(Не)любовь - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Этта Гут (самиздат)

День был чудным — по весеннему теплым и, главное, солнечным. Димыч сидел в машине и через лобовое стекло, щурясь, будто кот, греющийся на подоконнике, смотрел, как от только что подкатившей к перрону электрички бредет, прыгая через лужи, разный народ.

Была середина дня и понедельник, поэтому и электричка пришла почти пустой, и людей из нее выгрузилось совсем уж ничего. Собственно, пятеро. Деловитый мужик с чем-то длинным, хозяйственно замотанным пленкой в пупыриках, и две совсем юные парочки.

Мужик сразу свернул к припаркованной здесь же машине. А парочки обошли такси Димыча и двинулись в сторону автобусной остановки. Смотреть на них оказалось неожиданно приятно — даже этакий полный светлой, немного печальной романтики сплин, мать его, одолел. Или не сплин — на самом деле Димыч не очень точно помнил значение этого слова, но сейчас оно показалось уместным. Потому что напоминало об ушедшем времени и возрасте, когда уже не шестнадцать, а все сорок.

Довелось недавно прочесть, что кто-то где-то (кажется, в благополучных Европах) решил, что «молодой возраст» следует продлить до сорока лет. Это было забавно и даже как-то жизнеутверждающе, но особого прилива оптимизма не вызывало. А вот на детишек, у которых все еще впереди — и жизнь, и любовь — смотреть оказалось ностальгически приятно.

Все четверо — и мальчишки, и девчонки — смахивали на жеребят. Тонко-звонкие, длинноногие, игривые. Одна парочка — мальчик впереди, определяя маршрут, девочка следом — двинулась правее, разумно выбираясь на плотный снег на обочине. А вот вторые так и прыгали с одной ледяной кочки на другую прямо по дороге. Вместе. Держась за руки. Только смешные помпоны на шапках прыгали в такт.

Димыч вздохнул, продолжая рассеянно улыбаться: эти двое вообще выглядели, будто не только лужи и ручьи у них под ногами, но и сами они разбрасывали вокруг себя весенне-яркие блики-брызги. И это было так правильно и радостно, что даже обычно серая действительность вокруг будто бы менялась.

Когда-то Димыч тоже мечтал найти женщину, с которой и ему становилось бы вот так же солнечно и тепло. Ту, с кем можно было бы прыгать через лужи, смеяться и держаться за руки, никого не стесняясь. И в какой-то момент даже показалось, что все получилось – такой вот нужный и важный человек нашелся, но...

Хмыкнув, потешаясь над собой тогдашним, Димыч простился взглядом с парочкой, которая как раз садилась в удачно подкативший к остановке автобус, и вытащил из подстаканника пристроенный туда телефон — экран осветился новым сообщением. Старое, свалившееся полчаса назад, гласило: «Электричка опаздывает. Прошу дождаться». Он ответил «ОК». И вот теперь появилась новая инфа: «Осталась одна остановка. Вы еще ждете?».

— Да куда ж я от тебя денусь? — пробурчал себе под нос Димыч, отбил краткое «Жду», и поудобнее откинулся на сиденье.

Получилось не очень. С его габаритами за рулем желтого таксишного форда было тесно и вообще как-то опасно низко — казалось, что едешь и жопой по асфальту скребешь. Там, где он вообще был. Эх, нелегка жизнь таксиста. И в городе-то не кекс, а уж «на широких просторах» — и вовсе темнота, стремнота и прочие пакости. Зато всегда есть возможность оказаться в нужном месте, в нужное время и для нужного человека. Вот как сейчас.

Этот самый «нужный человек», женщина, думать о которой было и больно, и сладко одновременно, появлялась здесь — на даче в знаменитом из-за некогда проживавших тут людей поселке художников — нечасто. Четыре, иногда пять раз в год. Когда приезжала на «историческую родину» из-за границы, где, собственно, родилась и пригодилась. И неизменно, в одной и той же компании заказывала себе такси от станции. Димыч знал, что дача перешла ей от деда-художника, который в свое время уехал в Италию на этюды, да так там и остался. А еще что деда этого звали Серафимом. Серафим Пересмешников. Звучало пафосно и старообразно. Но все же лучше, чем имя его внучки, которая фамилию-то сохранила русскую и даже «родную речь» разумела, но при этом носила итальянское имя Фабиана. Госпожа Фабиана Пересмешникова.

