Не родилась красивой? Не жалей богиню!!!

– Одевайся! – отчим швырнул мою одежду, ещё недавно сложенную аккуратно на колченогом стуле, прямо в лицо. – Надеюсь, слова Вхождения ты не забыла?
 Жаль, нельзя было сделать то же самое в отношении него самого. Но злить благодетеля «недосироты» было чревато. Судя по перекошенной от ярости физиономии, его уже с самого рассвета умудрились довести до белого каления. Даже догадываюсь, кто именно.
 – Помню, – буркнула я, протирая опухшие глаза. Да, не сдержалась, позволила себе порыдать ночью, оплакивая свою незавидную судьбу. А кому захочется в свои двадцать два года хоронить себя заживо в монастыре? Никому. Даже мне. Ну и что, что лицом не вышла? Я ведь тоже жить хочу. И пусть у меня никогда не будет мужа и детей, вполне можно обойтись и без них. Но у матери и отчима было иное мнение на этот счёт. Как только моя единоутробная сестра достигла брачного возраста, вопрос со мной оказался решённым окончательно и бесповоротно. И повод отличный нашёлся: второй год засухи, превращавший посевы в сухое непотребство и грозящий голодом для всех обитателей поместья и принадлежавших нашему роду селений. Хотя, на мой взгляд, если бы кое-кто поменьше транжирил, вполне хватило бы всем и на всё необходимое. Но это же так сложно! Гораздо проще принести меня в жертву богине, отправив служить ей в один из монастырей. Логично же: проблемы у родни, а вымаливать её благословение мне. Перспектива так себе. Но я решила наступить себе на язык и лишний раз не провоцировать родственников. Нет, совсем становиться ниже травы, тише воды не стала. Чтобы не заподозрили в том, что готовлю какую-то пакость. Я приняла решение усыпить на время их бдительность, а потом, уже находясь в монастыре, быстренько оттуда сбежать. Моим воспитанием особо никто не занимался, так что детство и юность, проведённые с обычными ребятишками, только добавили козырей в мои рукава. Вполне сойду за простолюдинку, устроюсь служанкой или посудомойкой, заработаю денежек на свой угол и буду вполне себе счастлива.

Отвернувшись от отчима, я быстро скинула ночную сорочку, надела нижнюю, а сверху натянула платье. На всё про всё ушло несколько минут. Служанка мне не полагалась, так что руки привычно затянули шнуровку на спине и завязали длинные концы ленты в узел, пряча под специальный клапан. Отчим всё это время и не думал уходить или хотя бы дать отойти мне за ширму, чтобы не выкинула потом какой-нибудь фокус и не опозорила семью, например, спрятав в карман нож. Наивный. Делать мне больше нечего, как театрально расстаться с жизнью в храме. Родные так хотели побыстрее от меня избавиться, ой, то есть провести последний завтрак в кругу семьи, что растрепавшуюся во время сна косу пришлось переплетать на ходу. Под неусыпным контролем отчима я была отконвоирована, простите, сопровождена в столовую. 
 Матушка долго артистично заламывала ручки, голося о том, как ей жаль расставаться с обожаемой старшей дочерью, рождённой от горячо любимого первого мужа, так рано покинувшего этот мир. И это несмотря на то, что ни для кого не было секретом, насколько она терпеть не могла моего отца, будучи выданной за него против воли. Не успел ещё осесть свеженасыпанный могильный холм, как она выскочила замуж за отчима. А вот её мой папа любил. И меня любил. По крайней мере, воспоминания о нём остались самые светлые. Хотя их было крайне мало: он погиб, едва мне исполнилось четыре года. 
Каролина, моя младшая сестра и старшая из детей матери и отчима, мечтательно теребила приколотый к груди букетик цветов, явно подаренный её женихом. Периодически она чуть слышно чихала, незаметно вытирая нос платочком. Никак малявки тайком подсунули в цветы холассарию, на которую у неё была аллергия. Всего через полгода Каролине должно было исполниться восемнадцать, а спустя месяц после дня рождения намечалась свадьба. Юридически она считалась дочерью моего папы, но не нужно было к магу ходить, чтобы разглядеть общую кровь с отчимом: она была его вылитой копией. Разве что женского пола. Непросто же так поговаривали, что к смерти хозяина Рорла приложили свои руки его жена, то есть моя мать, и её любовник, ставший впоследствии её вторым мужем, а мне отчимом.
Каролина. Статная блондинка с небесно-голубыми глазами считалась завидной невестой, а едва начала округляться в нужных местах, то и желанной. В женихах отбоя не было. Мать с отчимом буквально копались в них, выбирая наиболее выгодную партию для своей «ненаглядной красавицы». 
Пока длилось красочное представление в исполнении примы театра творящегося абсурда, восьмилетняя Луиза что-то нашёптывала на ухо шестилетней Нейри. Наверняка очередную гадость задумали. С них станется. Обычно за их проказы «прилетало»  мне. Интересно, после моего отъезда на кого валить всё будут? Когда они были совсем крохами, у меня ещё теплилась надежда, что они вырастут порядочными девочками. Но время шло, самые отвратительные черты характера матери и отчима проявлялись всё сильнее, доказывая, как же я ошибалась. Заносчивость, жадность, глупость, жестокость и болезненное самолюбие – вот фамильное достояние рода второго хозяина Рорла. 
 Я молча проглотила завтрак, даже не почувствовав вкуса еды, и была снова отконвоирована в свою комнату, находившуюся под самой крышей дома. На кровати меня уже ждало церемониальное серое платье будущей жрицы Всеблагой Богини. Что ж, дверь в прошлое практически закрылась, из неё лишь сквозило радостью утраты старшей наследницы поместья и окрестных земель.

