(не) Моя девочка

Алиса

Настоящее

Его губы отвечают грубо и жадно. Так, будто он задыхается, а я — единственный глоток воздуха.

Меня прошивает жаром. В этой секунде нет ни спора, ни игры. Только эта чужая, первобытная сила, от которой подгибаются колени.

Он отрывается первым. В серых глазах вижу ярость и ужас. Он впивается пальцами в мои предплечья, отшвыривая меня на расстояние вытянутой руки.

— Держись подальше от меня, девочка, — шипит он, и голос его звучит как приговор. — Иначе сломаю.

Я выпрямляюсь, глядя прямо в эту горящую бездну, и шепчу пересохшими губами:

— А может, я хочу, чтобы ты меня сломал?

Он шагает назад, будто я раскалённый металл.

— Играй в свои игры с кем-то другим. Я не для тебя.

Он разворачивается и уходит, растворяясь в ноябрьской тьме. А я остаюсь стоять в шуме музыки, чувствуя, как горят губы, и понимая одну правду:

Он врёт.

Игорь

14 лет назад

Дым не пахнет костром. Он воняет пластмассой, краской и чем-то сладковато-приторным — горит жизнь, собранная по кусочкам. Я не думаю. Тело работает на автомате. Где-то справа орёт Марк, закладывает уши от треска лопающихся балок, а впереди залитый алым коридор.

— Игорь! Дочка! Там дочка! — голос Марка срывается, в нём первобытный ужас.

«Дочка». Это слово для него сейчас важнее воздуха.

Выбиваю дверь с одного удара. В лицо бьёт стена жара, как раскаленный свинец. Розовые обои начали пузыриться от огня. Она там. Комочек плоти в самом углу. Огромные карие глаза,как у Марка, в них пляшет отражение моей смерти. Моргает бесперестанно. Она не кричит. Она уже задыхается.

— Не бойся, — мой голос звучит хрипло.

Хватаю одеяло, срываю его вместе с постелью, накрываю её с головой. Вырываю из огненной ловушки. Она вцепляется в меня так, что пальцы впиваются в кожу даже через куртку. В ней нет веса, только дикий, пульсирующий страх.

Выношу её. Укладываю в колючую траву подальше от этого пекла.

— Закрой глаза и не открывай, пока я не скажу, — приказываю я.

Она слушается. Ресницы мгновенно намокают от слез.

Вернуться за Марком сложнее. Он, раненый осколком стекла в бедро, почти не может двигаться. Тащу на себе, чувствуя, как его кровь смешивается с потом на моей шее. Он падает на колени перед этим свертком в траве и рыдает.

Вой сирен, мигалки, суета.

А потом этот взгляд. В карете скорой, под вой сирен. Марк впивается в мое предплечье, оставляя будущие синяки.

— Игорь, — хрипит он. — Я всё понял. Они не остановятся. Пока она здесь — она оружие против меня. Я исчезаю. Сегодня же.

Я киваю. Это единственный разумный выход.

— Ты сегодня дал ей вторую жизнь. Если… если со мной что-то действительно случится — ты за неё. Ты — единственный. Обещай мне.

Смотрю ему в глаза и произношу то, что не имею права не сказать:

— Обещаю. Будет как своя.

Марк кивает, отпускает мою руку и теряет сознание.

Через неделю они бесследно исчезли.

На четырнадцать лет.

Мои хорошие, добро пожаловать в мою новиночку. Приятного вам прочтения. Листаем дальше!

Игорь

Настоящее

Тишина в моей новой квартире это самое дорогое, что у меня есть.

Я купил её на деньги от продажи доли в бизнесе. Никаких воспоминаний на стенах. Никаких запахов, кроме дорогого парфюма и крепкого кофе. Никаких призраков.

Особенно женских.

Особенно призрака жены, которая предпочла моего лучшего друга.

Предательство не приходит с ножом в спину. Оно приходит с ароматом чужого одеколона на моей подушке. После этого перестаёшь верить не только людям, но и собственным ощущениям.

Стою у панорамного окна и смотрю, как первый ноябрьский снег лениво хоронит город. Пальцы сильнее сжимают стакан, и лёд в виски едва слышно трещит, отзываясь на напряжение. Лёд — единственный свидетель моих мыслей.

Вибрация телефона на стеклянной столешнице, как грубое вторжение. Гулкое, дребезжащее.

Неизвестный номер.

Я почти отклоняю вызов, но старый инстинкт, или едва уловимая нить из прошлого, заставляет поднять трубку.