Фаби-Анна-Анечка, чтоб ей…

Анна (а именно так предпочитал именовать ее Димыч) проводила в доме деда неделю, иногда дней десять, а после снова отбывала в свои Европы. Чаще в родную Италию, но нередко и куда-то еще, где работала на этот раз — во Францию, в Германию, а то так и вовсе в какую-нибудь Андорру, прости господи. География эта периодически менялась. А вот дедова дача в дальнем Подмосковье, окруженная вековыми елками и соснами, всегда оставалась неизменной.

Она и Димыч на желтом такси.

Сначала были волги, потом этих старушек, верно отработавших свое, сменили иномарки. Да и заказать машину теперь можно было не по телефону, а через интернет. Но и раньше, когда Фабиана Пересмешникова звонила, и теперь, когда она писал, делая заказ, всегда особым пунктом шло неизменное пожелание: за рулем должен быть один и тот же водитель.

Сначала над Димычем по этому поводу потешались, потом перестали. Просто передавали сведения о времени и месте, но дальше давно определенной «красной линии» не лезли. И слава те яйца. Подпускать кого-то к тому, что крылось за всем этим, желания не было. Совсем. Потому что каждый раз повторялось одно и то же: он встречал свою Фабиану-Анечку у электрички, довозил до дачи… А после нет, не уезжал, а парковал машину и шел в дом, чтобы там, в поскрипывавшей старыми половицами и пропахшей масляными красками, скипидаром и чем-то неприятным, нежилым, тишине заняться сексом. В первые годы самым обычным, человеческим, потом скверным, осуждаемым обществом, в душе порицаемым и самим Димычем, потом… Потом снова обычным, правда приносившим больше страданий, чем прежней острой радости.

Как такое вышло? Да все просто. Дело в том, что так уж все сложилось, что за время, пока длилась эта странная связь, Димыч и жениться успел, после парочку детей родив, и развестись. Дождался, когда дочери повзрослеют, и предложил жене разойтись. Ленка было всплакнула, но довольно быстро нашла себе утешение в лице соседа, на которого Димыч и раньше в этом смысле грешил, но молчал, прекрасно понимая, что и у самого рыло даже не в пуху, а в матерой такой, густой шерсти.

Как и с кем все это время жила в своих заграницах его любовница, он понятия не имел. Как-то сунулся со своим дурацким любопытством, но нос Анька прищемила ему крепко. Наука запомнилась. Не желаете? Ну и не надо. Перебьемся…

И ведь как-то действительно перебивался! А вот без самой Фабианы, мать ее, Пересмешниковой, без ее стройного смуглого тела, ее мягкого акцента, ее будто бы бархатных, знойно-черных глаз оказалось никак. Потому что не было счастья большего, чем смотреть на нее — нагую и разгоряченную, слушать ее хриплые, откровенно жадные, жаркие стоны, двигаться в ней, потея и содрогаясь от страсти, к накалу которой никогда и близко не удавалось подойти с женой или любой другой из тех женщин, с которыми он, Дмитрий Стахов, в какие-то моменты своей жизни оказывался в одной постели…

Такая вот вышла… еб@тория.

Анна выгрузилась из электрички налегке — с плоской сумкой, в которой наверняка лежал неизменный планшет для рисования, и мелким смешным чемоданчиком на микро-колесиках, которые могли нормально ехать разве что по солнечной Италии, но точно не по весеннему Подмосковью. Совсем, что ли, ненадолго приехала? Раньше-то, планируя остаться на неделю-две, тащила за собой вещичек поболе — едва в оккупантский чемоданище размера кинг-сайз влезало. А теперь фитюлька…

Димыч вздохнул и с кряхтением выбрался из низкой машины, чтобы по традиции принять вещи. Остро хотелось обнять, но Анька первую же попытку такого рода, которая была предпринята в самом начале их странных отношений, встретила в штыки. Разбираться в причинах желания не было — помнился отлуп, который Димыч получил, когда спросил любовницу о личном, никак не связанном с тем, что происходило между ними в постели. Вот там — да, там между ними не было ни противоречий, ни недопонимания, ни недоговоренностей. Во время занятий сексом госпожа Фабиана Пересмешникова превращалась в Аньку-Анечку-Анюту — жаркую, страстную, прямолинейную и раскованную. И отдавалась так, что даже казалось — целиком, вся, без остатка. Вот только практика показывала, что ключевым здесь было это самое «казалось».

