(Не) нужная истинная для Альфы

Бывают моменты, что полностью меняют нашу жизнь, разделяя ее на «до» и «после». У меня такой момент тоже был. Но тогда, в тот злополучный день, я еще не знала, что стою на краю пропасти, замаскированной под праздничный банкет. Я парила в облаках собственной безмятежности, глупая, слепая бабочка, не ведающая о приближающейся буре.

В тот день все вокруг суетились, готовясь к приезду Альфы одной из самых крупных и опасных стай — стаи «Северный Клык». Эта стая, чья мощь была легендой, а имя ее Альфы — Артемий Волков — произносилось с благоговейным страхом даже моим отцом, крепким и уважаемым Альфой в наших краях. Я слышала шепотки среди обитателей нашего поместья: «Говорят, он может сломить волю взглядом», «Слышал, после его визитов в соседние стаи Альфы неделями не могли прийти в себя». Для них Артемий Волков был воплощением силы и ужаса, неким мифическим существом из страшных сказок.

Только вот меня все это мало заботило. Я растянулась на огромном диване в зимнем саду, ловя последние лучи солнца, пробивавшиеся сквозь стеклянный купол. В наушниках бушевал драйвовый ритм, заглушающий суету. В руке – новейший айфон, в котором мелькали сторис с прошлой вечеринки: мы, беззаботная стайка «золотой молодежи» нашего клана, смеемся, танцуем, поднимаем бокалы с чем-то розовым и игристым. Я – в центре, конечно. Ульяна. Уля для своих. Дочь Альфы. Неприкасаемая. Живой символ статуса и могущества отца.

Я никогда не вникала особо в его дела, в эти сложные сплетения власти, договоров и скрытых угроз. Зачем? Моя жизнь была идеально выстроенной конструкцией удовольствий и свободы. Учеба? Престижный вуз, куда меня приняли без вопросов. Деньги? Безлимитная карта отца. Защита? Само собой. Мой отец, Игорь Серебрянов, души во мне не чаял. После смерти мамы я стала для него всем – и дочерью, и напоминанием о любви, и, кажется, смыслом его порой жестокого существования в мире альф и стай. Он баловал меня безмерно, исполняя любой каприз еще до того, как он полностью формировался у меня в голове. Хотела новую машину? Подарок к несуществующему празднику. Мечтала о поездке в Милан? Самолет ждал на частном аэродроме через три часа. Любое мое «хочу» было законом для десятков людей, окружавших нашу семью.

Я перевернулась на спину, наблюдая, как солнечные зайчики играют на листьях тропических растений. Мои мысли витали где-то между планами на вечер (куда пойти? с кем?) и легким раздражением от того, что весь дом сходит с ума из-за какого-то приезжего Альфы.

«Северный Клык»…

Да, имя грозное, ходили слухи о их беспощадности, о железной хватке их лидера. Но какое это имело отношение ко мне? Я была Улей Серебряновой. Моя реальность ограничивалась клубами, шопингом, бесконечными вечеринками и восхищенными (или завистливыми) взглядами окружающих. Мир опасностей, интриг и борьбы за власть казался чем-то далеким, почти вымышленным, как сюжет плохого боевика. Мой щит был нерушим — любовь и авторитет отца.

—Ульяна Игоревна! — резкий голос горничной, Анны Петровны, прорвал музыкальный поток. Я сняла один наушник, недовольно приподняв бровь.

— Что?

— Ваш отец просит вас спуститься. Гости прибывают! И… просит выглядеть… презентабельно.

Я закатила глаза. «Презентабельно» в его понимании — это скучный деловой костюм или вечернее платье, как на дипломатический прием. Не сегодня. Я была в идеально сидящих черных джинсах, огромном свитере оверсайз нежно-розового цвета (мой фирменный «бунтарский шик», как называли это подруги) и массивных кроссовках. Нарочито небрежный высокий хвост и минимум макияжа. Мой протест против всей этой помпезности.

— Скажи, что я уже спускаюсь, Анна Петровна, — лениво потянулась я, не двигаясь с места. Пусть подождут. Альфа Альфой, но Уля Серебрянова не прыгает по свистку.

Через десять минут, под аккомпанемент нервного покашливания Анны Петровны, стоявшей в дверях, я неспешно поднялась и направилась к главной лестнице. Гул голосов из холла становился громче, чувствовалось плотное, тяжелое энергетическое поле — смесь страха, уважения и подобострастия. Я спускалась, привычно скользя ладонью по прохладной полированной поверхности дубового перила, наблюдая сверху за картиной внизу.

Отец стоял в центре, выпрямившись во весь свой внушительный рост, но его привычная альфа-уверенность сегодня казалась… приглушенной. Напряженной. Рядом с ним, чуть поодаль, замерла группа его бета-советников и охранников — все как натянутые струны. А напротив них…

Он стоял спиной ко мне, и этого было достаточно. Высокий, мощный, в идеально сшитом темно-сером костюме, который не скрывал, а подчеркивал атлетическую ширину плеч и спины. Казалось, пространство вокруг него сжималось и искривлялось, подчиняясь его незримой силе. Он не двигался, не суетился, как остальные. Просто стоял. Неподвижная скала в бушующем море человеческого трепета. Это был Артемий Волков. Альфа «Северного Клыка». Само воплощение той легендарной мощи и опасности, о которой я столько слышала, но никогда не воспринимала всерьез.

Я сошла с последней ступеньки, мои кроссовки бесшумно коснулись мраморного пола. В этот момент он повернулся.

Время остановилось. Звуки — гул голосов, скрип двери, чей-то сдавленный кашель — исчезли, поглощенные внезапной оглушительной тишиной в моей голове. Весь мир сузился до одной точки — до его глаз.

Холодные. Пронзительные. Цвета зимнего неба перед бураном — стальной серый с едва уловимыми вкраплениями льдисто-синего. Они смотрели прямо на меня, не мигая, будто просвечивая насквозь, видя не нарядную дочь местного Альфы, а что-то гораздо более глубокое и… уязвимое.

И тогда это ударило. Не эмоция. Не мысль. Физиология. Чистая, необъяснимая, первобытная.

Волна огня прокатилась по моим венам, сменившись леденящим ознобом. Воздух вырвался из легких коротким, едва слышным всхлипом. Мурашки пробежали по коже, заставив волосы на затылке встать дыбом. Каждая клетка моего тела взревела, завизжала, забилась в истерике признания. Внутри что-то сдвинулось, щелкнуло, встало на свое роковое место. Древний механизм, дремавший в глубине, вдруг заработал с пугающей, неумолимой четкостью.

Это не было притяжением. Это было… приговором. Осознанием абсолютной, фатальной истины, написанной в самой основе моего существа.

Истинный.

Передо мной стоял мой истинный.
***
Дорогие мои, добро пожаловать на страницы моей новой истории! 

Мир не просто остановился. Он разбился. Рассыпался на миллиард острых осколков, каждый из которых впивался в сознание, отражая лишь его — моего истинного. Слова звучали внутри чудовищным, неоспоримым фактом, от которого захватывало дух и одновременно выворачивало душу наизнанку. 

Истинный.

Не абстрактное понятие из книжек и романтичных баек, которые иногда шептались девчонки. Не что-то далекое и почти мифическое. Он. Прямо здесь. Прямо передо мной. Тот, кто по законам нашего мира, по самой сути нашей природы, должен был быть… всем. Моей второй половиной. Моей судьбой. Моим предназначением.

Но вместо ликования, вместо сладкого головокружения, обещанного всеми историями о встрече с истинным, меня накрыла волна первобытного, животного ужаса. Холод его стальных глаз был не просто отсутствием тепла. Это была бездна. Бездна, в которую я уже падала, чувствуя, как леденящий ветер вырывает из груди последние остатки той беззаботной Ули, что еще минуту назад лениво валялась на диване.

Внутри все кричало, рвалось на части. Мои ноги стали ватными. Я едва удержалась, схватившись за холодное дубовое перило так сильно, что суставы побелели. Звуки вернулись, но они казались приглушенными, словно доносящимися из-за толстого слоя воды. Все мое внимание было приковано к нему.

Мой истинный не отводил взгляда. Его лицо, с резкими, словно высеченными из гранита скулами и твердым подбородком, оставалось абсолютно бесстрастным. Ни тени удивления, ни искры узнавания, ни малейшего намека на ту бурю, что бушевала внутри меня. Лишь холодная, всепроникающая оценка. Он смотрел на меня, как коллекционер смотрит на неожиданно обнаруженный экземпляр — с отстраненным интересом.

— Ульяна?

Голос отца пробился сквозь гул в ушах как сквозь толщу воды. Он звучал странно — напряженно, почти… испуганно? Я никогда не слышала в его голосе испуга. Он был моей скалой, моей нерушимой крепостью. Я медленно, с огромным усилием, отвела взгляд от истинного и посмотрела на отца.

— Артемий Дмитриевич, — отец сделал шаг вперед, пытаясь перехватить внимание Альфы «Северного Клыка». — Позвольте представить мою дочь, Серебрянова Ульяну Игоревну. Уля, это Альфа стаи «Северный Клык», Артемий Волков.

Слова отца были формальностью, ритуалом, который нужно было соблюсти. Но они прозвучали как гонг, возвращающий меня в реальность, пусть и искаженную до неузнаваемости. Я должна была что-то сказать. Сделать что-то. Хотя бы кивнуть. Но горло сжалось спазмом. Воздух никак не хотел превращаться в звук. Я почувствовала, как жаркая волна стыда затопила лицо, резко контрастируя с внутренним ледяным ужасом. Я, Ульяна Серебрянова, привыкшая блистать и быть центром внимания, стояла как пришибленная, не в силах выдавить из себя ни слова, под испепеляющим взглядом этого… истинного.

— Ульяна, — наконец, выдохнула я. Голос прозвучал хрипло, чужим, потерявшим все свои привычные нотки самоуверенности и легкомыслия. Я заставила себя выпрямиться, оторвать руку от перил, пытаясь хоть как-то собрать остатки своего разбитого «я». — Рада… познакомиться.

