Не того поля ягода

Встречать жениха мы вышли на крыльцо не только всей семьей, но и всем домом — вместе со слугами, вплоть до старого, едва стоявшего на ногах истопника Архипа.

И хотя жених, что вот-вот должен был показаться на нашем дворе, был моим, именно я на будущую невесту походила мало. Мачеха словно нарочно обрядила меня так, чтобы Никиту Кондратьевича отвернуло от меня раз и навсегда.

Я чувствовала себя Настенькой из фильма «Морозко» в сцене, где она появилась перед женихом в лохмотьях и с сажей на лице. Потому что примерно так я сейчас и выглядела. А на фоне румяной, разодетой в шелка единокровной сестры Даши смотрелась, должно быть, еще хуже.

Потому что аристократичная бледность да модельные параметры вошли в моду в более поздние века. А тут ценились пышность тела да здоровый вид. А ни того, ни другого у Марии Ковригиной, в тело которой я попала шесть месяцев назад, как раз и не было.

За эти полгода я привыкла ко многому. И к почти незнакомому, хотя и русскому вроде бы языку. И к новым правилам поведения. И к странной и казавшейся ужасно неудобной одежде. И даже к отсутствию привычных предметов, без которых еще недавно я не могла представить свой быт — телефонов, автомобилей и средств гигиены.

Но вот к чему я привыкнуть так и не смогла, так это к тому, что в своей собственной семье Мария была изгоем. Да, в моей собственной жизни тоже бывало всякое. И я тоже рано осталась сиротой. Но я всегда знала, что родители меня любили. И это поддерживало меня в трудные минуты.

А вот настоящая Мария Ковригина даже этого была лишена. Впрочем, наверняка ее любила бы ее родная мама. Но та умерла, когда девочка еще лежала в люльке. А отец ее спешно женился на другой, дабы было кому заботиться о его малолетней дочери.

Вот только эта другая заботиться о Машеньке как раз и не спешила. А после того, как у нее появилась собственная дочь, напротив, стала делать всё, чтобы всё самое лучшее доставалось Дарье.

А сейчас этим лучшим был дворянский сын Никита Понарин. Который прибыл в Архангельск два дня назад, дабы, наконец, познакомиться со своей нареченной невестой.

Об этом браке было условлено, когда Мария была еще ребенком, но за прошедшее с тех пор время она так ни разу и не виделась с женихом. Но память, что перешла ко мне от нее вместе с телом, говорила мне, что моя предшественница ожидала его появления с большой надеждой.

Потому что именно он был для нее единственной возможностью вырваться из-под власти мачехи и стать хозяйкой в собственном доме. И точно так же относилась к нему сейчас и я сама.

Да, я так же, как и она, мечтала о том, что приедет за мной принц на белом коне и увезет меня в свой замок. Ну, пусть не на белом коне, а на гнедом. И пусть не в замок, а в терем. И пусть не принц, а дворянский сын. Детали были не так уж важны. Важно было то, что этот брак давал мне надежду на счастье.

И именно поэтому в это утро я впервые взбрыкнула и попыталась отказаться от предложенного мачехой наряда. Как можно было появиться в такой одежде перед человеком, которому ты искренне хочешь понравиться? И только когда она пригрозила запереть меня в светелке и вовсе не выпустить к гостям, я вынуждена была согласиться на ее условия.

Потому что поговорить с женихом мне было решительно необходимо. Я хотела попросить его устроить свадьбу как можно скорей.

И Пелагея, старая нянюшка Марии — единственный человек в доме, который ее любил — была в этом со мной солидарна.

— Вот приедет твой сокол ясный да увезет тебя в дом свой богатый. Где всего будет вдоволь — и еды, и шелков, и злата с серебром. И не нужно будет тебе портить свои белые рученьки работой тяжкой. Так что уж потерпи, милая, не перечь Агриппине Авдеевне.

И я слушала ее и верила ей.

И сейчас, когда этот сокол ясный верхом на коне в сопровождении еще нескольких мужчин въехал к нам на двор, мое сердце взволнованно забилось.

Никита Понарин оказался высок и красив. И я заметила, как Дарья аж подалась вперед, стараясь рассмотреть его получше. И услышала, как восторженно заперешептывались наши дворовые девицы.

Но мне не было до них никакого дела. Это был мой жених. Который приехал, чтобы условиться о нашей свадьбе.

И когда он стал подниматься по ступеням крыльца, я выступила вперед. И приветствуя его, чуть наклонила голову.

Но ни он, ни сопровождавшие его мужчины даже не посмотрели в мою сторону. Они прошли мимо и остановились перед Дарьей и Агриппиной Авдеевной.

— Ох, и хороша ваша лебедушка белая! — громко сказал мужчина постарше. — Будет парой нашему молодцу!

Но не успели слёзы обиды появиться у меня на глазах, как смущенно закашлялся папенька:

— Простите, гости дорогие, но обозналися вы! Это Дашутка, наша младшая дочь. А Мария, старшая, вон она!

И указал на меня рукой. А следом за ним в мою сторону посмотрели и гости. И когда я увидела, какое разочарование отразилось на лице жениха, сердце мое болезненно ёкнуло.

— А ведь говорил я вам, батюшка, — зашептал вдруг он, — что не ко двору она нам будет. Не того она поля ягода.

И я вздрогнула, услышав эти слова. Потому что почти то же самое я уже слышала однажды.

Только от другого человека. Ровно четыреста лет тому вперед.

