Не развод, а война

— Дорогие друзья, сегодня я хочу объявить, что ты, Злата, мне больше не нужна. Я подаю на развод.

Мир взрывается тишиной.

Бокал шампанского падает из моих рук, но я даже не слышу звука — только вижу, как хрустальные осколки разлетаются по мраморному полу, как брызги игристого вина медленно растекаются по камню. Тридцать человек замерли с открытыми ртами, и мне кажется, что время остановилось.

Я в своём изумрудном платье за восемьдесят тысяч — том самом, которое покупала три месяца назад специально для этого вечера, примеряла десять раз, чтобы быть безупречной. Мои тщательно уложенные волосы, маникюр, который делала вчера. Всё для него. Всё для нашей годовщины.

— Что? — голос не слушается. — Руслан, что?

Он стоит у камина в своём тёмно-синем костюме — том самом, который я ему подарила на день рождения. Карие глаза, в которые я когда-то влюблялась, смотрят на меня так, словно я — досадная помеха на его пути. Широкие плечи расправлены, борода идеально подстрижена. Мой красивый, успешный муж. Отец моего ребёнка. Человек, который только что убил меня одной фразой.

— Ты прекрасно слышала, Инга, — говорит он ровно, как будто бы объявляет подрядчикам об изменении планов стройки. — Решение принято.

Он назвал меня Ингой. Именем своей первой подруги, которая бросила его семнадцать лет назад ради богатого папика. Инга, о которой он рассказывал мне в первые месяцы нашего знакомства, когда мы лежали обнявшись и он говорил, что я — лучшее, что с ним случалось. «С Ингой всё было неправильно, а с тобой — как должно быть».

Ложь. Всё было ложью.

— Руслан, — голос соседки Веры Алексеевны дрожит, — может быть, это неудачная шутка?

— Никаких шуток, — отвечает мой муж. — Всё серьёзно, и я не собираюсь повторять это дважды.

Наш общий друг Андрей хватается за спинку стула. Его жена прикрывает рот ладонью. Коллеги Руслана из «ГрандСтроя» переглядываются. А Милослава, его сестра, медленно ставит бокал на стол и смотрит на брата так, словно видит его впервые.

Я пытаюсь дышать, но воздух не идёт в лёгкие. Цепляюсь взглядом за детали — белые розы, которые заказывала в лучшем цветочном салоне города. Торт ручной работы с надписью «12 лет вместе». Свечи с ароматом ванили, которые мы покупали ещё в медовый месяц в Париже. Всё это теперь выглядит как декорации к спектаклю абсурда.

— Инга? — я нахожу голос. — Ты что назвал меня Ингой?

Руслан вздрагивает, словно его ударили.

— Оговорился. Ты же понимаешь...

— Понимаю, — шепчу я, но мой шёпот разносится по комнате как крик. — Понимаю больше, чем ты думаешь.

Меня начинает трясти. Сначала руки, потом всё тело. Злость поднимается из самых глубин, из того места, где я прятала все обиды последних лет. Его опоздания на семейные ужины. Его равнодушие, когда я показывала новые картины. Его пустые глаза, когда я пыталась обнять его после долгого дня.

— Ты что, совсем охренел? — рычу я, и несколько гостей отшатываются. — В день нашей годовщины? При людях?

— А когда лучше? — он пожимает плечами с какой-то чудовищной лёгкостью. — Ты всё равно бы устроила истерику.

— Истерику?!

Это слово взрывается во мне, как граната. Истерику! Двенадцать лет я была идеальной женой. Следила за домом, воспитывала его сына, поддерживала его бизнес, даже когда он на грани банкротства брал кредиты под залог нашего дома. И всё это он называет истерикой?

— Руслан, — вмешивается Милослава, — ты понимаешь, что творишь?

— Не лезь, Мила, — холодно отвечает он.

— Ещё как полезу! — она встаёт, и в её серых глазах пляшут чертики. — Ты публично унижаешь жену! В день годовщины! Да ты окончательно сдурел!

— Это наше дело...

— Да нет уж, братец, теперь и моё, — Милослава подходит к нему и тыкает пальцем в грудь. — У вас сын! У вас дом! У вас всё есть! А ты всё разрушаешь! Ради чего?

— Мила права, — шепчу я, и голос мой звенит от сдерживаемых слёз. — Объясни, Руслан. Объясни всем этим людям, ради чего ты унижаешь мать своего ребёнка.

Он смотрит на меня долго, и я вижу в его глазах что-то... Жалость? Раздражение? Усталость?

— Мы стали чужими, Злата, — говорит он, наконец. — Мы живём в одном доме, но каждый сам по себе. Ты в своей студии с красками, я в офисе. Мы встречаемся только за ужином и молчим.

— Молчим? — я чувствую, как внутри всё закипает. — Я молчу? Да я пыталась с тобой говорить! Каждый чёртов день пыталась!

— Когда? — он складывает руки на груди. — Приведи хоть один пример.

— Да хоть сегодня утром! — я почти кричу. — Когда спросила, не хочешь ли ты пригласить твоего делового партнёра на годовщину! А ты что ответил? «Как хочешь». Всегда «как хочешь»!

— Потому что мне всё равно...

— Вот именно! — мой голос ломается от ярости, как хрупкое стекло. — Тебе плевать на всё! На наш дом, на нашего сына, на меня! На двенадцать лет нашей жизни, которые ты готов выбросить на помойку, лишь бы не нести ответственности! Ты не просто равнодушен — ты эгоистичный урод, который ради своего комфорта готов растоптать всё, что когда-то называл семьёй!

Гости начинают неловко переминаться. Андрей что-то шепчет жене, она кивает. Коллеги Руслана изучают свои ботинки. Атмосфера становится такой напряжённой, что хочется кричать.

— Может быть, нам стоит уйти? — неуверенно произносит Вера Алексеевна.

— Конечно, — кивает Руслан. — Вечер окончен.

— Ни хрена он не окончен! — рявкаю я. — Все останьтесь! Послушайте, какой прекрасный муж у Златы Громовой!

Но люди уже движутся к выходу. Они бормочут извинения, избегают смотреть мне в глаза, торопливо хватают пальто. Никто не хочет быть свидетелем крушения чужой семьи.

За десять минут дом пустеет. Остаёмся только мы трое — я, Руслан и Милослава.

— Ну что, доволен? — спрашиваю я, когда за последним гостем закрывается дверь. — Опозорил меня перед всеми друзьями?

— Я не хотел устраивать спектакль, — в голосе Руслана впервые слышится что-то похожее на сожаление.

— Не хотел? — я смеюсь, но смех получается истеричным. — А что ты хотел? Тихонечко исчезнуть? Оставить записку на холодильнике?

— Я хотел сказать честно...

— Честно? — я хватаю салфетку и вытираю лицо. — Ты хоть понимаешь, что творишь? У нас сын! Савелий! Как я ему объясню, что папа больше не хочет жить с нами?

Впервые за вечер на лице Руслана мелькает неуверенность.

— Мы что-нибудь придумаем...

— Мы? — я взвизгиваю. — Какие ещё «мы»? Ты только что объявил, что «мы» больше нет!

Милослава, которая до сих пор молчала, вдруг встаёт и подходит к брату.

— Руслан, — говорит она тихо, но я слышу в её голосе сталь. — Ты помнишь, что говорил мне после смерти отца?

Он мрачнеет.

— Не надо, Мила...

— Надо! — она повышает голос. — Ты говорил: «Я не буду таким, как он. Я не брошу свою семью». Помнишь?

— Это другое...

— Ничем не другое! — она тыкает его пальцем в грудь. — Ты делаешь то же самое, что и он! Бросаешь жену и ребёнка!

— Отец ушёл к любовнице! — рычит Руслан. — У меня никого нет!

— Да? — я делаю шаг к нему. — А почему ты назвал меня Ингой? Почему ты назвал меня её именем?

Тишина. Руслан бледнеет.

— Я уже сказал, оговорился...

— Брехня! — я чувствую, как слёзы снова подступают к глазам. — Ты опять встречаешься с ней!

— Нет!

— Тогда почему её имя у тебя на языке?!

— Потому что... — он запинается, ищет слова. — Потому что с ней было легче!

Эти слова бьют меня больнее любого удара. С ней было легче. Значит, со мной тяжело. Значит, я — обуза, груз, который он тащил двенадцать лет.

— Понятно, — шепчу я. — Значит, дело не в том, что мы стали чужими. Дело в том, что я тебе не подхожу.

— Злата...

— Не смей! — кричу я. — Не смей меня жалеть! Я всё поняла!

Я хватаю с журнального столика хрустальную вазу — ту самую, которую мы покупали в первый год брака в антикварной лавке. Тогда мы были счастливы, мечтали о будущем, планировали детей.

— Злата, поставь вазу, — предупреждающе говорит Руслан.

— А то что? — я сжимаю вазу в руках. — Подашь на развод?

— Поставь!

— Нет! — я поднимаю вазу над головой. — Эта ваза — символ нашего брака! Красивая, дорогая и совершенно бесполезная!

Я швыряю вазу в камин. Хрусталь разбивается с таким звуком, словно рушится целый мир.

— Ты сошла с ума! — Руслан делает шаг ко мне, но я отступаю.

— Сошла с ума? — я смеюсь через слёзы. — А ты что думал? Что я блин спокойно выслушаю твоё заявление и скажу «спасибо за честность»?

— Я думал...

— Ты ни хрена не думал! — рявкаю я. — Ты просто решил избавиться от надоевшей жены самым жестоким способом!

Я хватаю со стола статуэтку танцующей пары — подарок от его матери на нашу свадьбу. «Пусть ваш танец любви длится вечно», — сказала тогда Екатерина Дмитриевна.

— И эту тоже! — кричу я, запуская статуэтку в стену.

Статуэтка разбивается на десятки осколков.

— Хватит! — Руслан бросается ко мне и хватает за руки. — Прекрати крушить всё вокруг!

— Отпусти меня!

— Не отпущу, пока не успокоишься!

— Я тебя ненавижу! — кричу я ему в лицо. — Слышишь? Ненавижу! За то, что ты струсил! За то, что не сказал правду раньше! За то, что украл у меня двенадцать лет жизни!

— Двенадцать лет? — его голос становится жёстким. — Я украл? А кто жил в этом доме? Кто носил дорогие платья? Кто ездил на курорты?

— Ах, ты меня содержал? — я вырываюсь из его рук. — Значит, я проститутка, которую ты оплачивал?

— Не говори глупости...

— Это не глупости! — мой голос дрожит от ярости, как перетянутая струна. — Ты именно так и думаешь, правда? Накормил, одел, дал крышу над головой — и теперь можешь выбросить, как старую, надоевшую игрушку! Как мило — относиться к жене, как к вещи, которую можно заменить на новую модель, когда старая перестала блестеть!

Милослава встаёт между нами.

— Хватит! — командует она. — Хватит оскорблять друг друга!

— Он первый начал! — я показываю на Руслана пальцем.

— Мне плевать, кто первый! — рычит Милослава. — Руслан, ты ведёшь себя как последняя скотина! А ты, Злата, как базарная баба! Вам не стыдно?

— Мне не стыдно, — отвечаю я, вытирая слёзы. — Мне больно. Понимаете? Больно! Двенадцать лет я была хорошей женой, а он мне заявляет, что я ему не нужна!

— Я не говорил, что ты плохая жена...

— Заткнись! — взвизгиваю я. — Просто заткнись! Ты уже и так наговорил достаточно!

Я поворачиваюсь к нему спиной и иду к окну. За стеклом темнота, редкие огни соседских домов. Наш район — тихий, семейный. Здесь живут приличные люди, у которых не бывает таких скандалов.

— Злата, — тихо говорит Руслан за моей спиной. — Я не хотел причинить тебе боль.

— Не хотел? — я не оборачиваюсь. — А как ты хотел? Безболезненно избавиться от жены?

— Я хотел быть честным...

— Честным? — я разворачиваюсь. — Честным было бы сказать это месяц назад! Год назад! Не тратить мои деньги на годовщину, которой ты не хотел!

— Твои деньги?

— Да, мои! — я подхожу к нему ближе. — На мои деньги этот стол, эти цветы, этот торт! Я тратила свои сбережения, чтобы сделать нам красивый праздник! А ты превратил его в цирк!

Руслан молчит, и я вижу, что мои слова попали в цель.

— Теперь понял? — шепчу я. — Теперь понял, какую свинью ты мне подложил?

— Прости, — говорит он тихо. — Я не подумал...

— Не подумал! — я качаю головой. — Конечно, не подумал! Ты вообще обо мне когда-нибудь думаешь?

Он не отвечает, и это его молчание — ответ сам по себе.

— Понятно, — говорю я. — Тогда убирайся.

— Что?

— Убирайся из этого дома, — повторяю я ровным голосом. — Немедленно.

— Злата, это и мой дом...

— Нет, — перебиваю его я. — Это теперь не твой дом.

— Но мы в браке...

— Были в браке, — поправляю его я. — А теперь ты хочешь развод. Значит, живи отдельно.

Руслан переводит взгляд на сестру.

— Мила, скажи ей...

— Нет, братец, — Милослава качает головой. — Ты сам выбрал этот путь. Теперь иди до конца.

— Я поеду к тебе, — говорит он.

— Не поедешь, — отрезает Милослава. — У меня и так квартира не большая. Снимай себе жильё.

— Мила!

— Что "Мила"? — она смотрит на него с презрением. — Ты разрушил семью. Расхлёбывай сам.

Руслан стоит посреди гостиной и выглядит растерянным. Впервые за весь вечер он кажется неуверенным.

— Хорошо, — говорит он, наконец. — Я поеду в гостиницу. А завтра... завтра мы всё обсудим спокойно.

— Завтра ты обсудишь всё с моим адвокатом, — отвечаю я холодно.

— Злата, не надо сразу адвокатов...

— Надо! — кричу я. — Ты хочешь развод — получишь развод! Со всеми вытекающими последствиями!

Он направляется в спальню собирать вещи. Милослава подходит ко мне.

— Злата, — говорит она тихо, — не принимай скоропалительных решений. Руслан дурак, но он не безнадёжен.

— Он сам всё решил, — бросаю я ледяным тоном, — а я просто помогаю ему собрать урожай того дерьма, которое он так усердно сеял. Он сам поджёг свой дом, а теперь удивляется, почему все горит.

— Подумай о Савелии...