— Игорь.

Голос не изменился. Тот же низкий баритон. Только теперь в нём есть трещина. Это даже не возрасть, а какая-то напряжённая усталость.

— Голос узнаёшь?

— Марк, — имя вырывается само, будто я ждал этого звонка все четырнадцать лет.

— Мне нужен человек, которому я доверяю на двести процентов. Ты. Сейчас.

— Я вне игры, Марк. Закрылся.

— Это не игра.

Он делает паузу. В тишине на другом конце провода повисает тяжёлая, липкая тишина.

— Угроза не мне. Угроза ей. Помнишь своё слово?

Я помню.

Запах гари. Глаза девочки в огне. Её цепкие пальцы. И его взгляд.

Если что — ты за неё.

Тишина в квартире перестаёт быть тишиной. Она становится вакуумом, высасывающим воздух. Я смотрю на своё отражение в тёмном стекле — лицо мужчины, который думал, что сжёг все мосты.

— Где вы? — спрашиваю я и уже ненавижу себя за этот вопрос.

— Приезжай. Здесь… ей нужна тень. Ей нужен ты.

Связь обрывается.

Опускаю телефон. За окном снег теперь кажется пеплом. Четырнадцать лет тишины, и одно предложение, чтобы всё это разрушить.

Подношу стакан к губам. Виски обжигает горло, но не согревает. Он лишь растапливает лёд внутри, выпуская наружу старый, забытый страх и запах дыма.

Обещаю.

Слово, оказывается, тяжелее любого оружия.

И оно только что выстрелило.

Я думал, что клятва, данная четырнадцать лет назад, — реликт. Красивые слова в момент адреналина. Марк жив, здоров, где-то далеко. А я… я свободен от всего. От долгов. От обязательств. От веры.

На следующий день после звонка на электронную почту приходит письмо. Без темы.

Три вложения: электронный билет бизнес-классом на завтрашний рейс, адрес снятой квартиры и цифра на отдельной картинке. Аванс, покрывающий любые расходы и риски. Марк никогда не экономил на безопасности, особенно когда дело касалось самого важного. Он всегда держал слово. Как тогда, четырнадцать лет назад, когда сказал: «Исчезну» — и растворился. Так и теперь: он платит аванс за кошмар, в который я добровольно соглашаюсь погрузиться.

Четырнадцать лет я ничего о нём не слышал. Ни слуху ни духу. Он сменил город, фамилию, род деятельности. Из Марка Слуницкого, отставного майора с горящими глазами, он превратился в Марка Савицкого, девелопера. Уважаемого. Застроившего полгорода. Одинокого волка в дорогом костюме, который так и не женился повторно.

Его жена, светлая, хрупкая Анна, умерла от болезни крови, когда их дочери Алисе было четыре. Он тогда сломался. Бросил службу, которая была ему домом, взял дочь на руки и сказал:

— Всё. Я твой щит.

И стал им.

Бизнес он строил с нуля, с тем же упорством, с каким раньше штурмовал учебки. Мы познакомились ещё в армии. Он для меня был не просто наставником. Он был человеком чести в мире, где это слово давно выцвело. Разница в семь лет не чувствовалась, но он был взрослым не годами, а какой-то стальной внутренней опорой. Во мне, замкнутом пацане из детдома, он видел сына. Относился с той строгой, невысказанной заботой, от которой ком в горле встаёт даже сейчас. Мы проводили кучу времени вместе, даже после моего дембеля.

Потом я открыл свою охранную фирму — «Ильин и партнёры». Звучало солидно. А в ту злополучную ночь четырнадцать лет назад я гостил у него. Он пригласил меня не просто так, хотел предложить долю в своём новом проекте.

— Будущее за недвижимостью, Игорь. Будем строить свои крепости, а не охранять чужие, — сказал он.

Мы сидели в кабинете, он показывал чертежи, а я смотрел на фото на столе: он и маленькая Алиса с бантами.

— Заодно крепость для принцессы построим, — усмехнулся он.

Выпить мы так и не успели. Раздался первый хлопок, потом вой сигнализации, запах гари. Сотрудничать мы не стали. Ему пришлось бежать, чтобы спасти самое важное.

У меня не остаётся причин отказываться. Жена… бывшая жена, забрала половину и укатила к «любимому другу». Осталась пустота, которая гудит в ушах по ночам. Почему бы не помочь единственному человеку, который когда-то в этой пустоте зажёг свет?