Конец ознакомительного фрагмента

Ознакомительный фрагмент является обязательным элементом каждой книги. Если книга бесплатна - то читатель его не увидит. Если книга платная, либо станет платной в будущем, то в данном месте читатель получит предложение оплатить доступ к остальному тексту.

Выбирайте место для окончания ознакомительного фрагмента вдумчиво. Правильное позиционирование способно в разы увеличить количество продаж. Ищите точку наивысшего эмоционального накала.

В англоязычной литературе такой прием называется Клиффхэнгер (англ. cliffhanger, букв. «висящий над обрывом») — идиома, означающая захватывающий сюжетный поворот с неопределённым исходом, задуманный так, чтобы зацепить читателя и заставить его волноваться в ожидании развязки. Например, в кульминационной битве злодей спихнул героя с обрыва, и тот висит, из последних сил цепляясь за край. «А-а-а, что же будет?»

Сначала Димыч надеялся. Потом, озлившись, лишь плечами пожимал. Потрахались? Хорошо потрахались? Ну круто, чё! Еще чуть позднее он же по этому поводу очень сильно загонялся — опять захотелось какой-то близости. Не физической, а иной. Духовной, блин. Такой, сука… «а’ля рюс» — когда «умом не понять» и «аршином не измерить». После был новый период охлаждения и попытки наладить жизнь, в которой чувствам к Фабиане места просто бы не осталось — как раз тогда Димыч и женился. А теперь, после еще нескольких синусоид из надежд (так и не сбывшихся) и удушливой хандры, пришло что-то вроде смирения. Не мальчик уж — ножки-палочки, ручки-махалочки, весна в жопе, через-лужи-прыг-прыг, — чтобы глупо мечтать.

Анна, как и всегда, села на заднее сидение. Ну хоть адрес, куда ехать, не назвала, как делала это раньше — будто боялась, что происходящее в машине кто-то прослушивает, а потому до конца надо отыгрывать роль обычной клиентки. Иностранцы даже русского происхождения иногда бывали забавными, начитавшись про всякие совдеповские ужасы и прочую «кровавую гэбню». Вот и Анька периодически забавляла… Но чаще от мыслей о ней заворачивало так, что хоть вой.

Димыч иногда думал: а как бы сложилась его жизнь, если бы тогда, двадцать лет назад, он не надумал помочь симпатичной молодой иностранке с потрясающей фигурой, шикарной улыбкой и нежным акцентом. Если бы не предложил ей донести от такси до дома габаритный груз (как позже выяснилось, натянутый на большой подрамник холст с чем-то пока не очень понятным, но и на этом этапе неуловимо живым, талантливым — даже далекий от всего такого Димыч оценил). Но мысли эти были пустыми — что вышло, то вышло.

— Как доехала? У вас там, наверно, уже тепло совсем…

— Да.

«Да!» — в сердцах подумал Димыч и надавил на газ.

— Прости. Устала очень.

«Почувствовала, что обидела. Всегда была чувствительной».

— Я тоже.

Это было правдой. Чтобы разгрести в расписании всю следующую неделю, пришлось поднапрячься. Насколько все было проще раньше, когда, как у Высоцкого: вернулся с работы, поставил рашпиль у стены… В смысле, поставил машину, двигло заглушил — и вообще ни о чем голова не болит. Разве только, чтобы дворники или колеса не сперли. А теперь «мы в ответе за тех, кого приручили», «налоговая опять что-то мудит», «все зависло на таможне», «Дмитрий Иванович, нужен новый сервер, старый не тянет». И вся эта круговерть день за днем. День, сука, за днем!

Хорошо, что Анька приехала. Хоть можно будет отоспаться с ней под боком.