— Савелий останется со мной, — резко говорю я. — И не сомневайся.

Милослава вздыхает.

— Если что — звони, — говорит она, целует меня в щёку и уходит.

Через полчаса выходит Руслан с большой дорожной сумкой.

— Злата, — начинает он, — я...

— Ничего не говори, — останавливаю я его. — Просто уходи.

Он колеблется у двери.

— А как же Савелий? Он сейчас у Димки, сказал, придет поздно...

— Что?  — я смотрю на него с ненавистью. — Завтра расскажешь сыну, что папа теперь живёт отдельно. Придумаешь красивую историю про то, что взрослые иногда не могут жить вместе.

— Злата...

— Уходи, — шепчу я. — Пожалуйста, просто уходи.

Дверь закрывается. Я слышу звук его шагов по ступеням, потом рёв мотора. Машина отъезжает, и наконец, я остаюсь одна.

Дом кажется огромным и пустым. Я иду по гостиной, аккуратно собираю осколки разбитых вещей. Мои руки дрожат, но я заставляю себя работать. Осколки хрусталя, керамики, нашего брака — всё в один мусорный пакет.

В груди кипит смесь ярости и странного, мучительного страха: а что, если он больше не вернётся? И эта слабость бесит меня сильнее всего.

Потом я сажусь за стол и смотрю на торт с надписью «12 лет вместе». Смешно. Двенадцать лет — и что? Одна фраза, и всё кончено.

Пока я смотрю на торт, город за окном погружается в сон. А в голове крутится только одна мысль: как ему отомстить. Не просто уйти, не просто сдаться — нет. Он должен почувствовать, что значит потерять всё. Но как?

Я сижу среди остатков нашего семейного праздника и понимаю: завтра начнётся война. Руслан решил, что может просто так взять и уйти? Что я, как овца, покорно соглашусь на его условия?

Ошибается.

Я буду драться. За дом, за бизнес, за сына. За каждый рубль, каждую вещь, каждое воспоминание, которые он считает своими.

Руслан хотел развод? Получит. Но такой, какого точно не ожидал.

Проснулась я с ощущением, что меня переехал грузовик. Голова раскалывается, веки опухли от слез, а во рту привкус горечи — словно всю ночь жевала полынь. Но самое страшное — это пустота рядом. Руслан не ночевал дома. Впервые за двенадцать лет брака.

Тянусь к телефону — семь утра. Савелий еще спит, и, слава богу. Хоть один из нас может позволить себе не думать о том дерьме, что творится в нашей семье.

Встаю, шатаясь, иду к окну. Машины Руслана во дворе нет. Значит, не приснилось. Значит, вчера действительно произошел этот кошмар с разбитыми осколками и заявлением о разводе на глазах у гостей.

— Сука, — шепчу я своему отражению в оконном стекле. — Думаешь, я сдамся без боя? Пусть этот ублюдок думает, что я — беззащитная овечка. А я — та самая сука, которая отгрызёт ему глотку, пока он не поймёт, с кем связался.

Мозг начинает работать. Медленно, но верно. Если мой дорогой муженёк решил устроить мне войну, то получит её по полной программе. Я не какая-нибудь тряпка, которую можно унизить и выбросить.

Первым делом — замки. Пусть теперь попробует войти в свой дом.

Нахожу в поисковике на телефоне номер слесарной службы. Руки дрожат, когда набираю.

— Алло, мне нужно срочно поменять замки в доме.

— Какие замки?

— Все. Входные, на калитке, в гараже. Все к чертовой матери.

— Это будет стоить...

— Плевать, сколько стоит. Приезжайте через час.

Бросаю трубку и иду готовить завтрак Савелию. Руки трясутся, когда разбиваю яйца на сковородку. Одно падает мимо — желток растекается по столу. Смотрю на эту желтую лужицу и вдруг понимаю: это я. Разбитая, растекшаяся, но еще живая.

— Мам, ты плачешь? — Савелий стоит в дверях кухни, растрепанный, в одной футболке.

Быстро вытираю глаза рукавом халата.

— Нет, солнышко. Просто лук резала.

— Какой лук? Ты яичницу делаешь.

Умный же сын, черт побери. В отца пошел.

— Иди умывайся. Завтрак готов.

— А где папа?

Вот и началось. Хочется заорать, что папа — мудак, который решил разрушить нашу семью. Но это ребенок. Мой ребенок.

— Папа рано уехал на работу.

— В воскресенье?

— У папы важные дела.

Савелий смотрит на меня недоверчиво, но идет умываться. А я стою у плиты и думаю: сколько еще таких разговоров мне предстоит? Сколько раз я буду врать собственному сыну?

В девять приезжает слесарь. Мужик лет пятидесяти, с умными глазами и мозолистыми руками.

— Значит, все замки менять будем? — уточняет он, оглядывая дом.

— Все. И чтобы старые ключи не подходили ни в коем случае.

— А если муж вернется?

— Муж пусть звонит в дверь, как все нормальные люди.

Слесарь пожимает плечами — ему все равно, лишь бы деньги платили.

Пока он работает, я прибираюсь в гостиной. Оставшиеся осколки на полу, остатки еды на столе, опрокинутые бокалы — вчерашний праздник превратился в руины. Как и мой брак.

Каждый осколок собираю руками, и мне кажется, что это кусочки моего сердца. Двенадцать лет. Двенадцать лет я была идеальной женой. Готовила, убирала, поддерживала его бизнес, рожала и воспитывала ребенка. А он что? Сказал "спасибо" и выставил на улицу?

— Мам, тебе помочь?

Савелий стоит с совком и веником. Хороший мальчик. Жаль, что его папа — козел.

— Спасибо, сынок. Осторожнее со стеклом.

Мы убираемся вместе. Савелий молчит, но я вижу: он понимает, что происходит что-то не то. Дети чувствуют, когда семья трещит по швам.

К полудню слесарь заканчивает работу. Новые замки блестят на солнце, как броня. Я плачу ему, получаю новые ключи и чувствую себя хозяйкой своей крепости.

— Мам, а почему замки поменяли? — спрашивает Савелий.

— Для безопасности, солнышко.

Ложь. Сплошная ложь. Но что я могу сказать одиннадцатилетнему ребенку? Что его отец — предатель, который решил начать новую жизнь без нас?

После обеда Савелий уходит к другу, а в два часа дня я слышу знакомый звук мотора во дворе. Сердце подскакивает к горлу. Руслан вернулся.

Выглядываю в окно. Он стоит возле своей машины с большой сумкой в руках. Наверное, еще не все вещи забрал, где же он ночевал? Идёт к двери уверенной походкой — хозяин, который возвращается в свой дом.

Сейчас будет интересно.

Он пытается вставить ключ в замок. Не получается. Пробует еще раз. Крутит, нажимает, дергает. Ничего.

— Какого хрена? — слышу я его голос через дверь.

Я улыбаюсь. Первый раунд за мной.

Руслан начинает колотить в дверь.

— Злата! Открывай! Что за детский сад?

Я не отвечаю. Наливаю себе кофе, беру чашку и медленно поднимаюсь на второй этаж. У нас есть терраса с видом на двор. Сейчас она мне пригодится.

— Злата! — орёт Руслан. — Я знаю, что ты дома! Открывай немедленно!

Выхожу на террасу. Он стоит внизу, красный от злости, с сумкой у ног. Красивый мужик, черт побери. Даже когда бесится — красивый.

— Привет, дорогой, — говорю я спокойно, отхлебывая кофе. — Как дела?

— Что за херня с замками?

— Милый, — говорю я, нежно улыбаясь, — здесь моя территория, мои законы, моя власть. Если тебе некомфортно — всегда можно уйти. Или попробовать переубедить меня... но это, знаешь ли, бесполезно.

— Это наш дом!

— Был наш. Пока ты вчера не объявил о разводе перед всеми гостями.

Руслан замолкает. Понимает, что попал в ловушку.

— Злата, не будь дурой. Открывай дверь.

— Не буду.

— Я тебе сказал — это не развод!

— А что тогда? Репетиция?

— Это... — Он мнется, подбирает слова. — Это перерыв в отношениях.

Я чуть не поперхнулась кофе.

— Перерыв? — фыркаю я с презрительной усмешкой. — Да ты что блин, сценарист мыльной оперы? "Давай, милая, возьмём паузу, пока я не натрахаюсь вдоволь с другими бабами?" Мечтай, ублюдок.

— Злата, мы устали друг от друга. Нам нужно время подумать.

— Мне думать не нужно. Я уже всё решила.

— И что же ты решила?

Ставлю чашку на перила и смотрю на него сверху вниз. Да, вот так мне нравится больше. Он внизу — я наверху.

— Хочешь развод? Получишь по полной программе. Но я не отдам тебе ни дома, ни студии, ни копейки без боя.

Лицо Руслана меняется. Он явно не ожидал такого сопротивления.

— Ты что, серьезно?

— А как ты думал? Что я буду рыдать в подушку и умолять тебя вернуться за то, что ты меня вчера перед всеми так унизил?

— Злата, будь разумной...

— Да я и есть сама разумность! — перебиваю его я. — Я знаю закон. Знаю, что имею право на половину всего нажитого имущества. Включая твою драгоценную строительную компанию.

— Ты ничего не понимаешь в бизнесе!

— Зато понимаю в деньгах. И в адвокатах.

— Ты не посмеешь подать на меня в суд!

— Посмею. Ещё как посмею.

Руслан нервно комкает в руках ручки сумки. Он привык, что я уступаю ему во всем. Поддерживаю, соглашаюсь, иду навстречу. А теперь перед ним стоит разъяренная женщина, готовая грызть глотку за каждый рубль.

— Где Савелий? — спрашивает он.

— У друга. И не смей использовать ребенка в наших разборках.

— Это мой сын!

— И мой тоже! И я не позволю тебе разрушить ему психику своими играми в "перерыв отношений".

К нашему дому начинают подтягиваться соседи. Миронова из дома напротив выглядывает из-за забора. Ларины притормозили около калитки, делая вид, что выгуливают собаку. Старушка Зинаида так вообще принесла стульчик и уселась на своём крыльце, как в театре.

Отлично. Пусть все видят, что из себя представляет Руслан Громов — образцовый семьянин и успешный бизнесмен.

— Да замолчи ты со своей дешёвой мелодрамой! — скривился Руслан, бросив на меня презрительный взгляд — Твои истерики уже всех достали, даже зрителей на улице, наверное, тошнит.

— А мне плевать! — язвлю я с ледяной улыбкой. — Пусть смотрят! Пусть весь город восхищается, какой ты образцовый семьянин — бросаешь жену, как старую перчатку, а сам играешь в порядочного! Давай, дорогой, получи свою порцию славы!

— Злата, ты меня бесишь!

— Взаимно, дорогой. Взаимно.

Он делает шаг к дому.

— Я войду через окно.

— Попробуй.

— Это мой дом!

— Докажи в суде.

Руслан рычит от злости. Понимает, что недооценил жену. Думал, она будет плакать и умолять. А получил настоящую войну.

— Я подам заявление в полицию. Скажу, что ты не пускаешь меня в мой собственный дом.

— Подавай. Только объясни им, зачем ты замки поменял.

— Я не менял никаких замков!

— А кто тогда? Домовой?

— Ты их поменяла!

— Докажи. — Делаю я ещё один глоток кофе. — У тебя есть документы, что ты менял замки? Чеки? Договоры? Нет? Тогда какие претензии?

Руслан понимает, что попал в ловушку. Я его переиграла. И это только начало.

— Хорошо, — говорит он медленно. — Хочешь играть? Будем играть.

— Я не играю, Руслан. Я воюю.

— Тогда знай: войну выигрывает тот, у кого больше ресурсов. А у меня их больше.

— Посмотрим.

Он поднимает сумки и направляется к машине.

— Куда это ты? — кричу я ему вслед.

— В гостиницу. Временно.

— Дорого будет жить в гостинице. Может, к своей любовнице поедешь?

Руслан резко останавливается.

— У меня нет никакой любовницы!

— Ну да, конечно. А зачем тогда развод?

— Я же объяснил! Мы устали друг от друга!

— Мужики не устают от жен, Руслан. Мужики находят новых баб.

— Ты больная на голову!

— А ты долбаный лжец!

Соседи уже собрались целой толпой. Зинаида даже чипсы себе принесла, кажется. Или семечки. В общем, наш семейный цирк идет полным ходом.

Руслан садится в машину и резко разворачивается. Гравий летит во все стороны. Он всегда так делает, когда злится — давит на газ посильнее.

А я остаюсь на террасе и допиваю остывший кофе. Первый раунд точно мой. Но это была только разминка. Настоящая война еще впереди.

Думаю, что он уехал в гостиницу, как и обещал. Иду в дом, мою чашку, привожу себя в порядок. Надо встретить Савелия от друга, накормить ужином, делать вид, что жизнь продолжается.

Но не тут-то было.

Через полчаса слышу странные звуки со стороны гостиной. Какое-то шуршание, потом глухой стук. Замираю посреди кухни, прислушиваюсь.

Еще один стук. Уже громче.

Черт побери. Он пытается лезть через окно.

Тихо иду в гостиную. Окно первого этажа действительно дрожит — кто-то пытается его открыть снаружи. Вижу знакомую фигуру за стеклом. Руслан в полный рост, упирается плечом в раму.

— Твою мать, — шепчу я себе под нос.

Он что, совсем охренел? Лезет в собственный дом, как какой-то вор. Хотя, если подумать, после того как замки поменяны, он технически и есть вор.

Окно поддается. Руслан просовывает руку, ищет защелку. Еще немного — и он будет внутри.

Ну, нет. Этого я не позволю.

Я хватаю с комода антикварную вазу. Бабушкина, еще советских времен, тяжелая, как гиря. Если ею хорошенько ударить, мало не покажется.

Руслан уже наполовину влез в окно. Ноги болтаются снаружи, голова и руки — внутри. Выглядит по-идиотски, если честно.

— Привет, дорогой, — говорю я сладким голосом.

Он поднимает голову и видит меня с вазой в руках. Глаза округляются.

— Злата, не дури.

— Кто тут дурит? Я сижу в своем доме, пью кофе. А ты лазишь по окнам, как домушник.

— Это мой дом тоже!

— Был твой. До вчерашнего дня.

Руслан пытается протиснуться дальше, но я поднимаю вазу выше.

— Еще шаг — и я вызываю полицию за попытку проникновения в жилище!

