Не по сценарию

Асия

– Скорей, Асия! Давай сюда, девочка…

Стуча зубами, оглядываюсь в попытке отыскать в толпе лицо окликнувшего меня костюмера, но взгляд, как намагниченный, притягивается к отцу, сидящему на плейбеке. Он удовлетворен? Я все-таки справилась? Так хочется в это верить!

Подойти и самой отсмотреть полученный материал? Я выложилась на все сто, но папа редко когда бывает доволен. Мне же важно ему доказать, что я не зря подалась в актерский и дерзнула припереться к нему на пробы, а потом даже их пройти.

Ну уж нет, лучше я подожду, когда он сам захочет прокомментировать мою работу. Я трушу? О, да.

На улице минус двадцать. Мы знали заранее, что так будет, но о том, чтобы перенести съемки, никто даже не заикался. В том числе я, хотя на дни экстремально низких температур выпали как раз мои смены. Любые переносы – это убытки. Выросшая на съемочной площадке, я понимаю это как никто. И уж если на то пошло, жалеть себя непрофессионально.

Двенадцать дублей! Я не чувствую ни рук, ни ног. Изумительный, воссозданный по фотографиям начала двадцатого века костюм вообще не спасает от холода. Когда выходишь из роли, от него, по правде, вообще ничего не спасает. То ли дело, когда я нахожусь в кадре.

– Ты что, к земле примерзла?! – смеется Рита, опуская на плечи толстенный плед. – На вот, возьми, – в руки перекочёвывает металлическая кружка от термоса. Кожу до слез обжигает горячим. – Да пойдем же, ну!

Заторможенная, плетусь к актерскому вагончику. Рита о чем-то басит прокуренным грубым голосом. Я не разбираю слов костюмерши. Зато очень остро ощущаю навязчивый аромат чайных роз, а потом замечаю и корзину с цветами, едва поместившуюся на крохотной, втиснутой между диванчиком и гримерным столиком тумбе.

– Влад опять расстарался? – поигрывает нарисованными бровями Рита. Кажется, от холода у меня занемел даже язык. Максимум, что я могу сделать – дернуть плечом. И как хочет, так пусть это и понимает. – Смотри, Ась, не заиграйся с ним.

– М-м-м?

– Говорю, у него к тебе все серьезно. Головой думай, ага?

Острый взгляд из-под щетки наращённых ресниц царапает предостережением. И будто в подтверждение тому, что ее опасения возникли не на пустом месте, дверь вагончика открывается, впуская клубящийся холод и моего… парня. Пальцы Риты на крючках моего корсета на миг прекращают бег.

– Тём, ну ты чего! Я же переодеваюсь, – пищу. Кровь в щеках оттаивает, стыдливый румянец заливает кожу багрянцем. Пусть он уже видел меня без одежды, я… Короче, я еще не привыкла расхаживать перед ним неглиже. Я и Риты, если честно, стесняюсь. Хотя чего она не видела, казалось бы, за сорок лет работы костюмершей?

– Понял. Отвернулся! – растекается в нахальной улыбке Басов, демонстративно выставляет над головой руки и поворачивается ко мне спиной. Так неспешно, что это не может не навести на определенные мысли. С губ слетает глупый смешок. Позер! Впрочем, разве может быть другим всеобщий любимец публики? В отличие от меня, на счету Артема уже есть с десяток ролей. И все они крайне успешные. В свои двадцать три Тёма – настоящая кинозвезда. У него миллионы подписчиков в соцсетях, толпы фанаток и блестящее будущее, завизированное расписанным на два года вперед графиком съемок. Он может быть с любой девушкой в этой стране, но выбрал меня. Я боюсь, что когда-нибудь мое сердце просто разорвется от счастья. И любви, которую нам приходится держать в тайне. И не только из-за меня. Басову тоже ни к чему постоянная девушка. Наличие таковой, если верить пиарщикам, нанесет урон его популярности.

Платье падает к ногам. Осторожно переступаю через пышные юбки, которые я бы в жизни не смогла самостоятельно отутюжить, а умничка Рита, вон, ничего, справляется.

Телом прокатываются волны озноба. Покрасневшая кожа до слез печет. Из плюсов – мое кровообращение, наконец, восстанавливается. Из минусов – это весьма мучительный процесс. Я и забыла, насколько болезненным он может быть. Кажется, в последний раз я переживала нечто подобное в детстве, когда увлекшись лепкой снеговика, чуть сама не превратилась в сосульку. После я свалилась с чудовищным бронхитом, а моя няня была уволена.

Быстро переодеваюсь в теплый флисовый костюм, стараясь не испачкать ткань гримом.

– Пойду, покурю, – хрипит Рита. Я малодушно киваю, отлично понимая, что в любой другой ситуации отругала бы ее за пагубную привычку. Не люблю, когда люди так безответственно подходят к вопросу здоровья. Но сейчас мне совсем не до этого. Жду, когда мы с Тёмой останемся одни и сможем поцеловаться. Внутри все дрожит, но на этот раз совсем не от холода.

Как только за Ритой закрывается дверь, падаю к нему в руки.

– Стопэ, малыш. Сначала объясни, что это за дерьмо? – Басов кивает на злосчастный букет.

– Это цветы, Тём, – глубокомысленно изрекаю я, в панике бегая глазами по стенам вагончика.

– Да ты просто Капитан Очевидность, Асия, – хмыкает парень, развязно падая на узкий диванчик и закидывая ноги на огромный квадратный кейс нашего гримера.

Пренебрежение Тёмы обидно почти до слез. Я же много раз объясняла, почему не могу отшить Худякова. Пока не могу! Но разве это означает, что я как-то поощряю его ухаживания?!

«А разве нет? – раздается насмешливый голос внутри черепной коробки. – Ты же согласилась выйти за него замуж!»

Ч-черт. Как же это все… сложно. Ощущение, что я сама себе не принадлежу, убивает. С другой стороны, я под таким давлением, что это и неудивительно. Любая бы на моем месте не выдержала.

Последний фильм моего гениального отца провалился в прокате с оглушительным треском. Из-за неспособности среднестатистического зрителя оценить его мысль и гений, папа оказался по уши в долгах. А его репутация… Не сказать, что она была сильно подмочена, в конце концов, отец – редкий деятель искусства, ставший при жизни классиком, но все же ей был нанесен ущерб. Особенно ценность папы упала в глазах продюсеров, желающих вложиться в его новый проект. Потому что единственная цель этих акул – прибыль.

И тут на выручку пришел Влад. Точнее, его продюсерская компания. А я из незавидного ранга пристроенной по блату студентки актерского перешла в ранг снимающихся и подающих надежды актрис. За все эти блага от меня только и требовалось, что согласиться на ухаживания Худякова. О том, какой они примут размах, меня почему-то уведомить забыли. Или же папа сам не ожидал, что Влад до того развернется, что через полгода наших недосвиданий предложит мне руку и сердце.

Стоит вспомнить тот день, как у меня внутри в узлы все стягивает. Худяков предложил мне выйти за него на большом светском рауте, организованном моей матерью. И только наличие десятков любопытных глаз за столом оправдывает тот факт, что я не отказала ему тут же. Не захотела унижать человека. Не смогла. Да и отец смотрел на меня так давяще, что… В общем, я была вынуждена кивнуть. На большее меня не хватило. О чем говорить, если мне даже сейчас, по прошествии полугода, все еще довольно странно осознавать, что будущее отца в кино вдруг стало зависеть от какого-то выскочки без роду и племени и от меня – его маленькой девочки, которая всю жизнь только и делала, что доказывала всем на свете свое право носить отцовскую фамилию.

Весам, на одной чаше которых был мой отец в искусстве, а на другой – глупые девичьи чувства (а точнее – их отсутствие), не потребовалось даже секунды, чтобы сориентироваться, куда им качнуться.

Это было обидно. Но еще больше смешно. Ведь папа хоть и строил из себя порой рубаху-парня, никогда таковым не являлся. Исходя из разговоров, что до меня долетали в детстве, на мою руку и сердце мог претендовать разве что принц с девятизначным счетом в швейцарском банке. На деле же оказалось, что если прижучит, счет в банке вполне компенсирует все остальные недостающие составляющие идеального зятя.