На лицо вновь вползла невольная улыбка, да и солнышко светило по-прежнему победительно ярко. Окружающая жизнь, мать ее, была штукой несправедливой, иногда даже жестокой, это точно. Но и в ней случались такие вот моменты. Пусть совсем короткие (если судить по величине Анькиного чемоданчика, более всего похожего на Ленкину косметичку), пусть! Но ведь даже если достанется от судьбы всего два дня, оба они будут его — Димыча.

А еще нынешний приезд Анны совпал с круглой датой — как раз в этот день двадцать лет тому назад они и стали любовниками. Впервые переспали друг с другом в старом дачном доме, где запах отсыревших простыней и подушек на постели мешался с неистребимым ароматом масляных красок и скипидара, которым пропахло вообще все. Интересно, сама Анна помнит об этом вроде как юбилее? Вряд ли. Но это ничего — можно и подсказать.

С этой целью в багажнике в пухлых магазинных пакетах ждали своего часа сладкое шампанское, которое Димыч обожал (хоть этого совсем «не мущинского» обожания и стеснялся), и хорошее сухое вино для Анны, которая была в этом смысле той еще перебирой. К ним показалось правильным взять мясо, картоху, которую пожарить к сладкому шампанскому — самое то, овощей для салата и даже десерт — торт-мороженое с шоколадной крошкой сверху и прожилками из клубничного варенья внутри. Вкуснота, которая доставалась не так часто из-за вечной борьбы с жировыми напластованиями. Вот Аньке хорошо — как была будто натянутая струна, такой и осталась без видимых усилий. А тут — вечный бой с гантелями наперевес. «У верблюда два горба, потому что жизнь борьба!»

Анька всю дорогу молчала, а Димыч из-за этого так дулся, что даже в зеркале заднего вида ее отражение поймать не пытался. И в итоге только на месте понял, что «клиентка» банальным образом спит, притулившись головой в угол между спинкой сиденья и боковым стеклом.

Неужто и правда так сильно устала?..

Будить не хотелось. Так что Димыч просто сидел, извернувшись на тесном водительском месте, и со смешанным чувством нежности и раздражения рассматривал свою Фаби-Анну-Анечку. Скользил взглядом по губам, линия которых заметно смягчилась во сне, по бровям вразлет и ресницам, настолько длинным, что казалось: они отбрасывают тень. Все это было привычным, изученным, засевшим в памяти навсегда. Удивило другое: ранее вроде бы отсутствовавшая седина, которая проступила одной неожиданной прядью в смоляных кудрях.

«Стареем… Оба!» — подумал Димыч и, опустив солнечный козырек, глянул в небольшое зеркальце уже на себя. Ну что? Размордел, заматерел, и да — тоже начал седеть. Вон, и на висках, и в бороде уже серебрится.

Захотелось курить, и Димыч все-таки выбрался на улицу, аккуратно прикрыв за собой хлипкую дверцу машины. За высоким деревянным забором, который давно требовал ремонта, тянулись в небо сосны. А между их золотыми от солнца стволами виднелся дом. Тоже старый, но все еще сопротивлявшийся жизненным невзгодам. Из трубы газового котла неспешно тянулся дымок. Дорожка от калитки к крыльцу была расчищена.

— И кто это сделал? — сам себя с усмешкой спросил Димыч и потер поясницу.

С непривычки перекидать весь этот по-весеннему тяжелый, истекающий влагой снег оказалось тяжело. Зато теперь нормально пройти можно. Да и в доме тепло. В поселок пару лет назад протянули газ, и Анна в один из своих приездов подписала все нужные документы, позволявшие без ее присутствия организовать в старом доме нормальное отопление.

Сзади хлопнула дверца.

— Почему не разбудил? — Анна, спросонья по обыкновению нахохленная и недовольная, подошла и встала рядом.

Димыч ничего не ответил. Затянулся напоследок глубоко и отщелкнул бычок в сторону осевших ноздреватых сугробов.