Как же это звучало фальшиво! «Рада»? Я была далека от радости. Я была в панике. Каждое его слово, каждый жест ожидался мной как удар. Что он скажет? Признает ли? Заявит ли свои права здесь и сейчас перед всем кланом? А что будет потом?

Артемий Волков слегка склонил голову, едва заметный жест вежливости, который не требовал ответа и лишь подчеркивал дистанцию. Его губы, тонкие и жесткие, тронула едва уловимая искривленная черта. Не улыбка. Скорее… насмешка. Или разочарование?

— Ульяна Игоревна, — произнес он. Голос. Боже, его голос. Низкий, бархатистый, с металлическими обертонами. Он проник сквозь кожу, вибрируя где-то в основании позвоночника, пробуждая странное, противное моему сознанию, эхо ответа в крови. Этот голос мог приказывать, и мир бы повиновался. Мог шептать, и самые темные мысли оживали бы. В нем не было ни капли тепла, только абсолютный, леденящий контроль. — Ваш отец говорил о вас с… теплотой.

— Артемий Дмитриевич, — вновь заговорил мой отец, переключая внимание Альфы на себя. — Полагаю, нам есть что обсудить в более… подходящей обстановке. Может пройдем в мой кабинет?

— Конечно.

Я стояла, окаменев, провожая их взглядом, пока они не скрылись в глубине коридора. Сердце бешено колотилось, пытаясь вырваться из груди. Ладони вспотели. В ушах звенело.

Однако стоило вспомнить, где я, как я тут же выпрямилась. Нет. Никакой слабости. Никаких признаков того, что что-то не так. Я — дочь Альфы. Я должна держать лицо. Даже если внутри все рухнуло.

Воздух в туалетной комнате, куда я втолкнулась, словно в последнее убежище, был прохладным, пропитанным ароматом дорогих духов и цветов. Я захлопнула дверь, прислонилась спиной к холодному дереву и зажмурилась. В ушах все еще стоял гул праздника – смех, музыка, звон бокалов – но здесь, за толстой дверью, он казался приглушенным, нереальным. Как будто я очутилась на дне океана, а над головой бушевал шторм моего прежнего мира. Мира, который только что разлетелся вдребезги.
Истинный.
Слово отдавалось эхом в пустоте, образовавшейся внутри. Не сладким эхом судьбы, а ледяным звоном кандалов. Артемий Волков. Альфа «Северного Клыка». Тот, чье имя произносили шепотом, с благоговейным страхом. Мой… предназначение. Моя погибель.
Я подошла к огромному зеркалу в золоченой раме. Отражение было чужим. Бледное лицо, огромные глаза, в которых застыл немой ужас и нечто дикое, первобытное. Губы дрожали. Я видела Ульяну Серебрянову – дочь Альфы, принцессу клана, беззаботную и дерзкую. Но в этих глазах, в этой дрожи, жила другая. Загнанная зверушка. Жертва. Та, кем я никогда не хотела быть. 
Я глубоко вдохнула, задержала воздух, потом медленно выдохнула. Еще раз. И еще. Дыхательные упражнения, которым меня учили в детстве, чтобы контролировать первые проявления наследственной силы. Теперь они помогали собрать в кучу разбежавшиеся осколки души. Я подошла к раковине, плеснула ледяной воды на лицо. Капли стекали по щекам, как слезы, которых я не позволила себе пролить. Я вытерлась жестким полотенцем, с силой растирая кожу, пока она не загорелась розовым. Боль. Ясность.
Затем я достала из крошечной сумочки пудру, консилер, помаду. Механические движения. Маскарад. Я скрыла бледность, легла тенями на синяки под глазами, подчеркнула губы ярким, почти вызывающим оттенком. Я расправила плечи, подняла подбородок. 
Я вышла из туалетной комнаты. Шум праздника обрушился на меня с новой силой. Свет, музыка, запахи еды и духов, смех. Казалось, все вращалось быстрее, громче, ярче. Я сделала шаг в зал, заставив себя улыбнуться знакомой девчонке из соседней стаи, махнувшей мне рукой. Улыбка не добралась до глаз, но она была на месте. Идеально выверенный уголок губ, демонстрирующий легкую скуку и превосходство.
— Ульяна! Куда пропала? — Ксюша, моя подруга детства, схватила меня за руку, ее глаза блестели от возбуждения и шампанского. — Ты видела его? Альфу «Северного Клыка»? Боже, он просто… адреналин в жилах! От него мурашки!
— Видела, — фыркнула я, делая вид, что поправляю манжет свитера. Взяла бокал с проходящим мимо официантом. Шампанское обожгло горло, но дало нужную ложную смелость. — Сила — да. Но харизма? Ноль. Как ледяная глыба. Не мой тип, знаешь ли. Предпочитаю тех, кто умеет улыбаться. — Я закатила глаза с преувеличенным безразличием.
Ксюша захихикала. 
— Уля, только ты можешь так про Альфу уровня Волкова! Он же легенда! Говорят, его одного боится даже Совет Старейшин!
— Легенды часто оказываются мыльными пузырями, — парировала я, делая глоток. Внутри все сжималось. Каждое небрежное слово давалось усилием воли. Я ловила себя на том, что сканирую зал, ища его. Или отца. Их не было видно. Где они? О чем говорят? Обо мне? О прошлом?
Я заставила себя смеяться громче Ксюши, отпускать колкости в адрес знакомых девушек в слишком вычурных платьях, танцевать под зажигательный ритм с первым подвернувшимся под руку сыном бета-советника. Движения были резкими, почти агрессивными. Я излучала энергию, как маленькая сверхновая звезда, стараясь ослепить всех вокруг, чтобы никто не разглядел темную материю внутри. Каждая улыбка отдавалась болью в скулах, каждый смех — саднящей раной в горле. 
Время тянулось. Каждая минута казалась часом. Шампанское не притупляло остроту восприятия, лишь обостряя его. Я ловила обрывки разговоров, где упоминалось имя Волкова, видел, как беты отца перешептываются, бросая на меня странные взгляды. Паранойя? Или они что-то знали? Чувствовали?
И вот, когда напряжение внутри достигло точки, за которой мог последовать только срыв, они появились. Из глубины зала, из темного проема двери в кабинет отца. Отец шел первым. Его лицо было каменной маской Альфы, но я, знавшая каждую его морщинку, видела — он был смертельно уставшим. 
А за ним — Артемий Волков.
Он шел неторопливо, словно хозяин, осматривающий свои владения. Его взгляд, холодный и всевидящий, скользнул по залу, заставляя смолкать группы людей на своем пути. И остановился на мне. На мгновение. Всего на мгновение. Но этого хватило, чтобы моя тщательно выстроенная маска чуть не треснула. Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица, а ноги снова стали ватными. Я впилась ногтями в ладонь, боль вернула фокус. Улыбка. Держи улыбку, Уля.
Они приблизились к центру зала. Музыка стихла, сменившись на что-то более плавное, томное. Отец что-то сказал Волкову, жестом приглашая его к столу. Но Артемий Дмитриевич слегка покачал головой. Его глаза снова нашли меня в толпе. Он что-то сказал отцу. Тот напрягся, его взгляд метнулся ко мне, полный тревоги, почти паники. Он быстро что-то ответил, пытаясь, видимо, отговорить.
Но Волков уже двигался. Прямо ко мне. Все расступалось перед ним беззвучно, образуя коридор. Шум зала стих, уступив место напряженному шепоту. Все взгляды были прикованы к нам. Мое сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышен всем вокруг. Я замерла, бокал в руке внезапно стал невыносимо тяжелым.
Он остановился передо мной. Близко. Слишком близко. Я снова почувствовала его запах — мороз, металл, дорогой табак и что-то неуловимо дикое, первобытное. Невероятно желанный запах истинного. 
— Ульяна Игоревна, — его низкий голос, бархатный и стальной одновременно, прокатился по моей коже, вызывая мурашки неконтролируемого отклика. Он склонил голову, формально вежливо. — Музыка зовет. Не удостоите ли меня танцем? 
Это был не вопрос. Не просьба. Это был мягкий, неоспоримый приказ, завуалированный светской любезностью. Отказ был немыслим. Оскорбителен. Опасен. Я увидела, как отец нахмурился, но промолчал. Его руки сжались в кулаки у бедер. Он был бессилен здесь и сейчас.
Внутри все кричало «Нет!». Прикоснуться к нему? Быть в его власти, в его объятиях под взглядами всего клана? Это было хуже любой пытки. Но маска не дрогнула. Мои губы растянулись в том самом светском подобии улыбки.
— Конечно, Артемий Дмитриевич, — мой голос прозвучал удивительно ровно, лишь чуть хрипловато. — С удовольствием.
Я протянула руку. Он взял ее. Его пальцы обхватили мои запястье — не грубо, но с такой силой, такой окончательностью, что стало ясно: вырваться невозможно. Его кожа была прохладной, а прикосновение — как удар током, пробежавшим по всем нервным окончаниям. Я подавила вскрик. Он повел меня к центру зала. Гости расступались, их шепот нарастал, как прибой. Оркестр, словно по сигналу, заиграл вальс — медленный, томный, полный скрытого напряжения.
Его рука легла мне на талию. Твердая, неумолимая. Моя рука легла ему на плечо. Мы начали двигаться. Он вел уверенно, властно, его шаги были безупречны. Мое тело, дрессированное годами уроков, послушно следовало. Мы кружились, и весь зал, лица, свет — все превращалось в размытое пятно. Существовал только он. Его глаза, прикованные к моим. Его дыхание. Его сила, обволакивающая, как смертоносный туман.
Первые такты мы молчали. Он изучал меня. Я чувствовала его взгляд, как физическое прикосновение, сканирующее каждую черту. Я смотрела куда-то за его плечо, в несуществующую точку, изо всех сил цепляясь за образ безразличной светской львицы.
— Вы умеете скрывать свои чувства, Ульяна Игоревна, — наконец заговорил он. — Это похвально. Для столь… юного создания.
Я заставила себя встретить его взгляд. Холод встретился с ненавистью.
— В нашем мире, Артемий Дмитриевич, открытость — роскошь, которую не каждый может себе позволить, — ответила я, голосом, лишенным всяких эмоций. — Особенно в присутствии таких… влиятельных гостей.
Его губы дрогнули. 
— Влиятельных? — он слегка наклонил голову. — Или опасных? Вы боитесь меня, Ульяна?
Вопрос был ударом ниже пояса. Прямым. Грубым. Рассчитанным на срыв. Я почувствовала, как сердце рванулось в бешеный галоп. Кровь прилила к лицу. Но маска держалась. Я даже позволила себе легкий, искусственный смешок.
— Бояться? — я подняла бровь с преувеличенным недоумением. — Что может заставить меня бояться на собственном празднике, в доме моего отца? Вы же гость, Артемий Дмитриевич. Мы ценим гостей.
Он крутанул меня в вальсе чуть резче, сильнее притянул к себе. Расстояние между нами сократилось до опасной близости. Я почувствовала тепло его тела, его силу, его власть. Древний инстинкт вопил внутри, требуя покориться, слиться. Разум рвал и метался в панике и ненависти.
— Очень мило, — прошептал он, и его дыхание коснулось моего уха, вызвав мурашки по коже. — Но мы оба знаем правду. Я не просто гость. И этот дом… скоро может стать и моим. Не так ли? 
Он знает, кто мы друг другу. Просто мастерски это скрывает. И как ему только это удается? Я вот уже едва не дрожу от нахлынувшего на меня желание стать единым целом со своим истинным, а по нему вообще ничего не видно подобного. 
Ледяная глыба, а не истинный. 

