Не открывайте глаза, профессор! - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Лея Болейн (самиздат)

- Ну, ты и дура, Матильда!

Я сказала это себе раз десять. Когда ползком пробиралась мимо стоящих на стрёме привратников, категорически отказавшихся добровольно выпускать адептку Вэйд на вечернюю прогулку. Хотя ещё несколько дней назад они равнодушно махнули рукой в более позднее время при взгляде на моё умоляющее лицо – в тот раз мне взбрела в голову мысль отыскать не столь привередливую к срокам цветения акарию пятилистную… Сказала, когда угодила ногой в какую-то яму и чуть не вывихнула лодыжку. Когда проклятые кровососы – я про москитов, вампиры в Храме Наук не обучаются ввиду официальной вымершести – облепили каждый свободный клочок моего тела, присосавшись с энтузиазмом голодных младенцев к вожделенной мамкиной груди. Когда начался занудный холодный дождь. Когда стало понятно, что проклятущую эурканию златоцветную, ту самую, что в сушёном и измельчённом виде усиливает действия большинства целительских зелий, а цветёт исключительно в ночь болотника – я не найду. По правде говоря, надежды изначально не должно было быть. Ладно бы дикий нехоженный лес, а то так – лесок в получасе пешей ходьбы от Виснейского Храма Наук, где мне выпало несчастье учиться целительскому ремеслу. Впрочем, лесок не такой уж и хилый, очень даже густой и обширный лес, просто все более-менее ценные растения в окрестностях Храма давно выкопаны или вытоптаны предприимчивыми адептами.

Даже странно, что я ни на кого не наткнулась. В обширной группе целителей моё место по успеваемости было почётным пятым. С конца, конечно же. Не верится, что никто из всей моей группы не слышал про эурканию, болотник и полнолуние.

Тогда почему…

Я почти с облегчением выдохнула, увидев маячивший впереди в полумраке тёмный силуэт. А вот и ещё один однокурсник, желающий попытать счастья и обеспечить себе золотую звезду на предстоящих испытаниях по отварному мастерству и пробравшийся мимо неуступчивой стражи. Впрочем, на звезду-то я и не рассчитывала. Сдать бы!

С моей проблемой… это действительно было проблемой. Ист, мой приятель-старшекурсник, обещал помочь и, конечно же, помог, но зелье, которое он добыл и притащил не далее как парой часов ранее, оказалось крайне дорогостоящим. Эуркания существенно снизила бы столь неподъёмную для нищей адептки-сироты стоимость.

Составлять целебные зелья нравилось мне с раннего детства. Стоило маленькой Матильде прошлёпать во двор бабушкиного деревенского дома, как вся местная живность – кошки, собаки, куры и козы – разбегались и забивались во все доступные дыры, потому что знали: сейчас Матильда начнёт экс-пе-ри-мен-ти-ро-вать! А кто будет пробовать результаты её впечатляющих экспериментов?! Бабушка не раз проходилась хворостиной по мягкому месту неугомонной внучки, козы бодались, кошки царапались, на щиколотке на всю жизнь остался шрам от укуса соседского пса Бублика, но Тильда не унывала. В пору беззаботной юности я поняла две вещи: у меня всегда есть под рукой подходящее тело для опытов – я сама, и я хронически несовершенна, улучшай – не хочу!

И я принялась «улучшать». Чудом не спалила ресницы, брови и волосы, не сожгла кожу, вытравляя веснушки, прыщики, неровности и волоски. Не иначе как божественное провидение уберегло глаза, когда я пыталась придать им томность и вообще поменять цвет радужек. И только одно зелье подействовало по полной программе.

Не так, как я хотела – но с эффектом, который трудно было не заметить… Зелье, призванное сделать мой от природы писклявый (на взгляд меня же трёхлетней давности) голосок более глубоким и бархатным. И я даже добилась желаемого, вот только с неприятным побочным эффектом: отныне – и на протяжении трёх уже лет – мой голос периодически пропадал, то на час, то на день, то на десяток дней, пропадал начисто или садился до омерзительной осиплости. Походы к целителям результата не принесли, впрочем, какие в нашей глухой деревне целители! А обращаться к преподавателям и признаваться в собственной дурости не хотелось. Так я и училась, периодически подставляемая обиженными голосовыми связками под преподавательский гнев в адрес злостной «симулянтки» – мне отвечать, а я сиплю, хриплю, а то и вовсе молчу, хватаясь за горло…

И вот теперь Ист отыскал мне зелье, возвращающее голос! Правда, с небольшим эффектом искажения – было очень забавно…

Силуэт то исчезал, то появлялся вдали, начисто игнорируя противный дождь и сгущающиеся сумерки. Я невольно ускорила шаг, пытаясь его нагнать, а между тем, пора было возвращаться. В темноте я только заблужусь и уж точно не найду ничего, кроме ещё пары сотен комариных укусов, ямок и прочих неприятных сюрпризов.

- Эй! – окликнула я пытателя-эрудита, в очередной раз порадовавшись вернувшейся возможности говорить внятно. – Эй, ты!

Фигура замедлилась, но почему-то не спешила обернуться. Я почти перешла на бег и остановилась, только когда между нами осталось не более трёх шагов.

- Тоже ничего не нашёл? Пора возвращаться, поздно уже, да и дождь. Пойдём вместе? Ты…

Он молчал. Отчего-то я вдруг пожалела о своих словах, о том, что вообще открыла рот. Еще до того, как обернулась загадочная фигура – высокая, плечистая, несомненно, принадлежавшая рослому юноше…

…не юноше. Взрослому мужчине.

Я узнала его, разумеется, проглотив оставшиеся невысказанными слова вместе с воздухом и слюной. Профессор Мортенгейн собственной персоной. У нашей группы он проводил всего лишь пару вводных лекционных занятий в самом начале обучения, его основная занятость приходилась на старшие курсы, начиная с четвёртого или пятого, но я запомнила это хищное властное лицо, резкий отрывистый голос, идеальную дисциплину на его занятиях. А кто бы в здравом уме посмел вслух возражать матёрому чистокровному дуплишу?

Оборотни встречались редко, даже такие, легальные, полностью контролирующие звериную сторону своей натуры, подчинившие её человеческой разумной воле. И хотя все понимали, что Вартайт Мортенгейн никогда не обернётся в стенах Храма Наук, что он безопасен, как спящий младенец, проверять на собственной шкуре границы его известной в нашей части Виснеи вспыльчивости никому не хотелось. Мы, конечно, в шутку называли себя самоубийцами и безумцами, поскольку покинули семьи на целых семь долгих лет, чтобы корпеть над зубодробительными учебниками, раскалёнными котлами, дурно пахнущими пробирками и распотрошёнными трупами, вместо того, чтобы пить ягодную прянку на праздниках да рожать детишек на радость маме с папой... но всерьёз злить настоящего дуплиша?! Увольте!

- Простите! – забормотала я, делая шаг назад. – Профессор, я обозналась! И заблудилась, ничего я тут не ищу! Я…

И в этот момент его тёмное злое лицо, будто глиняная маска, раскололось на несколько частей. Из осколков личины благопристойного почтенного преподавателя на меня яростно уставились отвратительно жёлтые звериные глаза. А потом раздался утробный рык, одежда моментально разлетелась лохмотьями, и что-то чёрное, мохнатое, огромное, бросилось на меня, сминая лапами, точно влажную землю.

