны — думали эти двое об одном и том же. 

Риченда вдруг ощутила удивительную лёгкость, будто этот человек взял на свои плечи часть её печали и боли. Девушка взглянула на Робера и улыбнулась, почувствовав, что и он сейчас испытал такое же облегчение.

Как порою странно устроен мир. Она и подумать не могла, что, уехав за сотни хорн от дома, встретит настолько близкого и понятного ей человека. 

Он не был ни её братом, ни возлюбленным, но при этом единственным в этом мире, кто понимал её без слов и с кем можно было просто молчать. А теперь предстояло расстаться ещё и с ним.

На Агарис опускались сумерки. Робер Эпинэ стоял у распахнутого настежь окна и смотрел на раскинувшийся вдоль побережья Святой город. 

Духота сводила с ума. Прогретый за день жарким южным солнцем воздух так и не принёс долгожданной прохлады. 

Рука непроизвольно потянулась к вороту. Хотелось сорвать шейный платок, распахнуть ворот рубахи и вдохнуть полной грудью. 

Робер понимал, что дело не в жаре и духоте, ведь он был южанином. 

Причина в самом Агарисе: он задыхался в этом городе.

Хотелось сейчас же, сию секунду умчаться прочь. Но куда? Кто и где ждёт его? Кому он нужен? Только покинутой всеми Жозине — подражая отцу, он всегда называл мать по имени. Деду поверженный, чудом выживший и ударившийся в бега младший внук вряд ли был интересен.

Домой хотелось невыносимо. Земли Эпинэ… Виноградники, сбегающие вниз по склонам пологих холмов, бескрайние зелёные луга, пестреющие цветами, влажные перелески, каштановые рощи, прозрачная вода ручьёв. По некошеной высокой траве бродят стреноженные лошади, а в долине на поросшем густым лесом холме, возвышается родовой замок — тихий, безмятежный, словно заспанный. Высокие стройные башни с зубчатыми венцами отражаются в прозрачных зеркальных водах размеренно текущей реки…

Робер готов был душу продать за возможность на одно краткое мгновение вновь оказаться дома. Но в Талиге наследник Эпинэ вне закона. Его возвращение грозило провинции непомерными налогами, а ему самому — стоило бы головы. 

Мать понимала это и не просила приехать. Слишком высока была цена — жизнь её последнего оставшегося в живых сына. Единственного из четверых. 

Бедная матушка! В один день потерять мужа и трёх сыновей, а потом жить, терпя выжившего из ума старика, отправившего на верную погибель всех её близких.

Дед, во что же ты втянул свою семью? Неужели не понимал, что мятеж обречён? Всерьёз рассчитывал поднять север и юг против Олларов? Верил, что, объединившись, три Великих Дома низвергнут династию узурпатора и воскресят Талигойю?

Волны, Скалы и Молнии против Ветра…

Вальтер Придд — глава Дома Волн не явился, оправдываясь тем, что приказ до него не дошёл. Эгмонт Окделл погиб на дуэли накануне сражения, а место старого и больного Анри-Гийома Эпинэ занял его сын — отец Робера. Он-то и пытался сдержать королевские войска, внезапно ударившие в тыл армии. 

Но Ветер, неся на крыльях смерть, пронёсся над землёй, сметая всё на своём пути. 

Рокэ Алва — глава Дома Ветра в очередной раз доказал, что является лучшим полководцем из ныне живущих, и провёл войска через считающиеся непроходимыми весной болота. Конница Эпинэ была разгромлена.

Отец и братья, как позже узнал Робер, погибли, а сам он, тяжелораненый, потеряв сознание ещё в Талиге на залитой кровью грязной земле, в себя пришёл уже в Агарии, на не менее грязном лежаке в монастырском госпитале. 

Кто привёз его в Агарис, он не знал. Как и то, что стало бы с ним, если бы не Матильда Ракан, нашедшая его среди раненых. 

Принцесса, не обращая внимания на возражения, сразу же забрала его к себе. Все заботы о его лечении она взяла на себя. Робер не хотел обременять вдовицу и принца, но Матильда была непреклонна. 

В конце концов, Робер смирился. Мириться приходилось со всем, хотя ему глубоко безразлично было, где теперь умереть — в омерзительном госпитале или под крышей сюзерена. Ничего не хотелось. Но за сотни хорн осталась мать, уже потерявшая троих сыновей и поэтому не выжить он не мог.

Так Робер стал изгнанником. Путь в Талиг для него был закрыт навсегда, а на то, чтобы отправиться куда-то ещё не было средств, вот и оставалось прозябать в этом мёртвом городе. Таком же мёртвом, как и он сам. 

Возвращение к жизни было мучительным, словно часть его осталась там, в болотных топях вместе с отцом и братьями. 

Знакомство с Альдо и Ричендой Окделл оживило Робера, хотя жизнью в полной мере это назвать было нельзя. Альдо ничего не знал о мятеже. Точнее, он знал, что бунт был, и о его подавлении, а Риченда — такая же потерянная и измученная, как сам Робер, его пережила.

Почему мир так несправедлив?... 

Взгляд Робера скользнул с холма вниз на бухту. 

Сесть бы сейчас на какого-нибудь «торговца» или галеру и уплыть в сторону заходящего солнца. Да хоть к закатным тварям, только бы подальше отсюда! 

От мрачных мыслей его отвлёк Альдо. Сюзерен подошел неслышно, положил руку на плечо, отчего Робер вздрогнул и резко обернулся.

Он был у Раканов, Матильда, по своему обыкновению, пригласила его на ужин. 

Она всё время пыталась подкармливать Робера. От приглашений он отказывался почти всегда — Матильда с Альдо и сами жили более чем скромно. 

Вот и сегодня, если бы принцесса не сказала, что Риченда желает сообщить им важные новости, он так бы и остался сидеть в своей убогой комнатёнке, пережёвывая пропаренные овощи, что подавали на ужин в монастырском приюте, где Робер жил вот уже четыре года.

— О чём грустит будущий Первый маршал Талигойи? — весело поинтересовался последний из Раканов. Принц свято верил в своё предназначение и в то, что однажды займёт трон предков. — Сейчас придёт наша прехорошенькая герцогиня и развеет твою хандру, — подмигнув, сказал Альдо, отчего Роберу захотелось дать другу по шее.

Откуда у молодого принца такое пренебрежительное отношение к женщинам? 

На прошлой неделе он рассказывал о прехорошенькой девице из таверны, вчера о прехорошенькой вдовушке по имени Клара, а сегодня он так называет герцогиню Окделл. Свою невесту. Хотя Робер прекрасно видел, что Риченда считает Альдо женихом ровно таким же, как и он её — невестой. 

Обоим не было друг до друга никакого дела и, если бы не изгнание, то эти двое вряд ли когда-нибудь хотя бы завели беседу.

Молчание друга Альдо расценил по-своему:

— Что поделаешь, Робер, мы с тобой не можем жениться на ком захотим. Меня обручили с Ричендой ещё во младенчестве, и теперь я должен взять её в жены. Не знаю, о чём вы всё время с ней говорите, на мой вкус — она слишком проста. Я бы с удовольствием уступил её тебе.