Я совсем не такая, как мой отец. Мне плевать на родословную и условности. Точнее, мне было бы плевать, если бы Влад мне хоть чуточку нравился. Но этого нет и близко. Более того, меня порядком пугают голодные взгляды, которые я на себе ловлю, когда Худяков думает, что я их не замечаю. В открытую он ничего подобного не позволяет. Мне даже нечего ему предъявить. Держится Влад безупречно, четко соблюдая обозначенные мной границы и не пытаясь залезть мне в трусики. Его актерская игра настолько безупречна, что про себя я думаю – он не туда пошел. Ему не в продюсеры надо было подаваться, а на актерский. Если у Худякова вдруг не срастется с продюсерством, он может смело продавать обучающие курсы для менее сведущих в деле ухаживания мужиков.

Жаль, на меня не действует его безупречная тактика.

Но еще жальче, что я не могу в этом признаться. С недавних пор я и сама попала в зависимость от этого человека. Это он уговорил папу дать мне шанс, когда утверждённая на мою роль актриса в последний момент сорвалась.

Блин. Как же все запуталось!

Может, не надо было признаваться ему, что я девочка? Когда это все только-только стало закручиваться, я действительно ею была. Не зная, как охладить его пыл, однажды я выпалила, что не из тех, кто занимается сексом до свадьбы, и... Кажется, он принял это как вызов. Точно. Все дело в этом. Не надо было это Владу рассказывать! Но кто же знал, что этого ненормального только раззадорит моя невинность?

– Тёмочка, я тебя одного люблю. Ты же знаешь.

Губы дрожат. Я так боюсь, что ему надоест нелепая ситуация, в которой мы оказались! Так боюсь… Вот почему Худяков решил, что может замахнуться на авторское кино?! Продолжал бы и дальше клепать тупые сериалы для домохозяек. Это вполне ложится на Влада и, судя по всему, отлично у него получается. Так нет же. Тесно ему, видите ли. На святое решил посягнуть. Да что он вообще понимает в искусстве?!

Ч-черт. И все-таки я, кажется, сноб.

Тёма ничего не успевает ответить, потому что к нам без стука вваливается представитель кейтеринговой компании, обслуживающей съемки.

– Кинокорм с доставкой в гримерку? – дергает бровью Тёма. – Даже со мной так не носятся.

– Зато тебе платят по пять тысяч баксов за смену, – пытаюсь сгладить я. И поскорее выпроваживаю девицу, даже не потрудившуюся скрыть одолевающего ее любопытства.

И да, мне немного неловко от того, что у меня, благодаря вниманию Влада, есть некоторые привилегии. Даже отец об этом не позаботился, посчитав, видно, что будет неловко так нагло выделять свою дочь. А Худяков, судя по благам, которые на меня сыплются день и ночь, только и думает, как еще облегчить мой тяжкий актерский быт. И плевать ему, кто и что подумает. Потрясающая дерзость, которая вызывает даже некоторое восхищение. Он вообще классный мужик. Наверное. Только я другого люблю. И что с этим делать, не имею никакого понятия! Съемки – ладно. Но впереди постпродакшн, который займет еще как минимум год. Не могу же я водить его за нос все это время? Да и не хочу… водить. Это низко.

– Выброси их.

– А?

– Веник, говорю, выброси. Он не узнает.

– Тём, ну цветы-то тут при чем? – с тоской гляжу на нежнейшие кремовые розы. – Давай я не буду их забирать домой? – нахожу, как мне кажется, компромисс.

– Отлично ты придумала. Будешь здесь ими любоваться, да? Домой-то ты хорошо если поспать доезжаешь, а здесь по пятнадцать часов торчишь. Действительно, пусть тут остаются, – замечает издевательски Басов.

Вкуснейший том ям становится поперек горла. Аппетит пропадает, будто его и не было.

– Тебе тоже дарят цветы поклонницы, и ничего. Я не устраиваю из этого трагедии.

– Ни на одной из своих поклонниц я не собираюсь жениться.

Это правда. Но я, кажется, уже не выдерживаю давления, и потому меня несет:

– Что не мешает им бомбить твою личку фотками голых сисек.

Ну, ведь и правда, на меня давят со всех сторон! Со всех – буквально. Это самый ответственный, самый изматывающий момент моей жизни, но я ни от кого не чувствую поддержки. Разве что от ненавистного Худякова. Что это, если не ирония?

– Да лучше бы ты Худому фото своих сисек послала, чем обручилась на глазах, блядь, у всего ебаного бомонда!

– Ты сюда поскандалить пришел? – сглатываю я. – Спасибо. Это как раз то, чего мне недоставало после двенадцатичасовой смены на адском холоде.

– Охренеть! Я еще и виноват, – взвивается Басов. – Знаешь что, Асия? Да пошла ты!

Асия

– Ась, ну почему до тебя невозможно, блин, дозвониться?! – Первое, что слышу, проснувшись поутру. Или уже обед? Судя по льющемуся в окно свету, это больше похоже на правду. Зажимаю телефон плечом, спускаю ноги с кровати и, зевнув, интересуюсь:

– А почему ты все время звонишь в такую рань?

– Три часа дня!

– Три?! Господи, Шурка, я опаздываю! Давай я тебе завтра перезвоню, ага?! Поболтаем. У матери юбилей и…

– Вообще-то я тебе по делу звоню, – язвит Чуранова. – Рабочий чат ты, похоже, тоже не читаешь.

– Да я домой вернулась под утро! Когда мне его читать? – пыхчу, подставляя чашку под рожок кофемашины.

– Примерно так я и подумала. Поэтому спешу сообщить, что завтра у тебя выходной. График съемок чуток подкорректировали. Оторвись за нас двоих, ладно?

– Звучишь как настоящая деловая колбаса, – с улыбкой поддразниваю лучшую подругу.

С Шуркой мы познакомились на прослушиваниях. Это была моя первая вступительная кампания. И ее третья. Я прошла дальше, а она нет. Удивительно, но этот факт не встал между нами. Скорее даже наоборот, отринув все стереотипы о классовой ненависти, Чуранова была едва ли не единственной, кто за глаза не попрекнул меня тем, что за моим поступлением стоит именитый отец. В мой талант Шурка верила безоговорочно. Как никто. В первый раз увидев мою игру в студенческой постановке, она решительно заявила:

– На следующий год я поступать не буду.

– Как? Почему?! – возмутилась я.

– Потому что у мира уже есть ты.

Я ошалела! Стала ее переубеждать. Давила на то, что кино – ее страсть. Она сама не раз говорила об этом. Но все мои аргументы разбивались о ее непреклонное:

– Благодаря тебе, Аська, я и так работаю в составе съемочной группы. Меня все устраивает. Со временем, может, поступлю на продюсерский.

В то время должность Чурановой звучала примерно как «ассистент ассистента продюсера», и, говоря по правде, моя помощь в ее трудоустройстве заключалась лишь в том, что я обратилась к отцу, поняв, что в противном случае Шурка будет вынуждена вернуться в свою деревню. Платили на такой должности мало. А работы было столько, что на нее соглашались лишь дураки, ну или истовые фанатики вроде Чурановой. И вот спустя пару лет она уже сама дослужилась до должности ассистента в съемочной команде самого Бурхана Юсупова. То есть моего отца, да.

И все-таки я думаю о папе хуже, чем он есть. Сердце противно сжимает мысль, что это ради меня он внес изменения в график. Наверняка заметил, как я измучилась на морозе, и пожалел. Не очень профессионально? Наверное. Но трогательно до легкого спазма в горле.

– Я и есть деловая, Юсупова, – надменно заявляет Шурка и тут же портит все заливистым смехом. – Ладно, Юлии Кирилловне привет. И мои поздравления.

– Ага, давай, Шур.

– Слушай, а твой-то там будет?

– Тёма? Хм… Нет.

Наверное, нет. Мы же поругались. И я ни за что не приду к нему мириться первой. Не потому что такая гордячка, просто в мире, где ментальное здоровье выходит на первый план, надо быть полной дурой, чтобы не разглядеть в поведении Басова настораживающих попыток мной манипулировать. Вестись на них – значит, изначально выбирать проигрышную стратегию.

– Да какой Тёма?! Я про Худого!

– И ты уже называешь его этим ужасным прозвищем? Б-р-р.

– Ну, прозвище и прозвище, подумаешь.