— Ты спятила!

— Нет, это ты спятил. Думал, я буду сидеть и плакать, пока ты разрушаешь нашу семью?

— Я не разрушаю...

— А что тогда делаешь? Укрепляешь семейные узы?

Руслан замирает в окне. Понимает, что его поймали с поличным. Соседи опять высыпали во двор — наверное, услышали шум. Зинаида даже бинокль принесла, старая карга.

— Злата, давай поговорим по-человечески.

— Ты начал разговор вчера. При гостях. Объявил о разводе, как приговор зачитал.

— Это был не развод...

— Да заткнись уже со своим "не разводом"! — взрываюсь я. — Что это было тогда? Розыгрыш? Социальный эксперимент? Или ты просто решил проверить, сколько унижений я выдержу, прежде чем мой мозг начнёт плавиться от твоей тупой, как кирпич, логики?

— Я хотел, чтобы ты поняла...

— Что поняла? Что ты меня больше не любишь? Поняла. Что устал от семейной жизни? Поняла. Что хочешь начать все заново без жены и ребенка? Тоже поняла.

— Не без ребенка!

— А, ну да. Ребенка ты оставишь себе, а жену выкинешь. Очень удобно.

Руслан медленно вылезает из окна обратно. Понимает, что штурм не удался.

— Я не хочу тебя выкидывать.

— Хочешь. Только красиво, чтобы я сама ушла. Чтобы потом рассказывать всем, какая я стерва, бросила семью.

— Ты несёшь чушь.

— Несу? А что тогда происходит? Объясни мне, дуре безмозглой.

Руслан стоит под окном, злой и растрёпанный. Дорогой костюм измят, на лице царапина от веток. Жалкое зрелище.

— Нам нужен перерыв, — говорит он устало. — Мы ссоримся каждый день. Ты постоянно недовольна. Я прихожу домой, а ты...

— А я что?

— Ты смотришь на меня, как на врага.

— Потому что ты и есть враг! По крайней мере, последние полгода.

— Я работаю, обеспечиваю семью...

— Работаешь до полуночи, чтобы не быть дома. Приходишь, когда мы уже спим. Утром убегаешь, не позавтракав. Это не работа, Руслан. Это бегство.

— Бегство от чего?

— От нас. От меня. От семьи, которая тебе наскучила.

Он молчит. Значит, я права. Попала в яблочко.

— Злата, я устал...

— А я не устала? Думаешь, мне легко одной тянуть дом, ребенка, студию? Думаешь, я не хочу иногда все бросить и убежать?

— Почему не убежишь?

Вопрос сбивает меня с толку.

— Что?

— Почему не убежишь? Что тебя держит?

Я смотрю на него и понимаю: он действительно не понимает. Не понимает, что такое ответственность. Что такое любовь. Что такое семья.

— Меня держит то, что ты уже забыл, — говорю я тихо. — Меня держит любовь.

— Какая любовь? Мы же ругаемся постоянно!

— Ругаемся, потому что ещё не всё равно друг на друга. Когда станет всё равно — тогда и конец.

Руслан нервно проводит рукой по волосам.

— Может, уже конец?

Эти слова бьют меня, как пощечина. Ваза чуть не выскальзывает из рук.

— Для тебя — может быть, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Для меня — нет.

— Тогда что мы делаем?

— Ты — не знаю. А я дерусь за наш дом, за нашего сына, за наш брак.

— Но если я не хочу драться?

— Тогда получишь по полной программе в суде. Думаешь, я шучу? Завтра же иду к адвокату.

Лицо Руслана мгновенно меняется. Бизнесмен проснулся.

— Не надо адвокатов. Мы договоримся сами.

— Не договоримся. Ты уже показал, как умеешь договариваться. Публично объявил о разводе.

— Это была ошибка...

— Вот именно. Ошибка. И теперь ты за неё заплатишь.

Руслан делает шаг к окну, но я поднимаю вазу.

— Попробуй только тронь!

— Я хочу взять свои вещи!

— Заберёшь через адвокатов. Опись, свидетели, печати.

— Ты окончательно спятила!

— Спятил тот, кто начал эту войну. Я только отвечаю на твою агрессию. Гений оправданий, блин!

Слышу звук открывающейся калитки. Оборачиваюсь и вижу, Савелий возвращается от друга.

Черт. Ребенок не должен видеть этот цирк.

— Всё, спектакль окончен, — говорю я Руслану. — Сын приехал.

— Это мой сын тоже!

— Тогда веди себя соответственно. Не травмируй ребенка своими выкрутасами.

Руслан отходит от окна. Поправляет одежду, пытается привести себя в порядок.

Савелий входит в дом как раз в тот момент, когда я ставлю вазу обратно на комод.

— Мам, что тут происходит? — Он смотрит на открытое окно, на меня, потом выглядывает во двор. — Папа что, через окно лазал?

Умный мальчик. Слишком умный.

— Папа забыл ключи, — вру я. — Хотел попасть в дом.

— А почему он не позвонил в дверь?

— Он... Мы не услышали.

Савелий смотрит на меня долгим взглядом. Понимает, что вру. Но не настаивает.

— Можно я к Мише ещё съезжу? Мы не доиграли в новую игру.

— Конечно. Только ужинать дома.

— Окей.

Он целует меня в щёку и выбегает во двор. Через мгновенье слышу голоса.

Подхожу к окну. Руслан стоит возле своей машины. Увидел сына, говорит с ним. Савелий кивает, потом садится на велосипед и уезжает к другу.

Хорошо. Пусть пока не знает, что его семья разваливается на части.

Руслан открывает дверь машины. Смотрит на дом, на меня в окне. В его глазах читается что-то похожее на сожаление.

Поздно, думаю я. Поздно сожалеть.

Он садится в машину и уезжает. На этот раз спокойнее, без лишнего шума.

Я стою у окна, а в груди бушует странная смесь триумфа и пустоты. Замки поменяны, дом — моя крепость, а он — всего лишь гость, которому отказали в приёме.

Первый день войны закончен. Победила я.

Но почему тогда внутри всё сжимается от невыносимой боли? Почему я не могу отделаться от мысли, что только что закрыла дверь не перед врагом, а перед человеком, с которым когда-то мечтала состариться?

Почему я не чувствую себя победительницей, а чувствую себя солдатом на поле боя, где нет живых. Только убитые и раненые.

И самое страшное — это только начало.

Я проснулась от звука подъезжающих машин. В половине седьмого утра. Какая же сволочь приехала так рано под мои окна?

— Машину подгони ближе к воротам! — доносится знакомый властный голос. — И аккуратнее с досками, мать твою!

Руслан? В семь утра? В рабочий день?

Выглядываю в окно спальни и охреневаю. Во дворе стоят две машины - одна служебная с логотипом "ГрандСтрой", вторая - какая-то допотопная газель с кучей рабочих в касках. А около моего дома прямо под окнами они деловито расставляют строительные козлы.

— Что за чёрт? — шепчу я, быстро натягивая халат.

Руслан стоит посреди этого балагана в дорогом костюме, с планшетом в руках, и командует, как генерал на поле боя.

— Ты охренел, что ли?! — ору я в окно, высунувшись по пояс.

Руслан поднимает голову и холодно улыбается:

— Доброе утро, дорогая. Начинаем ремонт фасада.

— Какой к чёрту ремонт?! Убирайся отсюда!

— Не кричи так, Златочка, — он говорит нарочито спокойно. — Разбудишь соседей.

Соседи, между прочим, уже высыпали на балконы и с любопытством наблюдают за происходящим. Миронова из дома напротив даже телефон достала — снимает этот праздник жизни, зараза.

Натягиваю первый попавшийся халат и лечу вниз босиком. Только на лестнице соображаю, что на мне тонкая ночная рубашка, халат нараспашку, волосы как у ведьмы, а на ногах домашние тапочки с ушками зайчика. Подарок от сына Савелия на прошлый день рождения. Не хватает только меты и колдовской шляпы.

Наплевать! Пусть весь район видит, какая я растрепанная. Зато все поймут, что мой муженёк — полное мудило.

Выскакиваю из дверей дома и оказываюсь в эпицентре стройки.

— Убирайтесь с моей территории! — кричу я, размахивая руками. — Всем сматываться отсюда!

Рабочие оборачиваются, смотрят на меня, потом переводят взгляд на Руслана. Ждут, что скажет хозяин. Господи, у меня аж в глазах темнеет от ярости.

— Ребята, продолжайте, у нас плотный график — невозмутимо говорит он, — Доброе утро, дорогая, — Руслан поворачивается ко мне с ледяной улыбкой. — Надеюсь, мы тебя не разбудили?

— Не разбудили? — Я чувствую, как голос срывается на визг. — Ты что, совсем охренел? Какого лешего ты тут делаешь с этими... этими...

Я машу рукой в сторону рабочих, которые разгружают какие-то инструменты.

— Эти люди будут делать ремонт фасада моего дома, — спокойно отвечает Руслан, разворачивая документы. — У меня есть полное право на проведение строительных работ. Дом оформлен на меня, — говорит он таким тоном, каким объясняют что-то особенно тупому ребенку. — Я собственник. И имею полное право проводить здесь любые работы.

Он протягивает мне документы, и я машинально беру их. Свидетельство о праве собственности на дом. На его имя.

Мозг будто перегорел и сейчас заполняет черепушку густым дымом недоумения. Я стою на пороге в домашних тапочках, волосы растрёпаны, халат нараспашку, а этот ублюдок преподносит мне документы, как будто я его секретарша.

— Твоего дома? — Я почти задыхаюсь от возмущения. — Ты забыл, что я здесь живу? Что у тебя есть сын, который спит в своей комнате?

— Сын может продолжать спать, — пожимает плечами Руслан. — Мы не будем шуметь в доме. Только снаружи.

— Ах ты, сукин сын, — шепчу я, и моя тихая ярость пугает даже меня саму.

— Злата, давай без оскорблений при рабочих, — холодно произносит Руслан. — Они не должны слышать наши семейные разборки.

— Семейные разборки? — Я смеюсь, и этот смех больше похож на истерику. — Ты же сам объявил, что у нас больше нет семьи!

— Я просто защищаю свои права, — пожимает плечами Руслан. — Ребята, начинайте с восточной стены. Там больше всего облупилась краска.

Рабочие переминаются с ноги на ногу, явно чувствуя себя неловко. Один из них, пожилой мужик в спецовке, кашляет и обращается к Руслану:

— Руслан Дмитриевич, может, все-таки с женой договоритесь сначала? А то как-то неудобно получается...

— Виктор Палыч, — голос Руслана становится жёстким, — Никого не будем обсуждать! Кто здесь платит зарплату? Я или моя супруга?

Дядька опускает глаза:

— Вы, конечно...

— Вот и работайте. А семейные проблемы мы с женой решим сами.

Я понимаю, что стою здесь, как последняя дура, в халате и тапочках, а эти люди смотрят на меня, как на истеричку. И самое поганое — они правы. Я действительно выгляжу как сумасшедшая.

— Стойте! — кричу я рабочим. — Вы не имеете права работать без согласия всех собственников!

— А кто ещё собственник? — усмехается Руслан. — Дом оформлен на меня. Единолично.

Меня начинает трясти. Не от холода, хотя утро в конце августа довольно прохладное. От бессилия и ярости.

— Я прожила в этом доме двенадцать лет! — Мой голос становится пронзительным. — Двенадцать лет! Я здесь родила твоего сына!

— И что это меняет юридически? — Руслан складывает документы обратно в папку. — Ты можешь продолжать здесь жить. Пока.

Это "пока" режет хуже ножа. Я цепляюсь мозгами за любую соломинку, лишь бы не дать ему полностью взять ситуацию под контроль.

— Хорошо, — выдавливаю я из себя. — Работайте. Но у меня есть права жильца. И я буду их отстаивать.

Я разворачиваюсь и захлопываю дверь. Руки дрожат так, что я с трудом поворачиваю ключ. Опершись о дверь спиной, я медленно сползаю по ней на пол.

Что за игру он затеял? Неужели думает, что я сдамся просто так? Ладно, Руслан, посмотрим, кто кого переиграет.

Первым делом звоню в управляющую компанию.

— Алло, это Громова из дома на Берёзовой аллее, — стараюсь говорить максимально официально. — У меня во дворе ведутся несанкционированные строительные работы без согласования с соседями.

— Сейчас выясним, — отвечает дежурная. — А кто проводит работы?

— Мой... — я запинаюсь, — мой муж. Без моего согласия.

— Понятно. Если дом в частной собственности, то мы ничем помочь не можем.

Чёрт. Тогда попробую по-другому.

Звоню в пожарную инспекцию.

— Здравствуйте, беспокоит жительница дома на Берёзовой аллее. У меня соседи проводят сварочные работы в непосредственной близости от газопровода. Боюсь за безопасность.

— Сейчас направим инспектора, — обещают мне.

Отлично. Следующий звонок — в санэпидемстанцию.

— Добрый день, хочу сообщить о нарушении санитарных норм. Строительные работы начались в половине седьмого утра, что нарушает закон о тишине.

— Примем заявление. В течение дня выедет специалист.

Я набираю номер за номером. Роспотребнадзор, экологическая инспекция, даже налоговая — пусть проверят, есть ли у рабочих все документы.

Через окно наблюдаю, как Руслан руководит процессом. Он снял пиджак, засучил рукава дорогой рубашки. Выглядит уверенно и спокойно. Сволочь.

В этот момент просыпается Савелий.

— Мам, что за шум? — Он спускается по лестнице, потирая глаза.

— Это папа решил сделать ремонт, — стараюсь я говорить спокойно. — Иди завтракать.

— А почему он ночевал не дома? — Сын смотрит на меня внимательно, и я понимаю, что не смогу долго скрывать правду.

— У нас с папой... сложный период, — осторожно говорю я. — Но это не значит, что мы тебя меньше любим.

Савелий молчит, наливает себе сок. Потом вдруг спрашивает:

— Вы разводитесь?

Мне хочется сказать "нет", но ложь застревает в горле.

— Мы пытаемся разобраться в наших отношениях, — уклончиво отвечаю я.

— Понятно, — кивает сын. — А дом останется с нами?

Вот это вопрос в самую точку. Я не знаю, что ответить.

— Пока да, — говорю я неуверенно.

Савелий кивает и уходит собираться в школу. Господи, как же больно видеть, что моя война с Русланом ранит нашего мальчика.