— Замолчи, Альдо! — оборвал принца Робер, пока тот не сказал того, из-за чего их дружба всерьёз пошатнулась бы. — Прояви уважение, она твоя невеста.

Во времена бурной молодости в Талиге он не был обделён женским вниманием, несмотря на то, что был всего лишь третьим из четырёх внуков герцога Эпинэ, и имел весьма призрачные шансы однажды получить титул главы Дома Молний. 

Но и тогда он не скакал из одной постели в другую и не бросался в чувства с головой. Он никогда не относился к женщинам потребительски, считая, что они заслуживают уважения, внимания, подарков, цветов. Всё это он щедро бросал к ногам своих дам, кем бы они ни были. 

Но эти дни давно пришли, сейчас Робер был беднее церковной мыши, что он мог предложить женщине? 

Среди тех, кто как и он оказался в изгнании, были и такие, кто нашёл себе по состоятельной агарисской даме и теперь безбедно существовал за чужой счет. Робера передёргивало от отвращения. Уж лучше быть одному, чем так.

Был ли он влюблён в герцогиню Окделл, Робер и сам не мог сказать. 

Риченда действительно была дорога ему. Одно время он думал о том, что, вероятно, именно такая девушка могла бы стать его избранницей, но она была невестой Альдо — пусть условно, — а значит, недоступна для него. 

Зачем мечтать о том, чему никогда не суждено сбыться? В жизни и без того полно разочарований.

К облегчению Робера и удаче Альдо, в гостиной появилась Матильда Ракан, урождённая герцогиня Алатская. 

Вдовствующая принцесса была матерью погибшего во время морской прогулки отца Альдо. Она воспитывала внука с пелёнок, отдавая ему всю свою любовь и заботу. 

Шестидесятилетняя Матильда ненавидела пышные наряды, драгоценности, парики и прочие женские штучки, по дому ходила в мужском платье, обожала верховую езду, лучше многих мужчин разбиралась в лошадях, оружии, вине. В общем, была не только принцессой, замечательной женщиной, отличным собеседником, но ещё и другом.

— Мы ждём вас в столовой, — громогласно возвестила принцесса, из-за высокой крупной фигуры которой выглянула улыбающаяся светловолосая девушка.

Робер сидел напротив Риченды, вспоминая, как четыре года назад впервые увидел герцогиню Окделл. Хрупкую угловатую девушку с русыми волосами и печальными глазами, серыми и прозрачными, словно застывший в стужу лёд.

Она сразу понравилась Матильде, и та взяла юную герцогиню под свою опеку. Впрочем, Матильда брала на поруки всех, кто нуждался в её помощи. 

Вдовствующая принцесса сказала ему тогда: «Вот увидишь, через два-три года эта девочка станет настоящей красавицей». 

Вдовица не ошиблась, и теперь Робер видел перед собой изящную стройную девушку с привлекательными формами, копной русых волос, большими миндалевидными глазами, молочно-белой кожей, покрытой милыми веснушки, которые Риченда отчего-то старательно пыталась скрывать. 

Удивительная девушка. Что их сблизило? Потери. Потери близких и Родины. Они оба изгнанники, что бегут от прошлого. 

Она никогда не говорила об отце, но Робер видел, что это мучило её. С потерей близких трудно примириться, это он знал по себе. 

Как и у Риченды, в Талиге у него осталась семья. Дед и мать. Дом тоже был, пусть где-то далеко и распоряжался в нём сейчас племянник герцога Эпинэ — Альбин Маран, точнее, его жена Амалия. 

«Навозники» рвали страну на части, брат Амалии — Фернан Колиньяр был губернатором провинции Эпинэ, поэтому безвольный подкаблучник Альбин и получил право распоряжаться во владениях объявленного нездоровым герцога Анри-Гийома. Как матушка терпит занудную Амалию, которая спит и видит себя следующей герцогиней Эпинэ?

Робер вдруг подумал, что Риченда, с её утончённой красотой, непременно понравилась бы Жозине. 

Он снова внимательно посмотрел на девушку. 

Весь вечер она была молчалива и почти ничего не ела. Вот и сейчас, погружённая в свои мысли, молодая герцогиня рассеянно ковыряла вилкой в баранине с тушёными овощами. Бокал белого вина стоял не тронутым. Лицо сосредоточенное и задумчивое одновременно, в отстранённом взгляде дымчатых глаз — печаль.

— Риченда, ты сегодня сама не своя, — заметила Матильда, накладывая очередную порцию паштета по-ардорски, на белую, с розовым цветочным орнаментом, тарелку. — Ты обещала важные новости.

Робер и Альдо устремили взгляды на девушку. Глубоко вздохнув, словно собираясь с мыслями, герцогиня медленно отложила серебряные столовые приборы и негромко, но уверенно объявила:

— Я возвращаюсь в Талиг.

За столом повисла тишина. Собравшиеся молчали, не зная, как реагировать на это неожиданное заявление. 

— Твою кавалерию! — выругалась в сердцах Матильда, напрочь забыв о паштете, из-за покупки которого, должно быть, была продана очередная драгоценность. — За какими кошками тебе туда ехать?

Робер взглядом подтвердил вопрос Матильды. Риченда молчала, а по её лицу ничего невозможно было понять, к тому же она старательно избегала его взгляда.

— В Талиг? Зачем? — запоздало удивился Альдо, оправляя в рот кусок ароматного мяса. Похоже, сюзерен единственный, кто не потерял аппетит.

— Я получила письмо от матушки, — наконец ответила девушка, нервно поправляя выбившуюся из прически прядь. — Меня вызывают ко двору.

— Никуда ты не поедешь, — категорически заявила Матильда. — Это ловушка!

Риченда неопределённо повела плечами и ответила, как показалось Роберу, заранее заготовленной фразой:

— Я должна защитить свою семью. Если я не предстану перед королем…

Матильда покачала головой и, со звоном бросив вилку в тарелку с бараниной, откинулась на спинку стула. Несколько капель соуса брызнули на белоснежную скатерть. 

— Они угрожают расправой несчастной вдове и её бедным дочерям? Мерзавцы!

— Я должна ехать, — повторила Риченда. — Завтра.

Раздражённо скомкав салфетку, принцесса встала из-за стола, остальные последовали её примеру. 

Первой подскочила Риченда — девушке явно было неловко. Потом поднялся Робер. Альдо же встал с места последним, видимо, не понимая, почему из-за этой новости необходимо прерывать ужин.

Риченда смотрела в пол. Собравшись с силами, она подняла глаза и обвела взглядом всех присутствующих.

— Я не хочу покидать вас, но иного выхода нет, — едва сдерживая слёзы, сказала юная герцогиня.

— Иди сюда, — раскрыла объятия растроганная вдовица. Никогда прежде Робер не видел её такой. Их обеих. Матильда крепко обняла Риченду и сказала: — Будь моя воля, я бы никуда тебя не отпустила.

— Спасибо вам, Ваше Высочество, за всё, что вы сделали для меня. За эти четыре года вы стали мне семьёй.