– Мне вся эта блатная тема не заходит, Шурка. Каждый раз передергивает, когда его по кличке зовут. Как будто он какой-нибудь Дон Карлеоне местного разлива, ей богу.

– Он, может, и нет. Но капитал его семья сколотила в девяностые. А ты сама в курсе, кто в те времена взобрался на вершину пищевой цепочки.

Слова Чурановой заставляют меня понервничать.

– Слушай, Шур, я не пойму, к чему этот разговор?

– Просто… – в трубке щелкает зажигалка, – Будь с ним осторожнее, ладно?

– И ты туда же!

– А кто еще?

– Рита костюмерша то же самое говорила. – От парующей в моей руке чашки на стекле образуется облачко конденсата. Рисую на нем забавную рожицу.

– Ну, так мотай на ус.

– Шурка!

– Я серьезно, Асия. Без обид, но вы здесь в столице чутка разжирели от сытой жизни. Утратили нюх. Думаете, со всех сторон защищены – влиятельными родителями, мужьями, но жизнь, знаешь, она другая. Сегодня ты на коне, завтра – нет. С мужиками вроде твоего Худякова играть не стоит.

– Я не играю!

– У него на этот счет может сложиться другое мнение.

– Ч-черт. Я поговорю с ним, – заявляю неожиданно даже для самой себя. И такая вдруг легкость охватывает – просто гора с плеч! – Мы же цивилизованные люди, правда? Что мы – не договоримся? Я все ему объясню. В жизни ведь всякое бывает? Он должен меня понять.

– На этот счет у меня есть сомнения…

– Но?!

– Но горькая правда всегда лучше сладкой лжи.

– А я о чем? Обязательно поговорю с Владом, когда он вернется. Ох, черт! Мне, и правда, пора бежать!

Не став выслушивать Чурановские «пока», обрываю связь и мчу в отделенную от спальни лишь тонкой стеклянной перегородкой ванную. Квартиру в башне для меня приобрел отец в подарок на совершеннолетие. Тогда его дела еще шли нормально. Сейчас тоже выровнялись – во многом благодаря Владу. Но, конечно, все будет зависеть от успеха картины, в которой имею честь сниматься и я. Совру, если скажу, что это на меня не давит.

Прежде чем зайти в душ, проверяю мессенджеры. От Басова – ничего. Прекрасно. Просто, блин, потрясающе. Врубаю на полную мощь тропический душ. Это печально, но я все чаще думаю, что, может быть, поспешила, с головой нырнув с ним в отношения. Правда, я и теперь не понимаю, как могла бы устоять. Он такой… такой… что это было совершенно невозможно. Целую Тёму – и все внутри заходится от восторга. Если это не любовь, то что же?

Вернувшись в комнату, наношу легкий макияж с акцентом на глаза, долго-долго сушу и вытягиваю волосы, пока они не ложатся на плечи идеально гладким шелковым покрывалом. Поскольку юбилей матери приходится на самый разгар съемок, празднование будет довольно скромным. Ну… По меркам нашей семьи.

Ныряю в заранее приготовленное коктейльное платье из последней коллекции Schiaparelli. Беру маленькую сумочку, куда помещаются только телефон, права и губная помада. Уже на выходе распыляю в воздухе духи и становлюсь под образовавшийся дождь. Накидываю пальто. Подарок дожидается маму в багажнике. Я знаю точно, что он ей понравится, потому как этот сервиз она указала в своем вишлисте. Гостям данный список очень облегчает жизнь – не спорю. Но лично я предпочитаю сюрпризы, над которыми дарителю пришлось бы поломать голову, может быть, не один день.

Устроившись за рулем своей Ауди, еще раз проверяю мессенджеры. Тёма не объявляется. Меня бросает из крайности в крайность – от злости до страха, что он больше никогда мне не позвонит.

Выезжаю из подземного паркинга, заставив себя сконцентрироваться на дороге. Мороз давит, метет – отвлекаться точно не стоит.

Интересно, а если бы я врезалась – а хоть бы и во-о-он в тот фонарный столб, Басов бы объявился?

Фу, Асия, что за идиотизм? И главное, дальше что, если уже сейчас тебе надо попасть в аварию, чтобы привлечь его чертово внимание?!

Убеждаю себя, что все изменится, когда я поговорю с Владом. В конце концов, в чем-то Тёму можно понять. Он не привык быть на вторых ролях.

Приободрившись от этой мысли, в гостеприимно распахнутую дверь ресторана я захожу с улыбкой. Мама, как и полагается, встречает гостей у гардероба. Ей всего сорок, но выглядит она едва ли не моей ровесницей. Между ними с отцом двадцать лет разницы. Их история – банальная до оскомины. Студентка театрального без памяти влюбилась в известного режиссера. Я не уверена, что эти чувства были взаимны, но когда мать залетела, отец поступил по совести – женился на ней, влив в голубую кровь нашего рода значительную долю плебейской. Думаю, поначалу мама пребывала в уверенности, что вытащила счастливый билет. Может, даже надеялась стать отцовской музой. Но очень скоро папа постановил, что таланта в ней отродясь не водилось, а потому нечего и позориться. С тех пор мама занимается семьей и домом. В настоящий момент ее вроде бы все устраивает. Но я не уверена, что так было всегда.

– А вот и моя девочка! Шикарно выглядишь, – радуется отец, трижды касаясь губами моих щек. – Влад! – озирается. – Смотри, кто тут у меня!

Мои глаза округляются, потому что я никак не ожидала встретить здесь Худякова.

– П-привет, – каркаю, наблюдая за его приближением. Даже смешно, насколько этому мужику подходит его фамилия. Он на самом деле очень худ. И высок. А еще в нем отчетливо угадывается что-то опасное. То ли в проницательном взгляде, то ли в походке, то ли в странной манере держаться особняком в любом обществе.

– Добрый вечер. – Взгляд Влада прикован к моим глазам, но меня бросает в стыдливый жар, как если бы он скользнул намного южнее, к глубокому вырезу на моем платье.

– Я не знала, что ты вернулся.

– Я тоже не знал, успею ли. Не хотел обнадеживать понапрасну. Это платье как будто для тебя создано.

– Спасибо, – хрипну я. – Т-ты тоже отлично выглядишь.

Вру. Черты его лица достаточно грубые, чтобы его можно было назвать красивым. А тело слишком худое и вытянутое. Но смокинг на нем и правда сидит как влитой.

Боги, ну почему он так смотрит?! Я едва гашу в себе желание убежать, потому что кажется, ему только повод дай за мной погоняться.

Во рту сохнет. Я нащупываю телефон в сумочке.

– П-пойду освежусь.

– Наш столик у сцены.

И я почти не сомневаюсь, что это стол, за которым будет сидеть именинница.

Может, если Влад выпьет, будет легче донести до него мысль, почему я хочу забрать назад данное ему слово? Да, так и сделаю. Попытаюсь его расположить, настроить на нужный лад, и… вуаля.

Освежаться мне нет никакой необходимости. Поэтому, зайдя в туалет, я проверяю уведомления, атаковавшие мой телефон.

«Видела, как развлекается Басов?» – строчит Шурка в Телеге.

«Нет», – отбиваю зло.

«Ну, так зайди в сториз Сплетника». И вдогонку: «А я тебе говорила, что он – козел».

Нахожу нужный аккаунт, трясущимися руками жму на кружочек. Пролистываю несколько сториз, не имеющих к нам с Басовым никакого отношения, чтобы как дура залипнуть на следующих.

Мой Тёмка в окружении девиц за столом, уставленным ополовиненными бокалами и бутылками. Одна сидит у него на коленях, другой он что-то нашептывает на ушко. Какие-то люди рядом. Все неоднозначно, конечно, и в то же время так однозначно, что хоть вешайся. Горечь наполняет рот и спускается вниз по пищеводу, прожигая огромную дыру где-то между легкими и диафрагмой. Вот так, да? А за что? Я же люблю его! Я всю себя ему отдала, почему-то нисколько не сомневаясь, что Басов – моя судьба. Иначе бы я просто не подпустила его к себе. Не позволила бы… делать все, что он делал. Меня не так воспитывали. Боги!

Дверь в туалетную комнату открывается, впуская стайку празднично одетых женщин. Натягиваю на губы улыбку – актриса я или кто?! Даже обмениваюсь с ними парой соответствующих ситуации реплик. А на выходе едва не врезаюсь в поджидающего меня Влада.