Я не успела даже выдохнуть, куда уж там – отойти.

Маленький круглый переносной светильник выпал из моей руки и погас. Я рухнула в мягкую сырую листву, а надо мной склонилась жуткая вытянутая морда, в нос ударил совсем уж неожиданный запах скошенной травы. Но принюхиваться было некогда: я увидела волчьи зубы, белые, острые, совсем близко – и завизжала так, что будь поблизости хоть один стеклянный кувшин, он непременно лопнул бы.

Выхухоль небесная, как же повезло, что Ист притащил своё пойло именно сегодня, не спасусь, так хоть перед смертью поору вволю!

А в следующую секунду визг, пронзительный, оглушительный, повторился, самым абсурдным образом – откуда-то сверху, с неба. Света почти белой луны вполне хватало, чтобы разглядеть происходящее. Тяжелая мохнатая тварь, совсем недавно имевшая более чем человеческий облик, спрыгнула с меня, позволив еле живой адептке увидеть пикирующую с тёмного неба здоровенную крылатую тень, визжавшую, как обезумевшая кикимора. Тень кинулась на оборотня.

Орёл? Журавль?! Я не разбиралась в птицах, никогда никого крупнее индюка-то не видела…

Это точно был не индюк!

Молния разломила небо пополам – и мне показалось, что я сошла с ума, что мои глаза мне врут, потому что голова огромной птицы, пытавшейся вцепиться здоровенными когтями волку в морду, была человеческой. Длинные белые волосы, искажённое яростной гримасой лицо, на котором выделялся жуткий, крючковатый, но всё-таки нос, а не клюв… Гневный визг, от которого кружилась голова, перекрывал раскаты грома.

Наверное, я и в самом деле сошла с ума, потому что различила в крике и клёкоте:

- Моё, моё, моё!

Я потрясла головой, пытаясь прийти в себя. Платье промокло, ныла подвёрнутая при падении нога.

Нужно вставать!

Нужно бежать… Пальцы нащупали во влажной листве довольно крепкую толстую палку. Отлично, можно на неё опереться.

Что бы тут ни происходило, мне нужно вернуться в Храм наук, и чем быстрее, тем лучше. Там можно позвать кого-то на помощь профессору… Впрочем, Шэд с ним, профессором, сам разберётся. Главное, ноги унести подальше. Ладно, оборотень-дуплиш, потерявший контроль, это я ещё как-то могу понять. Но вот такая вот жуть?!

Кое-как поднявшись, я попятилась, ещё одна молния осветила неумолимо окутывающую лес ночь. Волк неожиданно уставился на меня, а воспользовавшаяся его отвлечением птица – мне было проще называть тварюгу так – с торжествующим клёкотом взмыла вверх, вытянула лапы с острыми изогнутыми когтями, явно целясь в лицо преображённому профессору, отчего-то застывшему с устремлённым в мою сторону жёлтым звериным взглядом.

Это не моё дело, надо бежать, пусть себе сражаются!

Но отчего-то я только крепче сжала палку. Тварь камнем спикировала сверху, волк увернулся от её когтей, но женщина-птица неожиданно отпрянула и… плюнула волку прямо в глаза. Птичья слюна оказалась густо-зелёной, меня замутило от отвращения. Волк завизжал, как щенок, которому наступили на хвост, замотал головой, завертелся на месте, а крылатая мерзость накинулась на него с утроенной силой, не по-птичьи ловко полосуя когтями дуплиша, точнее – одну из его задних лап.

Даже не успев задуматься, я бросилась вперёд со всей скоростью, которую смогла развить, замахнулась так, что заныли руки, и ударила птицу палкой прямо по человеческой голове, подвывая от ужаса, со всей силой, на которую была способна. Не ожидавшая нападения извне тварь отлетела и врезалась в ближайший ствол дерева.

Оцепенение спало с профессора. Он поднялся, подволакивая заднюю лапу, с яростным хриплым рыком прыгнул на птицу, повалил её передними лапами на землю и принялся трепать, не обращая внимания на омерзительный душеразрывающий визг, разлетающийся по всему лесу. Облако перьев взметнулось в воздух, однако чудище всё-таки умудрилось вырваться. На очередное нападение оно не решилась, взмыло в небо и полетело прочь, бесшумно хлопая карикатурно огромными крыльями. Я проследила за тем, как уменьшается чёрная точка и вытерла лоб. Дождь перестал, но меня била дрожь. Не без труда я разжала пальцы, всё ещё крепко вцепившиеся в палку.

- Это тянет на зачёт, профессор? – пробормотала я, вдруг вспомнив о том, что невменяемый Мортенгейн тоже находится где-то рядом и, даже раненый, представляет для меня не меньшую угрозу. Не знаю, что с ним случилось, но человекоптица отвлекла его от явной попытки сожрать случайно встреченную в ночном лесу студентку.

И что мешало профессору вернуться к прерванному занятию прямо сейчас? Так сказать, подкрепиться, восстановить силы…

Я поискала взглядом чёрного волка и обнаружила его неподвижным, беспомощно распластанным на земле. Проклиная всё на свете и прежде всего – собственную жалостливость, сделала шаг, другой – и опять вовсе не в направлении Храма Наук.

Надо вернуться в Храм, и – если уж ты такая небезразличная жалостливая дура, Матильда Вэйд, – позвать на помощь тех, кто реально может помочь.

…а если помощь не успеет?

Ну и какое мне до этого дело?!

…я целитель!

Начинающий, неопытный, третий курс, пятая с конца по успеваемости в группе!

Ощущение близкой раны, чужой боли, чужой крови жгло ладони, зудело в районе солнечного сплетения, требуя оказать помощь, помочь. Несмотря на целых два года обучения с хвостиком, я почти никогда не оказывалась рядом с реально больным, тяжело раненым человеком… пусть не человеком, а дуплишем, разумным живым существом. Практика с пациентами должна была начаться только через год, первые три курса нас учили теоретически, на мертвяках, куклах да друг на друге. Мы даже царапины друг другу наносили, но они ощущались совсем иначе, нежели пульсирующая болезненная рваная рана.

Я опустилась на колени на влажную листву, заставила разгореться маленькую светосферу над головой и увидела, что волка больше нет. Передо мной снова оказался человек. Сначала мне показалось, что он без сознания, но потом профессор открыл глаза – мутные, покрасневшие, с посеревшей роговицей. Кожа вокруг тоже покраснела и сморщилась. Похоже, слюна мерзкой птицы по составу была близка к кислоте.

***

- Да что ж такое-то! – пробормотала я вслух, пытаясь сосредоточиться и прогнать страх и оторопь. А ну как крылатая тварь вернётся?! – За что мне это?! Что я делать-то должна?!

- Успокойся.

От неожиданности я вздрогнула и дёрнулась, но крепкая сильная рука ловко ухватила меня за плечо.

- Ты же магичка? Адептка из Храма Наук, целительница, верно? – низкий мужской голос был куда сдержаннее моего. – Успокойся и соберись. У меня ожог роговиц, а для полного счастья порвана мышца на ноге. Тебе нужно запечатать раны.