Пока Риченда обнималась с принцессой, Робер смотрел в багровеющее окно. Алые закатные отблески на стёклах казались ему сейчас пятнами крови.

— Для меня было честью знакомство с вами, герцогиня, — услышал Эпинэ голос Альдо и обернулся, не поверив своим ушам.

Может быть, сюзерен не так и безнадёжен? Хотя приличия соблюдает. Принц поцеловал Риченде руку, та склонила голову и сделала реверанс.

— Герцогиня, я возвращаю вам ваше слово. Отныне вы можете считать себя свободной и распоряжаться собой так, как велит вам ваш долг.

Альдо поклонился и покинул столовую. Робер не понимал, как он может оставаться таким спокойным?!

— Прошу меня простить, — Робер бросился вслед за Альдо, на ходу извиняясь перед дамами. — Я сейчас вернусь.

Выскочив из столовой, Робер огляделся. Шаги раздавались в коридоре. Он догнал друга на лестнице. Расстроенным принц не выглядел.

— Как ты можешь отпустить её?! Она твоя невеста, и ты несёшь за неё ответственность.

— Ты же слышал, если она не подчинится, её семье грозит… — нехотя начал Альдо.

— Но отдать Риченду в руки короля и кардинала… Ты хоть понимаешь, к чему это приведёт? Должен быть какой-то другой выход!

Робер и сам понимал, что дело безнадёжное. Что помочь он может только тем, что не станет мешать, но не вмешиваться тоже не мог. И не мог не горячиться.

— Робер, я понимаю, ты расстроен, — Альдо положил руку ему на плечо. — Риченда славная, она милая и добрая, я действительно хотел бы помочь ей, но это не в нашей с тобой власти. Может, когда-нибудь потом, но не сейчас.

Робер сжал кулаки. Таким беспомощным он себя ещё никогда не чувствовал.

— Иди прощаться. Ты сейчас нужен ей больше, чем кто-либо другой.

Роберу ничего не оставалось, как вернуться в столовую. 

Риченда в одиночестве стояла у открытого окна. Матильда, видимо, вышла отдать какие-то распоряжения немногочисленной прислуге. 

— Это ужасный город, — сказала герцогиня, скорее почувствовав, чем заметив его приближение. — Мёртвый.

— Мёртвый, — согласился Робер, встав рядом с девушкой. — И мы все словно живые мертвецы в нём.

— И всё же я буду скучать по нему, — призналась Дана. — По тебе, Матильде, Альдо… даже по Хогберду и остальным.

— В Талиге тебя ждут ещё более мерзкие личности, чем Хогберд и ему подобные — пообещал Робер и криво усмехнувшись, повторил: — Гораздо более мерзкие.

Риченда повернулась: на губах немного искривлённая улыбка, а глаза полны слёз. Всего на мгновение, а потом снова потупилась.

— Когда ты получила письмо? — спросил Робер.

— Вчера вечером.

— Почему не сказала? Ладно мне или Альдо, но Матильде?

— Мне нужно было время собраться с мыслями, — ответила девушка, сосредоточенно рассматривая своё кольцо с чёрным карасом на пальце.

— Альдо сказал, ты сегодня ездила в аббатство?

Девушка медленно подняла голову, в её глазах горел холод. Такой, что Роберу стало не по себе.

— Риченда, что произошло?

Взгляд её ещё больше ожесточился, но она промолчала и снова отвернулась к окну. Робер понял, что она молчит, потому что не хочет лгать. Он и сам в таких случаях предпочитал отмолчаться. Но остановиться маркиз уже не мог:

— Какие у тебя могут быть дела с «истинниками»? С этими фанатиками, готовыми…

Девушка резко вскинула голову, прямо гладя в глаза. За одно мгновение в ставших тёмными, как грозовое небо, глазах герцогини вспыхнуло что-то свирепое, яростное. 

— Робер, скажи: потеряв отца, братьев, ты не думал о мести?

— О мести? Кому?.. Себе, судьбе, Рокэ Алве, оказавшемуся стратегическим гением, но, к нашему несчастью, по другую сторону баррикад? 

Он едва не застонал от разочарования — девушка уцепилась за сомнительную идею о возможной мести. Они тоже поверили в призрачный успех восстания, и вот к чему это привело. 

— Риченда, мне было двадцать три, я уважал герцога Эгмонта, отца, который поддержал Окделла. Тогда я даже не думал о том, почему пошёл за ними, у меня просто не было выбора. Ты думаешь, я не винил себя за то, что вернулся, а они нет?

— Робер, ты не виноват в том, что выжил, — её тон смягчился, будто бы Риченда поняла, что сделала ему больно. Только он причинял себе куда большую боль своими мыслями.

— Не виноват, — произнёс Робер бесцветным тоном.

Риченда не поверила:

— Робер, ненавидеть нужно других, а не себя.

— Ненавидеть? — переспросил он, внимательно глядя на неё. — Я ненавижу половину этого города и ещё стольких же в Талиге. Всех этих Хогбердов, Приддов — предателей, которые струсили, сбежали или вовсе не пришли, в то время как гибли мой отец и братья. Но, Риченда, ненависть — это как постоянный возврат к тому, что осталось в прошлом. Я не говорю, что нужно забыть, но загонять себя в его оковы, жаждать мести, ненавидеть — это тоже не выход. Потери могут оставаться болью в наших сердцах, но не превращаться в ненависть. Ты задохнёшься в ней, и однажды она сожрёт тебя.

— Я не могу, Робер. Мой отец… — голос девушки дрогнул, и она часто заморгала, прогоняя подступившие к глазам слёзы. — Его смерть не должна остаться безнаказанной.

— Риченда, — Робер подался вперёд и взял её за руку, — мёртвые от этого не поднимутся. А ты будешь точно так же изводить себя и после смерти врагов. Легче не станет.

— Я знаю, но иначе не могу, — ответила герцогиня и осторожно высвободила тонкие пальцы из его ладони. — Ты придёшь завтра?

— Нет, — покачал головой Эпине. — Не стоит растягивать агонию.

Ему было очень жаль её, но что он, изгнанник со своей не проходящей болью, может ей предложить?

— Позволишь проводить тебя до дверей?

— Конечно.

Они вышли во двор.                                                           

Вокруг висела ночь, надушенная сладковатым запахом жасмина. Было очень тихо, царившее безмолвие нарушало лишь мерное стрекотание цикад да тихий шелест листвы. Лёгкий ветерок покачивал верхушку дерева. 

Робер только сейчас понял, что ночь принесла долгожданную прохладу. 

Он с наслаждением вдохнул свежий ночной воздух и посмотрел на стоящую рядом девушку. Уже несколько минут никто не решался нарушить затянувшееся молчание. 

Герцогиня протянула руку, сорвала пушистое, источающее тонкий аромат соцветие, и теперь вертела его в руках.

— Риченда, не уезжай.

Девушка покачала головой и выбросила цветок. Теперь она смотрела прямо на Робера. В лунном сиянии её широко распахнутые глаза казались почти прозрачными. В них была безграничная нежность и невозможная грусть.