– Тебя долго не было. Все хорошо?

– Все прекрасно. Чудесный вечер.

– Наверное, не пойму только, когда ты успела его оценить? – кривит губы в скупой улыбке. Ему тридцать семь. Он почти на шестнадцать лет старше. И сейчас, когда в уголках его близко посаженных глаз проступают тонкие морщины, наша разница в возрасте очевидна как никогда.

Сегодня я хотела поступить честно – сказать, что эти отношения не для меня. А теперь думаю, что с этим спешить не нужно. Еще один день ничего не решит, так? Почему бы и себе не помелькать под ручку с женихом на кадрах светской хроники? По крайней мере, это будет выглядеть на порядок солиднее посиделок Басова с теми шлюхами.

Проигнорировав замечание Влада, беру его под руку и, как ни в чем не бывало, сообщаю ему:

– Где-то тут работает фотограф. Как насчет пары снимков с невестой?

За все время нашей помолвки я не выставила в свои соцсети ни одной нашей совместной фотки. Я не уверена, что они вообще существуют в природе. Затаив дыхание, жду от Влада реакции, совершенно не в силах ее предсказать. У него, конечно, есть страничка в сети, но на ней я не нашла ни одной личной фотографии. Я вообще не замечала за ним готовности выставлять свою жизнь напоказ. Или банальной тяги к публичности. Скорей аккаунт Басова можно назвать рабочим. Не удивлюсь, если он откажет. Он же поэтому так долго молчит, скользя по мне задумчивым, абсолютно нечитаемым взглядом?

– Конечно, Асия. Давай сфотографируемся.

Влад

Просьба Асии сфотографироваться мягкой рукой стискивает мои яйца. Не без самоиронии думаю о том, что те скоро просто отвалятся за ненадобностью – настолько у нее поставлена хватка. Я даже гипотетически не могу представить ситуации, в которой смогу хоть в чем-то ей отказать. Я, сука, не трахался уже полгода, потому что для наследной принцессы Юсуповых секс до свадьбы – табу, а удовлетворять свои потребности с кем-то другим, как оказалось, стало табу для меня самого. И это осознание в какой-то момент обернулось охренеть какой новостью.

Не спешить? Ладно. Сфотографироваться? Куда улыбаться?

Я бы подумал, что мои яйца уже отвалились, если бы так явно не ощущал их тяжесть.

Стиснув зубы, захожу Асии за спину. Одну руку распластываю на ее подтянутом животе, пальцами другой обхватываю локоть.

Фотографы (их тут несколько) суетятся вокруг, наперебой подсказывая, как нам позировать. Вот только не похоже, что Асии это нужно. Она с детства блистала на красных дорожках вместе с родителями, и, кажется, дар хорошо получаться на фотографиях – такая же ее суперспособность, как и способность мной вертеть.

Ну, просто удивительно одаренная девочка мне досталась.

Взгляд соскальзывает вниз. Как зачарованный, перебрасываю ее волосы через одно плечо, поднимаясь вверх от локтя к ее лебединой шее. Меня ведет. От ее знакомого аромата и самого факта того, что прямо сейчас я могу к ней прикоснуться. В любой другой раз мне, сука, приходится держать дистанцию. А тут она сама развязала мне руки.

Сглатываю. Вверх за моими пальцами устремляются легионы ее мурашек. Желание узнать, где еще они обитают, скручивает низ живота. Я даже в глубоком пубертате не был так зациклен на сексе, как я на нем зациклился в свои, сука, тридцать семь.

Когда я до нее доберусь, она неделю не сможет ходить нормально. Неделю – по меньшей мере.

Не отказывая себе в этой малости, делаю жадный беззастенчивый вдох, вбирая в себя больше ее запаха, больше, больше… Асия дрожит, подтверждая, что ее чувственность полностью оправдывает мои ожидания. И может, даже превосходит их. Тяжело сглатывает и медленно-медленно, будто у нее заржавели шейные позвонки, поворачивается ко мне в полупрофиль.

Ее нежные пухлые губы дрожат. В ней нет ничего искусственного. Но именно такие, как моя девочка, становятся эталонным образцом для кучи телок, обращающихся к пластическим хирургам. Вот только какими бы золотыми не были руки врачей, природа все равно обыгрывает их всухую. Кажется, это называют породой… Оно идет изнутри. И проявляется, кажется, блядь, во всем: в царственной осанке, плавных движениях, гордом развороте плеч, идеальной способности держаться на высоте в любом обществе и поддерживать любую беседу. Это не пришьешь.

Я тупо не могу представить ее скандалящей. Или бестактной. Она – совершенство. И она моя. От носков туфель от Джимми Чу, заканчивая кончиками волос. Ох уж мне эти туфли… Пока я прикидываю, как ее ноги в них будут смотреться у меня на плечах, Асия мягко высвобождается из моих загребущих рук, намекая, видимо, что наша фотосессия подошла к концу. Моргаю. Она смущенно отводит взгляд, утыкаясь в сумочку. Достает телефон и с немного искусственной улыбкой интересуется:

– Опубликую эксклюзив, ты не против?

– И не стыдно тебе отнимать хлеб у писак?

– Ни капельки.

Растягиваю губы в ответной улыбке.

– Жестокая.

– Так ты не против?

– Нет. Меня отметишь?

Асия бросает на меня странный пристальный взгляд.

– Да. Конечно.

– Что тебя удивило в моей просьбе? – беру с подноса пробегающего мимо официанта два бокала. Шампанское здесь подают прекрасное. Впрочем, ждать другого от этой семьи и не приходится.

– Просто не думала, что тебе может этого захотеться.

– Отметки на твоем фото? Почему?

– Потому что ты не публикуешь личную информацию.

– А ты, оказывается, следишь за моей страницей?

Пожалуйста, можно я не буду анализировать тот факт, почему этот факт приводит меня в восторг? Вот просто пожалуйста. Маразм молодеет, конечно, но грешить на него в тридцать семь, как мне кажется, рановато.

Асия пригубляет шампанское и, серьезно на меня глядя, интересуется:

– А ты нет?

Ч-черт. Нет. Я все-таки бизнесмен. На такие глупости у меня просто нет времени. И слава богу, конечно, иначе это было бы совсем уж клиникой.

– Предпочитаю личный контакт, – замечаю ровно, позволяя ей самой решать, какой смысл я закладываю в эти слова. Судя по порозовевшим щекам, мой посыл Асия понимает правильно.

– Наверное, нам лучше вернуться за стол.

Покорно провожаю невесту к столику, потому как остальные гости уже и впрямь расселись, а ведущий мероприятия взялся за микрофон. Я не любитель подобных сборищ, ведь когда я только начинал свой путь, ни один из здесь присутствующих снобов не подал бы мне руки. Я этого не забыл даже теперь, когда все изменилось. Кто-то скажет, что мной управляют комплексы маленького человека. Но в моем примитивном мире это по старинке зовется хорошей памятью. Хорошая память – отличная штука, знаете ли... Она не дает потерять форму. Понимание того, что тебя выпрут из круга избранных, стоит только чуть оступиться, держит в тонусе. Да и вообще в нашем деле от земли отрываться – себе дороже. Пример моего будущего тестя служит лишним тому доказательством. Почивая на лаврах, Юсупов до того выпал из реальности, что перестал чувствовать нерв времени – непозволительная роскошь для любого художника. Если бы кто-то поинтересовался моим мнением, я бы сказал, что его последняя картина провалилась потому, что она опоздала лет на пятнадцать.

Юсупов стал ужасно зубодробильно неактуальным. Не смог поспеть за стремительно меняющейся действительностью. Забронзовел и сам не понял, когда его стали вытеснять молодые и дерзкие. Те, кому современные технологии позволили во всеуслышание заявить о себе без блата, семейных связей и финансирования от минкульта. Просто сняв свое кино на гребаный айфон…

Но мы об этом, естественно, никому не скажем.

В промежутках между тостами занимаюсь тем, что перепощиваю у себя сториз Асии. С довольством отмечаю, что она выбрала, пожалуй, самую интимную фотографию. На которой я выгляжу… да, в общем, тем, кем и являюсь – влюбленным в эту девочку по самое не хочу идиотом. Да и похер. Моих еще не отпавших яиц пока хватает, чтобы принять этот удивительный факт как данность.