Рука истинного на моей талии казалась раскаленным железом, его пальцы, сжимающие мою руку — кандалами. Мы продолжали кружиться под томные звуки оркестра, но для меня музыка превратилась в бессмысленный гул, заглушаемый бешеным стуком сердца в висках. Весь зал, все эти лица, застывшие в любопытстве и благоговейном страхе перед Альфой «Северного Клыка», растворились в тумане. Существовал только он. Его стальные глаза, в которых не было ни капли признания, ни капли тепла, только холодное любопытство и… удовлетворение? Только от чего?

— Вы… — мой голос сорвался, я сглотнула ком в горле, заставив звуки выйти ровнее, хотя внутри все дрожало. — Вы очень самоуверенны, Артемий Дмитриевич. Предполагать, что дом Альфы Серебрянова может так легко сменить хозяина. Даже для вас это слишком.

Он слегка наклонил голову, его губы тронула все та же ледяная, кривая черта, что была скорее насмешкой, чем улыбкой. Он крутанул меня резче, сильнее притянув к себе. Наши тела почти соприкоснулись. Волна огня — чистой, животной, неконтролируемой реакции на истинного — прокатилась по мне, сменившись мгновенным леденящим ужасом и отвращением к самой себе. Как могло мое тело так предавать меня? Как могло жаждать этого прикосновения, этого запаха — мороза, стали, силы — когда мой разум кричал совершенно о другом?

— Самоуверенность? — Он произнес слово мягко, но в нем звенела сталь. — Нет, Ульяна Игоревна. Это знание. Знание того, как устроен наш мир. Знание того, что сила — единственный истинный закон. А ваши стены, — его взгляд скользнул по роскошным интерьерам зала, — ваши охранники, ваш статус… все это пыль перед лицом истинной силы. И перед лицом истины. Не так ли?

Он снова ударил в цель. Слово «истина» прозвучало как плеть. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки, а в груди что-то болезненно сжалось. Он играл со мной. Как кошка с мышью. Зная, что я в ловушке — ловушке собственного тела, ловушке его силы, ловушке этого проклятого бала.

Последний аккорд вальса прозвучал как выстрел, положивший конец моей публичной казни. Музыка смолкла, но в ушах еще стоял ее навязчивый, томный гул, смешанный с бешеным стуком собственного сердца. Армия глаз, прикованных к нам, ждала развязки. Артемий Волков не спешил отпускать. Его рука на моей талии, казалось, вросла в плоть. Он слегка склонился, его губы почти коснулись моего виска. Весь зал замер, ловя этот интимный, угрожающий жест.

— Вы танцуете превосходно, Ульяна Игоревна. Как истинная дочь Альфы. И как истинная… — его бархатно-стальной шепот, предназначенный только для меня, прорезал воздух, как лезвие. Он сознательно не договорил, наслаждаясь тем, как я внутренне содрогаюсь. — До скорой встречи.

Он отпустил меня с такой же ледяной формальностью, с какой пригласил. Легкий, едва заметный поклон в сторону отца — и он развернулся, его мощная фигура медленно, небрежно поплыла к выходу, рассекая толпу, которая беззвучно расступалась перед своей новой, неоспоримой реальностью. Гул возобновился, но уже другой — приглушенный, полный шепота и недоумения. Весь фокус сместился на меня.

Я пошла. Не к выходу —это было бы слишком очевидно, слишком похоже на бегство. Я направилась к буфету с видом человека, которому внезапно понадобился еще один бокал шампанского. Шаги были ровными, осанка — прямой. Маска Ули Серебряновой, дочери Альфы, слегка надменной и вечно недовольной светской львицы, была надета снова. Я взяла бокал, поднесла к губам, сделала глоток. Игристый напиток обжег горло, но не смыл ни вкуса его слов, ни ощущения его рук на мне.

— Уль, ну как? — Ксюша прилипла ко мне, ее глаза сияли нездоровым азартом. — Танцевала с самим Волковым! Это же невероятно! Он говорил что-нибудь? Как он тебе? И ты что, дрожишь?

— Дрожу от восторга, — я процедила сквозь зубы, заставляя уголки губ дрогнуть в подобии улыбки. — И от холода. Кондиционер, знаешь ли, дует. А он… — Я сделала вид, что задумалась, разглядывая бокал. — Обычный. Скучный. Только и умеет, что смотреть ледяным взглядом и отпускать двусмысленные комплименты. Надоел через три секунды. — Ложь текла с губ легко. Старая привычка — прятать боль за колкостями.

— Обычный?! — Ксюша ахнула. — Да на него любой девчонке хватит взгляда, чтобы… ну, ты поняла! Он же чистая мощь! Чистый… альфа!

Чистая опасность. Чистое проклятие. Я допила бокал до дна, ощущая, как алкогольный туман слегка приглушает острые углы реальности, но не убирает их. Мне нужно было уйти. Сейчас. Иначе маска треснет окончательно.

— Мне надо отойти, Ксюш, — бросила я, не глядя на нее. — Голова раскалывается что-то. Да и скучновато что-то здесь.

Туалетная комната. Мое новое убежище. Я снова оказалась за этой тяжелой дверью, прислонившись лбом к прохладному, гладкому дереву. Зеркало было врагом, но я заставила себя поднять взгляд. Отражение все еще лгало. Губы — яркие, щеки — с легким румянцем от пудры, глаза — чуть шире обычного, но в них уже не было панического блеска. Лишь глубокая, холодная пустота, за которой бушевал ураган. Я снова собрала себя по кусочкам, втиснула в оболочку Ули Серебряновой, дочери Альфы, для которой встреча с легендой — всего лишь досадная помеха веселью.

Он знает. Он все знает. Мысль стучала, как молоток по наковальне. Этот танец, эти слова — не начало охоты. Это была демонстрация силы. Показ клыков хищника, уверенного в своей добыче. Я сжала кулаки, ощущая, как ногти впиваются в ладони. Боль. Ясность. Нет. Я не добыча. Не стану ею. Никогда.

Но как? Как бороться с тем, чье прикосновение заставляет кровь петь предательскую песню? Чей взгляд выворачивает душу наизнанку?

Мне нужно было выбраться отсюда. Из этого зала, из этого дома, из этого кошмара. Но куда? Мир вне стен поместья Серебряновых внезапно показался не защитой, а бескрайней ареной, где меня легко выследят. Особенно он. Я глубоко вдохнула запах дорогих духов и цветочных композиций, пытаясь заглушить тот, единственный — мороз, сталь, дикая сила. Бесполезно. Он въелся в кожу, в память.

Нельзя было сидеть здесь вечно. Я снова нанесла слой помады, подчеркнув губы яркой чертой вызова, которой не чувствовала внутри. Расправила плечи. Я должна была вернуться. Показать всем, особенно ему, если он еще здесь, что его попытка запугать провалилась. Что Ульяна Серебрянова не дрогнула.

Я вышла тихо, стараясь слиться с тенью колоннады, ведущей из зимнего сада в восточное крыло дома, подальше от шумного центра. Музыка и гул голосов доносились приглушенно, как из другого измерения. Здесь было тихо, почти пустынно. Только мягкий свет бра освещал дорогие гобелены и портреты суровых предков на стенах. Мне нужно было место, где можно перевести дух, где никто не будет тыкать пальцем и шептаться. Где-то вроде маленькой курительной комнаты отца, которую он редко использовал по назначению, предпочитая кабинет. Она была рядом, за поворотом коридора.

Я уже почти дошла до знакомой дубовой двери с витражной вставкой, когда услышала голоса. Приглушенные, напряженные. Доносились из полуоткрытой двери в небольшой кабинет для переговоров, что располагался аккурат напротив курительной. Я замерла, прижавшись к холодной стене. Инстинктивно. Голоса были знакомыми до боли.

 Сердце снова застучало тревожно, но уже по другой причине. Это были голос отца и… Дениса Игоревича, его правой руки, верного бета. Самого спокойного, рассудительного и непробиваемого человека из всего окружения отца. Того, кто всегда знал выход из самой сложной ситуации.

Но сейчас в голосе Дениса не было ни спокойствия, ни уверенности. Только сдавленная тревога, граничащая с паникой.

— …не ожидал, Игорь Валерьевич. Совсем не ожидал, что он приедет лично. По всем нашим данным, он должен был отправить Лобова или Савельева на переговоры. Это все не просто так. Это чистой воды демонстрация силы.

Отец ответил что-то неразборчивое, низкое, хриплое. Я услышала глухой стук — возможно, он ударил кулаком.

— Демонстрация? — Голос отца прозвучал резко, с горькой усмешкой, которая резанула меня по сердцу. — Ты хоть понимаешь, что это значит?

— Он не может знать наверняка! — возразил Денис, и в его голосе прозвучало отчаянное желание верить в это.