В половине девятого во дворе начинается настоящий цирк. Приезжает пожарная инспекция — молодой парень в форме с кожаной папкой. Через полчаса подъезжает санэпидемстанция — строгая тётка средних лет. Потом экологи, потом ещё кто-то.

Я выглядываю в окно и вижу, как Руслан разговаривает с очередным инспектором. По его лицу понятно — он начинает злиться.

Отлично.

Звонок в дверь. Открываю — стоит та самая строгая тётка из санэпидемстанции.

— Вы подавали жалобу на нарушение санитарных норм?

— Да, это я, — киваю.

— Тогда пройдёмте, оформим протокол.

Мы садимся за кухонный стол, и я рассказываю, как меня разбудили в половине седьмого утра строительным шумом.

— А кто является заказчиком работ? — спрашивает инспектор.

— Мой муж, — отвечаю я. — Но он не предупредил меня об этом. И не получил моего согласия как жильца.

— Понятно. А вы зарегистрированы в этом доме?

— Конечно.

Женщина что-то записывает, потом поднимает голову:

— Вы понимаете, что подаёте жалобу на собственного мужа?

— Понимаю, — твёрдо отвечаю я. — И это мой осознанный выбор.

Через час двор напоминает место военных действий. Инспекторы с бумагами, рабочие в касках, соседи, высунувшиеся из окон с телефонами, снимают происходящее на видео.

Руслан ходит между всеми этими людьми, отвечает на вопросы, показывает документы. Я вижу, как напрягаются мышцы на его челюсти. Значит, план работает.

В обед звонит моя подружка Лена.

— Златочка, что у тебя творится? Мне Светка с вашей улицы написала, что у тебя во дворе пол города собралось.

— Руслан решил меня достать, — коротко объясняю я. — А я решила ему ответить.

— Ого. А что дальше-то будешь делать?

— Не знаю, — честно признаюсь я. — Импровизирую.

К четырём часам дня большинство инспекторов разъезжается. Рабочие сидят на козлах, курят и ждут указаний. Руслан стоит посреди двора, держит телефон в руке и смотрит на мой дом.

Я выхожу на крыльцо. У меня мурашки по коже от его взгляда — холодного, жёсткого.

Он медленно идёт ко мне, и каждый его шаг отдаётся в моём сердце тревожным стуком.

— Молодец, — тихо говорит он, останавливаясь в двух метрах от крыльца. — Очень умно.

— Что именно? — Я скрещиваю руки на груди, стараясь казаться увереннее, чем есть на самом деле.

— Ты вызвала всех, кого только могла вспомнить, — в его голосе звучит что-то опасное. — Пожарных, санитаров, экологов. Даже налоговую.

— И что? — Я поднимаю подбородок. — Я имею право защищать свои интересы.

Руслан делает ещё шаг ближе. Теперь он стоит прямо у ступенек крыльца, и я чувствую этот знакомый запах его парфюма. Чёрт, почему сердце начинает биться быстрее?

— Ты не знаешь, с кем связалась, — произносит он медленно, глядя мне прямо в глаза.

В его взгляде что-то такое, от чего у меня по спине пробегает холодок. Но отступать я не собираюсь.

— А ты не знаешь, на что способна женщина, которую предали в день годовщины свадьбы, — отвечаю я, и в моём голосе звучит сталь. — Ты, видимо, так увлечённо изучал горизонты своего счастливого одиночества, что забыл: это не просто разозлённая женушка с ножом для торта. Это стихийное бедствие, у которого в руках целая коллекция твоих тайных кошмаров.

Мы стоим и смотрим друг другу в глаза. Между нами повисает тяжёлая тишина, полная невысказанных угроз и старых обид.

— Я могу быть очень неприятным противником, — добавляет он тихо, но в его словах столько холодной решимости, что у меня сразу возникает желание взять отбойный молоток и раздолбать ему лоб до основания.

— Посмотрим, — отвечаю я, хотя внутри всё сжимается от страха.

Он поворачивается к рабочим:

— Сворачиваемся, на сегодня хватит. Завтра продолжим.

— А как же инспекторы? — спрашивает тот самый пожилой мужик. — Они же запретили работы до выяснения...

— Завтра у меня будут все нужные бумаги, — жёстко обрывает Руслан. — Грузитесь.

Рабочие начинают собирать инструменты. Я стою на крыльце и наблюдаю, как они убирают доски, строительные козлы, сворачивают провода. Победа? Или это только начало?

Руслан садится в машину, но не уезжает. Опускает стекло и смотрит на меня.

— Злата, — зовёт он.

Я не отвечаю, но и в дом не ухожу.

— Ты думаешь, что победила сегодня? — В его голосе звучит что-то вроде сожаления. — Ты ошибаешься. Это была только разминка.

— Угрожаешь? — Я спускаюсь со ступенек и подхожу ближе к машине.

— Предупреждаю, — поправляет он. — У меня есть ресурсы, связи, деньги. А у тебя есть что?

— У меня есть правда, — отвечаю я, и сама удивляюсь, как твёрдо это прозвучало.

Руслан усмехается:

— Правда? Какая правда, Злата? Что мы последние годы жили как чужие? Что ты сбегала от меня в свою студию? Что мы занимались сексом по расписанию?

Его слова бьют больно, потому что в них есть доля истины. Но я не дам ему переложить всю вину на меня.

— А что ты делал все эти годы? — Я кладу руки на крышу его машины и наклоняюсь к открытому окну. — Работал до ночи! Приезжал домой уставший и злой! Я пыталась тебе рассказывать о своих картинах, а ты отмахивался от меня, как от назойливой мухи!

— Я зарабатывал на всю эту красивую жизнь! — повышает голос Руслан. — На этот дом, на твою мастерскую, на частную школу для Савелия!

— А я что делала? — Теперь я кричу громче него. — Воспитывала твоего сына! Вела хозяйство! Ждала тебя каждый вечер с ужином!

— Ждала, — кивает он. — И делала при этом лицо, как будто я тебе должен за это спасибо сказать.

Боже, как же он умеет ранить в самое сердце. Я отстраняюсь от машины, чувствуя, как слёзы подступают к глазам.

— Ты мерзавец, — шепчу я.

— Нет, Злата. Я просто мужик, который устал жить с женщиной, которая его не любит.

— Не люблю? — Я смотрю на него с недоверием. — Ты серьёзно так думаешь?

— А разве не так? — В его глазах мелькает что-то уязвимое. — Когда ты в последний раз смотрела на меня с желанием? Когда обнимала просто так, без повода? Когда интересовалась моими делами?

Я открываю рот, чтобы возразить, но слова не идут. Потому что он прав. Когда это случилось? Когда мы превратились в соседей по квартире?

— Видишь? — говорит Руслан. — Ты даже ответить не можешь.

— А ты? — Я нахожу в себе силы дать отпор. — Когда ты последний раз говорил мне, что я красивая? Когда дарил цветы не на праздники? Когда мы с тобой просто разговаривали?

Он молчит, и я понимаю, что задела за живое.

— То-то же, — говорю я. — Мы оба виноваты в том, что наш брак развалился. Но ты решил свалить всю вину на меня и сбежать.

— Я не сбегаю, — тихо отвечает Руслан. — Я просто больше не могу так жить.

— А я могла? — Мой голос срывается. — Ты думаешь, мне было легко? Каждый день ждать, когда ты, наконец, заметишь, что я существую?

Мы смотрим друг на друга, и в этой тишине столько боли, что хочется кричать.

— Тогда зачем ты борешься за этот дом? — спрашивает он. — Зачем тебе всё это, если мы оба были несчастны?

— Потому что у нас есть сын, — отвечаю я. — Потому что я не хочу, чтобы он думал, что любовь — это что-то, от чего можно просто отказаться, когда становится трудно.

— Но ведь любви между нами уже нет, — произносит Руслан, и каждое его слово — как удар ножом.

— Откуда ты знаешь? — спрашиваю я. — Может, она просто заблудилась среди наших обид и усталости?

Он долго молчит, потом заводит машину.

— А ведь я действительно могу завтра вернуться, — говорит он. — И тогда у меня будут все нужные разрешения. Подумай об этом.

Машина отъезжает, а я стою посреди пустого двора и чувствую себя полностью опустошённой. Что за маразм с нами происходит? Ещё утром я была полна решимости бороться, а сейчас...

Сейчас я просто устала. Устала злиться, устала доказывать свою правоту, устала жить в этой войне.

Захожу в дом и сажусь на кухне с чашкой чая. Руки дрожат, и я не могу понять — от злости или от того разговора, который у нас только что был.

В половине шестого приезжает Савелий.

— Мам, а что у папы случилось? — спрашивает он, снимая рюкзак, — Почему он уехал?

— Наверное, какие-то дела, — уклончиво отвечаю я.

Савелий молча идёт к холодильнику, достаёт молоко. Потом вдруг поворачивается ко мне:

— Мам, а вы с папой когда-нибудь были счастливы?

Вопрос застаёт меня врасплох. Как объяснить одиннадцатилетнему ребёнку то, что я сама до конца не понимаю?

— Были, — говорю я после паузы. — В самом начале мы были очень счастливы.

— А что случилось потом?

— Потом... — Я ищу правильные слова. — Потом жизнь стала сложнее. Работа, заботы, усталость. И мы забыли, как быть счастливыми.

Савелий кивает, как будто это объяснение его устраивает.

— А можно это вспомнить? — спрашивает он.

— Не знаю, сынок, — честно отвечаю я. — Может быть, можно. А может быть, уже поздно.

Он обнимает меня, и я чувствую, как у меня на глаза наворачиваются слёзы.

— Я не хочу, чтобы вы расходились, — шепчет Савелий.

— Я тоже не хочу, — признаюсь я. — Но иногда люди не могут жить вместе, даже если они этого не хотят.

Вечером, когда сын ложится спать, я сижу в гостиной и думаю о сегодняшнем дне. Его слова — "Ты не знаешь, с кем связалась" — ещё висят в воздухе, как неприятный запах.

Но почему-то внутри меня зарождается что-то новое: не страх, не ярость, а холодная, расчётливая решимость. Я не просто защищаюсь — я готовлюсь к атаке.

Руслан прав — я не знаю, с кем связалась. Но он тоже не знает, на что способна женщина, которая в одно мгновенье потеряла всё.

Завтра он вернётся с новыми попытками меня сломить. А я буду готова. Потому что это не просто война за дом. Это война за мою жизнь, за будущее моего сына, за то, чтобы не сдаться без боя.

И если Руслан думает, что сегодняшняя суета с инспекторами — это всё, на что я способна, то он очень сильно ошибается. Я только начинаю.

Война разгорается — и я не намерена её проигрывать.

Внезапно в кармане завибрировал телефон. Незнакомый номер. Я отвечаю, и серьёзный голос на другом конце скребёт ледяными пальцами по моей спине: "Злата Владиславовна? Вам нужно поговорить с адвокатом. Срочно". Кто это? И почему у меня вдруг возникло ощущение, что Руслан уже сделал свой новый ход первым — только не там, где я ожидала?

Когда я захожу в офис адвоката Тихона Мензурова, моё сердце колотится так, будто я иду на операцию. И в каком-то смысле так и есть — сегодня будут резать по живому.

— Злата Владиславовна, — Тихон встает из-за стола, протягивая мне руку. — Готовы к битве?

— Готова к войне, — отвечаю я, и мой голос звучит увереннее, чем я себя чувствую.

Господи, как же я нервничаю. Руки дрожат, и я сжимаю их в кулаки, чтобы это не было заметно. Мензуров — мужчина лет пятидесяти, худощавый, в очках, с проницательным взглядом. Говорят, он может вытащить из грязи любое дело. Надеюсь, и моё тоже.

— Садитесь, — он указывает на кресло напротив. — Через пять минут придёт ваш муж со своим адвокатом. Скобеев, кажется?

— Модест Скобеев, — киваю я. — Тяжеловес. Говорят, беспринципный, но эффективный.

— О, знаю его, — усмехается Тихон. — Агрессивный переговорщик. Любит с места в карьер. Но у меня двадцать лет опыта бракоразводных процессов, так что не волнуйтесь.

Я смотрю на него и думаю: "А если я волнуюсь? Если трясусь как осиновый лист?" Но вслух говорю только:

— Мой муж не из тех, кто сдаётся легко.

— И вы не из таких, судя по всему, — отвечает он, поправляя очки.

В этот момент дверь открывается, и в кабинет входит Руслан. Чёрт, как же он хорошо выглядит в этом темно-синем костюме. Всегда умел одеваться со вкусом. За ним следует высокий представительный мужчина в дорогом костюме — это, должно быть, Скобеев.

— Здравствуйте, — холодно говорит Руслан, даже не глядя в мою сторону.

— Модест Валерьевич Скобеев, — представляется его адвокат, пожимая руку Мензурову. — Приятно познакомиться, коллега.

Мы рассаживаемся по разные стороны стола. Я в своём строгом чёрном костюме, волосы убраны в элегантный пучок — боевой раскрас на лице. Руслан напротив, руки сжаты в кулаки, челюсти напряжены. Взгляды встречаются на секунду, и я вижу в его глазах что-то похожее на сожаление. Или мне кажется?

— Итак, господа, — начинает Мензуров, — попробуем решить всё мирным путем. Моя клиентка готова к разумному компромиссу.

— Мой клиент тоже, — отвечает Скобеев, однако его тон говорит об обратном. — Но только на справедливых условиях.

— Справедливые условия — это когда жена после двенадцати лет брака получает половину совместно нажитого имущества, — парирует Тихон.

— Половину?! — усмехается Скобеев. — За что? За то, что сидела дома и тратила деньги мужа?

Меня будто пощечиной ударили. Кровь приливает к лицу, и я чувствую, как щёки горят.

— Я не сидела дома! — вскакиваю я со стула. — У меня своя студия, своя работа!

— Которая приносит копейки, — холодно замечает Руслан. — Твоя арт-студия — это хобби, а не бизнес.

— Хобби?! — голос дрожит от возмущения. — Я работаю с утра до вечера! Веду мастер-классы, продаю картины, учу детей!

— На аренду едва хватает, — отрезает он.

Господи, какой же он стал жестокий. Когда успел так измениться? Или я просто не замечала?

— Руслан Дмитриевич, — вмешивается Мензуров, — давайте говорить по существу. Семейный кодекс четко регламентирует права супругов.