– Давай переодевайся, времени мало! – приказал отчим, скрестив руки на груди.
– Выйдите!
 Он ухмыльнулся, однако шагнул назад в коридор, закрыв за собой дверь. 
 Ещё бы он остался! Уже не было смысла меня сторожить. Судя по тому, что некоторые вещи лежали не так, как я их оставила, во время завтрака комнату тщательно обыскали. Какая же мерзость и низость. Брррр... 
 Я сняла домашнее платье и прошла за ширму. Старое растрескавшееся зеркало, прибитое гвоздями к рукомойнику, красоты явно не добавляло. Моё лицо, если мягко так выразиться, всегда напоминало восковую маску, оплывшую с левой стороны. Как будто от сильного огня уголок глаза потёк вместе со скулой вниз. Даже рот, и тот слегка перекошен. У меня в целом левая сторона лица практически не имеет чувствительности: можно было хоть все иглы из игольницы навтыкать и никакой болевой реакции, ни малейшего эффекта. Имела ли место родовая травма или я ещё в утробе такой перекошенной зародилась – кто знает? Слуги поговаривали, что мать очень не хотела меня рожать, и процесс родов растянулся на двое с лишним суток. Когда меня достали повитухи, я уже не дышала, и она надеялась, что ненавистный плод, доставивший ей столько мучений, умер. Или доживает последние минуты. Но мать ошиблась. Я выжила. И росла на удивление всем крепкой и здоровой. Папа же меня любил, несмотря ни на что, даже нанял мага, чтобы тот исправил уродство, но что-то пошло не так, и магия не сработала. Более того, никто после него уже не смог повлиять больше на мою внешность. Все чары буквально отскакивали обратно. И все смирились с тем, что до конца своих дней я так и останусь уродом. А значит, о счастливом замужестве, даже за большие деньги, и детях можно смело поставить крест.
Его и поставили. Жирный такой, непоколебимый. На фоне красавицы Каролины я и вовсе выглядела жутко. Местные давно привыкли, а вот другие пугались. Поэтому ни на ярмарки, ни в город меня никогда не брали. Даже по вечерам настоятельно просили за пределы дома не выходить, чтобы, случайно узрев в темноте, мою «красоту несусветную», никого разрыв сердца не настиг. Зато на моём образовании, нарядах и содержании знатно сэкономили. А смысл тратиться на то, что никогда не принесёт выгоды в будущем? Особенно когда будущего, с точки зрения родственников, у меня никакого. Вот и росла я, как сорняк, в цветнике: сколько ни выпалывай, а всё равно общее впечатление испорчу. До определённого момента отчиму это было даже выгодно: несмотря на то, что ещё четыре года назад я переступила порог совершеннолетия, желающих на мою руку не находилось, следовательно, вся власть и деньги оставались в его руках. Естественно, золото нужнее было Каролине, Луизе и Нейри.
Богатое приданое – это всегда шанс на выгодную партию, новые связи и положение в обществе. Особенно для младших. И пусть наша семья не обладала никакими статусами и титулами, тщеславие отчима и матери не должно было пострадать. Вот и Каролине на роль жениха сосватали сына местного барона. Учитывая доход, получаемый со всех наших земель, этот брак не только не считался мезальянсом, но и служил ступенькой вверх по социальной лестнице. Отчим всё ещё не терял надежды обзавестись наследником. Поэтому земли Рорла не уходили после замужества Каролины под власть барона, а оставались за нашей семьёй. Тем более что мать сейчас была снова беременна, и лекари божились, что точно будет мальчик. Мечты отчима потихоньку начали воплощаться в жизнь, все были счастливы, «надобность в Дайне» отпала. Исчезнет она, то есть я, и никто даже не вспомнит, что существовала такая на свете. Единственный человек, после папы, который меня любил – нянюшка, умерла два года назад. При воспоминании о ней на душе сразу стало как-то грустно и тоскливо. 
 – Дайна! Ты ещё долго будешь копаться? – раздался негодующий голос отчима за дверью. 
 Испереживался, бедненький, измучился в томительном ожидании своей никчёмной убогой падчерицы. Я одёрнула платье, расправляя складки юбке, подтянула лиф. Подождёт, за пару минут ничего не случится. Резной деревянный гребень прошёлся несколько раз по волнистым, вследствие постоянного заплетания косы, тёмным прядям. 
 Окинув взглядом напоследок обставленную ломаной старой мебелью крохотную комнату, в которую меня отселили сразу после смерти папы и в которой прожила целых семнадцать с лишним лет, перебросила косу за спину и, расправив плечи, вышла из комнаты.
 – Голову опусти. Нечем тут гордиться, чтобы так высоко подборок задирать, – буркнул отчим, внимательно скользя глазами по моей фигуре и плащу в руках. 
 Я фыркнула. Действительно. Не дай Богиня, ещё прихвачу что-нибудь из дома с собой! Всё семейство же моментально пойдёт по миру! Я спускалась по лестнице, рассматривая домочадцев, созванных для приличия попрощаться. Кто-то прятал смущённый взгляд, кто-то даже не пытался замаскировать отвращение, кто-то сочувственно поджимал губы... Вот, в принципе, и все эмоции, которые я способна вызвать у людей. Что ж, посмотрим, что там за монастырь и надолго ли удержат меня его стены.