— Но если знает, то… Нам нужно быть готовым ко всему. Поэтому, Денис, — голос отца стал резким, командным, но в этой резкости сквозила непоправимая обреченность. — если со мной что-то случится, ты должен позаботиться о моей дочери. Любой ценой. Понял? Любой!

— Не думаю, что с вами…  — начал было Денис, но отец перебил его с силой, от которой я снова вздрогнула.

— Денис, дай слово, что сделаешь, как я тебе сказал!

Тишина. Густая, звенящая. Я представила Дениса, бледного, сжавшего кулаки, смотрящего в глаза своему Альфе. Моего отца. Моего защитника, который вдруг говорил о… о том, что его может не стать. Мир рушился окончательно. Щеки стали мокрыми – я даже не заметила, как потекли слезы. Папа…

— Я даю вам слово, Альфа, что чтобы не случилось, я позабочусь о вашей дочери.

Я прикусила губу до крови, пытаясь заглушить рыдание, подступавшее к горлу. Боль была слабым отвлечением. Надо было слушать дальше!  Я наклонилась ближе к щели, затаив дыхание. Отец что-то зашептал, слова сливались в неразборчивое бормотание. Денис отвечал односложно. Ни черта больше невозможно было разобрать!

И в этот момент — шаги.

Четкие, мерные, тяжелые шаги. Не торопливые, не бесцельные. Они приближались по коридору.

Шаги становились громче. Ближе. Еще несколько секунд — и поворот коридора откроет меня взору.

Я не могла позволить, чтобы меня застукали здесь за подслушиванием разговора Альфы!

Заглушив все — и любопытство, и гнев, и отчаяние — сработал мгновенно. Я оттолкнулась от стены, как ошпаренная. Не думая, не оглядываясь, только вперед! Прочь отсюда! Подальше от этой двери, от этого страшного разговора, от приближающихся шагов!
***

Дорогие мои, данная история выходит в расмках литмоба "Присвоенная Альфой". И сегодня я хочу познакомить вас с еще одной книгой из этого литмоба! Представляю вашему вниманию горячую историю от Милы Синичкиной и Милы Гейбатовой ""

Аннотация: 

– Ммм, такая аппетитная, такая сладкая и так долго скрывалась от меня, – он наклоняется ко мне и по–звериному ведет носом возле моей шеи.
Паника застилает мой разум, но я не оставляю надежду вырваться.
– Т–ты ошибся, – произношу дрожащим голосом, – я ни от кого не скрывалась! Я обычная серая мышь, книжный червь, ты меня с кем–то путаешь!
– Ну, нет, милая, – Адам снова наклоняется ко мне, – я не ошибся и ни с кем тебя не спутал. Ты долго пряталась, каким–то образом скрывая свой запах, но теперь я уверен, ты моя, – Мужские пальцы сильнее сжимают мое бедро, – и больше ты от меня никуда не денешься…

Воздух за пределами особняка был прохладным и влажным, пахнущим ночной свежестью и дорогими сигарами гостей, вышедших подышать. Каждый вздох обжигал легкие, но был желанным глотком свободы после удушающей атмосферы внутри. Я стояла, прислонившись спиной к холодному камню фасада, стараясь привести в порядок разбежавшиеся мысли и поймать предательски сбитое дыхание.

Разговор отца и Дениса жужжал в ушах навязчивым, зловещим эхом. 

«Если со мной что-то случится… Любой ценой» — эти слова вонзились в сердце ледяными занозами. Мой отец, неколебимая скала, опора моего мира, — и он говорил о возможной гибели. Из-за него. Из-за моего истинного. Волна беспомощной ярости подкатила к горлу, горькой и едкой.

Я зажмурилась, пытаясь выдавить из себя образ этих стальных глаз, этого голоса, этого ощущения полного порабощения во время танца. Но он был везде. В памяти, в крови, в каждом нервном окончании, которое все еще помнило его прикосновение. Я была его пленницей, даже когда он физически отсутствовал. Его тень накрыла собой все: мой дом, моего отца, мое будущее.

Я прошла через террасу, где несколько курильщиков лениво перебрасывались фразами. Их взгляды скользнули по мне с любопытством, но я не стала обращать на них внимание, вернувшись на праздник. Там музыка сменилась на что-то более ритмичное и современное.

— Ульяна? Какая приятная встреча!

Голос, знакомый до тошноты, прозвучал прямо справа, у барной стойки. Сладковатый, с нарочитой томной хрипотцой, которую он всегда считал пикантной. Весь мой внутренний трепет моментально сменился на острое, ядовитое раздражение.

Я медленно повернула голову. Даниил. Мой бывший. Тот, с кем я провела месяц в приятной, ни к чему не обязывающей иллюзии чувств, пока не поняла, что за маской романтичного поэта скрывается патологический нарциссизм и жадность до статуса и связей. Мы расстались несколько месяцев назад, и я с тех пор успешно вычеркнула его из своей жизни.

Он выглядел так, будто сошел с глянцевого разворота журнала о мужской моде: идеально сидящий смокинг, уложенные волосы, в руке — бокал с темным вином. И его знаменитая улыбка — обворожительная, подобранная до миллиметра, но не достигающая глаз. В его карих глазах читалось лишь самодовольное любопытство и азарт охотника, наткнувшегося на давно упущенную добычу.

— Даниил, — произнесла я плоским, безразличным тоном, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы он исчез.

Но он лишь шире улыбнулся, сделав шаг навстречу, нарушая мое личное пространство.

— Господи, как же я рад тебя видеть! Я знал, что ты здесь, но не надеялся, что повезет так сразу. Ты выглядишь… сногсшибательно, как всегда. — Его взгляд медленно, оценивающе скользнул по мне с ног до головы, и мне захотелось вылить на него содержимое ближайшего бокала. И не одного, желательно.

— Иди куда шел, Даниил.

Он фыркнул, еще приблизившись ко мне. Его рука легла мне на локоть, легким, якобы невинным касанием, которое было на удивление цепким.

— Все такая же колючая, Улечка. А я уж думал, раз твой новый «покровитель» почтил нас своим присутствием, ты станешь мягче. Или он не справляется? — Он оскорбительно медленно оглядел меня с ног до головы, и его взгляд стал влажным, наглым. 

Внутри все закипело. Но я лишь подняла бровь с преувеличенной скукой.

— Твои намеки так же примитивны, как и твой вкус в парфюме, Даниил. Если хочешь произвести впечатление, попробуй сменить парфюм. От этого воняет дешевым борделем. А теперь проваливай. Ты мне неинтересен.

Я сделала движение, чтобы обойти его, но он резко шагнул вперед, перегородив мне путь. Наклонился ближе, и запах алкоголя от него стал удушающим.

— Ага, понятно. Уже возомнила себя королевой, раз на тебя Волков посмотрел? — он прошипел, и вся его напускная бравада куда-то испарилась, сменившись злобной, уязвленной грубостью. — Не обольщайся, Уля. Такие, как он, поиграются и бросят. А ты ведь знаешь, кто всегда к тебе по-настоящему относился. Кто ценил.

— Ценил? — я рассмеялась ему прямо в лицо. — Ты ценил мой статус и статус моего отца. Так что отойди, Даниил. Последний раз говорю вежливо.

— А может, просто признаешь, что скучала?

Мир сузился до его наглого лица, до его цепких рук. Я собиралась оттолкнуть его что есть мочи и влепить пощечину, но…

Внезапно воздух вокруг изменился.

Даниил сам почувствовал это первым. Его пальцы разжались, отпустив меня. Ухмылка сползла с его лица, сменившись на мгновенное, животное недоумение, а затем — на чистый, неприкрытый страх. Он замер, глядя куда-то позади меня, и его лицо побледнело так, что даже загар не смог скрыть этой мертвенной бледности.

Мне не нужно было оборачиваться. Мне не нужно было видеть. Каждая клетка моего тела, предательски взревев от ужаса и… признания, уже кричала ответ. Его запах — холодный, металлический, невыносимо знакомый и ненавистный — окутал меня, проник в легкие, в мозг, пометив как свою собственность.

Я медленно повернула голову.

Он стоял в нескольких шагах в тени высокой колонны. Артемий Волков. Казалось, он не делал ни единого движения, чтобы привлечь внимание. Он просто был. И его присутствия было достаточно, чтобы перекроить реальность вокруг.

Его руки были спрятаны в карманах брюк, поза — расслабленная, почти небрежная. Но его глаза… Его глаза горели холодным пламенем абсолютной, безраздельной власти. Они были прикованы к нам. Нет, не к нам. К Даниилу. К руке, которая только что держала меня. Взгляд был настолько тяжелым, настолько пронизывающим, что, казалось, мог физически сломать кости.

Даниил зашелся в тихом, подавленном кашле, похожем на предсмертный хрип затравленного зверька. Он отпрянул от меня так резко, будто я была раскаленным железом. Его уверенность, его наглость испарились без следа, оставив лишь дрожащий комок страха.

— Я… я просто… Мы… — он забормотал, не в силах вымолвить ни одной связной фразы, его глаза бегали от меня к Волкову и обратно, умоляя о пощаде, которой неоткуда было взяться.

Артемий не сказал ни слова. Он медленно, с убийственной неспешностью, вынул руку из кармана и сделал едва заметный взмах пальцами — короткий, отточенный жест, полный презрительного величия. Он не смотрел на меня. Его всепоглощающее внимание было все еще на Данииле.

Этого было достаточно. Даниил, словно марионетка с перерезанными ниточками, кивнул в паническом поклоне и, пятясь, бросился прочь, растворяясь в толпе, не оглядываясь.

Тишина, наступившая после его бегства, была оглушительной. Казалось, даже музыка играла теперь только для нас двоих. Я стояла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как его взгляд наконец-то скользнул ко мне. Он жег кожу, прожигал насквозь, вытаскивая наружу все мои страхи, всю ненависть, все то темное, животное влечение, что я пыталась подавить.

Он не двинулся с места. Он просто смотрел. И в этой тишине, под этим взглядом, все слова, вся моя ложная бравада рассыпались в прах. Он явился не затем, чтобы защитить. Он явился, чтобы продемонстрировать, кто здесь настоящий хозяин. Кому принадлежит право трогать то, что принадлежит ему.