— Семейный кодекс не учитывает реальный вклад каждого в создание благосостояния, — отвечает Скобеев. — Мой клиент построил бизнес с нуля, работал по шестнадцать часов в сутки, а госпожа Громова...

— Рожала и воспитывала ребенка! — не выдерживаю я. — Поддерживала мужа во всем! Вела дом, создавала уют!

— Содержание семьи — прямая обязанность женщины, — говорит Руслан, и его слова режут по живому. — За это дополнительно не платят.

Мне хочется швырнуть в него что-нибудь тяжелое. Лучше всего — этот массивный стеклянный пресс-папье со стола Мензурова.

— Ты серьезно так думаешь? — шепчу я. — Двенадцать лет... Савелий... Все это ничего не стоит?

Он отводит взгляд. Хоть капля совести осталась.

— Стоит, — отвечает он тихо. — Но не половины моего бизнеса.

— Тогда сколько? — вступает Тихон. — Треть? Четверть? Назовите цифру.

— Личные вещи, — отвечает Скобеев. — Картины, украшения, одежда. Машину тоже оставим. Этого достаточно.

— Вы шутите? — Мензуров снимает очки и протирает их. — Это не компенсация, а подачка.

— Это справедливо, — настаивает Скобеев.

Я встаю и подхожу к окну. Нужно успокоиться, иначе наделаю глупостей. За стеклом серый осенний день, моросит дождь. Как подходяще.

— Злата, — вдруг говорит Руслан, — я не хочу оставить тебя ни с чем.

Я поворачиваюсь к нему. В его голосе появились нотки того мужчины, которого я когда-то любила.

— Тогда объясни мне, — говорю я, пытаясь держать голос ровным, — почему ты считаешь, что имеешь право на всё, а я — только на крохи со стола?

— Потому что я это заработал! — взрывается он. — Пока ты рисовала картинки, я строил империю!

— Картинки?! — кричу я. — Это моя душа, моё искусство!

— Искусство не кормит семью!

— А любовь? Забота? Поддержка? Это тоже не кормит?

— Хватит, — устало говорит он. — Мы ходим по кругу.

Я возвращаюсь к столу. Мензуров и Скобеев смотрят на нас, как на спектакль. Наверное, для них это обычное дело — разваливающиеся семьи.

— Предлагаю вернуться к конструктиву, — говорит Тихон. — Дом. Как быть с домом?

— Дом остается за мной, — без колебаний отвечает Руслан. — Я его покупал до брака.

— Но ремонты делали во время брака, — возражаю я. — Я выбирала обои, мебель, создавала интерьер. Это тоже мой вклад.

— Твой вклад — это мой кошелёк, — едко замечает он.

— Сволочь, — шепчу я.

— Что ты сказала?

— Я сказала "сволочь", — повторяю я громче. — И это ещё мягко сказано.

Скобеев кашляет.

— Может, сделаем перерыв? — предлагает он. — Эмоции зашкаливают.

— Нет, — говорю я. — Продолжим. Хочу услышать всё до конца.

Мензуров листает бумаги.

— Бизнес. Строительная компания "ГрандСтрой". По закону половина доли принадлежит супруге.

— По закону, может быть, — говорит Скобеев. — Но по справедливости — нет. Госпожа Громова не принимала участия в управлении компанией.

— Зато принимала участие в жизни управляющего этой компанией, — парирую я. — Готовила ужины для партнеров, устраивала приемы, была идеальной женой бизнесмена.

— Это называется выполнением супружеских обязанностей, — холодно отвечает Скобеев.

Меня трясет от ярости. Супружеские обязанности? Как будто я проститутка на содержании!

— Руслан, — поворачиваюсь я к мужу, — скажи мне в глаза, что я была просто... обслуживающим персоналом.

Он молчит, смотрит в стол.

— Скажи! — повышаю я свой голос.

— Ты была хорошей женой, — тихо отвечает он.

— Хорошей женой, которая не заслуживает ничего, кроме личных вещей?

Опять молчание.

— Отлично, — говорю я. — Тогда я буду драться за каждый рубль. За каждый долбаный квадратный метр. За каждую долю процента в твоей компании.

— Попробуй, — холодно отвечает он.

— Обязательно попробую.

Мензуров и Скобеев переглядываются. Понимают, что мирные переговоры провалились.

— В таком случае, — говорит Тихон, — дело пойдет в суд.

— Прекрасно, — отвечает Скобеев. — Мы готовы.

— И мы готовы, — добавляю я.

Руслан встает.

— Значит, война? — спрашивает он.

— Ты сам её объявил, — отвечаю я. — В день нашей годовщины. Или забыл?

Его лицо каменеет.

— Помню. И не жалею.

— А я пожалею о многом, — говорю я. — Но не о том, что буду драться за справедливость.

Он направляется к двери, Скобеев за ним.

— Увидимся в суде, коллега, — говорит адвокат Руслана Мензурову.

— С удовольствием, — отвечает Тихон.

Дверь закрывается, и я остаюсь наедине со своим адвокатом.

— Ну что, — говорю я, — будете меня защищать от этих акул?

— Буду, — кивает он. — И знаете что? Ваш муж совершил ошибку.

— Какую?

— Недооценил вас. А это в бракоразводных процессах смертельно опасно.

Я смотрю на него и вдруг понимаю: да, может быть, Руслан меня недооценил. Может быть, он привык к покорной жене, которая соглашается на всё. Но я изменилась. Война меня изменила.

— Тихон Аркадьевич, — говорю я, — а, правда, что вы можете вытащить любое дело?

— Не любое, — честно отвечает он. — Но ваше — смогу. У нас есть все шансы на победу.

— Тогда начинаем готовиться к бою?

— Уже начали, — улыбается он. — С сегодняшнего дня.

Я выхожу из офиса со странным чувством. С одной стороны, страшно — впереди долгая судебная тягомотина. С другой — я почему-то уверена, что справлюсь. Должна справиться. Ради себя, ради Савелия, ради справедливости.

Руслан думает, что я сломаюсь? Ошибается. Я только начинаю сражаться.

На парковке возле офиса Руслан ждёт меня у моей машины. Стоит, прислонившись к капоту, курит. Когда он успел снова начать курить? Бросил ведь пять лет назад.

— Поговорим? — говорит он, когда я подхожу.

— О чем тут говорить? — отвечаю я, доставая ключи. — Всё уже сказано.

— Не всё.

Он затягивается сигаретой, и я вижу, как немного дрожат его пальцы. Нервничает? Или просто холодно?

— Слушаю, — говорю я, но к машине не подхожу. Держу дистанцию.

— Это безумие, Злата. Судебные тяжбы затянутся на месяцы. Адвокаты обдерут нас обоих как липку.

— Ты об этом должен был подумать раньше.

— Я думал, ты будешь разумной.

Я смеюсь. Даже самой смешно от этого звука — такой истеричный получается.

— Разумной? Это блин когда примерная жена после двенадцати лет брака соглашается на подачки?

— Это не подачки, — он бросает сигарету и давит её каблуком. — Я обеспечу тебя и Савелия. Дам денег на квартиру, на жизнь.

— Сколько? — спрашиваю я прямо. — Назови сумму.

Он молчит.

— Два миллиона? Три? Пять?

— Злата, не делай из меня скота.

— А что ты делаешь из меня? — кричу я. — Думаешь, я не знаю, сколько стоит твоя компания? Сколько стоит дом? Машины? Всё, что мы нажили вместе?

— Мы? — он подходит ближе, и я чувствую знакомый запах его парфюма. — Это я нажил. Своими руками, своим потом, своими бессонными ночами!

— А я что делала? Маникюр по утрам?

— Ты была женой и матерью. Хорошей женой и матерью. Но это не повод претендовать на мой бизнес.

Меня трясёт. От холода, от злости, от отчаяния — от всего сразу.

— Знаешь что, Руслан? — говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Иди к черту.

— Элегантно, — усмехается он.

— А ты хотел элегантности? После того, как унизил меня перед гостями в день годовщины?

Его лицо меняется. Появляется что-то похожее на вину.

— Это было... неудачно, — признаёт он.

— Неудачно? — повторяю я. — Руслан, ты разрушил мою жизнь на глазах у наших друзей! Ты сделал из меня посмешище!

— Я не хотел...

— Что ты не хотел? Разводиться? Тогда зачем заявил об этом?

Он проводит рукой по волосам — знакомый жест. Всегда так делал, когда нервничал.

— Хотел разводиться, — тихо говорит он. — Но не хотел превращать это в цирк.

— Поздно. Цирк уже начался. И теперь представление будет идти до конца.

Я открываю дверь своей машины, но он хватает меня за руку.

— Подожди. Давай попробуем договориться без адвокатов. Сядем за стол, как взрослые люди, и всё обсудим.

Смотрю на его руку на своём запястье. Когда-то эти прикосновения вызывали дрожь. Сейчас только раздражение.

— Отпусти, — говорю я.

— Злата, прошу тебя. Ради Савелия.

— Не смей использовать сына как козырь! — вырываю я руку. — Именно ради него я и борюсь!

— За что борешься? За деньги?

— За справедливость!

— Справедливость? — он смеётся, и этот смех режет по нервам. — Ты хочешь половину моего бизнеса, в который никогда не вкладывала ни копейки!

— Я вкладывала себя! — кричу я. — Свою жизнь, своё время, свою молодость!

— И получала взамен безбедное существование!

— Безбедное существование? — повторяю я. — Господи, что ты говоришь! Будто я содержанка какая-то!

— Я не это имел в виду.

— А что? Что ты имел в виду, Руслан?

Он стоит передо мной, и я вижу, как двигаются его желваки. Сдерживается изо всех сил.

— Имел в виду, что не всё измеряется деньгами, — наконец говорит он.

— Тогда зачем ты их так бережёшь?

— Потому что это результат моего труда!

— А я что? Бездельничала двенадцать лет? Сидела припудривалась, пока ты геройствовал на стройке? Или ты забыл, кто ночами у капризного младенца не спал, кто школу, садик и больницы на себе тащил? Ах да, ты же всегда считал, что "домохозяйка" — это не работа, а так, хобби для ленивых.

— Ты была счастлива! — взрывается он. — Ты занималась любимым делом, воспитывала сына, ни в чём не нуждалась!

— Была счастлива? — шепчу я. — Ты правда так думаешь?

Что-то в моём голосе заставляет его замолчать.

— Ты думаешь, я была счастлива, когда ты приходил домой в полночь? Когда пропускал школьные праздники Савелия? Когда забывал о моих выставках? Когда в последний раз целовал меня не из вежливости, а потому что хотел?

— Злата...

— Когда ты в последний раз говорил мне, что любишь? Не в ответ на мои слова, а просто так?

— Мы не об этом говорим, — отводит он глаза.

— Как раз об этом! — кричу я. — Ты хочешь знать, что я вкладывала в наш брак? Я вкладывала любовь! Каждый день, каждый час! Даже когда ты становился всё холоднее, всё равнодушнее!

— Я работал на семью!

— Ты работал на себя! На свои амбиции, на своё эго!

— Это неправда.

— Правда! И знаешь, что самое обидное? Я бы простила тебе всё. Холодность, равнодушие, даже измену, если бы она была. Но не это унижение. Не этот цинизм.

Он молчит, смотрит на асфальт.

— Скажи мне честно, Руслан, — говорю я тише. — Ты, правда, думаешь, что я не заслуживаю справедливого раздела имущества?

Долгая пауза. Где-то вдалеке сигналит машина, люди спешат по своим делам, живут своими жизнями. А мы стоим здесь и добиваем то, что когда-то называли любовью.

— Заслуживаешь, — тихо говорит он.

— Тогда почему?

— Потому что боюсь остаться ни с чем.

Вот оно. Наконец-то честность.

— А я? Я не боюсь?

— Ты молодая, красивая. Найдёшь кого-то другого.

— Мне тридцать шесть, Руслан. И у меня сын. Не такой уж богатый выбор.

— Найдёшь, — упрямо повторяет он.

— А если не найду? Если останусь одна? С чем я буду жить? На что подниму Савелия?

— Я же сказал — помогу финансово.

— До каких пор? До твоей новой свадьбы?

Он вздрагивает, как от удара.

— Откуда ты знаешь?

Мир вокруг меня качается. Значит, правда есть другая женщина.

— Я не знала, — шепчу я. — До сих пор.

— Чёрт, — выдыхает он.

— Кто она?

— Злата, не надо...

— Кто она, Руслан?

— Это не важно.

— Для меня важно! Я имею право знать, из-за кого разрушается моя семья!

— Семья разрушилась не из-за неё.

— Тогда из-за чего?

Он поднимает на меня глаза, и в них такая боль, что на секунду мне становится его жаль.

— Из-за того, что мы стали чужими.

Простые слова, но они попадают точно в цель. Потому что это правда. Мы действительно стали чужими. Когда-то знали друг друга наизусть, а теперь живем как соседи по коммуналке.

— Может быть, — соглашаюсь я. — Но это не повод лишать меня того, что по праву принадлежит мне.

— Ты получишь свою долю, — устало говорит он.

— Правда?

— Правда. Но через суд. Если так хочешь — пожалуйста.

— Хочу.

— Тогда увидимся в зале суда.

Он поворачивается и идёт к своей машине, а я смотрю ему вслед и думаю: "Вот и всё. Теперь точно всё кончено".

Руслан уезжает, а в моей голове крутится единственная мысль: "Он влюбился. В другую. В ту, которая моложе, красивее, умнее — во всём лучше меня".

Но почему тогда внутри меня не только боль, но и странное, ледяное спокойствие? Почему я не кричу, не плачу, а просто стою и думаю: "Хорошо. Теперь я знаю, как ему отомстить. И я сделаю это так, что он запомнит это на всю жизнь".

Вспоминаю слова Мензурова: "Ваш муж совершил ошибку. Недооценил вас". Да, недооценил. Думал, я буду плакать и соглашаться на подачки. А я буду драться. За каждый рубль, за каждое право, за каждую крупицу справедливости.

Война разгорается. И я намерена её выиграть.

В этот момент за спиной раздаётся тихий смешок. Я оборачиваюсь — и замираю. Молодая блондинка в строгом костюме стоит в двадцати метрах, прислонившись к стене здания, и смотрит на меня с презрительной полуулыбкой. "Она же всё слышала." И по какой-то непонятной причине у меня внезапно возникает странное чуство, что эта особа куда опаснее, чем кажется.