Из чувства долга. Только из чувства долга.

Дорогие мои! История обещает быть очень эмоциональной и непростой, так что устраивайтесь поудобнее. Если герои и сюжет вам отзовутся — буду очень благодарна за ваши звёздочки и комментарии. Добавляйте книгу в библиотеку, чтобы не потеряться. Поехали! ❤️

Игорь

Самолёт приземляется с тихим стоном шасси. Холодный воздух нового города ударяет в щёки — резкий, с привкусом речной сырости и угля. Такой же, как тогда, в ночь пожара.

Квартира, которую снял Марк, оказывается на удивление уютной. Однокомнатная, но с высокими потолками, паркетным полом и камином, правда, электрическим. Контраст с моими прошлыми стеклянными небесами разительный. Там было ощущение клетки. Здесь ощущение норы. Места, где можно зализать раны, если бы они ещё болели. У меня уже ничего не болит. Только ноет где-то внутри, на уровне памяти мышц.

С Марком мы договариваемся встретиться завтра у него дома.

— Освойся, Игорь. Посмотри город, — сказал он.

Город смотреть не хочется. Сидеть в четырёх стенах — тоже.

Я выхожу, когда стемнело. Иду без цели, впитываю чужие улицы, чужие голоса. Мозг автоматически сканирует обстановку: тёмные подворотни, слепые зоны, лица. Всё спокойно. Слишком спокойно.

Бар попадается первый на пути. Вывеска — неоновая абстракция. Из-за двери бьёт тяжёлый бас и гам молодых голосов. По возрастному цензу я явно выпадаю. Но мне плевать. Мне нужен виски. Один. Чтобы отметить начало этого странного пазла, в который я вписал себя по старой памяти.

Внутри густо от дыма, смеха и духов. Я устраиваюсь у конца стойки, киваю бармену.

— Двойной бурбон. Чистый. Безо льда.

Он кивает, достаёт бутылку. Я облокачиваюсь на стойку: спиной к стене, лицом к залу. Тактика. Всегда видеть вход. Взгляд скользит по толпе: студенты, парочки, кучка девушек, что-то громко обсуждающих…

И тут мой взгляд цепляется. За одну из них.

Она закидывает голову со смехом, и свет неоновой трубки выхватывает длинную линию шеи, упрямый подбородок, губы, растянутые в беззаботной улыбке. Что-то ёкает внутри. Глупо. Банально. Красивая девчонка, каких тысячи.

Я отвожу глаза, беру стакан. Жидкость обжигает горло, мягким огнём растекается по груди. Завтра начинается новая жизнь. Охранять принцессу в стеклянной крепости. Ирония судьбы. Я собирался строить с её отцом замки, а стал просто стражем у ворот.

Делаю ещё глоток. И снова смотрю в тот угол. Теперь она спорит с подругой, размахивает руками. Её движения резкие, уверенные, полные той самой жизненной силы, которой у меня не осталось ни капли.

Девушка ловит мой взгляд. На секунду. Её глаза, блестящие от азарта и, возможно, коктейлей, сужаются. В них мелькает не интерес, а вызов. Дерзкий, немой вопрос: «Чего уставился, старый?»

Я спокойно отпиваю бурбон, отворачиваюсь. Не та возрастная категория, Ильин. Не та вселенная.

Бармен что-то говорит, я не расслышал. Где-то рядом взрывается смех. Я поднимаю глаза на полку с бутылками, вижу в стекле отражение: жёсткое лицо, залёгшие тени под глазами от недосыпа и этой выматывающей пустоты. И движение позади.

Незнакомка встаёт. Отделяется от стаи. И идёт. Прямо ко мне.

Каблуки отбивают чёткий, насмешливый ритм. Вся её фигура излучает намерение. Мышцы спины напрягаются. Не опасность, что-то другое. Непредвиденная помеха в первый же вечер. Перепихон не входит в мои планы сегодня. И уж тем более с малолеткой.

Она останавливается в метре, облокачивается на стойку, поворачивая ко мне голову.

Запах накрывает не сразу — тонкий, тёплый, не духи. Что-то живое, с лёгкой сладостью и горчинкой цедры. Я втягиваю воздух короче, чем собирался, и этот запах цепляет где-то под грудиной, странно точно.

— Вам здесь не скучно одному? — её голос ниже, чем я ожидал. В нём вибрация, от которой звук ощущается ближе, чем расстояние между нами. Хрипловатый от крика в шуме — никаких кокетливых хвостиков. Чистая насмешка.