Асия тоже то и дело бросает взгляд на телефон. Тот бесконечно булькает пушами, и что-то в ее лице наводит на мысли, что никакой радости увиденное ей не приносит.

– Как вчерашние съемки? Погода у вас тут была адовой.

– Точно, – кивает, переворачивая айфон вниз экраном.

– Замерзла? – хмурюсь. Как-то я упустил, что погода может подложить нам такую свинью, и только в разгар съемок обратил внимание на пугающие цифры в виджете. Отменять что-то было уже поздно.

– Угу. Это было… – Асия замолкает, подбирая слова подипломатичней, – изматывающе.

– Ты отлично справилась.

– Правда? – радуется. – Ты видел?

– Угу. На сколько ты похудела ради роли?

– На пять килограммов.

За ебучих два месяца. Этот факт меня немного взрывает. Ладно. Не немного. Но искушение сделать из Асии домохозяйку становится просто, блин, нестерпимым. Впрочем, чем я тогда буду лучше ее отца, сделавшего то же самое? Я знал о карьерных амбициях Асии, когда все завертелось. И я костьми лягу, чтобы ей в этом помочь. Потому что ее именитый папаша, из-за страха подвергнуться критике, похоже, не готов и пальцем пошевелить ради собственной дочери. Я же класть с прибором хотел на всю эту хрень. Моя женщина получит все, что только захочет. А если кому-то это не нравится, то он смело может сунуть свое ценное мнение в задницу. Где ему самое место. Как-то так, да.

– Женщины в начале прошлого века имели немного другую конституцию. В этом моменте папе очень важна достоверность.

– Женщины в начале прошлого века через одну болели чахоткой. Учитывая коллективный иммунитет к туберкулезу, я бы сказал, что задача, которую твой папа поставил перед актерами, абсолютно непосильна.

В какой-то момент мне начинает казаться, что Асия бросится на защиту отца, но потом замечаю, что ее губы поджимаются, чтобы скрыть улыбку.

– Папа немного маньяк в том, что касается работы. Это правда.

– Я уже понял.

– Это и делает его мастером.

Я бы поспорил.

– И все же я решил, что с тебя достаточно. Двенадцать дублей в минус двадцать! Он сам пробовал, каково это?

– Конечно. Он же был на площадке.

– В термобелье и комбинезоне, в котором можно было смело отправляться покорять Северный полюс?

– У актрис нелегкая доля, – ведет плечиком Асия. – Ты еще можешь передумать, – бросает на меня косой взгляд из-под длинных изогнутых ресниц.

– Насчет чего? – туплю я, как дурак, подвисая.

– Насчет нашего брака.

Меня не может не насторожить напряжение, которое я вижу на дне ее обалденных глаз с чуть поднятыми к вискам уголками. Но я списываю его на то, что Асия действительно опасается, как бы я не забрал назад свое предложение.

Вложив в ответный взгляд всю уверенность, что во мне есть, тихо замечаю:

– Нет, Асия. Я не передумаю.

Потому что я не найду более достойной женщины на роль моей жены, даже если загляну в гости к каждой. Она – мой пропуск в тот мир, куда я бы не мог попасть, даже имей миллиарды под подушкой. Она – это статус. Она – это класс. Она – завершающий штрих к той жизни, картину которой я написал у себя в голове. Как шикарный дом, как редкие тачки в моем гараже, как подлинник Уорхола, украшающий одну из стен в моем офисе. Гребаный эксклюзив.

В ответ на мои слова Асия молча прикладывается к бокалу. Похоже, кто-то сегодня решил пойти вразнос. Улыбаюсь. Даже интересно, какое влияние на нее окажет алкоголь. Раскрепостит хоть немного? Или заставит еще сильнее зажаться? Учитывая, что алкашка – сильнейший депрессант, я бы скорее поставил на последнее.

Утыкается в телефон. Мрачнеет. Отхлебывает еще, но бокал пуст. Жестом подзываю официанта, позволяя ей даже напиться. Если так хочется.

– Может, потанцуем? – вскакивает на ноги, роняя на пол разложенную на коленях салфетку. Не без интереса наблюдаю за совершенно несвойственной ей суетой.

– Можем и потанцевать, – соглашаюсь, вставая.

На танцполе уже кружатся несколько пар. Чтобы не выглядеть идиотом в обществе, я как-то взял пару уроков вальса, и если это не повод продемонстрировать свои умения, то я даже не знаю, что им является. Становлюсь в классическую позицию, беру ее руки в свои. Мы даже делаем один тур по залу, прежде чем Асия высвобождает свои ладони, чтобы, сократив пионерское расстояние между нами, прижаться своей охренительной грудью к моей, закинув руки на шею.

А что, так можно было?

Хмыкнув про себя, опускаю одну ладонь ей на поясницу, а другой накрываю лопатки. Асия тихонько вздыхает.

Да, детка, согласен. Так намного лучше. Прижимаясь друг к другу, топчемся по кругу, как пара малолеток на школьной дискотеке. И это охренеть как хорошо. Вот просто невъебически.

Руку, что расположена выше, смещаю к Асе на шею. Осторожно массирую позвонки, ловя поплывший расфокусированный взгляд. А потом она тихо стонет. И во мне этот стон отзывается разрядом дефибриллятора. Я сейчас просто сдохну, если не отвлекусь. Потрогав языком клык, не своим голосом уточняю:

– Ты уже в курсе, что у тебя завтра выходной?

– М-м-м… Ага. Тебе это не по душе? – закусывает розовую губу.

– Учитывая, что это я перекроил твой график? – иронично приподнимаю бровь.

– Ты? – глаза Асии в шоке округляются. – П-прости. Я думала, это папа.

Да понятно, что она думала. Но я, кажется, уже упоминал, что старый хер и пальцем не пошевелит ради дочери. Мне пришлось выдержать настоящую войну, продавливая свое решение. Что, кстати, странно. Ведь в случае чего убытки лягут на мои плечи. Впрочем, не в этот раз. Я грамотно перестроил графики съемок. Но даже если бы мне некуда было подвинуться, я бы мог себе позволить тупо дать своей женщине отдохнуть. Бизнес бизнесом, но, как пел классик, «есть вещи на порядок выше».

– Неважно. Уже придумала, чем займешься?

– Н-нет.

– Есть несколько идей, – хмыкаю, хотя лично у меня этот гребаный день расписан по секундам.

– М-м-м. Давай завтра созвонимся? Я пока даже не понимаю, в котором часу проснусь.

Асия, пожалуй, единственная женщина, которая может себе позволить ответить на мое предложение так. И факт – я это схаваю.

– Без проблем. Позвони, когда будет время.

Асия

– Я провожу.

В ответ на это замечание Худякова мое сердце подпрыгивает куда-то к горлу, а в висках начинает стучать. Кажется, я перепила. И на фоне ревности позволила себе то, чего никогда не позволяла раньше – я позволила себе заиграться. Неудивительно, что Влад воспринял это как аванс, после которого непременно последует продолжение.

– Нет, не стоит. Пока! – лепечу я, выскакивая из его пафосного Роллс-Ройса.

Вбивая каблуки в пол, проношусь к лифтам. В подземном паркинге гуляет сквозняк, проникает ледяными пальцами под подол, змеится по позвоночнику. Я успеваю едва ли не полностью протрезветь и порядком продрогнуть, пока дожидаюсь, когда тот опустится с сорок восьмого этажа. На смену алкогольному куражу приходит дикое опустошение. Давно я не чувствовала себя такой несчастной.

Интересно, Басов уже трахает этих… своих.

Вероятно. И они наверняка, не в пример мне, ни в чем ему не отказывают. Так, может, я сама виновата, а? Ну не могу я раскрепоститься – и все тут! Я росла в достаточно патриархальной семье. Мой отец – мусульманин. Каким бы прогрессивным он не был, в некоторых моментах моего воспитания папа принципиально остается верным традициям. Вот почему еще недавно у меня и мысли не возникло бы заняться сексом до свадьбы. Неудивительно, что искушенность Тёмы вводит меня в легкий ужас. Я пока не готова ни к чему такому, да… Он уже несколько раз со смешком замечал, что я веду себя как монашка. Но он ведь понимал, куда лезет.