— Робер, вы с Матильдой стали самыми дорогими мне людьми.

Поддавшись порыву, она обняла его и, приподнявшись на носочки, коснулась губами щеки.

— Вспоминай обо мне, — прошептала девушка, и прежде чем он успел что-либо сказать, торопливо скрылась за деревянной, украшенной резными завитками дверью.

Ему казалось, что она исчезла не только за дверью, но и из его жизни. А вместе с ней ушло что-то важное, ценное, необходимое. Риченду, как и Матильду с Альдо, он встретил в самый сложный момент, когда не было ни сил, ни желания жить. 

Эта отчаявшаяся девушка с тяжёлым прошлым, сама, не осознавая этого, вернула ему надежду. Теперь она ушла, как все другие, кто был ему дорог, но не в его власти было их спасти. Вот и её он не смог ни защитить, ни удержать.

Робер ещё какое-то время смотрел на закрытую дверь, затем развернулся и пошёл к воротам. 

Риченда задумала что-то страшное. Тогда почему он не остановил её? Нужно было вернуться, заставить её выслушать, убедить отказаться от опасной затеи, но он шёл вперёд, всё дальше удаляясь от дома Раканов.

В его сердце — серый пепел, её — переполняет ненависть, им больше нечего дать друг другу и сейчас каждый должен пойти своей дорогой. 

Он оставался в Агарисе, она уезжала в Талиг, казалось, что они расстаются навсегда, но Робера не покидало чувство, что однажды судьба снова сведёт его с этой удивительной девушкой с милыми веснушками и серыми, как осеннее небо глазами.

Провинция Надор, королевство Талиг
Осенний Надор был таким, каким Риченда помнила его: пасмурным и сырым. 

Дождь лил не переставая, стуча по крыше чёрной кареты, медленно катившейся по раскисшему тракту. Герцогиня отодвинула тяжёлую бархатную занавеску и попыталась хоть что-то разглядеть через мокрое стекло. 

Всё, что угадывалось сквозь пелену дождя — серое, словно покрытое дырявой шалью небо, а под ним — грязная и чавкающая, как болото, земля. Риченда вдохнула сырой воздух Талига и опустила занавеску.

Странно, в Агарисе изгнаннице казалось, что вернись она вновь домой — хотя бы на миг — слаще промозглого, пахнущего сырыми листьями, воздуха Родины не будет ничего. А на поверку оказалось, что солёный прибрежный бриз намного приятнее.

На душе девушки было так же тоскливо и слякотно, как за окном, а знакомые места, по которым она ехала, пробуждали печальные воспоминания, которым она отдавалась сейчас с каким-то меланхоличным отчаянием. Эта серая, безрадостная, погружённая в какую-то непроходимую тоску земля — её дом, за который нужно было отдать всё. Даже свою жизнь.

К вечеру дождь закончился, на смену ему налетел снег и завывающий, пронизывающий ветер

Риченда с грустной усмешкой смотрела на кружащий в бешеном вихре мелкий снег и думала о том, что было бы, если бы четыре года назад отец победил. Тогда в Надоре дела бы шли куда лучше. Тогда даже унылая осень не навевала бы таких паршивых мыслей и чувств. Тогда бы ей не пришлось убегать и возвращаться. Слишком много «бы».

Росный лес остался позади. Карета остановилась у трактира «Надорский герб», где Риченду уже ждал Эйвон Ларак. Герцогиня выбралась из салона, порыв леденящего ветра обжёг лицо и едва не сбил девушку с ног. 

— Дана! — раскрыл объятия заметно постаревший граф. Он назвал её домашним именем, и это было приятно. — Как ты выросла, дорогая.

— Я рада видеть вас, дядюшка, — улыбнулась Риченда, почувствовав облегчение. Её здесь ждали.

Оставшуюся часть пути до замка они проделали верхом. Риченда ёжилась от холода и пыталась удержать поводья заледеневшими руками. Впрочем, Баловник был смирным конём и дорогу знал куда лучше хозяйки.

Когда из-за поворота показался возвышающийся на горе замок, Риченда ахнула. Картина, представшая перед её глазами, была беззастенчиво тоскливой. 

Осыпающийся, пошедший трещинами фасад, отвалившиеся куски серого камня, покрытого мхом. Всего над одной трубой, вероятно — кухонной, курился слабый дымок, сразу же сдуваемый безжалостным ветром. 

На верхушке Гербовой башни Риченда с удивлением заметила силуэт проросшего деревца. Ставни, защищающие жилище Окделлов от суровых зим и злых ветров, даже не закрыты — заколочены. Тусклый свет горит лишь в нескольких окнах в правом крыле.

Риченда направила Баловника к распахнутым кованым воротам, над которыми застыла ржавая решётка.
Во дворе герцогиню встречала немногочисленная прислуга, кутающаяся в натянутые наспех плащи: привратник, конюхи, три служанки. Риченда узнала капитана Рута — коменданта Надорского замка.

— С возвращением домой, герцогиня, — поприветствовал её старый ветеран, когда Риченда оказалась на земле.

— Как поживаете, капитан Рут? — вежливо отозвалась она.

— Создатель всем нам в помощь, — устало и даже как-то обречённо ответил комендант.

Риченда поплотнее запахнула плащ и вновь подняла глаза. Вблизи замок производил ещё более удручающее впечатление. Но хуже — слуги. Более тусклых, уставших от жизни людей она не встречала даже в Агарисе. 

— Пойдём в дом, дорогая, — Ларак взял её под руку и повёл к крыльцу.

Поднимаясь по припорошенным снегом ступеням, девушка с опаской покосилась на кое-где обрушившиеся перила. Капитан Рут не без труда отворил тугую скрипучую дверь, и герцогиня с волнением переступила порог дома, о возвращении в который так давно мечтала.

Как ни надеялась Риченда на лучшее, но внутри замок производил то же впечатление, что и снаружи. 

Риченда сделала несколько несмелых шагов по скрипучим рассохшимся половицам и остановилась посреди полутёмного холла. Тусклые витражи окон почти не пропускали света. 

Девушка огляделась. На потолке зияли трещины, краска на колоннах давно вздулась и облупилась, деревянные панели отошли, шпалеры на стенах и гардины на окнах выцвели. Что и говорить, замок находился в упадке. Надор доживал свой век.

— Что стало с замком? — ужаснулась Риченда, глядя на вытертый до основания ковёр, застилающий ступени некогда парадной, а теперь покосившейся лестницы.

— Солдаты, — пояснил Ларак. — После вашего отъезда они налетели, как стервятники. А потом налоги подняли так, что ни на ремонт, ни на что другое средств не стало.

Переполненная бессильным гневом, Риченда сжала кулаки. Она и предположить не могла, что дела в Надоре обстоят настолько скверно. Нет, конечно, из скупых материнских писем было понятно, что Окделлы живут более чем скромно, но Риченда даже не думала, что положение настолько бедственно.

— Это ужасно, — прошептала герцогиня, блуждая взглядом по запущенному залу.

Она помнила эту комнату совсем другой. Светлой, наполненной пятью десятками гостей — шумными, радостными в преддверии первой весенней охоты. 