До храма, находящегося на другом конце острова, мы добрались ближе к полудню. Как раз вовремя, так как церемония посвящения в жрицы обычно проводилась, едва солнце оказывалось в зените. Странно, что не на рассвете. С моей точки зрения, это было бы логичнее. Естественно, когда я поинтересовалась этим нюансом, на мой вопрос никто не смог дать внятный ответ. Проще было отмахнуться. В домашней библиотеке тоже информации не нашлось, хотя я бы сильно удивилась, если бы получилось наоборот. Это папа начал собирать книги, а после его смерти фолианты не продали исключительно из-за престижа. Как же – один из показателей статусности! В итоге, кроме меня, в библиотеку никто не захаживал. Ни мать, ни отчима, ни сестёр книги не интересовали. Разве что приходно-расходные. Чудо, что нянюшка умела немного читать и меня научила. Дальше я уже сама втянулась. Меня из библиотеки поначалу гоняли, ругаясь, что испорчу дорогие фолианты, а потом махнули рукой. Так меня было не видно и не слышно, следовательно, своим присутствием бесила домочадцев реже.

Глядя на собравшихся девушек, я поняла, что мой отчим не одинок в выборе «жертвы веры». Косые, хромые, беспалые, горбатые, полуслепые... Лишь пара обычных бесприданниц затесалась в ряд «прекрасных дев», согласных на Великое служение Всеблагой Богине. Местный жрец произнёс длинную нудную речь о том, что своих лучших дочерей отцы отдают под покровительство Всеблагой Богини, и как им тяжко будет возвращаться домой в одиночестве. 

Угу, эти папаши настолько переживали и горевали, что будь в храме часы, не отрываясь, считали бы оставшиеся секунды до того момента, как можно будет, наконец-то, покинуть его пределы. 

Всё происходящее напоминало мне плохо отрепетированный фарс. Девушек было искренне жаль за то, что им приходилось слушать эту откровенную издёвку, произнесённую столь напыщенными словами. Самой было тошно от слов жреца. Хотелось только одного: чтобы всё как можно быстрее закончилось. Наконец, торжественная часть завершилась, и девушки одна за другой подходили к алтарю и произносили заученные слова клятвы «вхождения во служение». Они клали обе ладони на мраморную поверхность, замирали на несколько мгновений, а затем уступали место следующей будущей жрице.

Я была одиннадцатой. Пока до меня дошла очередь, успела наслушаться от отчима, что и тут приходится из-за меня страдать: не смогла, косорукая такая, выбрать жребий с номером в первой тройке. Чтобы хоть как-то отвлечься от занудного бубнежа, стала рассматривать внутреннее убранство храма. Мрамор, позолота, разноцветные витражи. Ничего особенного: такой же, как и тысячи его собратьев, разбросанных по всей стране. Больше всего меня заинтересовал свод, центральная часть которого напоминала круглое окно, разделённое шпросами на восемь «треугольных» сегментов. Из-за этого солнечный свет падал прямо в центр алтаря, выделяя его в полумраке храма. 