- Чего?! – пискнула я. Отчего-то я перестала понимать даже самые простые слова.

- Ты что, не умеешь запечатывать раны? Первокурсница?

- Умею, – снова пискнула я и откашлялась. – Теоретически.

- Сможешь хотя бы частично восстановить разорванную мышцу? Я и сам могу, но выйдет дольше. В ночь болотника наша регенерация работает куда хуже. Блэш, как же не повезло!

- Не пробовала, – я сглотнула. – Но в целом, наверное… Ну…

- Неумехи безрукие, – проворчал временно ослепший и обездвиженный профессор и приподнялся. – Бездари и кретины, грызуны безмозглые! Чем быстрее начнёшь, тем больше шансов у меня сохранить глаза. Ну, приступай… Да что ж ты так трясёшься-то?! Не съем я тебя!

- Только что собирались! – огрызнулась я. Так или иначе, подыхать у меня на руках он явно не собирался, и я немного успокоилась.

- Сама виновата! – неожиданно рявкнул Мортенгейн. – Кто же шляется по лесу в ночь болотника?! Бездари с квадратной башкой! И ведь предупредили же охрану никого не выпускать, так нет, всё равно просочились…

- Сами вы тут шлялись, пёс учёный, – я попыталась подняться, но он безошибочно ухватил меня за руку.

- Ну-ка, постой! Только попробуй уйти! Первый курс? Или уже второй? Небось, потому и выбралась сюда, траву какую-нибудь чудодейную отыскать пыталась, идиотка! Запечатай мне рану, если протянуть, будет хуже. Действуй, ну!

- А я не обязана! – мстительно отозвалась я, неожиданно кровожадно обрадовавшись тому, что он меня не видит. – Диплома у меня нет, а потому попытка применять способности вне стен Храма будет караться немедленным отчислением. Отпустите меня!

- Если ты сейчас же не начнёшь меня лечить, – зашипел профессор, - тебя не то что отчислят, ты у меня до конца дней судна под впавшими в маразм гоблинами мыть будешь!

Я почувствовала, как больно впиваются в кожу уже не совсем человеческие ногти, и ойкнула. Вот только стихийного оборота мне тут не хватало…

- Знаешь, почему в ночь болотника лучше никому из таких, как ты, не встречаться с такими как я? – голос дуплиша, казалось, проникал в голову, в кровь, растекался под кожей. – Именно в эту ночь мы хуже всего контролируем звериную сторону своей натуры. Поэтому мы стараемся уходить подальше от сладко пахнущих людей, а люди – умные люди – держатся подальше от нас, от лесов и прочих тёмных укромных уголков. Лечи, кому говорю!

- А могли бы просто вежливо попросить. Или спасибо сказать, – я выдохнула – очень хотелось сбежать и оставить блохастого нахала валяться голышом со сломанной ногой. Но вырваться из когтистой хватки не представлялось возможным. – Ну, нет, так нет. Прекратите меня так сжимать, мне больно!

- Ты ещё не знаешь, что такое «больно»! – прорычал профессор. – Больно – это когда у тебя вместо глаз – кровавая каша, и кость торчит наружу! А ты узнаешь, если не приступишь! – по его лицу пробежала тень едва сдерживаемой трансформации, ломая человеческие черты. Я снова ойкнула.

- Да дайте же мне встать! – перекатилась на четвереньки. – Кстати, а эта тварь не вернётся? Не хотелось бы…

- Гарпия? Не думаю. Понятия не имею, откуда она вообще здесь взялась, их же ещё два столетия назад передушили, как цыплят. Ан, нет, остались ещё.

- Что она от вас хотела?

- Это моя ревнивая бывшая.

- Тогда зря я её ударила, она достойна лишь жалости и сочувствия.

- Заткнись уже и действуй!

Я потёрла озябшие руки и решила начать с глаз. Запечатать рану – что ж, примерное представление, как это делается, у меня имелось. Не дать распространиться инфекции, если она проникла в кровь, погрузить в стазис поражённые ткани, снять боль… Боль должна быть адова, хотя бы от поврежденного бедра, но он терпит. Дуплиш, не человек, повезло же им с регенерацией... Впрочем, люди не зависят от болотника, не теряют над собой контроль, не клацают клыками…

- Не так уж плохо, – ехидно подал голос Мортенгейн. – Для деревенской безрукой бабки, разумеется, а не для студентки Храма Наук. Что ж ты делала на лекциях? Дрыхла или ногти полировала?

Я оторвала от юбки кусок ткани – что уж теперь! – и завязала ему глаза, мстительно затянув импровизированную повязку чуть сильнее, чем надо.

- Это необязательно.

- Мне так приятнее, не видеть вашу гнусную стрёмную неблагодарную рожу. Где там у вас что порвано? Жаль, что не оторвано.

Он ухватил меня за руку и потянул к бедру, едва слышно застонав. Только сейчас я осознала, что он действительно совершенно голый, везде – и рефлекторно отдёрнула руку.

- Дура, не дёргайся, нужна ты мне!

- Ну да, я уже видела, что вы предпочитаете тех, кто в перьях, – кивнула я. С разорванной острыми когтями гарпии мышцей оказалось сложнее, требовались и сила, и умение направить её в нужное место, одновременно чётко представляя оказываемое воздействие. Я положила руки на голое бедро профессора, стараясь не смотреть выше. Целитель… сейчас Матильда Вэйд – бесполый целитель, а вовсе не неопытная девчонка. Касающаяся больного, а вовсе не обнажённого дуплиша, привлекательного, как заработная плата министра и вредного, как палёный самогон! Минут десять я продержалась на чистом упрямстве, потом голова закружилась. Ещё десять минут – и я почти упала на голую профессорскую грудь.

- Слабачка! – прокомментировал Мортенгейн. А вот его голос звучал куда бодрее.

- Я… сейчас… схожу за помощью… в Храм.

- Вот ещё, не надо никуда ходить. И кстати – разболтаешь кому, укорочу на язык, поняла?

- Вы вообще меня не найдёте, – пробормотала я, сглатывая. В руках и ногах нарастала противная слабость, на лбу выступил липкий холодный пот. Слишком большое перенапряжение… хвостатый словно пил мою энергию. К тому же действие восстанавливающего речь эликсира вот-вот должно было закончиться. – Вы же меня… не видели.

- Зато я запомнил твой запах.

Я стала заваливаться на спину, а он приподнялся и ухватил меня одной рукой.

- Твой запах… Дивный.

Совершенно неожиданно он ткнулся носом куда-то мне под мышку, я попыталась отодвинуться.

- Эй, вы чего?! Прекратите. Я…

- Ты маленькая сладкая дурочка с сильным даром донора. Проклятый болотник, – не переставая меня обнюхивать, прошептал профессор. – Таким, как ты, нельзя обучаться целительству, слишком многое ты отдаёшь. Это… потрясающе. А для тебя очень опасно. Тебе никто этого не говорил? Кругом кретины.

- Один вы умный, я уже поняла, – огрызнулась я. – Вам уже лучше, я так вижу. Доберетесь сами теперь, куда вам надо, раз помощь вам не нужна. Отпустите меня.