Неделю я живу как в дурном сне. После провала переговоров с адвокатами голова стала как перегретый компьютер — мысли тормозят, а в черепе стоит густой туман из раздражения и непонимания. Руслан просто взял и заявил о разводе — вот так, ни с того ни с сего. Двенадцать лет брака, а он сидит и предлагает мне подачки, как побирушке возле церкви.

— Мам, ты опять не спала? — Савелий заглядывает в мою домашнюю мастерскую, где я сижу уже третий час подряд, тупо уставившись в недописанный пейзаж.

— Спала, родной, спала, — вру я, пытаясь изобразить бодрость. — Просто рано встала.

— Да ладно тебе, — фыркает он. — У тебя синяки под глазами, как у панды. И вообще, ты странная стала. То смеешься, то плачешь, то начинаешь что-то бормотать себе под нос.

Умный у меня мальчишка. Слишком умный для одиннадцати лет.

— Все нормально, Сава. Просто мама немножко устала.

— От папы устала?

Я резко поворачиваюсь к сыну. Его зеленые глаза — мои глаза — смотрят серьезно и внимательно. Черт, он же все понимает.

— Немножко, — признаюсь я честно.

— А он от тебя?

Вот тут я зависаю. Как объяснить ребенку, что его отец просто решил начать новую жизнь без нас? Что теперь мы для него — обуза, от которой он хочет избавиться подешевле?

— Сложно объяснить, солнышко. Взрослые иногда... не понимают друг друга.

— Вы разводитесь? — спрашивает он прямо в лоб.

Я молчу. Что тут скажешь?

— Мам, я не маленький. Я все вижу. Папа теперь живет в гостинице, вы ругаетесь каждый день, а ты плачешь, когда думаешь, что я не слышу.

Слезы подступают к горлу, но я сдерживаюсь. Нельзя при ребенке. Нельзя, Злата, держи себя в руках.

— Возможно, — шепчу я. — Но это не значит, что мы тебя меньше любим.

— А можно я с папой поговорю?

— О чем?

— Скажу, чтобы он не обижал тебя больше.

Господи, за что детям такое? За что они должны страдать из-за нашей взрослой глупости?

— Не надо, Сава. Это наши проблемы, детей они не касаются.

Он молча кивает и уходит. А я сижу и думаю: ведь Руслан не просто так решил развестись? Есть причина, которую он скрывает? Мужики ведь не просто так рушат семьи. Особенно такие, как мой муж — расчетливый, прагматичный. У него всегда есть план.

В очередной раз вспоминаю, как он после встречи с юристами возле машины отреагировал на мой вопрос, но так и не сказал кто она. Конечно! Как же он умело скрывал, что я раньше не догадалась? У него есть другая. Я должна была это почувствовать. Понять.

Руки начинают дрожать, а в голове крутится одна мысль: надо выяснить кто она. Любой ценой.

Первым делом лезу в его телефонные счета. Хорошо, что у нас общий тарифный план — я могу посмотреть все звонки через личный кабинет. Логин и пароль знаю наизусть.

— Так-так-так, — бормочу себе под нос, листая последние три месяца. — Что мы тут имеем?

В глаза бросается один номер, который повторяется с завидной регулярностью. Почти каждый день, иногда по несколько раз. И время звонков... Господи, да он ей звонит даже поздно вечером!

Записываю номер и начинаю расследование. В интернете полно сервисов, которые помогают пробить любой телефон. Платная услуга, но какие там деньги, когда речь идет о правде?

Через полчаса у меня уже есть имя: Виолетта Соколова. 28 лет. Архитектор.

— Виолетта... — произношу я вслух это имя, и меня начинает трясти. — Конечно, Виолетта. Красивое имя для красивой девочки.

Лезу в социальные сети. Страничка нашлась быстро — она не особо скрывается. И то, что я вижу, заставляет моё сердце бешено колотиться.

Длинноногая блондинка с модельной внешностью. Умные голубые глаза, ослепительная улыбка, фигура, от которой мужики сходят с ума. В профиле — фотографии с презентаций, корпоративных вечеринок, путешествий. И везде она выглядит как чёртова принцесса.

Листаю дальше, и кровь стынет в жилах. Вот фото с какого-то корпоратива. На заднем плане знакомый силуэт. Высокий, широкоплечий, в дорогом костюме. Руслан.

— Мать твою за ногу, — шиплю я, приближая фотографию.

Это точно он. Мой муж стоит рядом с этой красоткой и улыбается. А я в это время дома борщи варила и думала, что он на работе задерживается.

Ещё фото. Ресторан, видимо, после презентации какого-то проекта. Руслан сидит за столом, а она — рядом. Очень близко рядом. Слишком близко для просто коллеги.

— Сука, — выдыхаю я. — Стерва молодая.

Но самое интересное впереди. Открываю раздел с рабочими проектами. Оказывается, Соколова работает в архитектурном бюро "АртПроект", которое сотрудничает с компанией Руслана. Они вместе работали над проектом торгового центра. Как же, как же, работали...

Изучаю её профиль дальше. Образование — престижный архитектурный институт. Красный диплом, куча наград, стажировка в Европе. Умная, значит, тварь. Не просто смазливая мордашка.

В постах она пишет про архитектуру, искусство, путешествия. Интеллигентная такая, культурная. И молодая, чёрт побери. На восемь лет младше меня.

Я смотрю на себя в зеркало. Тридцать шесть лет, морщинки в уголках глаз, фигура уже не та, что была в двадцать. Рыжие волосы с проседью, которую приходится закрашивать все чаще. И рядом с этой красоткой я выгляжу просто... старой.

— Вот и всё, — шепчу я себе. — Вот почему он хочет развода. Нашёл себе молодую и красивую.

Но знаете что? Я не собираюсь просто так сдаваться. Если мой драгоценный супруг решил устроить грязный цирк, то пусть не удивляется, когда я превращу его в паршивого клоуна — с красным носом из его же собственных лопнувших амбиций.

Решаю нанять частного детектива. В интернете нахожу контакты агентства "Детектив-Сервис". Созваниваюсь, договариваюсь о встрече.

Детективом оказывается мужичок лет пятидесяти, с умным взглядом и располагающей улыбкой.

— Измена мужа? — уточняет он, записывая мои данные.

— Подозрение на измену. Хочу убедиться наверняка.

— Понятно. Полное досье на объект слежки будет готово через неделю. Фото, видео, места встреч, всё как полагается.

— А сколько это будет стоить?

Он называет сумму, от которой у меня слегка кружится голова. Но деньги у меня есть — продала несколько картин в прошлом месяце.

— Хорошо. Делайте.

Неделю я живу как на иголках. Каждый раз, когда Руслан приезжает к Савелию, я смотрю на него и думаю, что пока он не с нами, спокойно наслаждается с ней, мерзавец?

Он ведёт себя как обычно. Играет с сыном на приставке, помогает с домашними заданиями, иногда даже пытается со мной поговорить о делах по дому. Как будто ничего не изменилось. Как будто он не собирается бросить нас ради молоденькой блондиночки.

— Ты чего такая нервная? — спрашивает он однажды, когда я в очередной раз роняю чашку.

— А ты как думаешь? — огрызаюсь я. — Развод на носу, дом делить будем, сын страдает. Всё просто замечательно.

— Злата, я же говорил — мы всё решим цивилизованно. Никто никого не обижает.

— Ага, особенно ты никого не обижаешь, — хмыкаю я.

Он смотрит на меня с непониманием, но ничего не говорит. Надо же, какой актер. Хоть в театр не ходи.

Наконец звонок от детектива:

— Материалы готовы. Когда можете подъехать?

— Прямо сейчас.

Еду к нему с бешено колотящимся сердцем. В руках папка с фотографиями и отчетом. Открываю и чуть не падаю в обморок.

Вот они в ресторане. Он что-то говорит, она смеется. Вот они выходят из офиса его компании. Вместе. Вот они в кафе, сидят близко друг к другу, и он касается её руки.

— Мать твою, — шепчу я, листая снимки.

А вот самое интересное. Вчерашнее фото. Они стоят у её подъезда, и он... он целует её. В губы. Страстно, нежно, как целуют любимых женщин.

— Ублюдок, — процеживаю я сквозь зубы. — Чёртов ублюдок!

Читаю отчет детектива. Они встречаются уже три месяца. Регулярно. То в ресторанах, то у неё дома, то в гостинице. Той самой, где он сейчас живет.

"Объекты наблюдения проявляют признаки романтических отношений", — читаю я в заключении. — "Частота встреч и характер поведения указывают на серьезность намерений".

Серьезность намерений. Значит, это не просто интрижка. Он действительно собирается связать с ней жизнь.

Еду домой в полном оцепенении. В голове крутится одна мысль: "Двенадцать лет брака — а он ради какой-то дешёвой куклы с маникюром и ботоксом готов превратить нашу жизнь в руины. Видимо, его новая пассия не только моложе, но и тупее — раз не понимает, что покупает билет на развалины его же империи".

Но знаете, что меня больше всего бесит? Не то, что он изменяет. Не то, что он лжёт мне в глаза каждый день. А то, что он считает меня дурой. Думает, что я ничего не замечу, ничего не узнаю.

— Ну, посмотрим, — бормочу я, сжимая руль. — Посмотрим, кто из нас умнее.

На следующий день иду к его офису. Знаю, что он обычно выходит около шести. Встаю неподалеку и жду. Сердце колотится так, что, кажется, сейчас выпрыгнет из груди.

Вот он появляется в дверях. Высокий, красивый, в дорогом костюме. Мой муж. Отец моего ребенка. Человек, которому я отдала лучшие годы жизни.

Он идёт к машине, достает ключи. И тут я выхожу из-за угла.

— Руслан!

Он оборачивается, и на лице у него появляется удивление.

— Злата? Что ты здесь делаешь?

Я подхожу ближе, и в руках у меня папка с фотографиями. Руки дрожат, но голос звучит твердо:

— У тебя есть любовница!

Он бледнеет, хватает меня за руку и тащит в сторону от прохожих.

— Ты спятила? О чем ты говоришь?

— О Виолетте Соколовой! — кричу я, размахивая фотографиями. — О твоей молоденькой архитекторше! Ты из-за этой девчонки рушишь нашу семью!

Руслан замирает. Лицо становится белым как мел.

— Откуда ты...?

— Откуда я знаю? — истерически смеюсь я. — А ты как думал? Что я дура? Что ничего не замечу? Три месяца, Руслан! Три месяца ты меня обманываешь!

— Злата, успокойся...

— Не смей мне говорить, чтобы я успокоилась! — ору я не своим голосом. — Не смей! Двенадцать лет брака! У нас сын! А ты?! Ты нашел себе молодую игрушку и решил от нас избавиться!

Люди начинают оборачиваться, но мне плевать. Пусть смотрят. Пусть видят, какой он мерзавец.

— Злата, пошли в машину, поговорим нормально...

— Нет! — вырываюсь я из его рук. — Говори здесь! При всех! Скажи, что это неправда! Скажи, что ты не трахаешь эту стерву уже три месяца!

— Замолчи! — процеживает он сквозь зубы.

— А то что? Ударишь? При всех ударишь свою жену?

Он смотрит на меня с такой яростью, что мне становится страшно. Но отступать я не собираюсь.

— Хорошо, — говорит он, наконец. — Хочешь правду? Получай. Да, я с ней встречался. По работе. Мы работали над проектом вместе.

— По работе! — надрываюсь я. — А целуетесь вы тоже по работе? А в гостиницу ездите тоже по работе?

Он молчит, и по его лицу я понимаю — он знает, что я все знаю.

— И да, — продолжает он тихо, — она мне нравится как женщина. Но между нами ничего не было!

— Врёшь!

— Не вру. Мы просто... общались. Она умная, интересная. С ней можно поговорить о чем-то, кроме борщей и школьных оценок.

Эти слова бьют меня сильнее любой пощечины. Значит, я для него — скучная домохозяйка, которая только и знает, что борщи варить?

— Ах вот как, — шепчу я. — Значит, я скучная. Значит, с твоей Виолеттой интереснее.

— Злата...

— Не смей! — кричу я. — Не смей ничего объяснять! Все ясно! Ты нашел себе новую игрушку и решил от старой избавиться! Только честно об этом сказать у тебя кишка тонка!

— Это не так...

— Тогда как?! Объясни мне, как это? Ты с ней встречаешься, целуешься, проводишь время, а потом приходишь домой и делаешь вид, что ничего не происходит! Ты думаешь, это нормально?

Он молчит, и в этом молчании есть ответ на все мои вопросы.

— Хорошо, — говорит он, наконец, и его голос становится уставшим. — Хорошо, Злата. Да, она мне нравится. Да, я подумывал о том, чтобы быть с ней. Но клянусь тебе — ничего интимного между нами не было.

— Интимного! — прыскаю я слюной. — Ты её целовал! Я видела фотографии!

— Один раз, — признаётся он. — Вчера. И то это был скорее... прощальный поцелуй.

— Прощальный? — не понимаю я.

— Я сказал ей, что у меня семья. Что я не могу продолжать наши отношения. Поцелуй был... как точка в конце предложения.

Я стою и смотрю на него широко раскрытыми глазами. Что он несёт? О каких отношениях речь, если между ними ничего не было?

— Ты издеваешься надо мной?

— Нет, — качает он головой. — Я говорю правду. Мы встречались, общались, ходили в рестораны. Мне было с ней хорошо. Но в постель я её не тащил.

— А хотел?

Длинная пауза. Слишком длинная.

— Хотел, — наконец признается он.

И вот эти слова добивают меня окончательно. Хотел. Значит, дело не только в скуке семейной жизни. Он действительно влюбился в эту девчонку.

— Понятно, — шепчу я. — Всё понятно. Ты влюбился.

— Злата...

— Не надо, — поднимаю я руку. — Не надо ничего объяснять. Ты влюбился в молодую красивую умную девочку и понял, что старая тебе надоела. Всё логично.

— Это не так!

— А как тогда? — кричу я. — Как, Руслан? Объясни мне! Если ты её не любишь, зачем тогда развод? Зачем эти адвокаты, раздел имущества, травмы для сына?

Он молчит, сжимает и разжимает кулаки. Я вижу, что он мучается, но мне всё равно. Пусть мучается. Я тоже мучаюсь уже неделю.