В тот день Риченде исполнилось четырнадцать, и отец позволил ей принять участие во взрослом развлечении. Это был замечательный день! Она неслась на Баловнике во весь опор, стараясь не отставать от отца. А вечером он подарил ей её первую настоящую драгоценность — перстень с чёрным карасом — родовым камнем Окделлов.

Сейчас воспоминания о счастливом времени сделали её ещё мрачнее. Они причиняли невероятную боль. Как жаль, что нельзя просто взять и выбросить память, как этот ненужный ковёр. Но другого всё равно нет — ни ковра, ни прошлого.

— Где матушка? — спросила Риченда Ларака, не желая, чтобы тот заметил её подавленное состояние.

— В часовне. После кончины твоего батюшки, она находит утешение в молитвах.

— А девочки?

— Они с ней. Ты увидишь герцогиню Мирабеллу за ужином. Он подаётся в то же время. А пока отдохни с дороги. Твоя комната приготовлена.

Переступив порог полутёмной нетопленой комнаты, которая когда-то давно была её, Риченда зябко поёжилась:

— Как холодно.

— По распоряжению Её Светлости топят только с утра, — пояснила служанка.

Умывшись ледяной водой, Риченда переоделась в тёмно-бордовое бархатное платье. Все остальные её наряды были либо яркими, либо шёлковыми — холодно и недостаточно траурно.

Оставшись одна в своей старой комнате, Риченда присела на край постели и обхватила себя за плечи. 

Холод, усталость и отчаяние накрыли её, словно мокрый плащ. Но самым ужасным было чувство собственного бессилия. Надор погибал стремительно и неотвратимо, но Риченда не знала, что предпринять, дабы помочь своей семье.

Тиканье старых часов на каминной полке было единственным звуком, нарушавшим тишину столовой. 

Риченда с трудом прожевала жёсткий кусок говядины и потянулась к бокалу с белым надорским вином. Раканы жили не богато, мясо к столу подавали не каждый день, но оно всегда было хорошего качества. А картофельное пюре готовили на молоке и масле, и оно совсем не напоминало ту желтоватую жижу, что сейчас была размазана по её тарелке. 

Риченда сделала глоток кислого вина и взглянула на матушку, восседавшую во главе длинного, покрытого посеревшей скатертью, стола. 

Их встреча вышла холодной. Мирабелла Окделл ничуть не изменилась — та же суровость во взгляде и строгость в голосе. Добавилась только вселенская скорбь и ещё большая озлобленность на весь мир. 

Матушка будто бы не старшую дочь встречала, а далёкого, полузабытого призрака — неприятного и нежданного.

Справа от вдовствующей герцогини сидел замковый священник отец Матео и чета Лараков, слева — младшие дочери. 

Вид болезненно-бледных, худеньких девочек поверг Риченду в шок. В одинаковых шерстяных платьях, с заплетёнными в косы волосами они походили на испуганных замёрзших мышек. Более-менее жизнеспособно выглядела лишь Айрис, но в ней Риченда видела отчужденность и злость. 

Риченда находилась в замке лишь пару часов, но ей казалось, что она уже успела продрогнуть до костей. О том, каково приходится сёстрам, живущим в этом сыром, холодном доме годами, Риченда думала с ужасом. Теперь изгнание казалось не таким уж и тягостным.

— Когда вы сняли траур? — спросила Мирабелла, остановив уничижительный взгляд на наряде старшей дочери.

Гардероб Риченды не был изысканным, отнюдь, но даже самое скромное платье казалось вычурным и неуместным на фоне обшарпанных стен, простых тёмно-коричневых платьев младших сестер и траурных лиц.

— Через год, матушка.

Бесцветные губы Мирабеллы сжались в тонкую линию, уголки рта опустились. Весь её вид выказывал недовольство.

— Вы разочаровали меня, — холодно проговорила она. — Герцог выделял вас больше других своих детей, и я не предполагала, что вы забудете о нём так скоро.

— Я не забыла, матушка, — Риченде хотелось плакать от несправедливых упреков. — И никогда не забуду.

Мирабелла многозначительно промолчала.

— Это похвально, дочь моя, — подал голос Надорский священник, — Вы должны помнить, кто вы есть. Особенно сейчас, когда вам предстоит жить во дворце узурпатора.

— Если бы Риченда не приехала, приглашение ко двору получила бы я, — обиженно сказала Айрис.

— Моя дочь не отправится в этот рассадник порока и ереси, — сохраняя суровое выражение лица, сообщила вдовствующая герцогиня.

Риченда, едва сдерживая возглас негодования, вскинула глаза на мать. «Моя дочь», — а она тогда кто? То, что ей вынуждено пришлось покинуть Талиг и Надор, не говорит о том, что она предала предала память отца и других погибших героев. 

— А Риченде, значит, можно? — не унималась Айрис.

— Это её долг, — отрезала Мирабелла, даже не взглянув на дочь.

— Почему всё всегда достается Риченде: помолвка с принцем, место фрейлины? Все эти четыре года она нежилась на солнышке в Агарисе, в то время как мы здесь… — Айрис тяжело задышала, и Риченда испугалась, что у сестры начался приступ грудной болезни.

— Замолчи и выйди вон, — прикрикнула на дочь герцогиня.

Айрис вскочила с места, деревянный стул с высокой спинкой с грохотом опрокинулся на пол. Сестра выбежала из комнаты, с силой хлопнув дверью, но мать даже глазом не моргнула.

— А вы, — герцогиня посмотрела на Риченду, — идите собираться. Завтра вы отправляетесь в Олларию. Граф и графиня Ларак сопроводят вас во дворец.

Риченда отложила покрытые патиной столовые приборы, встала из-за стола и, подойдя к матери, коснулась губами протянутой руки. 

Семейный ужин стал настоящей пыткой, и сейчас она была рада покинуть похожую на склеп столовую и людей, застывших в своей злобе и несчастье, словно мраморные изваяния.

— Доброй ночи, матушка.

Прежде чем пойти в свою комнату, Риченда заглянула к сестре. В детстве они были близки — сказывалась небольшая разница в возрасте, но теперь сестрёнка Айри чувствовала в ней соперницу. Причём по какой-то неведомой причине соперницу более удачливую. Вот глупышка.

— Айрис, можно к тебе? — тихо спросила Риченда, приоткрыв дверь.

— Уходи! Не хочу тебя видеть.

Риченда всё же вошла. Сестра сидела на кровати, обхватив руками колени. В её хрупкой фигуре было столько отчаяния и боли, что у Риченды сжалось сердце.

 — Как ты себя чувствуешь?

Айрис резко вскинула голову, зло сощурила глаза.

— Можно подумать, тебе есть до меня дело. До всех нас!

Риченда присела на край постели и попыталась взять сестру за руку, но та не позволила к себе прикоснуться, лишь отодвинулась.

— Айри, клянусь, я не знала, что здесь всё так… ужасно, — Риченда чувствовала, что слишком быстро и сбивчиво говорит, но остановиться не могла. — Матушка ничего не писала мне. Я очень тебя люблю. И Дейдре, и Эдит. Я пока не знаю, чем могу помочь, но я обязательно что-то придумаю.