- Сейчас… отпущу.

Он наклонился ко мне и неожиданно лизнул шею. Горячо и влажно.

- Грэт Всемогущий, тебе действительно надо уходить.

- А я о чём! Не слюнявьте меня, ненормальный…

- Прямо сейчас. Уходи.

- Так отпустите меня! – взвыла я, опять почувствовав острые когти. – Да что же вы де… Ай!

Он прокусил моё предплечье, острая жгучая боль сменилась ледяным онемением почти мгновенно. Профессор облизнулся. Зарычал, обхватывая меня рукой за шею, притягивая к себе. Вторая рука дёрнула ворот платья, беспомощно треснула ткань, обнажая грудь.

- Не надо, профессор…

Я почувствовала ладонь, гладящую меня по волосам, срывающую удерживающую их ленту, эта ладонь прошлась по всей их немаленькой длине, намотала их на кулак.

- Какая сладкая девочка… Даже жаль, что человек. Очень жаль.

- Не надо!

Губы профессора припали к моей шее, и я снова ощутила боль от неестественно острых зубов, моментально сменившуюся спасительным онемением. Кажется, оно волнами разбегалось по телу, которое то теряло чувствительность, то содрогалось от невероятного чувственного возбуждения.

…откуда? Почему? Он же мне не нравится! Да что там, совершенно отвратительный, потасканный, самодовольный тип, пусть даже и выглядит героем, а язвит так, будто на язык перца насыпали…

Но никакого перца в действительности не было, это я могла утверждать со всей уверенностью, потому что именно в этот момент язык профессора вторгся в мой рот, а руки уже стянули разорванный корсаж платья и нагло поглаживали обнажившуюся грудь.

- Не сопротивляйся, сладкая. Я могу не сдержаться и обернуться… и тогда всё закончится куда хуже.

- Жаль, что вас не сожрала гарпия! – бессильно зарычала я, пытаясь выбраться из-под его тяжелого тела – но куда там. За исключением всё еще закрытых раненых глаз, профессор, кажется, вполне пришёл в себя. И он действительно был близок к обороту – его трясло, и черты лица подрагивали. Сквозь привлекательный человеческий облик то и дело проступали искажённые звериные волчьи черты – и это было жутко.

Я решила сменить тактику.

- Пожалуйста, отпустите… вы же знаете, какие последствия может иметь нападение дуплиша на человека?! У меня влиятельная родня… Хотите скандала?!

Про влиятельную родню – это была ложь от первой до последней буквы, не было у меня никакой родни. Да и насчёт последствий я преувеличила. Вряд ли я смогу что-то доказать, свидетелей-то нет. Вряд ли любое моё доказательство будет что-то значить против слова именитого дуплиша.

Я блефовала, в карточных играх это иногда срабатывало, а в жизни – нет.

- Хочу тебя. Здесь и сейчас, кем бы ты ни была. Грэт Всемогущий, как же ты вкусно пахнешь…

- Вас уволят!

- Не возражаю.

- Посадят в темницу! У меня отец… э-э-э… городской судья!

- Да хоть бы и сам Его Величество. Я хочу тебя.

Он снова поцеловал меня, язык протолкнулся между губ так, что я едва не закашлялась. Целоваться мне уже доводилось, пару раз, но куда более целомудренно, что ли… Мой единственный и недолгий воздыхатель только едва ощутимо касался губ. И в тот момент меня это не слишком-то впечатлило.

А сейчас…

Я позволила стянуть с себя порванное платье только потому, что понимала – разорвёт в лоскуты, никакой бытовой магией потом не восстановить. Поняв, что мольбы и угрозы на озверевшего профессора не действуют, постаралась охладить его пыл ледяным презрением и равнодушием.

Не помогло. Плевал он на моё презрение.

Да и с равнодушием выходило плохо.

Сначала меня затрясло, заколотило ознобом, когда он стягивал с меня облегающие панталоны. Губы профессора прошлись по животу, безошибочно спускаясь к треугольнику между ног. Сильные руки раздвинули колени, язык, только что хозяйничавший в моём рту, моментально облизал чувствительные складочки («две пары складок кожи, составляющие часть женских наружных половых органов», - зазвучал в голове мерный голос преподавательницы по анатомии), и от стыда и страха я вцепилась в густые волосы Мортенгейна, стараясь посильнее дёрнуть густые тёмные прядки.

- Прекратите! Да вы… вы...!

Он не обращал внимания, словно охваченный приступом безумия, неконтролируемого, как недавний оборот. Я попыталась мысленно отстраниться от вороха незнакомых ощущений, не реагировать, не откликаться, просто перетерпеть, но пресловутые ощущения проползали внутрь, как холод поздней осени сквозь влажную тонкую одежду. Настойчивые и бесстыжие ласки, горячий язык, скользивший между ног, выступающая влага смазки, животная чувственность, передававшаяся мне от обезумевшего Мортенгейна. Как же так, я же целитель, я знаю, что это возбуждение насквозь физиологично, я знаю всю анатомию и физиологию процесса, но знать и чувствовать – разные вещи.

«Если партнёрша возбуждена, акт коитуса пройдёт легче и безболезненнее…»

Словно подслушав мои мысли, Мортенгейн приподнялся, накрывая меня собой, член ткнулся между ног, а я снова дёрнула его за волосы.

- Не надо, да перестаньте же вы! Шэд, вы не в себе, профессор, очнитесь…

Куда там.

Я только беспомощно застонала, чувствуя, как он вторгается внутрь, чувствуя, как легко и безвозвратно лопается хрупкое свидетельство девичьей невинности. Сущая ерунда, столь высоко, тем не менее, ценимая в нашем «обществе».

Будь проклято это общество, всегда и во всем обвиняющее только женщину, требующую только от женщины, непримиримое к женщинам. Будь прокляты дуплиши, считающие, что им всё дозволено просто потому, что «я хочу»!

«Нарушение целостности девственной плевы нередко сопровождается…»

Ох, хватит думать цитатами из наших лекций. Выхухоль небесная, как же так, почему, как же так…

- Грэт Всемогущий, ты девственница? – Мортенгейн замер на миг, по его ослепшему лицу ничего нельзя было прочесть, я чувствовала только, как член пульсирует внутри, казалось, стоит профессору шевельнуться – и я порвусь, точно тонкая медицинская марля, натянутая до предела. Я не ответила, постаравшись замереть. Губы Мортенгейна неожиданно ласково коснулись щеки. Кажется, я заплакала.

- Это потрясающе. Сладкая невинная девочка, – тихо пробормотал Мортенгейн. – Нет, солёная…

Его губы снова обхватили мои, и я не почувствовала своего чужеродного привкуса. Теперь он целовал меня иначе – всё ещё глубоко и властно, но медленно, будто бы стараясь прочувствовать каждую секунду, попробовать каждый миллиметр. И одновременно он начал двигаться внутри меня, тоже медленно, но незаметно ускоряясь с каждым толчком.