Нет, винить себя – последнее дело. Я же понимаю, что тупо ищу в себе оправдания его мудацкому поведению. Будучи психологически здоровым человеком, я осознаю, что все это – тревожные звоночки, предупреждающие о том, что я почти увязла в абьюзивных отношениях, от которых мне надо бежать как от огня, но почему-то упрямо продолжаю на что-то надеяться. Эта надежда – как клапан, через который я стравливаю боль, когда та перестает помещаться в груди. Если ее не станет – мое сердце просто разорвется на части.

Стряхнув катящуюся по щеке слезу, выхожу из лифта. Прикладываю ключ-карту к замку и едва не спотыкаюсь через небрежно сброшенные у порога Найки.

Сердце со всей дури врезается в ребра. Затаив дыхание, быстро оглядываюсь, в тусклом свете автоматически включившейся подсветки не сразу заметив сидящего на полу Басова.

– Ну че, блядь, повеселилась? – хмыкает он, потирая заросший подбородок.

– А ты? – цежу я.

– Да брось! Ты же понимаешь, для кого был этот спектакль.

– Вот именно. Поэтому давай, вставай и убирайся к черту! И ключ оставь.

Чем я думала, когда вообще его дала этому… этому… Блин, слов нет!

Басов послушно поднимается, шурша одеждой. Я отворачиваюсь. Смотреть на то, как он уходит из моей жизни, нет сил. Я, конечно, девушка гордая, и все такое, но с губ срывается громкий всхлип. У меня совершенно нет сил как-то с этим бороться.

– Аська! Ну, бля… Я не этого добивался, – роняет лицо в ладони Тёма.

– А чего?

– Не знаю. Может, чтобы ты поняла, что я чувствую, когда Худой подкатывает к тебе свои яйца.

– Я как раз хотела поговорить с Владом, – звенит мой голос.

– Правда? – лыбится Басов. – А потом меня увидела с этими телками и передумала, да? Так ты спецом, чтобы я ревновал, ту криповую фотку запостила? Ну, я так примерно и думал, – самодовольно заявляет он. И мне… Мне его просто треснуть хочется! Нет, это же надо!

– А о моих чувствах ты подумал, Тёма? М-м-м?

– А ты? – кусает в ответ, потому что больше ему сказать, конечно же, нечего.

– Я, может, и виновата, да. Но у того, что я делаю, есть серьезные причины, о которых ты знаешь!

– Серьезные причины – это то, что твой отец готов подложить тебя под какого-то седеющего мудака, лишь бы выбить финансирование своего очередного шедевра?!

Слово «шедевр» Басов выплевывает с такой издевательской интонацией, что его сарказм не распознать мог бы только совсем уж дебил.

– Что ж ты к нему первый на пробы бежишь, если все так плохо?! – невольно становлюсь в оборонительную позицию. Басов лупит в стенку кулаком. Я вздрагиваю. – С-совсем больной, что ли?

Я бодрюсь, да… Конечно, бодрюсь, только слезы все катятся и катятся по лицу. Почему так? Когда все настолько испортилось?

Артем отрывает задницу, которой до этого подпирал стену, и шагает ко мне.

– Все, Ась, давай тормознем. Оба. Нас заносит.

Луплю его по рукам, но он все равно меня обнимает и прижимает к своей груди. Басов невысокий. Когда я на каблуках, мы едва ли не одного роста. И это удобно. Потому что когда мы целовались с Владом, у меня занемела шея.

Позорно всхлипываю, обозначая тем самым свою полную капитуляцию. Артем прижимает меня к себе. Тишину разрывает звук нашего дыхания и поцелуев.

– М-м-м…Мир? – шепчу я, когда он на миг оставляет мои губы в покое.

– Я подумаю. А ты давай пока, пососи прощения.

– Ты тоже виноват! – ахаю, но мой звук тонет в сигнале.

– Забыла закрыть двери? – дергает бровью Басов. Выпучив глаза, бегу исправить эту оплошность.

– Я все на свете забыла, когда увидела тебя здесь, – горько улыбаюсь.

– Не ожидала?

– Думала, ты уже со своими шлюхами развлекаешься.

– Да ладно, – ржет, притягивая меня за руку. – Нормальные девчонки.

– Так, может, еще не поздно к ним вернуться? – вспыхиваю я как спичка.

– Да перестань, Ась, – шепчет Басов, покрывая мое лицо поцелуями. Хочу в очередной раз ему напомнить, что мне не очень нравится сокращенный вариант моего имени. Это донельзя его упрощает, и уж совсем я ненавижу идиотское «Аська». Но мое возмущение тонет в его поцелуях. Так завожусь, что кажется, именно этой ночью я испытаю с ним свой первый оргазм, но… не случается.

– Сейчас отдышусь и на втором круге тебя добью, – устало обещает Тёма.

– Нет уж, я в душ и спать. Совсем сил нет, – бурчу, кутаясь в простынь. А когда возвращаюсь – Артем уже спит, обхватив мою подушку двумя руками. Укладываюсь рядом, подложив под щеку сложенные лодочкой руки. Усталость давит, но сон долго не идет. Не слишком ли легко я его простила? Не уверена, но копить обиды – тоже так себе идея.

Засыпаю ближе к утру, а просыпаюсь от того, что взъерошенный изрядно помятый Басов трясет меня за плечо.

– Ась! Ась, тут какой-то пиздец в новостях.

– М-м-м? Что случилось? – хриплю, накрывая подушкой голову.

– Аська, блин, лучше сядь. А еще лучше, позвони матери.

Вытягиваю руку и несколько раз прохожусь по прикроватной тумбочке, прежде чем доходит, что свой телефон я оставила в сумочке в коридоре.

– Объясни, что такого произошло, что ты будишь меня, – кошусь на электронные часы, – в семь утра моего единственного за полтора месяца выходного?

– Пишут, что твой отец в реанимации.

– А? – подскакиваю, как ужаленная. Если существует худший способ проснуться, то он мне открылся. Сна – ни в одном глазу. – Еще раз. Внятно.

Басов закатывает глаза:

– В новостных каналах распространяется информация, что твой отец в реанимации.

И будто кто-то враз выкачал весь кислород из комнаты. Обхватываю сжавшееся горло ладонью. Словно это как-то может помочь сделать спасительный вдох. Ничего перед собой не видя, кувырком слетаю с кровати и бегу, стуча пятками, через всю квартиру. Вытряхиваю содержимое клатча, разблокирую телефон, а там с десяток пропущенных от матери. И если до этого у меня еще оставались надежды, что кто-то запустил в новостную ленту утку, то сейчас их не осталось.

Скуля, как побитая псина, перезваниваю.

– Асия, господи! Ну слава богу! Немедленно приезжай, папе… плохо.

Прежде чем отбить вызов, мама успевает продиктовать мне адрес больницы, куда увезли отца.

Бегу к гардеробной, хватаю первые попавшиеся под руку джинсы. Истерично суетясь, никак не могу попасть ногой в штанину.

– Отвезешь меня? – бросаю куда-то за спину, где привидением бродит Басов.

– Что?

– А, забей! Я вызову такси.

– Такси – не варик. Фотки оттуда сольют в сеть за секунду.

В замечании Артема есть над чем подумать, просто я сейчас в таком состоянии, что тупо не способна на это. Даже если папа потом отругает меня за беспечность.

Если, конечно, останется жив. Всевышний… Пусть он останется, пожалуйся!

– Не пофиг ли, кто их сольет? Уверена, цена за наши головы уже объявлена.

Это все обратная сторона популярности. В нашей семье очень хорошо это понимают. Когда умер дед – прославленный писатель нашей республики, его фотографиями в гробу были забиты первые полосы всех газет. А потом еще неделю страна гудела, обсуждая снимки, сделанные на кладбище, и споря, достаточно ли сильно горевала семья, или надо все же было стараться получше.

– Слушай, а чего тебе Худой не звонит?

– Ты опять? – истерично вскидываюсь, зажав в руке сапожок.

– Обычно он первый за тебя впрягается, разве нет?

Отмахнувшись, трясущимися руками вызываю такси и выбегаю из квартиры, бросив напоследок:

– Дверь за собой захлопни.

Сейчас не время разбираться в своих мужиках. В висках стучит: «Папа, папочка, папка… Ну как же так?! Пусть все хорошо будет!».