— Зачем ты приехала? Отправлялась бы сразу в Олларию, — вроде бы успокаиваясь буркнула Айрис.

— Все эти годы мне вас так не хватало, я очень скучала. И я привезла вам подарки, — неловко улыбнулась старшая Окделл. — Ткань на новые наряды. У меня не слишком большой гардероб, но я оставлю для тебя пару своих самых новых платьев. Их можно будет немного ушить и…

— Мне не нужны твои подачки! — вскинулась сестра.

— Айри, послушай меня…

— Нет! Я тебя ненавижу! Ты всё у меня забрала!

— Я обещаю, что увезу тебя отсюда.

— Я тебе не верю. Уходи! Лучше бы ты не приезжала!

Разговора с сестрой не получилось. Айрис ничего не желала слушать, и Риченда вынуждена была уйти.

Совсем не таким она представляла своё возвращение домой и воссоединение с семьей. 

Ночь герцогиня провела в безрадостных размышлениях, а утром больше часа пробыла в семейном склепе, где пролила немало слёз над могилой отца. 

Наспех проглотив скудный завтрак, состоящий из сваренной на воде овсянки, Риченда вновь покинула отчий дом. Айрис даже не вышла её проводить, матушка же бросила на прощание лишь холодное: «Храни вас Создатель».

Впервые за всё время после восстания её посетила мысль: «Лучше бы вообще не возвращалась».

Оллария, столица королевства Талиг

Ворота Роз, через которые Риченда и сопровождающие её Лараки въехали в столицу Талига, остались позади, и чёрная карета, запряжённая парой вороных, теперь катила по пустынным улицам засыпающего города. Редкие фонари тускло освещали столичные улицы, отбрасывая на стены старых домов мутный призрачный свет. Ночную тишину нарушал лишь гулкий топот копыт, да грохот колёс по мощёной булыжником мостовой.

Внутри экипажа царило молчание. Лараки, утомлённые дорогой, дремали, Риченда, прислушиваясь к размеренному стуку железных подков, размышляла о том, что ждёт её в столице.

Наконец экипаж остановился у небольшой гостиницы под названием «Мерин и кобыла».

Здесь им предстояло заночевать и встретиться с кансилльером — канцлером Талига — Августом Штанцлером. Тайно. По этой причине и время было выбрано столь позднее, и место неприметное.

Герцогиня ниже надвинула на лицо капюшон чёрного плаща и вслед за дядей выскользнула из кареты. 

Трактирщик с пышными усами проводил гостей на второй этаж, где в одной из комнат их уже ожидал кансилльер Талига, одетый в чёрное монашеское одеяние.

За окном по-прежнему шёл дождь и дул сильный ветер, в помещении же было тепло и уютно. Только переступив порог жарко натопленной комнаты, Риченда поняла, как она замёрзла.

— Добрый вечер, графиня Аурелия. Герцогиня Окделл. Эйвон. Приветствую вас в столице, — улыбаясь, сказал Штанцлер.

Риченда с интересом рассматривала нового знакомого, о котором так много слышала. 

Это был невысокий, слегка сутулящийся, полноватый мужчина лет шестидесяти, с короткими седыми волосами и небольшой бородкой, какую носили почти все Люди Чести.

— Благодарю вас, — Риченда сделала реверанс, отметив, что у кансилльера доброе лицо и очень приятная открытая улыбка.

— Как вы похожи на отца, Дана, — сказал кансилльер, тепло улыбнувшись, — вы ведь позволите мне вас так называть?

Герцогиня кивнула, и Штанцлер продолжил:

— Прошу простить мой странный, но вынужденный наряд. Наша встреча тайная. Располагайтесь. Поближе к огню, погода сегодня ужасная. Скоро подадут ужин, а пока выпейте подогретого вина.

Герцогиня сняла плащ, перекинула его через спинку стоящего у стены стула, бросила поверх перчатки. 

Лараки разместились за столом, тётушка Аурелия тут же начала жаловаться на ужасную дорогу и дрянную погоду. Риченда же подошла к пылающему камину, потёрла ладони друг о друга и протянула заледеневшие пальцы к потрескивающему огню.

— Вы совсем отвыкли от здешнего климата, — заметил Штанцлер, протягивая ей кубок с вином.

Девушка приняла его с благодарностью и сделала глоток. Тёмно-красный напиток с терпким виноградным вкусом приятным согревающим теплом разлился по телу.

Кансилльер некоторое время рассматривал её с неподдельным интересом, а потом сказал:

— Вы очень отважная, Дана. Я любил вашего отца, он был честным и благородным человеком. К сожалению, первыми нас покидают самые достойные люди, — вздохнул Штанцлер. — А нам с вами остаётся жить в окружении ызаргов, ввергающих некогда великую страну в пропасть.

Дочери герцога Окделла не нужно было называть врагов Талигойи, она их знала давно: кардинал, Рокэ Алва и Фердинанд Оллар. 

Жалкий и слабый король Оллар не представлял угрозы, а вот кардинал Дорак, обладающий реальной властью, был умён, хитёр и практически всемогущ, но последнее было бы невозможно без поддержки Первого маршала Рокэ Алва.

— Но истинные талигойцы не опустят рук, — продолжал Штанцлер, — Люди Чести никогда не склонятся перед захватчиками. Эгмонт пытался, но, увы… — голос Штанцлера предательски дрогнул, и Риченда почувствовала себя причастной к чему-то высокому и важному. — И теперь от нашей с вами решимости зависит будущее этой страны. Но я верю, что мы с вами увидим Альдо Ракана на Талигойском троне. Каждый из нас вносит свой посильный вклад в дело возрождения Великой Талигойи. Я смею надеяться, что дочь Эгмонта Окделла присоединится к нам.

— По-другому и быть не может, — заверила его юная герцогиня.

— Но я не стану скрывать от вас, Дана, что это очень опасный путь. И сейчас, когда вы окажетесь при дворе, в самой гуще врагов и интриг…

— Я понимаю это, — ответила Риченда. — Когда весь твой мир разрушен, делать выбор проще.

Кансилльер поднял бокал и произнёс тост, который она десятки раз слышала в Агарисе:

— За Талигойю и короля Ракана!

— За Талигойю и короля Ракана! — в один голос вторили ему Лараки и Риченда.

Штанцлер допил до дна и поставил бокал на столик, Риченда сделала всего один глоток. 

Принесли ужин. Лараки принялись за еду, Риченда опустилась в кресло у камина, кансилльер сел напротив.

— Вы понравитесь Её Величеству, — вдруг сказал он. — Она, как и вы, всей душой предана Людям Чести.

А вот в этом Риченда сомневалась. Предана Людям Чести, но стала любовницей Алвы? 

В Агарисе о Катарине Ариго ходили противоречивые слухи. В большинстве своём её считали несчастной женщиной, пожертвовавшей собой ради мира в стране, но были и те, кто говорил, что королева влюблена в красавца-маршала.