Боль отступала, как вода в период отлива, теперь она маячила где-то на горизонте, бессмысленная, будто полнолуние в пасмурную ночь. Зато с каждым новым толчком какое-то новое чувство раскрывалось внутри лепестками исполинского цветка. Что-то такое щекочущее, нарастающее по спирали, заставляющее неуверенно двигать бёдрами ему навстречу, углубляя проникновение…

«Что-то такое»?! Мне, будущему целителю, понятно, что это за «такое». И мне ли, будущему целителю, не знать, чем это всё заканчивается?!

Общество, не стоит забывать, категорически не приветствует ни женщин, избавляющихся от нежеланного внебрачного плода, ни женщин, этот плод носящий.

Мортенгейн зарычал, снова прикусывая мою многострадальную шею. Я должна была оттолкнуть его, я понимала, что в состоянии помрачения рассудка ни о какой осторожности он и не подумает – ему-то что! А вот мне стоило подумать, стоило попытаться вывернуться. Но в какой-то момент желание, моё собственное желание, стало нестерпимым, и я сама обхватила ногами его бёдра, не давая отстраниться, боясь и одновременно всем телом, всей душой, всей своей сущностью предвкушая первую в жизни разрядку. Это было слишком, слишком походило на наведённый морок, но в тот момент сопротивляться мороку я была не в силах. Когда горячая струя мужского семени с легким толчком очутилась внутри моего тела, я лишь благодарно всхлипнула, уносясь в свою персональную Счастливую юдоль. Голова беспомощно ёрзала по земле. Нас двоих, связанных немыслимой тягой, потряхивала общая мучительная восхительная судорога, он всё ещё оставался во мне, я почувствовала, как Мортенгейн сдавливает зубы на моем предплечье и потянулась за поцелуем. Жарко выдохнула ему в рот, наслаждаясь тёплой распирающей тяжестью внизу живота, вкусом его слюны. Пальцы пробежались по лопаткам, по пояснице – мне отчаянно захотелось его потрогать. Попробовать его – везде, всего.

- Я тебя найду, маленькая беспечная человечка, – задыхаясь, прошептал профессор Мортенгейн. – Ты же из Храма наук? Непременно найду. Хочу смотреть в твои глаза, когда ты снова будешь стонать подо мной. Хочу рассмотреть тебя всю.

Я положила руку на его член, влажный от моей крови… и не только крови. Сделала несколько движений вверх и вниз...

…протрезвление накатило резко, словно мне на голову вылили ведро ледяной воды. Холодная и влажная листва, на которой мы лежим, профессор-дуплиш и глупая адептка третьего курса – мокрые, перепачканные. Я моментально разжала руку, тело разом ослабело.

Выхухоль небесная, что только что произошло?!

- Хочу видеть, как мой член растягивает твой рот, какое у тебя лицо, когда ты кончаешь, раз за разом, снова и снова… – продолжал шептать Мортенгейн, прижимаясь ко мне.

- Примерно такое же, как у гарпии, козёл вы похотливый! – взвыла я. – Не найдёте и не увидите, ещё чего! Будьте вы прокляты!

Профессор хмыкнул, снова попытался коснуться губами моей щеки, но я протестующе замотала головой, силясь подняться, голые ступни и ладони скользили по влажной листве и траве. Какой стыд, мерзость какая, гадость какая!

Сперма текла по внутренней стороне бедра, я чувствовала это, и меня передёргивало от отвращения.

- Люблю таких… живых. Строптивых. Вздорных. Они слаще безвольных амёб. Ты прелесть, девочка.

Я потянулась к его лицу и вцепилась зубами в колючую щёку. Вместо того, чтобы ойкнуть, Мортенгейн застонал и впился в мои губы. А потом вдруг приподнялся и с неожиданной силой отшвырнул меня так, что я ударилась о какое-то тонкое чахлое деревцо, кажется, сломав ствол. Так что ойкнула уже я – сначала от боли, потом – от страха. Вместо профессора прямо передо мной стоял огромный чёрный волк с запёкшейся кровавой коркой на глазах. Он шумно втянул носом воздух, оскалился, сделал пару шагов ко мне, заставляя меня вжаться в землю – и внезапно могучим прыжком нырнул в заросли каких-то кустов.

Я сидела неподвижно ещё какое-то время, потом кое-как поднялась и устало уткнулась лбом в шершавый древесный ствол.

Тихо подвывая про себя, я кое-как проскользнула в свою комнатёнку при Храме, благодаря всех богов тёмного горизонта, что Аглана, моя соседка, на пару дней уехала проведать захворавшую мать. Каково мне было бы сейчас смотреть ей в глаза?! Кому бы то ни было…

Пробралась кое-как мимо дремлющей охраны, стягивая заледеневшими ладонями порванное на груди платье.

Закрыв за собой дверь, я еще и кроватью её перегородила – для надёжности. И окна зашторила. Хотя о какой надёжности может идти речь?! Если проклятый дуплиш захочет меня найти, кровать ему не помеха…

Матильда, ты окончательно сошла с ума!

Прежде всего я юркнула в душевой закуток – крошечное тесное помещение, где можно было потянуть за металлический рычажок и несколько минут постоять под потоками тёплой воды. Будущим целителям полагалось держать тело в чистоте, а ближайшая речка находилась в паре миль от Храма Науки, не набегаешься. Потом я завернулась в домашний халат и принялась трудиться над испорченным платьем: бытовую магию, в отличие от целительской, я освоила очень даже прилично. Разорванный корсаж удалось восстановить почти идеально, но что делать с юбкой? Оторванный кусок – надеюсь, он слетел с глаз профессора во время оборота – останется оторванным… Пришлось немного укоротить юбку в целом.

Будь проклята моя жалостливость и неумение вовремя проходить мимо! Но кто же знал, что всё закончится… так.

Скотина мохнатая! Ненавижу! И очень надеюсь, что гарпия достанет его, рано или поздно. Лучше рано. Да что там, я сама бы ей приплатила… Как он мог? За что?

Я скинула халат и стала рассматривать себя. Места укусов на шее, плечах и груди налились розовым и лиловым, между бёдер всё саднило. От воспоминаний накатывала дурнота. Мерзость какая! Ещё и сделал что-то со мной, чтобы я не сопротивлялась, а наоборот, отвечала ему со всем старанием. Чтобы потом сказать – ты же была согласна, маленькая развратная дурочка!

Ну, да. Согласна, как же. И вообще, во всём сама виновата: сама заявилась в лес, когда там разгуливал одуревший по своему оборотническому расписанию дуплиш, сама спасла его от птицы с бабьей головой, сама осталась с раненым, хотя могла сбежать. А говорила мне бабуля не бродить по ночам в незнакомых лесах и не разговаривать с посторонними волками! Что он сделает со мной, если найдёт, как и обещал?

Что я сделаю, если эта ночь не пройдёт бесследно?

Вернусь с позором домой, к бабушке?

Поток самобичевания был прерван этой отрезвляющей мыслью.

Нет, ну уж нет. Не для того мы с бабулей продали родительский дом, чтобы теперь из-за какого-то кобеля похотливого сдаваться на полпути! Если у этой ночи будут… последствия, избавлюсь от последствий, целитель я или нет, в конце концов. Если эта тварь захочет меня разыскать, ему придётся очень постараться.