Я поворачиваю голову, позволяю ей рассмотреть моё безразличное лицо.

— Нет, — отвечаю и возвращаюсь к виски.

Но она не уходит. Вскидывает руку, делает короткий, властный жест диджею. Тяжёлый бас тут же захлёбывается, сменяясь тягучей, медленной мелодией.

— Слушайте, — наклоняется ближе к стойке. — Мои глупые подруги спорят, что я не смогу уговорить самого угрюмого мужчину в баре на один медленный танец. Помогите выиграть спор. Вам не жалко потратить на меня три минуты?

Вблизи она ещё более живая. И выражение — не просьба, а требование. Так смотрят те, кто привык, что мир лежит у их ног. Собираюсь сказать «нет». Резко, недвусмысленно. Но что-то останавливает. Может, стальная воля во взгляде. Может, абсурдность момента. А может, просто пустота, в которой даже глупая провокация становится событием.

Ставлю стакан. Звук выходит твёрдый, чёткий.

— Один танец, — произношу я, словно приговор.

Её улыбка ярко, победно вспыхивает. Кивает, отходя к танцполу, оборачивается, ловя мой взгляд.

— Не бойтесь, я не укушу, — бросает она.

И это «не бойтесь» звучит так, будто она уже втянула меня в игру, в которую я не собирался играть.

Отталкиваюсь от стойки и иду за ней, чувствуя, как тяжесть долга сменяется чем-то новым — опасной, лёгкой невесомостью свободного падения

Ну что, девочки… Как вам Игорь? Мне кажется, вы уже готовы увидеть, какой он внешне.

Листайте дальше — там визуал. И да, держитесь, он тот, от которого голову сносит. 😉

Знакомтесь:

ИГОРЬ ИЛЬИН 38 лет

Человек-крепость. Бывший военный, а ныне — первоклассный специалист по безопасности и кризис-менеджер. Спас девочку из огня, дав клятву защищать её всю жизнь. Холодная сталь во взгляде и выдержка профессионала скрывают бурю запретных чувств и груз прошлого. Он — тень, щит и тот самый мужчина, рядом с которым безопасно… и страшно одновременно.

Правда красавчик? Как вам, девочки?

Алиса

Ноябрь за окном стоит слякотным и беспросветным, но здесь, в баре «Сераль», пахнет кофе, корицей и дорогими духами. У Кати день рождения, а значит, обязательная программа: пафосный торт, десять тысяч фотографий для Мегаграмм (Катя метит в блогеры-миллионники) и ритуальные разговоры о самом важном. О мужчинах.

Лениво отпиваю просекко, наблюдая, как подруги — Катя, Полина и Милана с жаром обсуждают нового тренера по йоге. Он, по слухам, безнадёжно влюблён в Полину.

— Но он же почти сорокалетний! — взвизгивает Милана, и в её голосе звучит смешанное чувство ужаса и восхищения.

— Именно потому что сорокалетний, — парирует Полина, лениво поправляя идеальную волну волос. — С ним не надо играть в пятнашки. Он знает, чего хочет. В отличие от наших однокурсников, которые в лучшем случае хотят пива и похвалы за свой трешовый скетчбук.

Улыбаюсь, глядя на пузырьки в своём стакане. Они правы.

Все мои романы, если их можно так назвать, заканчиваются, едва успев начаться. Разговоры упираются в стену: я — о сложности кроя в коллекциях Ямамото, он — о сложности прокачки артефактов в новой игре.

Мы живём в разных вселенных. Мне скучно. Ужасно, позорно скучно.

— Алис, ты что, опять в своих мыслях? — Катя тыкает меня в бок вилкой. — О чём задумалась? О том единственном достойном мужчине, которого ждёшь, как принца с платиновой картой и стальными нервами?

— Она не ждёт, она их отшивает, — смеётся Милана. — Помнишь того мажора с «Феррари» со старшего курса? Она ему сказала, что у него вкус, как у папарацци на распродаже в «Zara».

— Ну, так и было, — пожимаю плечами. — Он носил белые лоферы без носков и костюм в оттенке “съевшийся фисташковый макарон”. Это преступление против человечества.

— Суть не в носках! — Полина прищуривается, изучая меня. — Суть в том, что ты, дорогая, до сих пор девственница. И, похоже, планируешь пронести этот титул лет до тридцати, если будешь такой же придирчивой.

В воздухе повисает весёлое, но колющее ожидание. Они любят меня, но не понимают.