— Потому что мы с тобой мертвы, — говорит он, наконец. — Наш брак мёртв. Мы живём как соседи по коммуналке. Когда я познакомился с Виолеттой, я вдруг понял, что такое настоящий интерес к женщине. Что такое желание просто поговорить, провести время вместе.

— А со мной тебе неинтересно?

— Злата, мы уже три года почти не разговариваем. Только о бытовых вещах. Савелий, дом, деньги. А о чём ещё?

— А ты пробовал? — взвизгиваю я. — Ты пробовал со мной разговаривать? Или сразу решил найти замену?

— Пробовал, — устало отвечает он. — Но ты всегда занята. То студия, то клиенты, то ещё что-то.

— Потому что мне тоже надо зарабатывать! Потому у меня тоже есть своё дело! А ты мне говоришь, что я скучная!

— Я не говорил, что ты скучная...

— Говорил! Только что говорил! Борщи, котлеты и школьные оценки — это твои слова!

Он замолкает, понимая, что попался.

— Хорошо, — продолжаю я, и голос у меня становится ледяным. — Раз уж мы говорим честно, то давай до конца. Ты хочешь быть с ней?

— Я... не знаю.

— Не ври! Хочешь?

— Возможно, — шепчет он.

— А она? Она хочет быть с женатым мужиком, у которого одиннадцатилетний сын?

— Мы об этом не говорили.

— Ах, не говорили! Значит, ты ещё не предложил ей себя? Только разводиться собираешься, а предложений не делал? Какой ты джентльмен, Руслан!

— Злата, хватит...

— Не хватит! — ору я. — Ты знаешь, что меня больше всего бесит? Не то, что ты изменяешь. Не то, что влюбился в другую. А то, что ты трус! Обычный трус!

— Что?

— Ты боишься сказать мне правду! Боишься признаться, что просто нашел молодую замену! Придумываешь какие-то оправдания про мёртвый брак и отсутствие общения! А на самом деле ты просто хочешь трахать двадцативосьмилетнюю блондинку!

Руслан делает шаг ко мне, и лицо у него становится жёстким.

— Заткнись, — шипит он.

— А то что? Ударишь? Давай, ударь! Пусть все видят, какой ты герой!

— Я сказал — заткнись!

— Не заткнусь! — надрываюсь я. — Двенадцать лет я молчала, когда ты приходил домой злой и усталый! Молчала, когда ты неделями не разговаривал со мной! Молчала, когда ты забывал наши годовщины! А теперь не буду молчать! Теперь ты меня услышишь!

Он стоит передо мной, тяжело дышит, и я вижу в его глазах что-то страшное. Не ярость. Не злость. Что-то другое.

— Ты хочешь знать правду? — говорит он тихо. — Хочешь настоящую правду?

— Хочу.

— Я устал от нас. Устал от этой жизни, где мы играем в счастливую семью, а на самом деле живём как чужие люди. Устал просыпаться рядом с женщиной, которая воспринимает меня только как банкомат и отца своего ребенка.

— Я не воспринимаю...

— Воспринимаешь! — перебивает он. — Когда ты последний раз смотрела на меня как на мужчину? Когда последний раз хотела меня просто как мужа, а не как решение своих проблем?

Я открываю рот, но ничего не могу сказать. Потому что он прав. Чёрт побери, он прав.

— Вот именно, — усмехается он горько. — А Виолетта смотрит на меня именно так. Как на мужчину. Ей интересно моё мнение, интересны мои планы, интересно то, о чём я думаю. А не только то, сколько денег я принёс домой.

— Я тоже так смотрела, — шепчу я. — Раньше.

— Раньше, — кивает он. — Лет пять назад. А что сейчас?

Сейчас... Господи, когда я последний раз действительно интересовалась его делами? Не для того, чтобы узнать о деньгах или планах, которые касаются семьи, а просто так? Когда последний раз я хотела его как мужчину, а не воспринимала интимность как супружескую обязанность?

— Злата, — говорит он мягче, — я не хочу тебя обижать. Но мы оба знаем — между нами давно ничего нет. Мы живём вместе по инерции.

— А сын? — всхлипываю я. — А Савелий?

— Савелий останется с тобой. Я буду встречаться с ним, помогать материально. Он ничего не потеряет.

— Кроме отца.

— У него будет отец. Просто отец, который живет отдельно.

Я стою и плачу. Тихо, безнадежно плачу. Потому что понимаю — он прав. Мы действительно живём как чужие люди. И я действительно перестала быть для него женщиной.

— Так что теперь? — спрашиваю я сквозь слезы. — Ты уйдешь к своей Виолетте?

— Я не знаю, — честно отвечает он. — Может быть. А может, буду жить один какое-то время.

— А если она не захочет связываться с разведенным мужиком?

— Не захочет, так не захочет, — пожимает он плечами. — Это её право.

— Значит, ты готов рискнуть семьёй только ради самой возможности?

— Злата, у нас нет семьи, — устало говорит он. — У нас есть юридическое оформление отношений и общий ребенок. Это не одно и то же.

Он прав. Опять прав. И мне от этого ещё больнее.

— Я понимаю, что ты злишься, — продолжает он. — Понимаю, что чувствуешь себя преданной. Но подумай честно — разве ты счастлива в нашем браке?

Я молчу. Потому что ответ на этот вопрос мне самой не нравится.

— Мы можем развестись цивилизованно, — говорит он. — Без скандалов, без попыток уничтожить друг друга. Ради Савелия.

— А можем и не цивилизованно, — отвечаю я, вытирая слезы. — Ради меня.

Он смотрит на меня внимательно.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что если ты думаешь, будто я просто так отдам тебе половину всего, что мы нажили, то ты ошибаешься. Ты хочешь новую жизнь? Плати за неё.

— Злата...

— Я буду драться за каждый рубль, — говорю я твердо. — За дом, за машину, за твой бизнес. За всё. И если твоя Виолетточка думает, что получит богатого мужичка, то она просчиталась. Получит руины.

— Ты хочешь войны? — спрашивает он.

— Я не хочу, — отвечаю я. — Ты её уже начал. Когда решил изменять мне с молоденькой стервочкой. А теперь получай по полной программе.

Я разворачиваюсь и иду к своей машине. За спиной слышу его голос:

— Злата! Злата, подожди!

Я не оборачиваюсь. Стою у машины и думаю: всё, теперь я знаю правду. Мой муж, видите ли, влюбился — и теперь ради свежеотбеленной блондинки с интеллектом не тяжелее пузырька шампанского и моралью уличной кошки готов превратить двенадцать лет нашего брака в строительный мусор. Наверное, она обещала ему не только молодость, но и скидку на пластику его увядающего эго.

А в голове крутится мысль о том, что он готов ради неё разрушить всё. Даже сына, гад, не жалеет. Но почему-то в этот момент внутри меня растекается не только боль, но и странная холодная невозмутимость. Я не плачу. Не кричу. Просто стою и думаю: "Хорошо. Теперь я знаю, что делаю. И я сделаю это так, что он запомнит на всю жизнь".

Ну что ж, договорились. Война, так война. Только вот победителей в этой войне не будет. Мы все проиграем. И он, и я, и Савелий. И даже его драгоценная Виолетта.

Потому что любовь, построенная на чужих слезах, долго не живёт. А я позабочусь о том, чтобы слез было много.

В этот момент за спиной раздается звук шагов. Я оборачиваюсь — и вижу, как от офисного здания удаляется арендодатель моей студии. На лице у него такое выражение, которое я не могу расшифровать. "Он что-то знает. Или что-то скрывает". И где-то у меня внутри возникает необъяснимое беспокойство.

Телефон звонит в половине седьмого утра. Я хватаю трубку спросонья, думая, что это что-то с Савелием.

— Злата Владиславовна? — знакомый мужской голос звучит виновато. — Это Геннадий Петрович Малков, арендодатель вашей студии.

Мозг мгновенно включается на полную мощность. Что-то не так. Очень не так.

— Слушаю вас, — выдавливаю я из себя, садясь на кровати.

— Понимаете, ситуация неловкая получилась... — мямлит он. — Я вынужден расторгнуть договор аренды.

— Что? — голос срывается на визг. — Какого черта? У нас же договор до конца года!

— Дело в том, что... Ваш супруг вчера обратился с предложением о выкупе помещения. Цена... очень привлекательная.

Я чувствую, как по спине ползет холод. Этот сукин сын. Этот мерзавец.

— Какая цена? — шепчу я.

— В два с половиной раза выше рыночной стоимости, — мямлит Малков. — Понимаете, я не могу отказаться от такого предложения. У меня семья, дети...

— А у меня что, нет семьи? — ору я в трубку. — Геннадий Петрович, это же моя студия! Я здесь работаю уже три года!

— Злата Владиславовна, я понимаю... Но юридически я имею право расторгнуть договор с двухмесячным уведомлением. Ваш муж предложил компенсировать возможные потери и мне, и вам, так что у вас есть месяц на поиск нового помещения.

У меня трясутся руки. Весь мир рушится, а этот корыстный придурок говорит о каких-то компенсациях.

— Месяц? — выдавливаю я сквозь зубы. — Найти в этом городе студию за месяц?

— Ваш супруг сказал, что на окраине много свободных помещений по доступной цене...

Я бросаю трубку, не дослушав. Руки трясутся так, что едва могу набрать номер Руслана. Гудки. Много гудков.

— Алло, — его голос спокойный, деловой.

— Ублюдок! — кричу я в трубку. — Как ты мог?!

— И тебе, Злата, доброе утро. О чем речь?

— Не притворяйся! Студия! Ты купил мою студию!

Молчание. Потом его саркастический смешок.

— А, это. Ну да, купил. Отличная инвестиция, кстати. В центре города недвижимость только дорожает. Хотел ещё вчера тебя обрадовать, но у тебя на уме…

— Руслан, это моя жизнь! — перебиваю я. — Моя работа! Ты не можешь вот так просто...

— Могу, — обрывает он меня. — Деньги решают всё, Злата. Ты это знаешь.

— Зачем? — голос дрожит, и я ненавижу себя за эту слабость. — Зачем ты это делаешь?

— Ты начала войну, помнишь? — в его тоне появляется жестокость. — Вызывала всех инспекторов, устраивала публичные истерики, строила из себя мученицу... Теперь получай ответку.

— Но студия... она же не имеет отношения к нашему дому!

— Она имеет отношение к тебе. А ты имеешь отношение ко мне. Пока что. — Пауза. — У тебя есть месяц, чтобы освободить помещение. Поищи что-нибудь подешевле. На объездном шоссе, например, полно пустых складов.

— Склады? — не верю я своим ушам. — Ты хочешь, чтобы я работала в складе?

— Я хочу, чтобы ты поняла: игры закончились, Злата. Это война. Настоящая война. И в войне не бывает пощады.

Он отключает трубку. Я сижу на кровати, держа телефон в руках, и понимаю, что дрожу всем телом. Господи, как же больно. Как может человек, с которым ты прожил двенадцать лет, быть таким жестоким?

Студия... Моя студия. Единственное место в мире, где я чувствую себя по-настоящему живой. Где я создала все свои лучшие работы. Где познала счастье творчества.

Быстро одеваюсь и еду туда. Нужно увидеть всё своими глазами. Понять, что происходит.

Утренний город еще сонный, пробки небольшие. Добираюсь за двадцать минут. Паркуюсь у знакомого старинного здания в историческом центре и поднимаюсь на третий этаж.

Ключи дрожат в моих пальцах. Открываю дверь и вхожу.

Запах. Господи, этот запах льняного масла, красок, растворителя... Он сразу ударяет в нос, и на глаза наворачиваются слезы. Здесь моя душа. Здесь моё сердце.

Мольберты стоят по углам, на них натянутые холсты с недописанными картинами. Полки вдоль стен заставлены баночками с красками, кистями разных размеров, палитрами. У окна стоит мой рабочий стол, заваленный эскизами и набросками. А рядом — старое кожаное кресло, в котором я люблю сидеть, обдумывая новые идеи.

Каждый сантиметр этого пространства пропитан воспоминаниями. Вот здесь я написала портрет Савелия в восемь лет. Там — пейзажи с дачи родителей. А на том мольберте до сих пор стоит картина, которую я начала в прошлом месяце, — абстракция в красно-черных тонах. Теперь понимаю, откуда взялись эти цвета. Предчувствие.

Сажусь на пол прямо посреди комнаты, обхватываю колени руками. Слезы капают на джинсы, и я не пытаюсь их останавливать. Пусть. Имею право.

Как он мог? Как можно быть таким подонком? Ладно, дом — это понятно, совместно нажитое имущество. Ладно, деньги и машины. Но студия — это же моё личное пространство! Мой творческий мир!

Господи, а что теперь делать с учениками? У меня ведь группа готовится к выставке через два месяца. Женщины, которые ходят ко мне уже третий год, стали как родные. А детская группа по субботам? Малыши так радуются каждому занятию...

Достаю телефон, набираю номер Милославы. Она ответит. Она всегда отвечает.

— Златочка? — в трубке знакомый спокойный голос. — Что случилось?

— Мила, он... он купил мою студию, — всхлипываю я. — Руслан купил студию и выгоняет меня.

Молчание. Потом тихое, но очень выразительное:

— Вот мудак.

От этих слов из уст интеллигентной Милославы мне становится чуть легче.

— Что мне делать? — шепчу я. — Это же моя жизнь, Мила. Я без этого места не смогу...

— Сможешь. Обязательно сможешь. — Голос становится тверже. — Слушай меня внимательно. Сейчас ты в студии?

— Да.

— Фотографируй всё. Абсолютно всё — картины, обстановку, материалы. Делай полную опись. Понадобится для суда.

— Для суда?

— Златочка, милая, это психологическое давление в чистом виде. Он пытается тебя сломать, лишив самого дорогого. Но мой братец не учёл одного — у тебя есть я. А у меня есть связи и деньги.

Я поднимаюсь с пола, вытираю слезы.

— Что ты имеешь в виду?

— Имею в виду, что к концу недели у тебя будет новая студия. Лучше прежней.

— Мила, я не могу принять от тебя такую помощь...

— Можешь. И примешь. — Её голос не терпит возражений. — Это не помощь, это война. А в войне все средства хороши. Руслан хочет играть грязно? Отлично. Поиграем.

— Но деньги...

— У меня есть деньги, Злата. И знаешь, на что я их потрачу с наибольшим удовольствием? На то, чтобы утереть нос этому самодовольному мужлану.