Он же меня не видел, разве что – в несколько секунд после первого оборота и несколько секунд после, но учитывая, что было темно и насколько невменяемым он был в тот момент… А потом гарпия повредила ему глаза.

Милая, чудесная птичка, я тебя совсем не осуждаю…

Следы укусов? От них необходимо избавиться как можно скорее. Жаль, что, как и любой целитель, я не имею возможности лечить саму себя.

Что ещё?

В памяти всплыло, как Мортенгейн намотал на кулак мои волосы, тут же я вспомнила прикосновение горячего языка, губ, уверенное и бесстыжее, и меня затрясло. Проклятая псина, наверное, это какая-то магия дуплишей. Не хочу вспоминать, но ведь со стороны и впрямь могло показаться, что я не против. На поцелуй ответила, и… и… и стонала, как идиотка безмозглая, на весь лес. И бёдра сдавила – сама, когда он…

Я закусила губу, открыла дверцу прикроватной тумбочки, как была, голая, достала ножницы и отрезала волосы по плечи. Криво, косо, неумело. Замерла посреди рыжеватого облака, чувствуя необыкновенную лёгкость и одновременно пустоту, внутри и снаружи.

Слишком много потерь для одной-единственной ночи.

Вот так-то, профессор.

***

- Ты подстриглась?! С чего это вдруг?!

- Ну вот, а говорят, мужчины невнимательны к женщинам, – хмыкнула я, беззастенчиво плюхаясь на кровать. У шестикурсников Храма Наук были свои привилегии – например, одиночные комнаты. Предполагалось, что ничто не должно отвлекать дошедших почти до самой вершины пути героев от целительской науки.

С Истаем мы познакомились банально и просто – в день моего поступления, когда меня стошнило от волнения прямо на его ботинки. И вот с тех пор приятельствуем. Да что там – дружим, как брат и сестра, что особенно ценно – безо всякого романтического подтекста, хотя многие в это и не верят.

Оно и к лучшему, особенно сейчас.

Мужская душа потёмки, лично я бы держалась подальше от такой коварной особы с некрепким желудком, но приятель вроде не против, шествует надо мной, беззлобно подтрунивая, как над маленькой сестрёнкой, вечно попадающей в дурацкое положение.

- Что это?! – ошарашенно спросил Исти, когда я, задержав дыхание, стянула закрывающий шею и плечи платок. Провёл кончиком пальца по следам профессорских зубов пальцем. – Откуда?! Кто…

- Разве не ясно, меня укусил взбесившийся ёж.

- Какой, Шэд его побери, ёж, Тильда?! Это, по меньшей мере большой и толстый песец, сиречь…

- Послушай, – выдохнула я. – Ты единственный человек, к которому я могу обратиться за помощью. Мне нужно сделать так, чтобы эти следы прошли без следа в кратчайшие сроки, понимаешь?

- Это ведь не человек тебя укусил? – тихо пробормотал приятель.

Я зажмурилась и кивнула. Возможно, эта информация была нужна для… лечения.

- Дуплиш.

- Но… – я прямо-таки слышала, с каким чудовищным скрипом в голове Истая крутятся извилины, не желая принимать и озвучивать единственно возможный вариант. – Но дуплиш в Храме Наук сейчас только один, и это…

- И это он, великий, ужасный, совершенно омерзительный. Он меня вчера ночью покусал за неуспеваемость. И не спрашивай подробности, пожалуйста, а то меня опять на тебя стошнит. Мне нужно залечить следы его зубов, понимаешь? Не могу же я ходить обмотанной в тряпки, как мумия, а вопросы мне не нужны.Чем быстрее, тем лучше. Короче, я немного скрываюсь, Ист.

- От профессора Мортенгейна, после того, как он укусил тебя в ночь болотника? Если, конечно, дело ограничилось одним… то есть десятком укусов…

- Двумя десятками, – мрачно отозвалась я. – Не ограничилось, было ещё много чего, но я не хочу и не могу об этом сейчас говорить. Ты мне поможешь?

Приятель смерил меня каким-то яростным и в то же время мрачным взглядом и ничего не ответил.

Мы встретились с Истом снова сутки спустя, в библиотеке. У шестикурсников была особая привилегия посещать это унылое местечко после завершения рабочего дня – предполагалось, что никакого более увлекательного вечернего досуга придумать они не смогут.

- Всё довольно плохо, – глухо сказал Ист, протягивая мне баночку с мазью. Баночка казалась тёплой на ощупь и была начисто лишена каких-либо надписей. На меня, обмотанную по подбородок шарфом, Ист смотреть избегал, буквально вонзаясь взглядом в пустое пространство кирпичной стены над камином. Камин был ненастоящий, огонь – необжигающей иллюзией, потому-то его и держали в библиотеке.

- В каком смысле? – нервно спросила я. Полтора дня, прошедшие с роковой встречи в лесу оказались непростыми. Меня то и дело знобило, бросало то в жар, то в холод, днём клонило в сон, зато ночью глаза отказывались смыкаться, а на рассвете голова награждала свою хозяйку отборными кошмарами, в которых был ночной лес, запах влажной листвы и сырой земли, птицы с человеческими головами, и – Мортенгейн. Везде и всюду, чудовищно неумолимый, тяжёлый, жаркий и бесстыжий. Я постаралась хотя бы как-то внутренне смириться с самим фактом этой нашей ночи – в конце концов, я не из аристократок с их культом добрачной невинности. Разумеется, будь моя воля, Мортенгейн до конца жизни – как он там выразился? За гоблинами бы судно выносил? Ну, ладно, примем за аксиому смягчающее обстоятельство – он был несколько не в себе, да и назад уже ничего не вернёшь, стоит ли сокрушаться до седых волос. Но что происходило со мной теперь?

Может, от дуплишей возможно заразиться не только блохами, но и… нет, конечно, я не думала, что способность к обороту передаётся через укус или – о, боги тёмного горизонта! – через постель, эти, некогда широко распространённые в наших краях суеверия давно изжили себя. Дуплишем можно только родиться, но в целом я знала об оборотнях и их особенностях преступно мало. Радовало одно – пока что Мортенгейн не попадался мне на глаза, а его ближайшие лекции у старшекурсников были отменены. Лечился.

А может быть, он вообще уволится?! Мечты-мечты… Вылечится он, к прорицательнице не ходи, причем очень быстро, учитывая их регенерацию, и вернётся. И, возможно, попытается найти меня… хотя, если так подумать – зачем? Уж точно не для того, чтобы принести бедной обесчещенной девице благодарности за спасение и глубочайшие извинения.

- Я мало знал о дуплишах, в конце концов, мы редко с ними встречаемся, да и они, с их способностями к восстановлению практически не обращаются к нашим целителям. Так что пришлось порыться в библиотеке, навести кое-какие справки у знающих людей…

- Спасибо, – мне неожиданно стало совестно – Ист помогал совершенно бескорыстно, а мне и отблагодарить-то его было нечем.

- Погоди благодарить. Слушай. Лекции Мортергейна отменены на четыре дня, так что время у тебя есть.

- Время на что?

- Чтобы сбежать!

Я так и села на стул.