По пробкам дорога до нужной мне больницы занимает почти час двадцать. Связь с мамой поддерживаем через мессенджеры. Новостей нет. Нужна операция, но отец в таком состоянии, что может не пережить наркоз. С минуты на минуту собирается врачебный консилиум. Неудивительно. Никто не хочет брать на себя ответственность за жизнь человека подобного уровня медийности. Отец – народное достояние, так что…

– Дальше ехать не могу, – заявляет таксист, подперев носом шлагбаум. Суетливо вываливаюсь из машины и бегу, сама не зная куда. Больничный городок просто огромен! Ловлю себя на мысли, что многое бы отдала, чтобы рядом со мной был Влад. Сейчас бы мне очень пригодился его дар разруливать любые проблемы. Я выжата последними известиями почти в ноль, а он… Он ураган чистой энергии, внутри которого мне почему-то всегда спокойно.

Наконец, нахожу нужный мне корпус. Это несложно. Вокруг него собралась приличная толпа журналистов. Сомневаюсь, что это законно. Почему их не вытурят? На этот случай наверняка можно найти какую-нибудь статью. Я не знаю… Кое-как пробираюсь через образовавшуюся толпу, отбиваясь от тычущихся мне в лицо микрофонов и сыплющихся отовсюду просьб прокомментировать ситуацию. Будь здесь Влад, он бы ни за что такого не допустил. А Басов… Басов даже не предложил помочь. Да и пофиг. Подумаю об этом потом.

Мама встречает меня у дверей реанимации. Эта картина навсегда отпечатывается в моей памяти. Пустой белый коридор. И она в ярком свете вкрученных в подвесной потолок спотов. Будто в главных ролях драматического моноспектакля. Глядя на нее, отчетливо понимаешь, насколько люди вообще одиноки. Столько прихлебателей, друзей, какой-то бесконечной родни, и где они все? Вот где?

– Мам…

– Асия!

Бросаемся друг другу в объятия. Ревем.

– Ему стало плохо в ванной! Я как раз спустилась на первый этаж погреть себе молока. Меня не было минут пять – не больше. А он… И скорая… Кажется, она ехала целую вечность. Я так растерялась. Не понимала, что делать. Куда бежать? К кому обращаться? – обливаясь слезами, частит мама. – В итоге набрала Савочкина…

Савочкин – великий хирург. Его дача располагается через три участка от нашей, и мы, можно сказать, дружим семьями.

– Все правильно.

– Дальше уж он все делал. Договаривался. Ну, ты знаешь, как это…

– А Владу ты не звонила?

– М-м-м… Нет. – Мама прикладывает кончики пальцев к опухшим векам. – А ведь надо было, да, Асия?

– Странно, что он сам еще не набрал нас. В новостях только и разговоров… – замечаю, чтобы тут же осечься, глядя на мамино лицо, искаженное болезненной судорогой. – Ты постой тут. Я сама ему позвоню.

И я пытаюсь, да. Но сначала на мои вызовы никто не отвечает, а потом… Потом они и вовсе обрываются после одного прерывистого гудка. А еще спустя четверть часа нам сообщают, что отец умер. И мне становится уже совсем не до телефона.

Асия

Смотрю на себя в зеркало. Рита сделала что смогла, но я так худа… Даже чахоточные дворянки из прошлого в сравнении со мной выглядят здоровыми и полными жизни. Мой же жизненный ресурс, похоже, растаял вместе с сошедшими килограммами. В глазах – пустота, страх и непонимание. Я просто не могу уложить в голове, что мешало дать мне чуть больше времени на то, чтобы прийти в себя. Когда в день похорон Шурка, отводя взгляд, промямлила, что у меня завтра утренняя смена, я думала, она шутит. У меня на глазах еще не высохли слезы, тело отца не успело толком остыть, а эти… уже нашли, кто его заменит. Я, пожалуй, еще не сталкивалась с таким зубодробильным цинизмом. Если бы в тот момент мне под руку подвернулся Худяков, я бы просто расцарапала ему морду. Но соль в том, что от Влада нет никаких вестей вот уже вторую неделю. А я куда только не стучала, чтобы до него добраться. Одна я не справляюсь с обрушившимися на меня обязательствами. Я вообще ничего не пойму! То, что папа влез в долги из-за провала своего последнего фильма, мне хорошо известно. Но пока он был жив, никто особенно не требовал вернуть деньги тотчас. Теперь же нас с матерью прессуют по всем фронтам. А мы не в том состоянии чтобы как-то этому сопротивляться. И уж конечно мы не готовы расплатиться. Денег на наших счетах – ровно на пару недель привычной жизни.

В страшном нервном напряжении хожу от одного угла гримерки к другому. Мои съемки должны были начаться в семь утра. Сейчас уже почти одиннадцать, но меня никто не зовет на площадку. Мы снимаем на хромакее. И то свет не устраивает нового режиссера, то еще что-то. Меня не покидает ощущение, что надо мной тупо издеваются.

Не находя себе места, выхожу из гримерки, чуть не столкнувшись с куда-то спешащим Владом.

– Привет, – сиплю я. Мы не виделись чертову уйму времени, и, может, от этого он кажется мне еще более чужим, чем обычно.

– М-м-м… Ну, привет. У тебя что-то важное? – косится на часы, а я… Я тупо обтекаю.

– Ну как сказать, – растягиваю губы в неживой улыбке. – У меня умер отец. Режиссер, который тут всем заправлял, может, слышал?

Ч-черт! Вот и губы дрожат, а ведь плакать мне нельзя ни в коем случае, иначе будет похерена двухчасовая работа гримера.

– Ты собираешься закатить истерику? – спрашивает Худяков, почесывая щеку.

– Нет. Я хочу узнать, что между нами происходит.

– Ух ты. Есть какие-то мы?

Какого черта?! Мечусь взглядом по его равнодушному лицу, но там нет ни одной подсказки. Только равнодушие, да. Граничащее с откровенной скукой.

– Я немного выбита из колеи, и, вероятно, поэтому не понимаю, что происходит, – шепчу. – Мы можем поговорить нормально, как взрослые люди, без вот этого всего… – вяло машу рукой. Влад оглядывается, на полном серьезе раздумывая, впишется ли разговор со мной в его плотный график. Учитывая, что до этого я всегда была у него в приоритете, это довольно странно. Стрелка на шкале моей тревожности ложится на правый бок, ненавязчиво намекая, что я на пределе. По привычке хочу спрятать озябшие руки в рукава, забыв, что на мне надет чертов костюм!

– Ну, давай. Поговорим.

Что-то в тяжелом взгляде Влада заставляет меня напрячься. Возможно, несвойственная ему совершенно эмоция…

– Здесь, что ли? Посреди коридора? Может, хотя бы ко мне в гримерку зайдем?

К моему облегчению, Худяков соглашается, лениво пожимает плечами и с намеком смотрит на захлопнувшуюся за спиной дверь. Захожу в комнатку первой и останавливаюсь, отчего-то страшно разволновавшись.

– Так что ты хотела обсудить?

Столько всего, что даже не знаю, с чего начать! Выбираю наиболее нейтральную тему:

– Мне поставили смены.

– Я в курсе.

– На следующий день после похорон.

– Шоу маст гоу он, тебе ли не знать, Асия?

Его цинизм потрясает. Особенно потому, что я собираюсь просить Влада о поблажках.

– Я не уверена, что могу работать, – откашливаюсь.

– Что ж. Тогда пересмотри свой рабочий контракт, и если потянешь штрафные санкции, можешь продолжать жалеть себя дальше.

Я просто не верю, что это говорит он. Его поведение, слова, и даже интонации настолько не вяжутся с ним прежним, что я тупо не понимаю, что происходит.

– Это жестоко, знаешь? – сиплю.

– У актрис нелегкая доля, – с холодной улыбкой возвращает мои же слова.

– Кажется, до этих пор я не понимала насколько, – нервно улыбаюсь.

– Но поняла же. У тебя все? – спешит от меня отделаться Худяков.

– Ты не пришел на похороны.

– Был немного занят.

– Знаешь, я… – запрокидываю голову к потолку, с маниакальным упорством противостоя накатывающим слезам. – Мы с мамой пережили настоящий ад, а ты не ответил ни на один мой звонок.

– Что ты называешь адом?

– Пресса, похороны, слетевшиеся стервятники… Мне даже из твоей бухгалтерии прислали писульку.