В доме действительно было тепло. И пахло не сыростью и нежилым, а просто пылью… И все равно скипидаром и красками. Запах этот — несильный, но неистребимый — поселился здесь еще во времена деда Серафима. Да и его внучка — госпожа Фабиана Пересмешникова — поддерживала эту «атмосфЭру», периодически что-то рисуя в светлой мастерской на втором этаже. Было забавно сначала видеть, как она пританцовывает возле мольберта — голая и лохматая, отмахиваясь от всего, потому что «пишется», — а после обнаруживать в интернете сведения о том, что та самая «мазня», созданная на адреналиновой волне после порции хорошего секса с ним, с Димычем, ушла с молотка за какую-то весьма приличную сумму.

Сначала, когда Анькины картины стали активно продаваться, это все, конечно, удивляло очень сильно. А потом перестало. Если сам Димыч не стоял на месте, карабкался куда-то, выгрызая себе место под солнцем, то почему должна сидеть на попе ровно его итальянская любовница, божьим даром совершенно точно не обделенная?

Впрочем, все это было неважно. Так уж сложилось, что будто бы мира за пределами старого дома для них не существовало. Анна не спрашивала ничего о жизни Димыча, да и тот, в самом начале получив щелчок по носу, интересоваться чем-то таким перестал.

— Выпьешь?

— Есть повод?

— Не помнишь?

Анна шагнула ближе, взяла бутылку предназначенного ей вина и, уставившись на этикетку, задумчиво возразила:

— Помню. Не думала, что помнишь ты.

Это неожиданно взбесило.

— Я помню каждый долбаный день, каждую долбаную минуту, проведенную с тобой. И рад бы забыть, а вот не выходит.

Анна посерьезнела, явно собралась что-то сказать в ответ, даже воздух набрала, но тут в кармане оставленного ею в прихожей пальто — слишком легкого для московской погоды — зазвонил телефон.

— Sì. Sì, a Mosca.

В кухне этот разговор был отлично слышен. Да и итальянский Димыч выучил еще в ту пору, когда робко мечтал, как он — такой нарядный — приедет в солнечную Италию и… Хрен его знает, что там в этом «и». Потому что никто никуда никого не пригласил, и никто никуда не поехал.

Да и не смог бы там Димыч, наверно… В Италии этой…

А язык — да. Пригодился. И он, и английский, который тоже пришлось подтянуть с уровня школьного до того, на котором можно было что-то худо-бедно понимать и не выглядеть совсем уж полным долбаком. Далось тяжело, но помог характер, который «раз уж взялся за гуж, нехрен ныть, что не дюж». Так что Димыч сидел великовозрастным идиотом, скрипел своими совсем не гуманитарно заточенными мозгами, пыхтел, потел, злился, в наушниках с «ленгвичем» внутри за рулем ездил и даже спать в них пытался, но таки вызубрил тот минимально необходимый словарный запас, после которого все как-то само легче пошло.

И вот теперь этот самый «ленгвич», а точнее linguaggio, лез в уши, давая информацию, которая Димычу наверняка на самом деле не предназначалась — не знала ведь госпожа Фабиана, что ее русский любовник по этой части подковался…

— Sì, al mio tassista russo. Si, per sempre.

Услышанное ударило так, что тут же захотелось присесть. Димыч рухнул на тяжко скрипнувшую под ним табуретку и замер, весь обратившись в слух. Значит, «к своему русскому таксисту»? Значит, «навсегда»? А ему — этому самому таксисту — сказать о таком не надо? Или это всего лишь ложь? Способ избавиться от основного, итальянского любовника (или даже надоевшего мужа — чем черт не шутит?), прикрывшись эпизодическим русским трахалем?

Подслушивать и дальше не удалось — Анна разговор стремительно свернула, отговорившись вторым звонком. Димыч сам не раз использовал этот способ, а потому даже не усомнился, что все так и есть — что это именно отговорка… И напрасно, потому что второй вызов действительно был. Правда, из него понять удалось только то, что звонили не из Италии — говорила Анна по-русски.

— Жду, — сообщила она кому-то неизвестному после череды подтверждающих «да», а затем, вернувшись из прихожей с затихшим телефоном в руке, спросила: — Поможешь? Там… потребуется грубая мужская сила.

— Помогу, конечно, — кивнул Димыч, на самом деле никаких сил — ни грубых, ни даже мужских — в себе сейчас не ощущая.