Когда девушка передо мной закончила, я с облегчением направилась к алтарю. Стоило мне положить руки на камень, как вокруг возникла полупрозрачная пелена, заглушившая все посторонние звуки. Слышно было лишь моё дыхание и стук сердца. Похоже, что время остановилось: сквозь марево было видно замершие в движении фигуры присутствующих в храме. Я собралась с духом и начала:

– Я избрала этот путь единственным возможным для себя... – но запнувшись, убрала руки с алтаря. Однако пелена не исчезла, а стала лишь плотнее по ощущениям.

– Ненавижу врать. И уж тем более – лицемерить. Не я выбрала этот путь. За меня так решили. Последнее место, куда бы решилась податься – это монастырь. Либо от безысходности, либо устав от мирских забот, желая тишины и уединения. Это не означает, что у меня нет уважения к тебе, Всеблагая Богиня, и к тем, кто выбрал своей дорогой служение тебе. Я просто другая: во мне нет должного смирения и отсутствует желание запереть себя в четырёх стенах. Ещё мне откровенно жаль, что все приходят сюда, просят о различных благах, а сами под видом ответного подношения кривят душой и приводят в услужение тех, от кого просто-напросто хотят избавиться. С моей точки зрения, это нечестно. Я всегда считала, что в жрицы должны идти те, кто чувствует в себе к этому тягу. А не потому, что больше никому не нужны... Жаль, что твою милость используют лишь в корыстных целях. Давно ли тебе дарили что-то от всех души? Просто так? Чтобы поделиться душевным теплом, а не заученными фразами? 

Я сняла с запястья сплетённый из разноцветных ниток браслет-оберег. С годами краски выгорели, но заменить его на новый не желала, хотя могла сделать точно такой же. Его когда-то сплела нянюшка. И в память о ней никогда с ним не расставалась. 

– Можешь считать меня наивной дурочкой, наверное, так и выгляжу. Но когда я была маленькой, думала, что храм – это домик для богов. А тут... Бездушный камень, бесчувственные самоцветы, холодный блеск золота... Я хранила этот браслет, потому что даже в самые тяжёлые времена чувствовала идущее от него тепло, и дышать становилось чуть легче. Пусть что-то доброе у тебя будет от людей. У меня больше ничего нет. И я не прошу ничего взамен. 

Неожиданно «окно» гад моей головой заволокло тучами, из алтаря показался дым, а затем мраморные прожилки засветились изнутри, раскалывая камень на части изнутри. Мозаичный мраморный пол под ногами задрожал, а поддерживающие свод колонны с характерным хрустом покрылись трещинами и начали разваливаться на куски. Последняя мысль, мелькнувшая в голове перед тем, как меня накрыло отвалившейся откуда-то сверху каменной плитой:

– Вот я – молодец, Богиню взбесила, ещё и храм умудрилась разрушить...

– Ну и зачем ты притащил её сюда? Возвращаюсь с охоты, а тут такой сюрприз. 

– Ко мне явилась Всеблагая Богиня и приказала отнести девушку к тебе. Чудом успел вовремя её вытащить из-под обломков. 

– А ты у нас вечно «чудом», Верховный. Вот ты лучше скажи, мне, что с ней делать?

– Пока приютить. Возможно, обучить. Ты же бывший рыцарь Храма, наставник. Не думаю, что Богиня просто так указала твой дом.

– Ты ничего не перепутал? Я вязание и вышивку крестиком не практикую. У меня более «острые» увлечения, чем иголками да спицами тыкать. Чему мне девицу учить? Кстати, она скоро очнётся?

– Уже...

– Пойду проверю. А ты... Верховный?! Опять сбежал, гад!

***

Вот обрывок этого диалога я и услышала из-за неплотно прикрытой двери, пока приходила в себя. Голова со спиной болели настолько, что даже шевеление одного пальца вызывало мгновенный протест всего тела. Судя по темени за окном, я провалялась без сознания часов восемь точно. Честно говоря, состояние было такое, что ещё бы столько же проспала. Просто хотелось провалиться в мягкое обволакивающее забытье, а не скрипеть мозгами, пытаясь понять, как действовать дальше. 

Дверь открылась, пропуская какого-то мужчину с канделябром на одиннадцать свечей в руках.
– Цела?