Я хохочу сквозь слезы. Милослава умеет поднять настроение даже в самые чёрные моменты.

— А пока, — продолжает она, — звони своему адвокату. Пусть готовит иск о моральном вреде. За психологическое давление, за ущерб творческой деятельности, за всё, что можно придумать.

— Думаешь, это поможет?

— Думаю, что Руслану очень не понравится тратить деньги на судебные издержки. Особенно когда поймёт, что ты не собираешься сдаваться.

После разговора с Милой на душе становится чуть легче. Но всё равно больно. Хожу по студии, трогаю знакомые предметы, фотографирую, как посоветовала Милослава.

Вот мой любимый мольберт, на котором написано больше половины картин. Вот полка с книгами по живописи — от классических учебников до современных альбомов. Вот коллекция кистей, которую собирала годами...

Звонит телефон. Неизвестный номер.

— Злата Владиславовна? — женский голос, взволнованный. — Это Анна Михайловна, из детской группы. Только что звонил какой-то мужчина, сказал, что занятия отменяются...

Сердце замирает.

— Какой мужчина?

— Представился вашим мужем. Сказал, что студия закрывается, и деньги за занятия вернут в течение недели...

— Анна Михайловна, не волнуйтесь, — говорю я, стараясь сохранить спокойный тон. — Это недоразумение. Я всё решу и перезвоню.

— Но он так уверенно говорил... И детям уже сообщили...

— Я всё исправлю, — повторяю я. — Обязательно исправлю.

Кладу трубку и понимаю: он не просто выгоняет меня из студии. Он разрушает мою работу, мою репутацию, мои отношения с учениками. Это не просто удар — это попытка убийства. Профессионального убийства.

Набираю номер Руслана. На этот раз он отвечает сразу.

— Что еще, Злата?

— Ты звонил моим ученикам? — мой голос дрожит от ярости.

— Звонил. А что? Люди должны знать, что студия закрывается. Не хочу, чтобы они зря приезжали.

— Урод! — кричу я. — Это же дети! Ты напугал детей!

— Дети быстро забывают. Найдут другого преподавателя.

— Руслан, остановись. Пожалуйста, остановись... — голос срывается. — Это же низко даже для тебя.

— Для меня? — смеётся он. — Злата, ты меня не знаешь. Совсем не знаешь. Я только разогреваюсь.

— Что ты имеешь в виду?

— Имею в виду, что если ты думаешь, что студия — это всё, на что я способен, то очень ошибаешься. У меня есть ещё идеи. Очень интересные идеи.

— Угрожаешь мне?

— Предупреждаю. Отзови адвокатов, соглашайся на мои условия — и мы разойдемся по-человечески. Будешь дальше воевать — получишь войну. Настоящую войну.

— А что, это было не по-настоящему? — язвлю я.

— Нет, Злата. Это были цветочки. Ягодки будут потом.

Он отключает трубку. Я стою посреди студии, держа телефон, и понимаю: он не блефует. Руслан никогда не блефует. Если он что-то говорит, то обязательно это сделает.

Но и я не блефую. Если он хочет войну — получит войну.

Достаю телефон, набираю номер Тихона Аркадьевича.

— Златочка! — в трубке радостный голос моего адвоката. — Как дела, красавица?

— Тихон Аркадьевич, скажите, могу я потребовать компенсацию морального вреда за психологическое давление со стороны мужа?

В трубке раздается довольный смех.

— Златочка, можете. И я знаю, как это сделать максимально болезненно для его кошелька.

— Тогда встречаемся. Сегодня. Прямо сейчас.

— Что-то случилось?

— Он купил мою студию, — говорю я коротко. — Выгоняет меня. Звонил моим ученикам.

— Вот негодяй, — резко говорит адвокат. — Ну что ж, будем работать. Приезжайте в офис через час. Берите все документы, связанные со студией.

— Тихон Аркадьевич...

— Что, Златочка?

— Сделайте ему больно. Очень больно.

— С удовольствием, красавица. С огромным удовольствием.

Еду от студии к адвокату в каком-то остервенении. Руки сжимают руль так, что костяшки белеют. В голове крутится одна мысль: как же я его недооценила. Думала, что знаю Руслана, а он оказался способен на такую подлость.

Но знаете что? Пусть он думает, что сломал меня. Пусть считает, что я буду рыдать и умолять о пощаде. Как же он ошибается.

В приемной у Тихона Аркадьевича сижу, листаю какой-то юридический журнал, но буквы сливаются перед глазами. Весь мозг занят планами мести. Нет, не мести — справедливости. Пусть он заплатит за каждую мою слезу, за каждый испорченный день.

— Златочка, проходите! — Тихон Аркадьевич встречает меня в дверях своего кабинета. Пожилой мужчина с хитрыми глазами и располагающей улыбкой. За двадцать лет практики он повидал всякого, но моя история явно его заинтересовала.

— Ну что, красавица, рассказывайте всё по порядку, — говорит он, усаживаясь за стол. — С самого начала.

Рассказываю. О том, как я сменила замки и вызывала инспекторов, когда он утром приехал со своими рабочими. О найденной любовнице. И наконец — о студии.

— Мерзавец, — качает головой Тихон Аркадьевич. — Извините за выражение, но по-другому не скажешь. Психологическое давление в чистом виде.

— И что мы можем с этим сделать?

— Многое, Златочка. Очень многое. — Он потирает руки. — Во-первых, иск о возмещении морального вреда. Учитывая, что студия — ваш основной источник дохода, а он преднамеренно лишил вас возможности работать...

— Сколько можно требовать?

— При правильной подаче — миллиона два-три. Может, больше.

У меня перехватывает дыхание. Два миллиона? Это же четверть его годовой зарплаты!

— Вы серьезно?

— Абсолютно. У нас есть свидетель — арендодатель. Есть факт покупки помещения по завышенной цене именно с целью навредить вам. Есть доказательства вашей творческой деятельности, список учеников... — Он записывает что-то в блокнот. — А ещё мы подадим на возмещение упущенной выгоды. Сколько вы зарабатывали в месяц на занятиях?

— Тысяч сто пятьдесят-двести, в зависимости от сезона.

— Отлично. Умножаем на количество месяцев до конца договора аренды, добавляем проценты... — Он что-то считает. — Ещё полмиллиона минимум.

Господи, неужели всё так серьезно? Неужели можно заставить его заплатить?

— Тихон Аркадьевич, а он не сможет как-то увильнуть?

— Сможет попытаться. Но у нас железобетонное дело. Факт покупки недвижимости с целью прекращения вашей деятельности налицо. Цена завышена в разы — тоже доказуемо. Плюс его угрозы по телефону...

— Какие угрозы?

— Вы же записывали разговоры?

Я моргаю. Нет, конечно, не записывала. Кому в здравом уме придет в голову записывать разговоры с собственным мужем?

— Не записывала...

— Жаль. Но ничего, обойдемся. — Он задумывается. — А вот что: а если он еще что-то предпримет? Попытается навредить еще как-то?

— Он говорил, что это только начало...

— Тогда следующий разговор обязательно записывайте. На телефоне есть диктофон?

— Есть.

— Используйте. Любые угрозы, любое давление — всё записывайте. Это будет наше оружие.

Выхожу от адвоката с ощущением, что у меня появился план. Нет, не план — стратегия. Руслан думает, что может меня сломать? Посмотрим, кто кого сломает.

Еду домой и понимаю, что нужно срочно что-то решать с учениками. Нельзя оставлять людей в подвешенном состоянии. Особенно детей.

Дома сажусь за компьютер, составляю список всех, кто ходит на занятия. Двадцать три человека в четырех группах. Некоторые занимаются уже третий год. Они стали мне почти родными.

Начинаю звонить. Первой — Анне Михайловне.

— Злата Владиславовна! — в трубке радость. — Как хорошо, что вы позвонили! Я так переживала...

— Анна Михайловна, всё будет хорошо. Да, студия закрывается, но не навсегда. Через неделю у нас будет новое место.

— Правда? — в голосе надежда.

— Правда. Более того, новая студия будет ещё лучше. Больше, светлее, с современным оборудованием.

Это не совсем ложь. Милослава обещала, и я ей верю. А пока...

— А что с субботними занятиями? Дети так ждут...

— Занятия будут. Обязательно будут. Я перезвоню вам завтра и сообщу новый адрес.

Следующий звонок — Марине из взрослой группы.

— Злата, что происходит? — она сразу переходит к делу. — Мужчина звонил, говорил про закрытие...

— Марина, это временные трудности. Мы переезжаем.

— А, правда, что всё это ваш муж организовал? — в голосе любопытство.

Блин. Новости в нашем городе разносятся со скоростью света.

— Марина, это личные вопросы. Главное — что занятия продолжатся.

— Конечно, Злата. Мы все вас поддерживаем. И если нужна помощь...

От этих слов на глаза наворачиваются слезы. Люди готовы помочь. Незнакомые, в сущности, люди, которые просто ходят ко мне на занятия.

Звоню остальным. Реакция везде одинаковая — сочувствие, поддержка, готовность подождать. И злость на Руслана. Оказывается, половина города уже знает о наших разборках.

Последний звонок — Милославе.

— Златочка, как дела? Нашла помещение?

— Мила, а ты серьезно готова помочь? С деньгами, я имею в виду...

— Абсолютно серьезно. Уже звонила риелтору. Есть несколько вариантов. Завтра поедем смотреть.

— Я не знаю, как тебя благодарить...

— Не благодари. Лучше расскажи, что сказал адвокат.

Рассказываю про иск, про возможные суммы. Милослава слушает молча, потом выдаёт:

— Два с половиной миллиона? За студию? — И хохочет. — Господи, Руслан, ну и дурак же ты! Самый дорогой развод в истории города.

— Думаешь, получится?

— Думаю, что мой братец сейчас сидит в своём офисе и строит планы дальнейших пакостей. А надо бы юриста хорошего нанять.

Вечером прихожу забирать Савелия из школы. Сын выходит угрюмый, рюкзак волочит по земле.

— Что случилось, солнышко?

— Пацаны говорят, что ты с папой разводишься, — бурчит он, не поднимая глаз.

Сердце сжимается. Дети всё знают. Конечно, знают. В школе же родители общаются...

— Сава, это взрослые проблемы. Тебя они не касаются.

— Касаются! — вспыхивает он. — Спрашивают, с кем я буду жить! А я не знаю, что отвечать!

Останавливаюсь, сажусь на корточки перед ним.

— Савушка, послушай меня внимательно. Что бы ни происходило между мной и папой, мы оба тебя любим. Очень сильно любим. И ты всегда будешь жить там, где тебе лучше.

— А где мне лучше? — в глазах слезы.

— Пока не знаю, сынок. Но мы обязательно это выясним.

Дома Савелий уходит к себе, хлопнув дверью. Я остаюсь на кухне, завариваю крепкий чай и думаю.

Руслан перешёл все границы. Студия — это одно. Но дети... дети должны быть вне конфликта. А он даже этого не понимает.

Звонит телефон. Руслан.

Быстро включаю диктофон на телефоне, как советовал адвокат.

— Слушаю, — говорю я холодно.

— Как дела, Злата? Освобождаешь студию?

— Не твоё дело.

— Моё. Я же теперь собственник. — В голосе издёвка. — Кстати, завтра туда придут рабочие. Начнём переоборудование под офисы.

— Завтра? Но у меня там вещи, картины...

— Вывози. До вечера. Потом всё пойдет в мусор.

— Руслан, ты совсем ополоумел? Там мои работы! Годы труда!

— Надо было думать раньше. До свидания, Злата.

— Стой! — кричу я в трубку. — Ты же отец! Как ты можешь творить такое при сыне?

— А сын то тут причем? Это между нами.

— Савелий страдает! Дети в школе его дразнят!

— Пусть привыкает. В жизни всякое бывает. — Голос становится жёстче. — А вообще, Злата, хватит меня шантажировать ребенком. Не прокатит.

— Я не шантажирую! Я прошу тебя подумать о сыне!

— Думаю. И считаю, что ему будет лучше без твоих истерик.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Хочу сказать, что подам на лишение тебя родительских прав. По статье "создание неблагоприятной психологической обстановки".

У меня земля уходит из-под ног.

— Ты... ты не посмеешь...

— Посмею. У меня есть деньги на хороших адвокатов. А у тебя теперь даже работы нет.

— Ублюдок! — кричу я. — Мерзавец! Как ты можешь угрожать лишить меня ребенка?!

— Легко. Очень легко. — Голос спокойный, деловой. — Поэтому подумай, Злата. Соглашайся на мои условия — и живи спокойно. Будешь дальше воевать — потеряешь всё. Включая сына.

Трубка отключается. Я стою посреди кухни, дрожа от ярости и ужаса одновременно.

Лишить родительских прав? За что? За то, что я не хочу отдавать ему всё без боя?

Но вдруг понимаю: а ведь у меня теперь есть запись! Угрозы, шантаж, психологическое давление — все записано!

Завтра же понесу адвокату. Посмотрим, кто кого напугает.

Иду в комнату к Савелию. Он лежит на кровати, уткнувшись в телефон.

— Сынок, можно поговорить?

Он поднимает на меня красные от слез глаза.

— Мам, а правда, что папа хочет забрать меня у тебя?

Сердце останавливается.

— Откуда ты это взял?

— Слышал, как ты кричала... Про родительские права...

Сажусь на край кровати, глажу его по голове.

— Савушка, никто тебя ни у кого не заберёт. Ты мой сын, и я буду бороться за тебя до последнего вздоха.

— А если папа через суд заберёт?

— Не заберёт. — Стараюсь я говорить уверенно. — Мамы не бросают своих детей. Никогда.

Он обнимает меня, и я чувствую, как мокрыми становятся мои щёки. Вот чего не прощу Руслану никогда — то, что заставляет ребенка страдать.

Война, говоришь? Хорошо. Тогда получай войну. Но теперь уже не на жизнь, а на смерть.

Неожиданно раздаётся звонок в дверь. "Кто это может быть?" — думаю я, подходя к глазку. За дверью стоит курьер с плоской коробкой. Я открываю дверь, и курьер протягивает мне коробку с надписью: "Твоя новая студия. С любовью, Руслан".

"Что это ещё значит?" — думаю я, разрывая упаковку. Внутри лежат документы на аренду — но не на художественную студию, а на полуразрушенный склад на окраине города. "Он считает, что это смешно. Или это предупреждение?".