Как не понимают, почему я могу часами говорить о фламандских натюрмортах или драпировке на античных статуях.

Для них мир проще и ярче.

— Мне неинтересно, — говорю я тише, глядя на золотистую жидкость в стакане. — Все эти мальчики… они как незаконченные эскизы. Много шума, ярких красок, но за ними нет глубины, нет истории. Нет… тяжести. Мне не с кем даже толком поспорить.

— О, боги, — шепчет Катя с наигранным благоговением. — Она хочет не мужчину, а многотомный роман в кожаном переплёте с трагической предысторией.

— Хочу того, кто будет сильнее меня, — выпаливаю я неожиданно даже для себя. — Не физически, а… внутри. Кто будет знать себе цену. Кого не сломает мой характер. Кто выдержит мой взгляд и ответит тем же. Вот кого я хочу.

Возникает пауза.

Потом Милана фыркает:

— Да ладно, такого только в кино показывают. Или в книгах, которые ты читаешь. В жизни они либо женаты, либо психи, либо… — её взгляд метнулся по залу и вдруг зацепился за одинокую фигуру у дальнего конца стойки. — …либо сидят в баре в одиночестве и пьют виски в восемь вечера в пятницу.

Мы все, как по команде, поворачиваем головы.

Он сидит спиной к стене, полубоком к залу. В расстёгнутом чёрном пальто поверх тёмного свитера. Рука с широкой кистью лежит на стойке, обхватив стакан. Он не смотрит по сторонам, не листает телефон. Просто смотрит в пространство перед собой, и всё его существо излучает такую плотную, почти осязаемую отстранённость, будто вокруг него — невидимый купол.

Свет барной полосы выхватывает резкие скулы, тёмные волосы, жёсткую линию сжатого рта.

— О, — выдыхает Полина. — Ну что ж. Вот он, твой многотомный роман, Алиска. Лет сорока пяти, не меньше. И судя по лицу томов эдак десять, и все в чёрных обложках.

Во мне что-то ёкает.

Как будто я вижу знакомый силуэт с картины, оригинал которой никогда не встречала.

В его позе, в этом молчаливом погружении в себя есть какая-то… правильная геометрия. Тяжёлая и неуклюжая, как глыба неотёсанного мрамора.

— Давай спорим, — внезапно говорит Катя, и в её глазах вспыхиват азарт охотницы. — Слабо подойти и завести с ним разговор? Не просто «как пройти в библиотеку». А реально заинтересовать. На пять минут. Если получится, я оплачиваю тебе тот мастер-класс по батику в Милане, о котором ты трещала. Нет — ты весь следующий месяц делаешь мне сторис для блога. Всё, от идеи до монтажа.

Сердце вдруг ускоряется. Сама не понимаю из-за чего. Мне вдруг дико, до дрожи в кончиках пальцев, хочется нарушить этот его ледяной покой. Узнать, что там, за куполом. Услышать его голос.

— Он меня пошлёт куда подальше, — говорю я, больше проверяя саму себя, чем их.

— Очень вероятно, — кивнула Милана. — Поэтому и спор. Рискни. Ты же хотела того, кто сильнее. Вот и докажи, что ты ему ровня.

Я отпиваю последний глоток, почувствовав, как холодная игристость смешивается с адреналином. Он абсолютно не в моём вкусе.

Слишком стар, слишком мрачен, слишком… из другого времени.

Но в этом и есть искра. Непонятная, тревожная тяга.

— Ладно, — говорю я, и мои слова звучат как обет. — Но я ставлю свои условия. Не просто поговорю. Он станцует со мной один медленный танец.

Подруги ахают. Это уровень сложности «экстремал».

Я встаю, поправляю свой ангоровый свитер (мой доспех) и иду через зал. Каблуки отбивают чёткий ритм по полу, но внутри всё плывёт и звенит. Я ловлю его взгляд в отражении зеркала за стойкой.

Он меня видит.

Но не поворачивается.

— Вам здесь не скучно одному? — звучит мой голос, и я сама удивляюсь его низкому, почти хриплому тембру.

Он медленно поворачивает голову. И тогда я вижу его глаза. Серые, цвета промокшего осеннего асфальта и холодного дыма. В них нет ни любопытства, ни раздражения. Лишь глубокая, вселенская усталость. Но за этой усталостью острый, как скальпель, луч внимания.

Он меня сканирует с головы до ног. И, кажется, ставит диагноз: «избалованный ребёнок».