Я попробовала сесть без крика. Получилось. Демонстрировать свои слабости – значит, заранее ставить себя в уязвимое положение. Пока что я ещё не понимала, какие перспективы мне грозят. Кто же знал, что Богиня откликнется?! Хоть и таким оригинальным способом. 

– Угу. 

Тем временем он зажёг свечи на двух таких же канделябрах, и в комнате стало светло, как днём. Оказывается, всё это время я провела на небольшой софе. Удивительно, как только не шлёпнулась на пол – места для меня одной было впритык. Пока незнакомец решал вопрос с освещённостью, я внимательно его разглядывала. Не то, чтобы он меня заинтересовал, но запомнить стоило. Мало ли что. Тёмные, чуть вьющиеся, волосы были собраны частично на затылке в хвост, который вместе с оставшимися прядями достигал плеч. Глаза тёмные, почти чёрные. Хотя тут могла и ошибиться, всё-таки расстояние между нами было приличное. Орлиный профиль, аккуратно подстриженные короткая борода и усы. Ничего примечательного. Через наше поместье как-то проезжал отряд стражников, выглядевших очень похоже. Зато  фигура, походка и движения мужчины выдавали бойца. Воина. Как там сказал второй собеседник? Бывший рыцарь Храма? Очень даже похож. Тогда второй из ругавшихся – тот самый Верховный. Кого могла обязать Богиня и кто мог беспрепятственно проникнуть в храм во время ритуала? Похоже, что речь о Верховном жреце. Мда... Влипла я со всех сторон. 

– Как тебя зовут?

– Дайна. 

– И всё? – мужчина приблизился к софе.

– И всё. 

А что я ещё могла ответить, если родственники от меня отказались, подписав бумаги на передачу монастырю? Всё. С того момента я никто и звать меня никак. Точнее, право на имя, которое ношу сейчас, сохранялось до того, как новое бы дал жрец на вторые сутки после ритуала. 

– Меня можешь называть Наставник. Этого тебе будет достаточно. 

Наставник, так Наставник. Ещё узнать бы, чему он наставлять собирается. Если из монастыря шанс сбежать был. Хоть призрачный, но был, от Наставника – точно нет. Это я поняла сразу, как его увидела, и этот вывод мне категорически не понравился.

– Напомни мне, пожалуйста, за что тебя из дома выставили?

– За красоту неземную и характер кроткий, – я скрестила руки на груди, глядя мужчине прямо в глаза. 

– А из храма притащили сюда...

– Думаю, что за то, что во время церемонии Посвящения вслух выразила свои мысли.

– Конкретнее.

– Я пожалела Богиню.

Наставник прикрыл глаза ладонью.

– Хорошо. Мне показалось несправедливым, что в услужение Богине отдают самых неугодных и не пригодных ни на что другое девушек, а сами требуют взамен себе всяческих благ.

– А потом?

– А потом алтарь почему-то задымился и раскололся пополам. А Верховный жрец, я так думаю, воспользовавшись всеобщей суматохой, притащил меня сюда.  

– Ну и что мне с тобой делать? 

Наставник заложил руки за спину и принялся мерить комнату шагами.

Я пожала плечами:
– Не знаю. Может, Верховного спросим?

Наставник резко развернулся и внимательно посмотрел на меня:
– Так почему от тебя избавились? Только честно и без ёрничества.

– Вы же меня видите, – я ткнула указательным пальцем в практически неподвижную щёку. – Красотой не одарена, магией не владею. Пока я не вступлю в брак, младшие сёстры не имеют права выходить замуж. Чтобы найти мне партию, нужно очень богатое приданое. В таком случае...

– В таком случае младшим дочерям не перепадёт ни гроша, и они останутся старыми девами, а пристроить их, как бесприданниц – это позор для семьи и рода. Поэтому пока для второй дочери не нашёлся подходящий жених, тебя использовали в качестве прикрытия, законной причины для отказа в сватовстве, – резюмировал Наставник. 

Я отвела взгляд в сторону окна:
– Да, всё так.

– Это они зря. Даже страхуина достойна познать любовь и радости семейной жизни, материнства.

– Ну, спасибо, Наставник! 

– Зато я честен в своих высказываниях, – совершенно спокойно ответил мужчина. 

– Угу. Я так и поняла, что Всеблагой Богине импонируют честные и прямые. Как корабельные мачты, – буркнула в ответ.

– Ладно. Ложись спать. Вернётся Верховный жрец, я его придушу...

– Что?

– Разбужу, говорю, тебя. 

Я хмыкнула, но что-либо ответить не решилась. Не настолько без мозгов, чтобы нарываться на неприятности, учитывая, как по недовольному выражению лица Наставника элементарно читалось отсутствие восторга от моего присутствия.