И самое ужасное было то, что мое тело, предав меня в очередной раз, отозвалось на это молчаливое заявление тихим, постыдным трепетом.

Он сделал шаг вперед. Потом еще один. Медленно, не спеша, давая мне прочувствовать каждый сантиметр сокращающегося между нами расстояния. Теперь он был совсем близко. Его тень накрыла меня целиком, и воздух стал густым, тяжелым, наполненным его доминирующей аурой и запахом — холодной ночи, дорогого виски и необузданной дикой силы.

— Кажется, — его голос был тихим, почти ласковым, но от этого он звучал лишь опаснее, — здесь завелась назойливая муха. Надо же, как вовремя я оказался рядом.

Я заставила себя поднять подбородок, впившись в него взглядом, полным всей ненависти, на которую была способна.

— Я прекрасно справлялась сама, — выдохнула я, и мой голос, к моему ужасу, прозвучал сдавленно и хрипло. — Мне не нужна ваша защита, Артемий Дмитриевич.

Его губы тронула та самая кривая, насмешливая черта, что сводила меня с ума.

— Защита? — он мягко произнес это слово, растягивая гласные. — О, нет, моя дорогая. Это не защита. Это поддержание порядка. Я просто не потерпел нарушения границ того, что… находится в сфере моих интересов. Пусть даже временно.

Не «моя истинная». Не «моя судьба. Я всего лишь «В сфере его интересов». Просто вещь, представляющая временный интерес. От этой формулировки кровь стыла в жилах и одновременно закипала от бессильной ярости.

— Ваши интересы меня не касаются, — прошипела я, чувствуя, как дрожь предательски пробирается в голос. — И я не собираюсь становиться частью вашей коллекции.

Он наклонился чуть ближе, и его следующая фраза прозвучала так тихо, что лишь благодаря своему врожденному острому слуху, я уловила ее.

— А разве вы уже не стали? С того самого момента, как вы вошли в зал и встретились со мной взглядом. Мы оба знаем, что это не просто интерес. Это закон. Закон природы. Закон силы. И вы уже принадлежите мне. Вся. Без остатка. И сейчас, согласно законам стаи, я объявляю на тебя, Ульяна Игоревна Серебрянова, права, как на истинную пару. С этого момента, ты принадлежишь мне.  
***

***

Дорогие мои, приглашаю вас в еще одну увлекательную историю нашего литмоба "Присвоенная Альфой" от Натальи Булановой "".

Аннотация: 
Алиса умеет готовить из чего угодно. Ее талант родом из голодного детства, а мечта о собственном ресторане кажется несбыточной.
Александр - грозный альфа западной стаи оборотней. Он избегает любых привязанностей, зная - те, кого он любит, погибают.
Но когда приложение для подбора истинных пар неожиданно объявляет их парой, Саша в ярости. Ведь он точно знает, что его "половинка" разорвала связь и теперь с другим. Второго шанса не бывает.

Тишина, наступившая после его слов, была оглушительной. Казалось, само время замерло, затаив дыхание, а воздух в роскошном зале стал густым и вязким, как сироп. Он давил на грудь, вытягивая из легких последние остатки кислорода.

«Ты принадлежишь мне» — эти слова висели между нами тяжелым, отравленным клинком, вонзившимся в самое сердце моей прежней жизни.

Я стояла, парализованная, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки, а внутри все сжимается в тугой, болезненный комок. Это был не просто ужас. Это было окончательное, бесповоротное крушение всего. Моего мира. Моей воли. Меня самой. Он не просил. Он не предлагал. Он констатировал факт, словно читал приговор, от которого не было апелляции.

И самое чудовищное — мое тело, моя проклятая, предательская сущность, отозвалась на этот приговор. По жилам пробежала та самая знакомая волна огня, противная и сладкая одновременно, заставляющая трепетать каждую клеточку в признании своего хозяина. Я ненавидела его. Ненавидела себя за эту слабость.

Я видела, как побледнели гости, стоявшие ближе всего. Как замерли официанты с подносами. Музыка умолкла — дирижер оркестра, опытный бета нашей стаи, опустил руки, почувствовав смену атмосферы. Весь зал застыл, завороженный разворачивающейся драмой, исход которой был предрешен, но оттого не менее пугающий.

И тогда случилось то, что вернуло меня из оцепенения.

Мой отец. Он сдвинулся с места, с которого наблюдал за всей сценой, его лицо было пепельно-серым, но глаза горели холодным огнем родительской ярости и отчаяния. Он не побежал. Он не закричал. Он просто шагнул вперед — мощно, неуклонно, — и встал между мной и Артемием. Его спина, широкая и прямая, закрыла меня от того леденящего взгляда, стала живым щитом.

— Артемий Дмитриевич, — голос отца прозвучал низко, хрипло, но с невероятной, железной твердостью. В нем не было и тени подобострастия, лишь сжатая, как пружина, готовность к бою. — Вы только что сделали очень серьезное заявление. Заявление, которое очень многое меняет. Вы объявили права на мою дочь. Мою кровь. Моего ребенка.

Он сделал маленькую паузу, а после продолжил:

— Прежде чем это заявление повлечет за собой необратимые последствия, я требую обсудить все как Альфа с Альфой. Без свидетелей. Без чужих глаз и ушей. — Отец медленно повернул голову, его взгляд скользнул по замершим гостям, и в нем читался безмолвный приказ. Затем он снова уставился на Волкова. — Наши проблемы не должны становиться публичным зрелищем. Вы ведь тоже этого не хотите? Или ваша сила нуждается в зрителях?

Сердце мое бешено колотилось, уходя в пятки. Я видела, как напряглись плечи Артемия, как его стальные глаза сузились, оценивая отца. Казалось, он вот-вот взорвется, сметет это препятствие одним движением. Аура его власти сгустилась, стала почти осязаемой, давящей. Гости поодаль зашептались, а пара омег поближе к нам непроизвольно пригнулась, как перед бурей.

Но мой отец не дрогнул. Он стоял, вобрав в себя всю боль, весь страх, всю ярость, и его воля, его альфа-статус, подпитанный отцовской любовью, на мгновение сравнялся с исполинской силой Волкова. Он не отступал. Он защищал меня — свою единственную дочь.

Артемий медленно, почти лениво склонил голову. На его губах играла все та же кривая, насмешливая тень.

— Вы правы, Игорь Валерьевич, — произнес он, и его бархатный голос прозвучал на удивление спокойно, почти миролюбиво. Но в этой миролюбивости таилась тысяча отточенных лезвий. — Тогда в ваш кабинет?

Отец кивнул, резко, односложно.

— Мой кабинет. Пройдемте.

Он сделал шаг, указывая направление, но все еще оставаясь между мной и моим истинным. Артемий двинулся следом, его взгляд на мгновение зацепился за меня поверх отцовского плеча — быстрый, обжигающий, полный обещания и предвкушения. Взгляд хозяина, который лишь ненадолго отвлекся, но ни на секунду не забыл о своей собственности.

И тут случилось нечто, чего я никак не ожидала.

Проходя мимо, Артемий вдруг остановился и обернулся ко мне.

— А вы, моя дорогая, — его голос внезапно стал мягким, почти ласковым, и от этого стало еще страшнее, — останетесь здесь. Как хозяйка этого праздника. Уверен, гости еще не успели по-настоящему насладиться вашим гостеприимством. Не стоит омрачать вечер из-за… небольших разногласий старших.

Он ушел последним.

Мой истинный.

Артемий Волков.

После его ухода с отцом для разговора, они так и не появились на празднике. И лишь когда гости разъехалось они появились. Чем закончился их разговор, было просто невозможно понять.

Уход Артемия был таким же театральным действом, как и все его появление. Он не удалился тихо. Нет. Он дал всем понять, что остается хозяином положения даже на пороге. Обменялся с моим отцом парой ничего не значащих, леденящих душу формальностей у парадного выхода — два Альфы, измеривших друг друга взглядами, в которых читалась лишь временная, хрупкая и опасная пауза.

Не перемирие.

Затишье перед бурей.

А потом его взгляд нашел меня. Я стояла в тени колоннады, стараясь быть невидимой, стараясь просто дышать, но его внимание, словно радар, безошибочно выхватило меня из полумрака. Он не подошел. Не сказал больше ни слова. Лишь слегка склонил голову, и на его губах на мгновение застыла та самая кривая, насмешливая черта, что сводила меня с ума. Взгляд, полный обещания. Предвкушения. Власти.

И тихо, что я лишь благодаря острому слуху могла уловить, произнес:

— До скорой встречи, моя дорогая истинная.

Фраза повисла в воздухе, отравляя его, наполняя каждый мой вздох ядом. Это не было прощанием. Это было напоминание. Констатация факта. Он уходил, но его тень оставалась здесь, накрывая собой особняк, моего отца, меня. Он уже чувствовал себя хозяином. И эти слова были клеймом.

Я не ответила. Не двинулась с места. Просто сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и смотрела ему вслед, пока его мощная, неспешная походка не унесла его в ночь, к черному, как его душа, автомобилю с затемненными стеклами. Машина тронулась бесшумно, словно призрак, и исчезла за поворотом аллеи.

Сейчас же я стояла в центре опустевшего зала, среди горсти притихшей прислуги, начинавшей бесшумно собирать осколки праздника. Воздух был густым и спертым, пропитанным ароматами дорогой еды, духов и шампанского, которые теперь отдавали горечью. Блеск чужих глаз, притворные улыбки, шепотки за спиной — все это осталось в прошлом.

Мне нужно было найти отца. Серьезный разговор, которого я одновременно жаждала и боялась, больше нельзя было откладывать. 

Я видела, как он направился к своему кабинету после ухода Артемия и именно туда поспешила.

 Дорога казалась бесконечной. Длинные коридоры, увешанные портретами суровых предков, чьи глаза, казалось, следили за мной с немым укором. Я шла, и с каждым шагом тревога нарастала, сжимая горло все туже. Что я услышу? Какую правду мне откроют? И готова ли я ее принять?