— Эр Август, скажите, дети королевы от Ворона? — Риченда не могла назвать Первого маршала никак иначе.

Штанцлер тяжело вздохнул, и Риченда увидела перед собой уставшего больного человека, которого ей стало жаль.

— Всё это мерзко и грязно, но не спешите её осуждать. Катари было восемнадцать, когда её выдали за Оллара. Вы ведь слышали о восстании Карла Борна?

— Да, конечно.

— Так вот, как вы знаете, мятежники выступали против кардинала Дорака, всё закончилось очень скоро, старший Борн был казнён, и противостояние Людей Чести и олларских прихвостней достигло своего пика. Катарину Ариго, принадлежащую к одной из старейших семейств Талигойи, принесли в жертву перемирию. Заложница на троне. Ранимая, глубоко чувствующая девушка, если бы она знала, какие испытания её ожидают. Позже оказалось, что король не способен иметь детей, а престолу нужны были наследники. И кардинал отдал её Ворону. Он обращается с ней, как с вещью, даже хуже, но выбора у Катари нет.

— Почему именно Алва? — спросила Риченда.

— Думаю, Дорак исходил из того, что, в случае пресечения династии Олларов, на троне всё равно будет Алва.

— Это законно?

Густые брови кансилльера сдвинулись на переносице, маленькие глубоко посаженные глаза смотрели сурово.

— По завещанию первого Оллара Франциска, если династия пресечётся, трон должны занять герцоги Алва. Франциск Оллар был женат на Октавии — вдове Рамиро Алва, того самого предателя, что убил последнего короля Ракана и сдал город узурпатору. У Октавии и Рамиро был сын, и считалось, что своего пасынка Франциск любил даже больше, чем родного сына, поэтому и оставил такое завещание. 

— Всё это ужасно несправедливо.

— Её Величество вынуждена терпеть, как и мы все, кто ставит долг выше собственного благополучия. К тому же, её никто не отпустит. Разведённую королеву ждёт позор и монастырь, но, скорее всего, даже туда ей бы не позволили удалиться. Дорак захочет избавиться от неё навсегда. Риченда, заклинаю вас, будьте осторожны! Кардинал — очень хитёр и опасен, но он не единственный ваш враг. «Навозники», возомнившие себя хозяевами Талига и…

— Ворон? — догадалась Риченда.

— Рокэ Алва — страшный человек, для него не существует жалости или прощения. Он жесток, а страдания других доставляют ему удовольствие. Ворон считает себя неуязвимым и играет чужими судьбами и жизнями. Нет такого зла, таких преступлений, которые бы он не совершил.

— Я буду осторожна, — пообещала Риченда. К Алве у неё свои счёты.

«Герцогиня Риченда Окделл прибыла в Олларию в сопровождении графа и графини Ларак. Прибывшие остановились на ночлег в гостинице «Мерин и кобыла», где поздним вечером встретились с кансилльером Августом Штанцлером. Разговор продолжался около двух часов, после чего граф Штанцлер, переодетый священником, вернулся в свой особняк в Огородном предместье».

Покачав головой, Его Высокопреосвященство кардинал Талигский Сильвестр отложил донесение. 

Кансилльер в облачении клирика — хотел бы он на это взглянуть! В том, что Штанцлер пожелает встретиться с дочерью Эгмонта Окделла, Дорак был уверен. Он даже мог сказать, о чём шла речь. 

Безусловно, главная задача Штанцлера состояла в том, чтобы привлечь дочь мятежника на свою сторону. 

Впрочем, девицу, потерявшую отца и заочно ненавидящую короля и весь его двор, можно было с самого начала записать в партию Людей Чести. И даже если по неопытности Риченда Окделл в чём-либо сомневалась, кансилльер и королева сделают всё, чтобы как следует запудрить девчонке голову.

Кардинал сделал глоток остывшего шадди, скривился и отодвинул чашку на край стола. 

Возвращение в Талиг герцогини Окделл заставляло возвращаться к делам давно минувших дней.

После смерти Эгмонта Окделла его старшая дочь укрылась в Агарисе. Сильвестр поднял всех своих осведомителей и шпионов, но увы, узнать, кто вывез герцогиню из Надора, ему не удалось. 

И хотя это было нелегко, кардиналу пришлось признать тот факт, что его обыграли. По большому счёту, партия осталась за ним, но уступать даже в малости было неприятно. Даже оскорбительно как-то.

В Агарисе Риченду взяла под опеку Матильда Ракан. Девица сдружилась с принцем Альдо и Робером Эпинэ. 

Всё это Дорак знал, и беспокойства сей факт не вызывал. Пока изгнанники сидели тихо в Святом городе, за ними стоило просто приглядывать, что и делал вот уже пять лет камердинер в доме принцессы Матильды. Он исправно слал донесения о жизни эмигрантов.

Но в последнее время агарисские бунтовщики оживились. Прознатчик писал, что принц Альдо Ракан честолюбив, отважен и жаждет вернуть трон предков. А те, кто уцелел после восстания Окделла, поддерживают его в этом стремлении. Первый из них — Робер Эпинэ. 

Кардинал понимал, что войной на Талиг бунтовщики не пойдут, для этого нужны очень большие деньги, коих у Раканов нет и не предвидится, потому им остаётся вести дела иначе. Тем более сейчас, когда Эсперадор Адриан тяжело болен и дни его сочтены, а в Агарисе уже началась борьба за место на Святом престоле.

Кардинал усмехнулся. Теперь эсператиским магнусам и кардиналам будет не до олларианского Талига. Адриан покровительствовал врагам Талига, укрывая мятежников, но Сильвестр верил, что с новым Эсперадором ему удастся договориться. Не поэтому ли заговорщики зашевелились?

В Агарисе открыто слали проклятия на головы короля, кардинала и Первого маршала, и агарисская проблема вновь дала о себе знать.
Но Сильвестр в своих взглядах был на этот счет твёрд — Альдо Ракану не быть королём. Ему вообще никем не быть. И когда последний Ракан исчезнет, уймутся и заговорщики, бороться им будет не за кого.

Кардинал вновь взял в руки донесение. В том, что герцогиня Окделл вернётся в Талиг, он не сомневался. Угроза подействовала быстро, девица покинула Агарис уже на следующий день — наивное дитя. 

На Риченду Окделл он возлагал большие надежды. Выдав её за сына Леопольда Манрика, он решит сразу несколько проблем.

Во-первых, укрепит свою партию, ведь Манрик и всё его семейство будут благодарны ему за Надор до конца своих дней.
Такие не кусают руку, которая кормит. Тессорий, как глава казначейства, преисполненный чувства долга, зачистит провинцию, и на севере больше не останется ни одного противника действующей власти.

Второе, но не менее важное — не станет ещё одного Великого Дома. 

В Эпинэ и так хозяйничают Колиньяры, а как только отойдет в мир иной старый герцог, они станут полноправными владельцами. Правда, есть ещё Робер Эпинэ, но в Талиге он вне закона и шансов предъявить свои права на наследство у него нет. 