– Даже? Что тебя смущает? Твой отец сильно мне задолжал.

– Мой отец умер! – в шоке хриплю я.

– Одно другому не мешает, – равнодушно пожимает плечами. И этот жест… Он будто разгоняет мою истерику. В панике бегаю глазами по унылым, выкрашенным белой краской стенам.

– То есть я правда должна тебе эти деньги?

– Естественно. Я, конечно, занимаюсь благотворительностью, но обычно моими подопечными становятся дети с лейкемией.

– Ясно, – шепчу, хотя мне ничего… вот вообще ничего не ясно! Я в ужасе. – Я могу рассчитывать на отсрочку? Ну, знаешь, мы вроде как скоро поженимся и…

– Разве ты не планировала со мной расстаться?

А?! Откуда он знает? И что, черт его дери, ему еще известно? Трясу головой, избавляясь от шума крови в ушах. Переступаю с ноги на ногу.

– Н-нет.

– Ах да, теперь все изменилось, правда? – вздыхает Худяков, зарываясь пальцами в отросшие темные волосы. Смотрю в его глаза и чувствую, как земля под ногами начинает нефигово раскачиваться. – Девочке, привыкшей к роскошной жизни, нужен новый спонсор? Басов на эту роль не годится? Не той лиги он игрок, да, Асия?

– Перестань.

– Что перестать?

– Говорить со мной, как со своей очередной шлюхой!

– А ты не шлюха? – усмехается, проходясь по мне липким разнузданным взглядом.

– Я твоя будущая жена! – из последних сил выпячиваю вперед подбородок. Кажется, я готова вообще ко всему в этот момент, но не к тому, что происходит в действительности. Не к его раскатистому смеху в лицо.

– Назовешь мне хоть одну стоящую причину, по которой я должен на тебе жениться… теперь?

– Теперь, это когда не стало папы, на связи которого ты очень рассчитывал? – горько усмехаюсь. В ответ на мой вопрос Влад сощуривается.

– Теперь, когда выяснилось, что все время нашей помолвки тебя поебывал один третьесортный актеришка.

Какое-то время я просто стою, глупо хлопая глазами, а потом до меня все же начинает доходить весь ужас ситуации, и я отшатываюсь. Смотрю в его горящие демоническим огнем глаза, и страх расползается в клети ребер. Взгляд Худякова буквально кричит, что его фирменный самоконтроль трещит по швам. Да он же просто убить меня готов! Тупо убить… Судя по тому, как сжимаются и разжимаются в кулаки его руки.

– К-как ты узнал? – шепчу, в панике облизав губы.

– Это все, что тебя заботит?

– Просто хочу понимать, с чем имею дело.

– Пошел тебя проводить.

– А я забыла закрыть двери…

– Да, неловко получилось.

Он просто издевается надо мной! Просто издевается. Кривит губы в брезгливой издевательской ухмылке, жалит словами, выплескивая так свое разочарование.

– Я запуталась, – шепчу, безжалостно сминая подол злосчастного платья. – На меня со всех сторон давили. Я… запуталась, Влад. Я не хотела поступить плохо. Просто… Понимаешь, это было сильнее меня. Помутнение какое-то… Не злись.

– Не злись, – повторяет задумчиво, будто пробуя на вкус мою просьбу. – Ты сама-то понимаешь, что за херню несешь?

– Мне очень жаль. Если бы могла, я бы поступила иначе. Но это невозможно. И теперь все плохо. Все так плохо. Я, кажется, просто не вывезу это. Понимаешь?

Он смотрит на меня с искренним недоумением. Словно реально не понимает, про что я ему толкую.

– Влад, мы можем все изменить. Я буду только твоей. Ладно? – мои губы так дрожат, что приходится прилагать усилия, чтобы вытолкнуть из себя слова. Самое стремное в этой ситуации, что у меня нет никаких идей, как я буду выкручиваться, если он меня пошлет. Просто ни единой идеи.

– Думаешь, ты стоишь… столько? – Худяков наклоняет голову к левому плечу, видно, прикидывая мою цену. Его взгляд поджаривает меня. Это физически больно. И так унизительно, боже!

– Да, – сглатываю, все еще не понимая, как мы вообще оказались с ним в этой точке. Тру вспотевшие ладони о подол юбки. Мой голос дрожит от волнения. Никогда я так плохо себя не чувствовала, как под этим его изучающий взглядом. – Нам хорошо вместе. У нас много общих тем для разговора – не заскучаем.

– Не заскучаем.

То, что он повторяет за мной как попугай, страшно нервирует. Я киваю болванчиком, хотя гораздо больше хочется его стукнуть.

– Видишь ли, в разговоре с женщиной меня обычно интересует исключительно одна тема. И касается она того, что расположено у нее между ног. Как я понимаю, у тебя там… никакой экзотики не осталось.

Я краснею. Просто с головы до пяток краснею. И благодарю небо за то, что на моей смуглой коже румянец не так сильно заметен. Похоже, Влад решил, что я больше не стою того, чтобы разводить вокруг меня церемонии. Его прямота шокирует. Никто в жизни не позволял со мной говорить в таком тоне и так на меня смотреть. Будь отец жив, Худяков ничего подобного себе не позволил бы. Будь мой отец жив…

– Ясно. Знаешь, я, наверное, пойду.

– Думаешь, найдешь здесь спонсора побогаче?

Плечи обваливаются. Голова падает на грудь. Самое смешное, что он действительно имеет все причины думать обо мне так.

– Нет, просто не вижу смысла продолжать разговор, когда и так все ясно. Извини еще раз, – бросаю через плечо и быстро-быстро семеню к выходу. Мне нужна передышка. Я что-нибудь обязательно придумаю. Когда как-то это переварю…

Мои чувства в таком лютейшем раздрае, что я упускаю момент, когда Худяков устремляется вслед за мной.

– Что тебе ясно?

– Что ты больше меня не хочешь, – сглатываю, смело встречая его взгляд, который как раз медленно опускается на мои губы.

– Это не так.

– Ты меня… хочешь? – стираю касание его взгляда языком.

– Пожалуй, – задумчиво тянет Влад. Охватившее меня облегчение не описать словами. Выдавливаю жалкую улыбку:

– З-значит, я не зря так долго выбирала платье.

Вру. Я не была замечена ни в одном свадебном салоне, господи. Потому что еще недавно эта свадьба казалась мне самым ужасным, что со мной может случиться. Жаль, я только теперь осознаю, что в жизни есть вещи и пострашнее брака с влюбленным в тебя по уши миллиардером.

– Нет, это значит лишь то, что я не прочь тебя трахнуть. Ни о какой свадьбе в сложившихся обстоятельствах даже речи не может быть.

В шоке я начинаю как болванчик мотать головой из стороны в сторону.

– Это не для меня.

– Асия… Ты говоришь, что все поняла, а на деле в упор не видишь очевидного.

– И… – лижу губы, – чего же я не вижу?

– Ты теперь не в том положении, чтобы выбирать. – Холодно улыбается. – Откажешь мне – и через месяц вся ваша семейка пойдет по миру.

– Не пойдет. Не переживай. Я найду работу, – шепчу и сама себе не верю.

– Не найдешь, – говорит, глядя на меня с жалостью.

– И что же мне помешает?

– Неверный вопрос. Правильнее спросить – кто?

– И кто же?

– Я.

А ведь он может. Будучи тем, кто он есть. Меня окатывает волной озноба. Я не ведаю другой жизни, кроме жизни в кино. Отлучи меня от индустрии – и все. Я пропала.

– Это такая месть, да? – хриплю.

– Нет. Это урок на будущее.

– Предлагаешь быть твоей содержанкой?

– Если тебе не нравится слово «шлюха», то можешь называть это так. Что скажешь?

– Иди к черту.

– Ты усугубляешь, Асия.

– Плевать.

– Пройдет месяц, и сама же ко мне прибежишь, – пожимает плечами.

– Эта картина сделает меня знаменитой!

– Если я не распоряжусь вырезать сцены с твоим участием. Сегодня как раз решу, стоит ли результат потраченной на него пленки.

– Ублюдок! – выплевываю я.

– Ты даже не представляешь насколько, – соглашается Худяков едва ли не с гордостью. Поворачивается ко мне спиной и… уходит.