— Они приедут в течение часа — в зависимости от дорожной обстановки. Разгрузят и до дома донесут. А тут уж самим придется. Не хочу здесь… чужих.

Ну, по крайней мере, Димыча в чужих не записала! Уже что-то.

— Не хочешь сказать «русскому таксисту», что значит это твое «навсегда»?

— Подслушивать нехорошо, — после секундной паузы выдала Анна, еще немного подумала, играя желваками, и завершила: — Надо выпить.

Штопор, как и всегда, лежал в верхнем ящике старого, еще дедова буфета. Димычу он нужен не был, так что, открыв Анне ее вино, он просто сорвал со своего «шампусика» серебрянку, сдернул удерживавшую пробку проволоку и секундой спустя жадно присосался прямо к горлышку. Газы ударили куда-то в мозг, полезли через нос, пробили на слезы.

— У тебя все-таки когда-нибудь где-нибудь слипнется, — прокомментировала его действия Анна, глянула на свою бутылку, подхватила ее, взвесила и неожиданно тоже приложилась. Совсем не женственно, но оттого как-то особенно сексуально. Поболтала вино во рту, почмокала, качнула головой: — Никогда еще не пила Château Haut-Brion вот так — из горла.

— Это Россия. Из бутылки — самое то. По-нашенски, — проскрипел в ответ Димыч.

— Оно же очень дорогое, Дим. Не нужно было…

— Нужно!

— И так какое-то время придется здорово ужаться…

— Искусство нынче не в цене?

Анна рассмеялась и еще раз посмотрела на бутылку:

— Хорошее начало.

— Начало чего?! — не выдержав, рыкнул Димыч. — Что ты… задницей-то все крутишь, Ань? Зачем тебе это — строить из себя вот это вот все? Чтобы посмотреть, как я и дальше за тобой бегать буду дурак-дураком?

Вместо ответа Анна шагнула ближе, оставив бутылку на столе, ухватила по-прежнему сидевшего на табуретке Димыча ладонью за затылок, нагнулась и поцеловала. Крепко, по-настоящему, как не целовала вне постели, наверно, никогда. А после отступила в сторону, потрогала свои губы — стало видно, что пальцы у нее дрожат — и вдруг улыбнулась этак отчаянно и залихватски:

— Мне просто страшно, Дим. Так, как, наверно, только раз в жизни и было.

Еще через двадцать минут Димыч знал главное: то, как Фабиана Пересмешникова жила все эти двадцать лет. Вот так взяло и уложилось — год в минуту. И смертельно опасная болезнь у самого дорого в жизни человека — сына («У тебя есть сын? Но…» — поразился Димыч, вдруг испугавшись, что ребенок был он него, а он-то и не знал и вообще... «Был. Уже давно, еще до… всего. До тебя, я имею в виду…» — ответила Анна, дернув уголком рта.), и отчаяние, и острейшая нужда в деньгах на лечение — действительно огромных. А после судорожные поиски и вдруг внезапное предложение финансовой помощи на откровенно рабских условиях («Чего ж мне-то не сказала?» — тоскуя, спросил Димыч. «Говорю же: все это было до тебя. Да и если бы не так, чем бы ты помог — простой таксист из России?», — мрачно откликнулась Анна. И возразить ей было нечего — двадцать лет назад и тем более до того все действительно было именно так).

Сами условия договора Анна опустила, но глянула так, что лезть расхотелось. Сказала лишь, что после операции был период в несколько лет, когда казалось: все прошло успешно и мальчика удалось спасти. Но он все равно умер… И это было уже в ту пору, когда он — Дмитрий Стахов — вполне себе присутствовал в жизни Фабианы Пересмешниковой. В качестве тайного любовника, с которым даже при встрече обняться не позволялось. Выходит, было от кого таиться? Муж?.. Вполне вероятно. Муж, который в отличие от все того же Дмитрия Стахова, имел достаточно средств, чтобы лечить смертельно больного ребенка, но, судя по всему, никак не грел сердце его матери… Дела…

Димыч подумал, что, кажется, помнит тот момент, когда сын Анны умер: она тогда пропала действительно надолго, а когда все-таки приехала, была на себя не похожа. В этот момент Димыч к ней и сунулся с расспросами, а в ответ получил жесткую отповедь. Для него все на этом и закончилось, не успев начаться, а для Анны, судя по всему, нет. Неужто муженек не отпустил? Потребовал и дальше отрабатывать в супружестве деньги, которые были потрачены на лечение к тому моменту уже мертвого ребенка?