- Куда сбежать? От него? Зачем я ему сдалась, Ист?! Я хочу залечить следы укусов, чтобы никто не увидел. А потом… буду жить и учиться дальше, куда деваться. Не я первая, не я последняя, на этом жизнь не кончается. Может, он уже и забудет обо всём к своему возвращению в Храм. Сдалась я ему, у него таких, как я, небось, как блох недавленных. К тому же доказательств против него у меня нет, опасаться ему нечего. Да и не видел он моего лица!

Я хотела сказать «надеюсь, последствий не будет» – но не сказала. Слишком уж напряжённое было у приятеля лицо.

- Он очень даже будет тебя искать, и со всем старанием. И дело тут вовсе не в твоём обращении к стражам, если ты об этом.

- А в чём? – мне стало совсем не по себе.

- Если я правильно понял, вы же… вы были… близки в ночь болотника, так? Ты – и профессор? Так?

Против воли моё лицо вспыхнуло. «Близки», так это называется! Я зло сжала зубы и кивнула.

Ближе некуда, выхухоль небесная.

- Он будет тебя искать, – выдохнул Ист. – И найдёт, непременно. Да, он тебя не видел, но он найдёт тебя по запаху, у дуплишей нечеловечески острое обоняние…

- Ист! Посмотри на меня, зачем ему такое недоразумение, как я? У него девок навалом, явно! Ты ещё скажи, что твои однокурсницы ему глазки не строят!

Приятель прислонился к книжному шкафу. Достал из кармана лучину, сунул в рот, пожевал – и выплюнул.

- Строить они могут что угодно, хоть ткацкие мануфактуры. У дуплишей свои заморочки. С одной стороны, они по большей части сейчас не заморачиваются поисками пресловутых «истинных», заключают между собой обычные браки, как и мы, нередко – договорные браки по расчёту. Частично они усмирили своё звериное начало, прошли те времена, когда дуплиши жили инстинктами и не могли зачать наследников ни с кем, кроме как с парой, чей запах казался им желанным, но! Они не люди. В ночь болотника их звериное начало особенно сильно. Обостряются инстинкты, в том числе, ну… и этот самый. Ищут самок для спаривания.

- Сам ты… – не сдержалась я, но осеклась на полуслове. Снова ощутила озноб, а следом – жар.

Со мной что-то не так.

- Ты будешь слушать или придираться к словам?! Дуплиши в ночь болотника агрессивны и озабоченны, но дело не только в этом. Теперь для Мортенгейна ты – его самка, понимаешь? Он тебя укусил, пометил. Ты его пара. Всё его естество будет требовать найти тебя, правда – и это хорошая новость – только в течение лунного цикла. Найти и, гм, ну… повторить. Повторить много раз. Это инстинкты его зверя, Тильда! Усмирить их насовсем у дуплишей не вышло, природа отвоевала у разума эту проклятую ночь. Вот как-то так.

- Я же не дуплиш! – пискнула я. – Или как там у них называется… дуплишиха? Дуплишица? Какая пара, Ист?! Он просто трахнул меня в лесу, хотя я была категорически против. Скотина мохнатая. Со своей парой так не обходятся, даже если одурел по каким-то календарным причинам.

Ист резко отвернулся, вытащил очередную лучину – и внезапно метко вонзил ее в мягкий корешок какой-то книги.

- Ты не понимаешь! Конечно, ты не его пара. Но раз уж всё так вышло… на месяц с ночи болотника он будет нуждаться в тебе, как в паре! Такие у них дурацкие обычаи, Тильда! Он будет нуждаться в тебе, а ты – в нём. Вас будет тянуть друг к другу, как истинную пару дуплишей, Тиль! Вот только влечение истинной пары снять искусственно очень сложно, а ваше пройдёт само – после следующего полнолуния. Тебе нужно продержаться вдали от него один лунный цикл.

- Я не дуплиш, – тупо пробормотала я. – И нуждаюсь я только в том, чтобы эту скотину парализовало ниже пояса.

- Шути, шути, пока шутится. В общем, если не хочешь провести следующий месяц в его постели – уходи из Храма. Ведь ты же… не хочешь этого, верно? Имей в виду – ребенок дуплиша от человечки будет человеком, а значит дуплишу не будет интересен, и помощи тебе с бастардом Мортенгейн не окажет никакой. Повторяю, у них сейчас в чести исключительно чистокровные браки по предварительной договорённости семейств.

Я стряхнула некстати навалившуюся оторопь и совершенно неуместное видение себя в одной постели с Мортенгейном, а потом ещё более дурацкую картинку громко и визгливо орущего младенца с волчьим хвостом и брезгливо мотающего головой профессора с ворохом пелёнок в руках. Ист совсем головой поехал?!

- Я. Не. Хочу! – отрывисто буркнула я. – Никаких… бастардов. Прекрати нести всякую чушь! Меня тянет только связать Мортенгейна и вмазать каблуком по яйцам!

Воображение снова сыграло со мной дурную шутку, подкинув восхитительное зрелище связанного по рукам и ногам гневно зыркающего тёмными глазами профессора и моей ступни, почему-то вовсе без туфли, без зазрения совести скользящей по его голой груди и ниже – по поджарому животу.

- Это сейчас не хочешь, потому что его рядом нет. Но очень скоро всё изменится.

- Даже если и так… – верить Исту не хотелось, но и врать мне он бы не стал, – месяц – это не так уж долго. Как-нибудь выдержу наведённый морок.

- Ты – возможно, а Мортергейн – очень сомневаюсь. Так что…

- Можно ли как-то… – я откашлялась и повторила громче. – Можно ли как-то замаскировать мой запах? Так, чтобы сбить с толку даже дуплиша?

Ист медленно вытащил из книги застрявшую лучину и повернулся ко мне.

- Можно. Я уже уточнил.

Приятель кивнул на неостывающую баночку, которую я продолжала вертеть в руке.

- Это от следов зубов. Должно помочь. Нейтрализатор запаха мне тоже может сделать одна моя умелая знакомая. Та, что делала тебе зелье для восстановления голоса. Но тоже не за просто так, сама понимаешь.

- Сколько? – мрачно спросила я. – С деньгами швах, сам понимаешь. На зелье всё потратила.

- Денег больше и не надо. Ей нужна личная подпись Мортенгейна на профессиональной рекомендации. Она даже согласна сделать нейтрализатор авансом как раз в течение суток, а ты добудешь ей подпись. Мортенгейн не в ладах с её папашей, так что добровольно не выйдет, но рекомендация от дуплиша – дорогого стоит.

- Эй! – очнулась я. – Как ты себе это представляешь?! Мы же не знакомы, это раз, и моя цель – как раз с ним не пересечься, это два!

- А это твои проблемы, подруга. Уж извини.

- Это ты извини, – я невольно потёрла укушенную шею, а потом бедро. – Спасибо. Скажи… скажи, что я согласна.

Как будто у меня был выбор!

На следующее утро Ист действительно принёс закупоренную стеклянную колбу с прозрачным содержимым и бумажный конверт. Сперва я ознакомилась с содержимым, точнее, попыталась ознакомиться – и недовольно уставилась на Иста.

- Это что ещё за каракули?!

- Это лафийская рунопись, – совершенно серьёзно отозвался приятель. – Моя знакомая планирует работать в лафийском посёлке.