Я вспомнила отца во время бала — его напряженную спину, его глаза, полные отчаяния и ярости, когда он встал между мной и моим истинным. Я вспомнила его шепот Денису: «Если со мной что-то случится…». От этой мысли стало физически больно, и я чуть не остановилась, чтобы перевести дух. Нет. Я должна знать. Я имею право.

Дверь в его кабинет была прикрыта. Из-за нее лился узкий луч теплого света, падающий на темный паркет пола. Я замерла на пороге, прислушиваясь. Ни звука. Ни голосов. Лишь тяжелая, гнетущая тишина.

Собрав всю свою волю в кулак, я постучала. Легко, почти неслышно.

— Войди, — голос отца прозвучал оттуда глухо, устало. Он узнал мой стук. Он ждал.

Я толкнула массивную дверь. Она бесшумно подалась внутрь.

Дверь бесшумно закрылась за мной, отсекая последние признаки праздника — приглушенный звон бокалов, доносившийся из зала, шаги прислуги. Я оказалась в другом мире. Мире, где пахло старым деревом, дорогим коньяком и тяжелым, невысказанным горем.

Кабинет отца всегда был для меня местом силы. Здесь, в кресле за массивным дубовым столом, он был не просто отцом — он был Альфой. Непоколебимым, мудрым, тем, чьи решения не обсуждались, а исполнялись. Я выросла в тени этого стола, рисуя в альбомах на толстом ковре, пока он решал судьбы целых стай. И всегда, всегда чувствовала себя здесь в безопасности. Под защитой.

Сейчас эта защита дала трещину. Глубокая, страшная, предвещающая полное разрушение.

Отец стоял у большого панорамного окна, спиной ко мне, глядя в черноту ночи. Его плечи, обычно такие прямые и уверенные, сейчас были ссутулены, будто на них давила невидимая, неподъемная тяжесть. В его позе читалась такая усталость и отчаяние, что у меня сжалось сердце. Я никогда не видела его таким. Таким… сломленным.

— Папа? — мой голос прозвучал тише шепота, неуверенно, словно я боялась спугнуть тишину, а вместе с ней — и последние остатки надежды.

Он обернулся медленно, нехотя. Его лицо в мягком свете настольной лампы казалось осунувшимся, старшим. Глаза, обычно такие живые и пронзительные, были потухшими, с темными кругами усталости под ними. Он смотрел на меня, и в его взгляде я прочитала все, чего так боялась. Боль. Беспомощность. Признание поражения.

— Улечка, — он произнес мое детское прозвище, и от этого стало еще больнее. Его голос был хриплым, лишенным привычной альфовской твердости. — Садись.

Отец сам прошел к своему креслу и тяжело опустился в него, жестом указав мне на кресло напротив. Я послушно села, сжимая в холодных пальцах ручки кресла, чувствуя, как подкатывает ком к горлу. Мы сидели молча, и это молчание было громче любого крика. Оно было наполнено невысказанной правдой, которая висела между нами тяжелым, ядовитым туманом.

— Он сказал… он объявил права, — выдохнула я, садясь на предложенное место. — Это правда? По закону стай… я теперь его?

— Артемий Волков — твой истинный. Это факт, который ни я, ни ты, ни кто бы то ни было не в силах оспорить. Это закон природы, закон нашей крови, — отец начал медленно, взвешивая каждое слово. — И по древним законам стай, законам, которые старше нас с тобой и которые сильнее любых личных желаний, он имеет на тебя все права. Полные и безраздельные.

— Но ты же Альфа! — вырвалось у меня, и в голосе зазвенела отчаянная надежда. — Ты мой отец! Ты можешь его остановить! Наша стая, наши воины… Мы ведь не слабые!

Боль в его глазах усилилась. Он потянулся к графину с коньяком, налил себе, отпил один большой глоток, будто пытаясь сжечь ком в горле.

— Наша стая сильна, Уля.  Однако его клан, «Северный Клык»… они сильнее. Намного сильнее. Как бы прискорбно и горько это ни было признавать, но это правда. Их стая — сплоченная машина для убийств, вышколенная, беспощадная. У Волкова ресурсы, о которых я могу только мечтать. Его боятся даже Старейшины. Если дело дойдет до открытого конфликта… — он тяжело вздохнул, проводя рукой по лицу. — Если я пойду против него, если я объявлю, что не признаю его прав… это будет прямым объявлением войны. Войны кланов. И это будет не быстрая стычка, Уля. Это будет бойня. Долгая, жестокая, тотальная. Погибнут наши оборотни. Наши семьи. Наши дети. Земля пропитается кровью, и пепелища будут дымиться там, где сейчас наши дома. И в конце концов, — его голос сорвался, стал хриплым, — мы проиграем. Волков победит. И тогда… тогда ты все равно попадешь к нему. Но только уже не как невеста или истинная, а как военный трофей. Как дань побежденного клана победителю. И твоя судьба в этом случае будет в сто раз ужаснее.

Ледяная волна страха прокатилась по мне. Я видела это. Ясно, как наяву. Пожары, крики, смерть тех, кого я знала с детства. И затем — клетка. Позор. Полное и окончательное рабство у того, кого я ненавижу всей душой.

В комнате повисло молчание. Его слова, холодные и безжалостные, как февральский ветер, выжигали последние островки надежды. Отец не лгал. Не преувеличивал. Он просто констатировал ужасную, невыносимую правду. Мой мир, моя крепость, рушилась на глазах, и мой собственный отец, моя главная защита, был бессилен ее остановить.

— Значит… значит, выхода нет? — прошептала я, и голос мой был полным отчаяния. — Я просто должна покориться? Уйти с ним? Принять это?

Он медленно выдохнул, откинувшись на спинку кресла. Он выглядел стариком. Постаревшим за один вечер.

— У тебя есть выбор. Три пути. И тебе решать, по какому из них пойти. Я не могу выбрать за тебя. Я могу только рассказать, что ждет тебя в конце каждой дороги.

Я замерла, затаив дыхание, цепляясь за возможность выбора, как тонущий за соломинку.

— Какой… первый? — выдавила я.

— Первый, — выдохнул отец, — самый прямой и самый горький. Отказаться. Отказаться от своей судьбы, от своей истинности. Вступить в открытое противостояние. Я буду вынужден поддержать тебя. Начнется война. Мы будем сражаться. Мы будем сражаться до последнего воина, до последней капли крови. И мы проиграем. Как я уже сказал. Ты станешь трофеем Артемия. И его месть за твое сопротивление, за пролитую кровь его стаи, не будет иметь границ. То, что он сделает с тобой, будет хуже смерти. Ты станешь его вещью, его рабыней, живым напоминанием о его победе. Никакого уважения, никакого статуса. Только унижение и боль. До конца твоих дней.

Картина, которую он нарисовал, была настолько чудовищной, что у меня перехватило дыхание. Я сглотнула комок в горле и кивнула, давая ему продолжать.

— Второй путь, — продолжил отец, и в его голосе появились нотки холодного, расчетливого прагматизма, — попытаться принять неизбежное. Но не как жертва. Как игрок. Ты — его истинная. Это дает тебе уникальный шанс, недоступный другим. Постарайся… включить обаяние. Прояви ум. Покажи ему не испуганную дикарку, а сильную, достойную женщину. Химию истинности невозможно обмануть. Твое присутствие уже действует на него, даже если он этого не показывает. Постарайся завоевать его доверие. Его уважение. Может быть, даже… его сердце, если оно у него вообще есть. Войди в его клан не пленницей, а королевой. Стань его настоящей парой, той, чье слово будет что-то значить. С твоим умом и твоей силой духа… ты могла бы попытаться укротить этого зверя. Или, по крайней мере, заставить с собой считаться. Это даст тебе безопасность, статус. А со временем, кто знает, возможно, и рычаги влияния. Это сложный и опасный путь, полный риска. Один неверный шаг — и ты скатишься в немилость. Но это путь выживания и, возможно, даже могущества.

Я слушала, и внутри все сжималось от протеста. Играть в любовь с тем, кто разрушил мой мир? Притворяться, льстить, стремиться к сердцу монстра? Мысль была омерзительной. Но отец говорил здраво. Это был шанс. Хрупкий, скользкий, но шанс.

— А третий? — спросила я, уже почти не надеясь. — Ты сказал, есть три варианта.

Отец опустил взгляд. Он долго молчал, разглядывая свои сильные, исчерченные шрамами руки.

— Третий… — он произнес тихо, — самый маловероятный. Почти фантастический.

Он поднял на меня взгляд, и в нем была тень чего-то древнего и пугающего.

— Сделать так, чтобы твой истинный сам от тебя отказался.

Я уставилась на него, не понимая.

— Как? Разве это возможно?

— Есть… лазейки. Древние, полузабытые ритуалы. Обеты отречения. Но для этого нужно одно — нужно, чтобы он сам, добровольно, отрекся от своих прав на тебя. 

В камине затрещал уголек. Я не могла отвести от отца взгляда. Это звучало как сказка.

— Почему он может это сделать? — прошептала я.

— Причины могут быть разные, — отец тяжело вздохнул. — Если ты докажешь себя настолько недостойной, что твое присутствие будет оскорблением для него и его стаи. Если ты совершишь нечто, что перевесит в его глазах саму ценность истинности. Или… — он замолчал.

— Или?

— Или если он найдет другую. Другую, которая покажется ему более ценной добычей или более сильной парой. Но это, Уля, почти нереально. Ты — его истинная. Другой такой для него не существует в природе. Это крюк, на который он подцеплен так же сильно, как и ты. Заставить его добровольно сорваться с этого крюка… Миссия из разряда невозможных. И попытка может сломать тебя саму. Ты будешь вынуждена играть в грязные игры, провоцировать его, бросать ему вызов, рискуя быть уничтоженной в момент. Это путь для самых отчаянных, самых безрассудных. Я не хочу этого для тебя. К тому же, если ты сильно его разозлишь, то он может отыграться не только на тебе, но и на всей нашей стаи.

Отец умолк. Тишина в кабинете повисла густая и тяжелая, будто наполненная свинцом. Три дороги. Три пропасти. Война и рабство. Притворство и опасная игра у трона тирана. Или почти безнадежная борьба за невозможное — за свое освобождение.