— Господи, ну почему же ты молчала-то? Почему молчала?! Ладно, с бабками я бы, наверно, действительно не помог, но хоть поговорить…

— Ты был как другая вселенная, Дим. Я садилась на самолет и через несколько часов оказывалась там, где могла себе позволить не думать. Просто не думать о том, что осталось на родине. Вообще. Не вспоминать. Хотя бы немного пожить для себя. Я будто бы возрождалась с тобой, перезапускалась, могла снова писать, выполняя договорные обязательства.

Вот как? Кабала была еще и финансовой?..

— Ты… Этот человек, который сейчас тебе звонил?

Димыч уже начал прикидывать, что можно было бы по-быстрому продать и где после взять под залог оставшегося еще и кредитов. Но оказалось, что уже не надо. Что по крайней мере эти проблемы остались позади.

— Он в прошлом, Дим. К счастью, все теперь в прошлом. Я свободна! — Анна теперь улыбалась лихо, немного испуганно, но точно счастливо. — Не имею никаких прав на свои картины, написанные за эти годы, денег нет даже на еду, но свободна.

Димыч, выдохнув с облегчением, собрался сообщить, что уж с чем, с чем, а с деньгами на жизнь проблем точно не будет, но тут зазвонил телефон уже у него. Блокировка-то на все входящие, кроме избранных, стояла, но сейчас звонил кто-то из родных. Оказалось, дочь. Маришка недавно собралась замуж и теперь во всю готовилась к свадьбе — терзала и мать, и отца бесконечными организационными вопросами разной степени безумности. Димыч сначала терпеливо слушал ее, поддакивая, а потом, повторив в стопятьсотый раз, что финансирование берет на себя, слезно попросил не грузить его хотя бы меню свадебного застолья и прочей фигней того же рода.

Когда же, завершив разговор, он повернулся к Аньке, то даже невольно шарахнулся — таким был встречный взгляд.

— Ты женишься? Это так глупо с моей стороны — даже не спросить! Все решить… и не спросить! — Акцент стал сильнее — Анна разволновалась.

— Ты что, ё@у дала? — возмутился Димыч, шокированный высказанным предположением настолько, что даже на привычный шоферский матерок слетел, забывшись.

— Йобу? Какому Йобу? Не было у меня никакого… Santo cielo, не крути мне голову! — Анна вдруг ринулась вперед и вцепилась Димычу в толстовку на груди. — Ты женишься?!

Ее темные глаза пылали, губы кривились, румянец окрасил смуглые щеки. Итальянская кровь. Темперамент, который раньше проявлял себя только в постели…

— Моя дочь выходит замуж, — Димыч усмехнулся и аккуратно провел пальцем Анне вдоль скулы, а потом вниз по шее — к ямке между ключицами. — Старшая. И теперь того гляди меня дедом сделает.

— Dio mio… У тебя семья…

Теперь Анна, бросив безвинную Димычеву одежку, ухватила сама себя за лоб и пошла куда-то. Натолкнулась на угол буфета, зашипела болезненно, замерла — не спина, а вселенская скорбь.

Да, клятую итальянку с ее тайнами и бедами, о которых она тоже предпочитала молчать, как рыба от лед, следовало бы проучить, помучив еще хоть немного, но Димыч никогда не умел играть в подобные «позиционные войны». Так что он просто постарался проделать ровно то же, что давеча провернула Анна: поместить двадцать лет жизни в двадцать минут рассказа. К середине та повернулась и только смотрела, вздернув брови и прикусив губу.

— Так ты… не таксист? Но… как тогда?

— Сервис такси, которым ты привыкла пользоваться, — это мой бизнес. Перекупил уже давно, на грани банкротства, и волок на себе, как вол. Потому что боялся: ты позвонишь, чтобы заказать машину, а тебе скажут, что такой фирмы больше нет. И водителя такого, который тебе… ну, я надеюсь, все еще тебе нужен, там нет.