Я подумала и всё-таки выдала:

- Но откуда я знаю, что здесь на самом деле написано?

- А что там может быть написано?! – поразился Ист. – Признание в любви?

- Ну-у…

- Если чего-то опасаешься, всё ещё можно отыграть назад. Но я дал честное слово, так что уж прости, если ты против…

Я ещё раз посмотрела на загадочный листок с закорючками лафийских рун.

- А ты уверен, что лафийцам мнение виснейского профессора будет значимо?

- Профессора-дуплиша, уверен, будет.

- Ладно, – неохотно выдавила я. – Сделаю всё, что смогу.

У себя в комнате я осторожно откупорила стеклянную ампулу. Поднесла к носу и принюхалась. Пахло ненавязчиво и приятно, с лёгкой ноткой горчинки, словно я растёрла в пальцах травинку. Неужели этот лёгкий аромат способен обмануть чуткое обоняние дуплиша?

Как бы то ни было, вариантов у меня особо нет. И не мешало бы подумать, как заполучить подпись этого пса блохастого под загадочными лафийскими закорючками. Никогда бы не отправилась работать к лафийцам. Конечно, говорят, они красивые – высокие, тонкокостные, длинноволосые, щедро одарённые магически и всякое такое, но нравы у них там слишком уж вольные и довольно странные. Целители им особо и не требуются – регенерация у лафийцев не хуже, чем у дуплишей.

Впрочем, как выяснилось, и дуплиши уязвимы – минимум раз в году уж точно.

Я нанесла нейтрализатор по схеме, изложенной мне Истаем: за ушами, в ложбинку груди, под мышками, на внутреннюю сторону бёдер, на запястья… Если бы я не знала, что именно требуется унюхать, никогда не обратила бы внимание на запах. Может, знакомая Иста ошиблась или обманула его?

…может, подпись профессора Мортенгейна можно подделать?

Может, он вообще перестанет преподавать в нашем Храме Науки и найдёт себе местечко получше? Что у нас тут хорошего: по лесам в неурочный час бродят человечки-целительницы, с небес опускаются гарпии, ремонт уже три года не делают, сливочный вишняк в столовой взбивают безо всякого усердия…

- Мать твою итить, Тильда!

Сварливый голос споткнувшейся о порог Агланы выдал всё это невнятной скороговоркой. Получилось что-то вроде «мать-ть-тильда». Я обернулась на голос соседки и подруги:

- Буду на том свете – передам ей обязательно. А твоя как поживает?

- Всех нас переживёт и похоронит, и ещё будет на мою могилку приходить с нравоучениями, – бодро отозвалась Агла, плюхаясь на кровать.

Моя соседка и по совместительству добрая приятельница имела весьма заурядную физиономию – и при этом незаурядный характер. В Храм Науки на общих основаниях она не поступила, но унывать не стала. Проработала год сиделкой старого капризного аристократа, горбатилась с утра до ночи и неожиданно пришлась богатому одинокому старикану по душе – он называл её дочкой, безропотно выполнял все указания юной помощницы, а в итоге тихо скончался, оставив ей внушительную сумму денег, которую не смогли отобрать даже налетевшие голодным вороньём невесть откуда взявшиеся родственнички. Другие девушки потратили бы деньги на развлечения и наряды, но только не Аглана – она снова отправилась брать штурмом Храм наук и, опять потерпев неудачу, осталась вольнослушательницей, оплачивая комнату, посещая все лекции и семинары, скрупулёзно выполняя все задания… Одно «но» - в списках студентов она не значилась и на диплом права не имела.

Невыразительную, несколько мышиную внешность: светлые, почти серые волосы, бледную кожу, тонкие бескровные губы, острый нос – она с лихвой компенсировала ярким, даже взрывным темпераментом. Обычно мне импонировала её фонтанирующая во все стороны эмоциональность, но сейчас я предпочла бы кого-то молчаливого и замкнутого.

- Представляешь, у нас изменения в расписании.

Не то что бы мне были свойственны предчувствия и обострено предвидение, но я даже не пыталась убедить себя, что всё обойдётся. Уже не обошлось.

- Что такое? – каменным голосом ответила я, примерно представляя, что сейчас услышу. И, к сожалению, не ошиблась.

- Этот, как его, с трудной фамилией, Мортенгейн, профессор нонемологии, будет вести у нас курс. Завтра первое занятие. В восемь утра! Ты представляешь?! Мы останемся без завтрака. Эх, сюда бы мою бабулю, уж та бы намотала его кишки на подсвечник за подобное…

Мысли бесновато толкались в голове. Ну, вот и всё. Он догадался, кто я.

- Нам же ещё рано проходить… эту… как его… целительство и физиологию нечеловеческих рас, вымерших и существующих, – выдала я еле ворочающимся языком. – Это вообще факультатив у старшаков!

- Так он будет не её читать, а общую анатомию, курс профессора Зиммельца, – Агла принялась возбуждённо болтать ногами, сидя на кровати.

- Что, в два раза больше анатомии?! От двух профессоров?

- Не-а. Зиммельца, видать, попросту турнули. Где он – и где дуплиш. Сама понимаешь.

- Он что, в карты проигрался, раз решил читать непрофильный для себя курс?

- Очень даже может быть. Потому что он не только нас взял, а первый и второй курсы тоже. И не только лекарей общего профиля, но вообще всех, прикинь?! Будет теперь пахать от рассвета и до заката, трудяжка. Ну и мы вместе с ним. Конечно, он тот ещё красавчик, но анатомия на рассвете – это перебор. Что думаешь, Тильда? Эй, Тиль? Не спи. Завтра, на лекции Мортенгейна выспишься!

У меня отлегло от сердца, даже голова закружилась от внезапно нахлынувшего облегчения. И одновременно что-то внутри томительно, мучительно сжалось.

Мортенгейн не уволился и не уехал. Он неожиданно взял все три младших курса, непрофильные для себя дисциплины. И я сильно сомневаюсь, что он испытывает денежные затруднения или внезапный трудовой порыв…

Он ищет меня. Ист прав, он действительно ищет меня, ту девушку, которую взял в ночь болотника, но которую не смог увидеть, только почувствовать запах. А я…

Если я не приду на завтрашнюю лекцию, он сможет что-то заподозрить. Смогу ли я держаться ровно и ничем не выдать себя? Всего-то месяц, после чего безумие дуплиша должно пройти без следа…

Места почти заживших – спасибо Исту и его мази – укусов предательски зачесались под строгим платьем адептки Храма Наук. Сколько девушек обучается на первых трёх курсах? Точно не скажу, но около пяти сотен, сто двадцать пять – на моём третьем. Убираем полноватых, слишком высоких, Муллу, у которой не хватает пальца на руке… Ладно, пусть будет четыре сотни. До следующего полнолуния осталось двадцать с лишним дней.

Мортенгейну нужно будет обнюхивать примерно по два с половиной десятка девушек в день. Чуть больше, если принять во внимание выходные. Вполне реально, если не циклиться на работе, а сразу приступать к делу – вызывать девиц, обнюхивать их, а может быть, даже попытаться узнать наощупь.

…ничего не подозревающие адептки будут изрядно шокированы подобными занятиями.