Я откинулась на спинку кресла, чувствуя, как мир рушится окончательно. Не было хорошего выхода. Не было пути назад, к той Уле, что беззаботно валялась на диване всего несколько часов назад.

Отец смотрел на меня, и в его глазах читалась вся боль мира. Боль отца, который не может защитить своего ребенка.

— Я не могу принять это решение за тебя, дочка, — его голос прозвучал надтреснуто. — Я отдал бы свою жизнь, чтобы избавить тебя от этого выбора. Но я не могу. Все, что я могу сделать — это поддержать любой твой выбор. И если ты выберешь войну… — его челюсти сжались, — мы будем воевать. До конца.

Слезы, наконец, вырвались наружу. Они текли по моим щекам беззвучно, горячие и горькие. Я не рыдала. Просто плакала, глядя на своего сильного отца, сломленного законами того мира, частью которого мы были.

Я дошла до своей комнаты, механически повернула ручку, зашла внутрь и прислонилась спиной к прохладной поверхности двери. Здесь, в моем убежище, пахло мной — дорогими духами, любимым лосьоном для тела, книгами. Здесь на полках пылились мои трофеи с танцевальных соревнований, на столе лежал недочитанный роман, на кровати в беспорядке валялось парадное платье, которое я так и не надела сегодня. Здесь все кричало о Уле Серебряновой — избалованной, беспечной, легкомысленной. О той, кем я была еще утром. 

Слова отца висели в воздухе. Каждое «если», каждое «но» вонзалось в сознание острыми занозами. Я оттолкнулась от двери, сбросила с ног неудобные, но такие красивые туфли и подошла к огромному окну, выходящему в ночной сад. В темноте угадывались очертания деревьев, выстроенных в идеальном порядке, подконтрольном и предсказуемом. Таким был и мой мир. До сегодняшнего дня.

Если я пойду на конфликт… начнется война.

Я закрыла глаза, и перед ними тут же возникли образы, нарисованные отцом. Не абстрактные «воины» и «стычки». Конкретные лица. Ксюша, которая сегодня восхищалась мощью Волкова, — с перекошенным от ужаса лицом, прикрывающая своего младшего брата. Денис Игоревич, давший слово отцу, — с окровавленным клинком в руке и пустым взглядом. Наши беты, омеги, старики и дети… Все, кого я знала с пеленок. Все, чьи смехи, ссоры, жизни были частью моего мира. Пепелища на месте их домов. И все — из-за меня. Потому что я не захотела принять свою «судьбу».

Я всегда считала себя эгоисткой. Потребовала — получила. Захотела — взяла. Отец баловал, потакал, окружал роскошью и заботой. Я привыкла ставить свои желания выше других. Но сейчас, глядя в темноту сада, я с холодной, кристальной ясностью понимала: мой эгоизм имеет границы. Имя им — чужие жизни.

Я не могла. Просто не могла позволить, чтобы из-за моего неповиновения, моей гордыни, моего страха гибли те, кто мне дорог. Чтобы мой отец, моя крепость и опора, лег костьми в безнадежной войне, которую я же и развязала. Нет. Это был не выбор. Это был тупик. Путь в никуда, усыпанный трупами тех, кого я люблю.

Заставить его отказаться от меня?

Я почти фыркнула в тишине комнаты, и звук получился горьким и одиноким. Заставить Артемия Волкова, Альфу «Северного Клыка», человека со стальными нервами и ледяным сердцем, добровольно отказаться от того, что он уже считает своей собственностью? От его истинной, которая должна родить ему «невероятно сильных наследников»? Это была не миссия невозможного. Это была сказка для наивных дурочек, верящих в хеппи-энды.

Любая моя попытка «сделать себя недостойной» — оскорбления, неповиновение, демонстративное пренебрежение — будет воспринята им как вызов. Как щенок, тявкающий на тигра. Он не откажется. Он сломает. Придумает тысячу способов сломить мой дух, унизить, поставить на место. И если я перегну палку, если моя игра его по-настоящему разозлит… Отец был прав. Его месть обрушится не только на меня. Он нанесет удар по моей стае. По моему отцу. Чтобы показать мне, что значит гневить истинного. Этот путь вел к той же пропасти, что и первый, просто немного извилистее.

Остается лишь один путь. Тот, что предложил отец. Принять. Подчиниться. Но не как жертва, а как игрок. Попытаться обернуть эту чудовищную ситуацию в свою пользу. Использовать единственное оружие, которое у меня есть — тот самый проклятый статус истинной.

Я отвернулась от окна и поймала свое отражение в огромном зеркале в резной раме. Бледное лицо, слишком большие глаза, в которых застыл недетский ужас. Но где-то в глубине, за страхом и отчаянием, тлела искра. Искра ярости. Искра воли к жизни.

«Завоевать его сердце…» — это звучало как насмешка. Как сценарий пошлого романса. Сердце? У того, кто смотрел на мир ледяным взглядом хищника? Кто говорил о «сфере своих интересов»?

Истинность — это не про любовь. Сказки о внезапно вспыхнувшей страсти и вечной преданности — для наивных омег и романтичных девушек из мелких кланов. Истинность — это про физиологию. Про животное, неконтролируемое влечение, которое сводит с ума. Про идеальную генетическую совместимость, благодаря которой рождаются невероятно сильные наследники. Вот что нужно такому Альфе, как Волков. Не любовь. Не преданность. Не сердце. Ему нужна идеальная мать для его будущих детей. Продолжательница его могущественного рода. Сосуд для его силы.

И именно это я и должна ему предложить. Только так я смогу выжить. Смогу защитить тех, кто мне дорог.

Мысль была горькой, унизительной. Меня тошнило от осознания того, что мое тело становятся разменной монетой, оружием в этой опасной игре. Но другого оружия у меня не было.

Я подошла к зеркалу ближе, вглядываясь в свое отражение, стараясь разглядеть в нем не испуганную девчонку, а ту, кем мне предстояло стать. Хозяйку своей судьбы. Актрису, играющую смертельно опасную роль.

Мне предстояло завоевать не сердце Артемия Волкова. Мне предстояло завоевать его уважение. Его доверие. Показать ему, что я — не испуганная овечка, дрожащая в ожидании своей участи, и не взбалмошная дочь Альфы, привыкшая к капризам. Я должна стать ему ровней. Сильной, умной, холодной. Стальной принцессой для ледяного короля.

Я глубоко вдохнула, расправила плечи. Отражение в зеркале будто бы изменилось. Глаза по-прежнему были полны страха, но в них появилась решимость. Холодная, отчаянная, безрадостная решимость.

Выбора нет. Война — не вариант. Бегство — самоубийство. Провокация — смертельно опасна.

Остается только один путь. Принять правила его игры. Подняться на его уровень. Играть лучше него.

Жаль, конечно, что истинность не предполагает автоматически любовь, как в сказках. Жаль, что мое счастье оказалось разменной монетой в жестокой борьбе за власть и силу. Но я не собиралась сдаваться. Если уж мне суждено стать его истинной, то он узнает, что Ульяна Серебрянова — не просто подарок судьбы. Она — его достойная партия. Его самая сложная добыча. И, возможно, его главная ошибка.

Я повернулась от зеркала и подошла к кровати, смахнув на пол парадное платье. Оно было мне больше не нужно. Завтра начиналась новая жизнь. А к новой жизни нужен был новый гардероб. И абсолютно новая, стальная маска. 

Тишина в моей спальне была звенящей, абсолютной, будто сам дом затаился в ожидании. Прошло два дня. Два дня с того момента, как мой мир перевернулся с ног на голову. Два дня, в течение которых я пыталась примерить на себя роль той самой «стальной принцессы», которую сама же себе назначила. Это было невероятно сложно. Каждое утро я просыпалась с тяжелым камнем на душе, и первое, что я ощущала, — это всепоглощающий ужас и гнетущее чувство обреченности. Но я заставляла себя вставать, подходить к зеркалу и смотреть в глаза той Ульяне, которой мне предстояло стать. Холодной. Решительной. Бесстрастной.

Я избегала отца. Встречи с ним были слишком болезненными. Его взгляд, полный немой боли и вины, разбивал мои хрупкие защитные барьеры в мгновение ока. Мы изредка пересекались за завтраком, обменивались ничего не значащими фразами о погоде, о делах стаи, и я видела, как он хочет что-то сказать, заговорить, но слова застревают у него в горле. Я была благодарна за это молчание. Я не была готова к новым разговорам. Мне нужно было время, чтобы собрать себя по кусочкам и принять единственно возможное решение.

На четвертый день, ближе к полудню, когда я сидела в зимнем саду с книгой, которую не могла читать, в комнату вошла Анна Петровна. На ее лице играла смесь любопытства и подобострастия.

— Ульяна Игоревна, вам… письмо. Вернее, посылка.

Я медленно опустила книгу, ощутив, как сердце сделало в груди тревожный скачок. «Письмо». В нашем мире, в нашей среде, в век мгновенных сообщений бумажные письма были редкостью. Они несли в себе особый, почти ритуальный смысл. Особенно сейчас.

— От кого? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и безразлично.

— От… господина Волкова, — прошептала она, протягивая мне небольшой, изысканного вида черный конверт из плотной, бархатистой на ощупь бумаги. К нему был прикреплен один-единственный цветок.

Я взяла конверт. Пальцы чуть дрогнули, коснувшись бумаги. Цветок был необычным. Глубокая, почти черная роза, обрамленная мелкими, острыми, как иней, серебристыми бутонами плюща. Сочетание было потрясающим и пугающим. Мрачная красота и холодная, неумолимая хватка. Это был он. Весь. В одном букете.

— Спасибо, Анна Петровна. Вы свободны.

Она не сразу ушла, завороженно глядя на тот странный и прекрасный цветок, но, встретив мой взгляд, поспешно ретировалась.

Я осталась одна. Шум города доносился снаружи приглушенно, словно из другого измерения. Я медленно, почти не дыша, сняла цветок с конверта и поднесла его к лицу. Аромат был густым, дурманящим, с горьковатыми, холодными нотами. Никакой сладости. Только сила и власть.