Мой вызов он отбвает одним словом:

— Нет.

И снова уходит в свой стакан.

Но я уже не могу отступить, вкладываю в голос всё своё нахальство и наигранную лёгкость, объясняя про спор и подруг. Жду сарказма, грубости, немого игнорирования. Но он… ставит стакан и говорит:

— Один танец.

Его низкий, глухой голос, будто доносится из-под толстого слоя земли. В нём нет готовности к флирту, а что-то иное. Согласие на казнь.

На танцполе тесно. Когда он берёт мою руку, другую кладёт на талию, мир сужается до точки соприкосновения. Его ладонь тёплая и невероятно тяжёлаяй. Он держит меня не как партнёршу, а как что-то ценное. Словно я хрупкая ваза, которую нужно удержать от падения. Он почти не двигается, лишь слегка раскачивается в такт музыке, и это заставляет меня прижиматься ближе, ловить ритм его дыхания.

И меня накрывает. Запах. Это не парфюм. Запах кожи, чистого белья, чего-то древесного и горького.

До боли знакомый.

Я поднимаю голову, чтобы взглянуть на него.

Он смотрит куда-то поверх меня, челюсть напряжена. И вдруг, в его профиле, в этом упрямом наклоне головы, я вижу то, от чего сердце падает куда-то в пятки. Смутный, детский образ. Спасителя из огня. Того, кто нёс меня на руках, завернутую в одеяло. Этого человека не было на фотографиях, отец никогда о нём не говорил. Но, наверное, я представляла его себе именно таким, как этот незнакомец.

Без мысли, на чистом, животном порыве, я тянусь и прикасаюсь губами к его рту.

Он замирает.

А потом… не отталкивает.

Его губы отвечают. Целует грубо, жадно, как будто он задыхается, а я глоток воздуха.

Меня прошивает жаром. Внутри всё сжимается и одновременно распахивается, как будто я делаю первый вдох после долгого погружения под воду. Я теряю ощущение пола под ногами, времени, музыки — остаётся только этот напор, эта чужая сила, от которой подгибаются колени.

Это длится секунду, не дольше.

В этой секунде нет ни спора, ни игры. Словно два человека вдруг увидели правду.

Он отрывается первым. Его глаза, теперь распахнутые, усталости в них больше нет, но они полны ярости и ужаса. Прожигает меня взглядом, отшвыривает на почтительное расстояние, его пальцы впиваются мне в предплечья так, что будет синяк.

— Держись подальше от меня, девочка, — шипит он так тихо, что слова скорее форма беззвучного крика. — Иначе сломаю.

Всё во мне вспыхивает. Страх, стыд и дикая, необъяснимая обида. Я выпрямляюсь, глядя ему прямо в эти серые, горящие бездны.

— А может, я хочу, чтобы ты меня сломал? — бросаю я, и голос дрожит.

Его лицо искажается гримасой, в которой есть что-то очень близкое к боли.

Он шагает назад, будто я раскалённый металл.

— Ты сама не понимаешь, что говоришь, — его голос становится ледяным и плоским. — Играй в свои игры с кем-то другим. Я не для тебя.

Он разворачивается и уходит. Прочь из бара. Словно растворяясь в ноябрьской тьме за дверью.

Стою, прижав ладони к пылающим щекам, чувствуя, как дрожат колени. Губы ещё горят от прикосновения его губ. А в ушах стучит, смешиваясь с битом музыки: «Я не для тебя».

Но это ложь. Я знаю это всем существом.

В ту секунду, в том поцелуе, на миг он был только для меня.

И именно поэтому сбежал.

Подруги облепляют меня, засыпая вопросами. Я что-то отвечаю, смеюсь, делаю вид, что это всего лишь выигранный спор.

Слова вылетают автоматически, как заученная роль, в которую я возвращаюсь, потому что так проще.

Но внутри всё переворачивается.

Мир, который минуту назад был плоским и предсказуемым, вдруг трескается, и в трещине мелькает бездна — взрослая, опасная и невероятно манящая.

Завтра отец представляет мне нового телохранителя. Какого-то старого друга. Скучную необходимость.

Теперь же я смотрю на дверь, в которую он исчез, и думаю только одно:

«Интересно, он умеет так же целовать, как тот незнакомец?»

Вот она – Алиса. Наша дерзкая эстетка. Она не ищет легких путей и, кажется, нашла себе приключение на всю жизнь. Листайте, чтобы увидеть, как она выглядит.