— Но почему ты никогда не говорил?.. Об этом? О… твоей семье?

— А ты спрашивала? Или, может, сама имела желание откровенничать? — Анна в ответ промолчала, отводя глаза, а Димыч продолжил не без удовлетворения: — Зато теперь ты можешь быть спокойна: под мостом ночевать не придется и с голоду никто не помрет. Даже если ты больше не сможешь продать ни одной картины.

— Я художник с мировым именем! Найду другого агента, уж как-нибудь сумею все наладить по новой, — вздернув подбородок, возразила Анна. — Не в Италии, так здесь, в России.

— Сможешь. Даже не сомневаюсь. Агентов разных у нас сейчас развелось — хоть жопой ешь. Да и бог с ними. Не о том я. Знаешь, что мне больше всего нравится вот прямо сейчас? Что ты, получив свободу, первым делом поехала сюда, ко мне — к простому таксисту, как ты думала. Имея при себе лишь туманные планы на будущее и чемоданчик размером с барсетку.

— Ну, не совсем, — Анна хмыкнула. — Я все-таки не до такой степени… Йобу дала.

Вещи, доставку которых она, как выяснилось, и поджидала, привезли даже раньше обозначенного времени. Так что следующие три часа Димыч занимался тем, что затаскивал в дом многочисленные ящики, чемоданы, чувалы и коробки. Работа была нудной и тяжелой — и навезла же добра, век не разобрать! — но зато благодаря всему этому удалось наконец-то поверить: Анька говорила серьезно, когда сообщила своему итальянскому собеседнику, кем бы он ни был, что она в Россию, к своему таксисту, навсегда.

После перетаскивания вещей и последующей уборки в двух самых важных комнатах — на кухне и в спальне, оба запылились и вспотели, так что сначала по очереди сходили в душ, а потом сидели ели, пили (кто вино, кто «эту твою сладкую дрянь») и неловко улыбались друг другу в те моменты, когда сталкивались взглядами.

Физический труд, сытость и алкоголь сделали свое дело. Усталость, накопившаяся у Димыча за последнюю неделю, а у Анны — за все то время, которое потребовались, чтобы завершить прежнюю жизнь и, раскинув руки, будто с обрыва, упасть в новую, напомнила о себе неудержимой зевотой. Так что сразу после ужина они улеглись в теплую, застеленную свежим постель, погасили свет, устроились, повздыхав и покрутившись неловко в объятиях друг друга, и… заснули.

Это потом будет секс — неторопливый, но полный давно не имевшей выхода страсти. Игра взаимных ласк перетечет в звенящую сосредоточенность полного контакта, а оргазм, отхлынув, вновь кинет в дрему. И самое прекрасное, что уплыть в нее можно будет с расслабленной улыбкой, не сожалея о времени, потраченном на сон, а главное, чувствуя кожей у себя на плече растрепанные кудри женщины, которая стала за эти годы не просто любовницей, а тем, кто нужен, тем, без кого никак. Какой бы молчуньей или даже откровенной врединой она иногда ни была.

Утром Димыч по традиции обнаружит себя в постели в одиночестве. Потянется до черноты в глазах и хруста в шее, напялит маловатый, а оттого постоянно распахивающийся на груди халат и пойдет на кухню варить кофе. Себе и Аньке, которая предсказуемо обнаружится наверху в мастерской — голой, увлеченной и с кистью в руке.

— Знаешь, о чем мечтала? — скажет она, услышав шаги за спиной, и нанесет еще один мазок. — Что, когда мое рабство подойдет к концу, первым, кого я нарисую, будешь ты, Дим.

— Позировать не хочу, — забухтит в ответ Димыч.

— А и не надо, — легко согласится Анна. — Я и так знаю каждую черточку на твоем лице, каждый нюанс мимики, выражение глаз, вечный намек на улыбку в уголках губ. Мне кажется, ты улыбаешься, даже когда целуешься.

— Мы можем попробовать установить это точно…

— Теперь да…

— Всегда, Ань. Теперь — всегда! И, знаешь, мне это чертовски нравится.