Конверт был запечатан сургучной печатью с изображением вздыбленного волка — гербом стаи «Северный Клык». Я сломала печать тонким ножом для бумаги. Внутри лежал один лист такой же черной бумаги, а на нем — несколько строк, выведенных серебристыми чернилами с безупречным каллиграфическим почерком.

«Ульяна Игоревна.
Надеюсь, эти несколько дней позволили вам осмыслить новое положение вещей. Размышления — удел сильных. Сомневаюсь, что вас можно причислить к слабым.
Приглашаю вас разделить со мной ужин сегодня вечером. Восемь часов. Мой автомобиль будет ждать у ворот ровно в семь тридцать.
Не заставляйте себя ждать.
Артемий Волков.»

Ни вопроса. Ни возможности отказа. Лишь констатация факта и мягкий, но не допускающий возражений приказ.

Он даже не спросил, хочу ли я этого. Он был уверен. Уверен в своей власти, в своих правах, в моей покорности. И самое ужасное, что он был прав. У меня не было выбора. Бегство или отказ вели к войне. А я не могла позволить себе такой роскоши.

Я опустила письмо на колени и снова посмотрела на цветок. Черная роза. Символ траура, смерти, но также и возрождения, преодоления. И серебристый плющ — душащий, цепкий, не отпускающий. Он предлагал мне стать его черной королевой. В обмен на свободу, на себя, на все, что я знала и любила.

План, намеченный мной и отцом, был единственным шансом. Принять. Подчиниться. Играть его игру. Искать его слабые места, завоевывать доверие, становиться не жертвой, но союзницей. Пусть даже самой ненавидящей.

Я поднялась с кресла, сжимая в руке письмо. Решение было принято. Страх никуда не делся, он сковывал живот холодным комом, но теперь его затмевала холодная, ясная решимость. Я позвонила в колокольчик для горничной.

— Анна Петровна, — сказала я, когда она появилась на пороге. — Отмените все мои планы на вечер. И приготовьте мне ванну.

Выбор платья стал моим первым тактическим ходом. Я отвергла все откровенно соблазнительные и яркие наряды. Это был бы слишком очевидный и дешевый ход. Он бы сразу раскусил эту попытку манипуляции. Я также отвергла все траурное и мрачное — не в моих интересах было показывать ему свое отчаяние.

В конце концов, я выбрала платье цвета темного нефрита. Простое, но безупречно скроенное, подчеркивающее каждую линию моего тела, но не выставляющее его напоказ. Ткань была плотной, матовой, и лишь при движении она отсвечивала глубоким зеленым бархатом, напоминающим о скрытой силе, о тайне. Высокий воротник обрамлял шею, длинные рукава скрывали руки — это была броня. Броня элегантности и недоступности. Я не собиралась быть легкой добычей. Я собиралась быть загадкой, которую ему предстояло разгадать.

Я не стала делать сложную прическу, отпустив волны светлых волос свободно спадать на плечи. Макияж — лишь легкие акценты, подчеркивающие глаза и скулы. Никакой яркой помады. Только легкий блеск. Я должна была выглядеть безупречно, но естественно. Так, словно эта встреча не требовала от меня особых усилий. Как будто я всего лишь выходила в свет, а не готовилась к свиданию с мужчиной, который уничтожил мой мир.

Ровно в половине восьмого я была готова. Я стояла посреди своей спальни, глядя на свое отражение в полную рост. Сердце бешено колотилось, предательски выдавая мой внутренний ужас. Но внешне я была спокойна. Холодна. Та самая стальная принцесса. Я сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в коленях.

Ровно в семь тридцать, как и было обещано, внизу, у ворот, раздался мягкий звук подъехавшего автомобиля. Я взглянула в окно. У ворот стоял длинный, черный, как ночь, автомобиль — мощный, дорогой, бесшумный. Как хищник, затаившийся в темноте.

*** 

Дорогие мои, представляю вашему внимание еще одну увлекательную  историю ншего литмоба от Налермы Эмиль, Эмили Гунн "" 

Аннотация: 

Я стала трофеем хладнокровного Альфы. 
Врага моего отца.
Он опасен, неукротим и нацелен вернуть власть, что его по праву.
Я для него игрушка, в которую он играет слишком жёстко. 
А он для меня тот, к кому нельзя тянуться. 
С каждой моей попыткой вырваться, хватка альфы крепче. Как и голод в глазах. 
Но чем увлеченнее мы играем в эту рискованную игру,
тем яснее: 
Либо я стану способом ударить по моему отцу, 
либо уничтожу того, чьей одержимостью становлюсь.

Я медленно спустилась вниз. В холле никого не было. Быстро покинула дом и подошла к машине.

Дверь открылась беззвучно. Из-за машины вышел мужчина: высокий, подтянутый, в идеально сидящей темной форме. Его лицо было бесстрастным, взгляд направлен куда-то мимо меня.

— Госпожа Серебрянова, — он склонил голову, открывая заднюю дверь. — К вашим услугам.

Его голос был ровным, вежливым и абсолютно безличным. Еще один винтик в безупречном механизме мира Артемия Волкова.

Я кивнула и скользнула в салон. Дверь закрылась с тихим щелчком, изолируя меня от мира. Воздух внутри пах кожей, дорогим деревом и едва уловимыми нотами того же аромата, что и в письме — холодный, мужской, опасный.

Машина тронулась так плавно, что я почти не почувствовала движения. Я сидела, сцепив холодные пальцы на коленях, и смотрела на мелькающие за тонированными стеклами огни города. Они плыли мимо, как чужие звезды в чужой галактике. Мой старый мир остался позади. Я добровольно, с высоко поднятой головой, переступала порог нового. Мира, где правил он.

Автомобиль скользнула в подземный паркинг. Водитель открыл мне дверь, и я вышла, выпрямив спину и подняв подбородок. Холодный воздух, пахнущий бетоном и деньгами, обжег легкие. Меня встретил немолодой мужчина в безупречном фраке, с лицом, высеченным из вежливости и надменности.

— Ульяна Игоревна, — склонил он голову ровно настолько, насколько это позволяло сделать достоинство лучшего метрдотеля города. — Прошу вас, за мной. Господин Волков уже ожидает.

Мы прошли к лифту, отделанному полированной медью и темным деревом. Он молча нажал на кнопку единственного этажа — пентхауса. Лифт понесся вверх бесшумно и так стремительно, что на мгновение заложило уши.

Лифт остановился. Двери разъехались беззвучно.

И я замерла.

Передо мной простиралась огромная, полностью стеклянная крыша ресторана, известного на весь город своей невозможной броней и эксклюзивностью. Места, куда нельзя было попасть просто за деньги. Нужно было иметь имя, вес, власть. А по вечерам пятницы он и вовсе был закрыт для любого постороннего, обслуживая лишь избранных.

Сегодня он был закрыт для нас с Волковым.

Весь зал утопал в полумраке. Огромные панорамные окна от пола до потолка открывали вид на ночной город, раскинувшийся внизу сияющим ковром из миллионов огней. Он жил жизнью, далекой и неосознанной, пока мы парили над ним, как боги на Олимпе.

Но главным было не это. Весь пол гигантского зала был усеян живыми свечами в высоких стеклянных подсвечниках. Их было сотни. Возможно, тысячи. Они горели ровным, трепетным пламенем, отражаясь в темных окнах и полированном паркете, создавая иллюзию, будто мы стоим на звездном небе. В центре этого моря огня стоял один-единственный столик, накрытый для двоих. Серебро и хрусталь поблескивали в мягком свете, отбрасывая длинные, танцующие тени.

Воздух был пропитан тончайшим ароматом ночных цветов и едва уловимыми нотами дорогого парфюма. И полная, оглушительная тишина. Ни музыки. Ни голосов. Ни даже звона посуды. Только тихий, едва слышный треск горящих свечей.

Волков стоял у окна, спиной ко мне, наблюдая за городом. Его высокая, мощная фигура в идеально сшитом темном костюме казалась монолитом, недвижимым утесом в этом море трепетного пламени. Он не обернулся, когда я вышла. Он дал мне время. Дав мне прочувствовать весь масштаб этого безумия, осознать свое место в нем.

Метрдотель бесшумно растворился в темноте, оставив нас одних. Я сделала шаг вперед, потом другой. Мои каблуки глухо стучали по паркету, нарушая звенящую тишину. Звук казался кощунственно громким.

Только тогда он медленно повернулся.

Его стальные глаза нашли меня в полумраке. Они не отражали огней тысяч свечей. Они были все теми же — холодными, пронзительными, всевидящими. Он окинул меня медленным, оценивающим взглядом — с головы до ног и обратно. И в его взгляде не было восхищения. Была констатация. Констатация факта, что я соответствую его ожиданиям. Что я правильно поняла правила и надела нужное платье.

— Ульяна Игоревна, — его голос, низкий и бархатный, прокатился по залу, вобрав в себя всю тишину и сделав ее своей частью. — Вы вовремя. Я ценю пунктуальность.

Он не сделал ни шага мне навстречу. Он ждал, когда я пройду весь этот путь сквозь свечи к нему сама.

Я заставила ноги двигаться, плыла меж островков огня, чувствуя, как холод от его взгляда замораживает кровь в жилах. Остановилась в двух шагах от него.

*** 

Дорогие мои, пока ждете продолжения, предлагаю вам заглнуть в еще одну горячую историю нашего литмоба от Рианнон Шейл "".

Аннотация: 

– Понимаешь почему ты здесь? – нависает надо мной тёмной скалой.
– Нет, – дрожу и пячусь к стене.
– Твой муж продал тебя мне за долги.
– Что вы такое говорите? Он никогда бы так не поступил! Прошу, отпустите меня! – слёзы катятся по щекам.
– Отпущу, но только когда родишь мне наследника. 
____________________________________________
Мой муж отверг меня, словно бракованную вещь, и продал  своему злейшему врагу, чтобы расплатиться с долгами. Теперь я – собственность мужчины, чье имя проклинают в каждом клане. Когда он узнает, что я бесплодна, его гнев будет ужасен. Муж-предатель заплатит сполна за свою низость. А чем поплачусь я? Бежать – мой единственный шанс на спасение. Но я представить не могла, на что готов зверь, чье сердце я пленила вопреки его воле.