Останется Дом Волн. Здесь могут возникнуть сложности, но и Приддам со временем придёт конец. Всему приходит конец, дай только срок.

И, наконец, третье — девица Окделл, сама того не ведая, поспособствует падению Штанцлера и разгрому партии королевы и Людей Чести. 

Увы, в любой игре есть ставка. В этой — чьи-то жизни и, возможно, судьба Талига. Но пока Сильвестр устанавливает правила, на Талиг играть никто не будет. 

Сильвестр обмакнул кончик остро заточенного пера в чернильницу и вывел на листке: «Риченда Окделл — Август Штанцлер — Катарина Оллар, урождённая Ариго».

Отложив перо, Его Высокопреосвященство задумчиво постучал пальцами по гладкой поверхности столешницы из красного дерева. 

Преданная Раканам девица захочет помочь Альдо Ракану и его сторонникам и потому наверняка станет шпионить для них во дворце. Но она слишком юна и неопытна, а значит, будет действовать не одна. Встреча с кансилльером — прямое тому доказательство.

Сильвестр не смог сдержать довольную улыбку. Если Риченда совершит хоть малейшую ошибку и рано или поздно выдаст себя, кардинал получит то, чего так давно желал — доказательства связи кансилльера и братьев королевы с агарисскими мятежниками.

Штанцлеру место на плахе! Но хитрому гусю всякий раз удавалось выйти сухим из воды: и после восстания Борна, и мятежа Окделла. 

Но ничего, скоро улики против кансилльера появятся, а заодно и против королевы, поддерживающей Людей Чести. И тогда ручного короля можно будет женить на дочери дриксенского кесаря.

Дорак взял перо и обвёл в овал имя Риченды Окделл. Теперь спускать с неё глаз нельзя ни в коем случае.

Двумя пальцами кардинал взял исписанный лист за правый нижний угол и поднёс край к высокому оранжевому пламени свечи. Огонь тотчас жадно накинулся на бумагу, превращая её кромку в опадающий пепел. 

Медленно поворачивая лист, Сильвестр внимательно смотрел на буквы, пожираемые пламенем. 

Первой исчезла Катарина Оллар, за ней — Август Штанцлер, на бумаге осталась лишь Риченда Окделл, но перед беспощадным огнём беззащитной оказалось и она. 

Герцогиня тоже со временем исчезнет, но сначала поможет прибрать к рукам Надор и сопроводить Штанцлера и иже с ним на площадь Занха, на которой казнят преступников.

Губы кардинала тронула едва заметная улыбка, на худом лице замерло привычное спокойное выражение, и только зыбкие, кроваво-красные отблески пламени плясали на серой, покрытой морщинами коже, словно отражения тех мыслей, которыми он был сейчас поглощён.

Когда от горящей бумаги остался лишь крошечный кусочек, с которым соприкасались пальцы, Дорак бросил его на серебряный поднос и дождался, пока пламя угаснет, а лист окончательно рассыплется чёрным пеплом.

Сильвестр удовлетворенно кивнул. Вот уже семнадцать лет он управляет этой страной, и всё шло гладко, если не считать пары мятежей, которые подавил Ворон. Да, без лучшего полководца Золотых земель не обойтись и впредь.

Где же он? Кардинал взглянул на часы. Через мгновение они пробили десять, распахнулись тяжёлые створки дубовой двери, и секретарь доложил:

— Ваше Высокопреосвященство, к вам Первый маршал Талига.

— Я его жду.

В плотно облегающем стройную фигуру чёрном колете, придерживая эфес шпаги левой рукой, лёгкой уверенной походкой Ворон вошёл в кабинет:

— Доброе утро, Ваше Высокопреосвященство. Вы хотели меня видеть?

— Присаживайтесь, Рокэ. Шадди, вина?

— Благодарю, ничего, — ответил Алва, удобно устроившись в кресле напротив.

— Не ожидал увидеть вас так рано, — признался кардинал. 

Шпионы докладывали, что Ворон всю ночь провёл в компании братьев Савиньяков, и это могло означать только одно — весёлую затянувшуюся попойку, однако выглядел маршал свежим и отдохнувшим, хотя ложился вряд ли. Как ему это удаётся?

— Если я знаю, что выспаться не удастся, то предпочитаю не ложиться вовсе. Вы, полагаю, тоже?

Кардинал не смог сдержать улыбку. Его догадка оказалась верной, впрочем, как и Рокэ. Ночь для Его Высокопреосвященства выдалась бессонной.

— Рокэ, у меня к вам дело.

— Слушаю, — Ворон, в отличие от прочих, смотрел прямо и открыто. Синие глаза герцога блеском и глубиной не уступали холодно мерцающим сапфирам, украшавшим тонкие, длинные пальцы.

— Как вы знаете, Его Величество издал указ о создании Резервной армии. Вам необходимо подписать вот это назначение, — кардинал кивнул в сторону лежащей на краю стола чёрной сафьяновой папки.

— Любопытно, — Алва раскрыл папку, бегло пробежал взглядом документ. — Однако! — левая бровь маршала взлетела вверх. — Леонард Манрик — командующий Резервной армией? Могу я узнать: за какие заслуги вы выбрали этого идиота? Полагаю, отец за него похлопотал?

— Рокэ, сделайте одолжение: подпишите, не задавая вопросов.

— Одолжение? — переспросил Алва. В голосе и на дне синих глаз плещется едва уловимая ирония.

— Услугу, — уточнил Сильвестр.

— Хорошо. Могу я, в свою очередь, рассчитывать на ответную?

— Разумеется. Всё, что в моих силах, — с лёгкой улыбкой заверил его кардинал.

Ворон удовлетворённо кивнул, обмакнул перо в чернильницу и поставил короткий росчерк.

— С вами всегда приятно иметь дело, Рокэ, — заметил Дорак.

— Это взаимно, Ваше Высокопреосвященство. Желаю хорошего дня.

Как только дверь за Вороном закрылась, Сильвестр вызвал секретаря.

— Тессорий уже здесь?

— Ожидает в малой приёмной, Ваше Высокопреосвященство.

— Зови.

Едва Манрик-старший появился в кабине, как у кардинала зарябило в глазах. 

Граф оставался верен своим родовым цветам всегда и везде. Вот и сейчас, облачённый в зелёные штаны и кричаще-розовый камзол, тессорий походил на двухцветного попугая..

Розовый и зеленый. Скажите, кому в здравом уме могло прийти в голову выбрать для себя столь нелепые родовые цвета? А уж в сочетании с огненно-рыжими волосами, коими обладали все представители семейства Манриков, всё это и вовсе походило на форменное безумие.

Впрочем, графу стоило отдать должное. Умению тессория делать деньги практически из воздуха мог позавидовать любой. 

В свои шестьдесят Леопольд Манрик был очень бодр и не в меру деятелен. А ведь они практически ровесники. 

Выходит, честолюбие и жажда денег способствуют бодрости духа и тела, — усмехнулся про себя кардинал, а вслух сказал:

— У меня для вас хорошие новости, господин тессорий. С сегодняшнего дня ваш сын Леонард — командующий Резервной армии. А ещё я нашёл для него невесту.