— Машенька, а ты уверена, что хочешь замуж именно за этого человека? — тетя Лиза почему-то вздохнула.

— Конечно, хочу! — я решительно не могла понять, почему она сомневалась. — Я люблю его! Он самый лучший!

Разве можно его не любить? И дело вовсе не в том, что у него была крутая машина и квартира в центре столицы. И не в дорогих подарках, которые он делал мне на каждом свидании.

Я влюбилась в него еще раньше, чем узнала обо всём этом. Вот просто увидела в коридоре универа и влюбилась. Хотя никогда не верила в любовь с первого взгляда. А тут вдруг поняла, что она на самом деле есть. И не только в книжках.

Конечно, мне говорили, что я для него никто. Что такие, как он, общаются только с крутыми девочками — с дочерями миллионеров, актрисами и победительницами конкурсов красоты. Что он даже не посмотрит в мою сторону.

А он взял и посмотрел. И не просто посмотрел, а сам предложил встречаться. И выйти за него замуж тоже предложил — через месяц после нашего знакомства.

И теперь я стояла перед зеркалом в белом платье, с фатой на голове. И считала часы до того, как стану его женой.

— Машенька, что ты его любишь, я знаю. А вот любит ли он тебя?

Я посмотрела на нее с удивлением.

— Конечно, любит, тетя Лиза! Иначе зачем бы ему на мне жениться?

А она снова вздохнула.

И от этого молчаливого укора я сорвалась. Не сдержалась, не смогла промолчать.

— Ну, зачем ты так, тетя Лиза? Ты нарочно хочешь испортить лучший день моей жизни? Почему? Потому что у тебя самой личная жизнь не задалась? Потому что ты сама оказалась слишком гордой, чтобы стать счастливой?

Всё это были не мои слова. Я просто повторяла то, что когда-то говорила мама. А она с детства внушала мне, что быть счастливой женщина может быть только замужем. «За мужем, дочка, как за каменной стеной!»

— Он лучше всех, тетя! А ты просто завидуешь мне! Потому что ты сама так и не вышла замуж!

Это были слишком жестокие слова. Особенно по отношению к женщине, что уже пять лет заменяла мне мать.

И едва я увидела, как потемнели от обиды ее глаза, я пожалела о сказанном. Но слово — не воробей, не воротишь.

— Не в зависти дело, Маша.

— А в чём?

Она долго молчала, прежде чем ответить. Словно подбирала слова.

— Влюбиться легко, милая! А вот любить куда сложнее. Вот ты говоришь, он самый лучший. И он наверняка так думает и сам. И он наверняка нравится многим девушкам. А это сильно кружит голову. Ты уверена, что он способен быть верным? Что ты сможешь удержать его через год-другой после свадьбы? Чтобы тебя всю жизнь любил самый лучший на свете мужчина, нужно быть самой лучше женщиной. Разве не так?

Она тоже била по больному, и я сразу перестала испытывать чувство вины перед ней.

— Я буду делать всё, что он скажет! Стану такой, какой он хочет! Так с чего бы ему меня бросать?

— Милая, так это не работает! Чтобы тебя стали ценить другие, тебе нужно научиться ценить себя самой!

Ответить ей мне помешал звонок в дверь. Никита приехал! Я принялась торопливо поправлять свое свадебное платье.

Платье было красивым и дорогим. Сама я не смогла бы позволить себе такого. А вот в остальном мы решили устроить скромную свадьбу. Мы просто распишемся в ЗАГСе, а потом полетим на две недели на море. Никаких гостей. Только мы вдвоем.

Тетя Лиза пошла к дверям, но я остановила ее.

— Я открою сама.

После того, что она наговорила мне про Ника, я не могла позволить ей сделать какую-нибудь глупость. С нее станется сказать гадость и ему самому.

Распахиваю дверь и застываю на пороге. Да, на лестничной площадке стоит именно Ник. Но одет он совсем не для похода в ЗАГС — в пуховик и джинсы.

— Что-то случилось? — испуганно спросила я.

— Да, случилось, — кивает он. — Маша, свадьбы не будет. Прости.

А я не могла поверить своим ушам.

— Как это «свадьбы не будет»?

— А вот так. Я передумал.

— Да меня он хотел заставить ревновать, вот и всё, — услышала я вдруг женский голос.

А уже в следующую секунду увидела и его обладательницу — Риту Самсонову, однокурсницу Ника.

— Мы поссорились пару месяцев назад, — невозмутимо пояснила она. — Я сказала, что никогда его не прощу. Вот он и решил сделать вид, что женится.

— И ты же ревновала, детка, правда? — ухмыльнулся он.

И деткой он сейчас назвал не меня. От осознания этого мне стало плохо. И чтобы не упасть, я прислонилась к дверям. Прошептала:

— А как же мы, Ник?

— А нет никакого «мы», Машуля! Поиграли и хватит! Я думал, ты знаешь, что всё это не всерьез. Мы слишком разные, Маш! Такие, как я, не женятся на таких, как ты. Ты не того поля ягода. А подарки можешь оставить себе. В качестве компенсации.

И они ушли. Просто ушли. Оставив меня зареванную, несчастную.

Тетя Лиза крутилась возле меня, пыталась успокоить. Говорила, что это даже к лучшему. Что лучше было узнать об этом сейчас, а не после свадьбы.

Но это было слабым утешением. И я рвала с себя платье, даже не пытаясь расстегнуть пуговицы. Оно душило меня. Ткань трещала по швам. И точно так же трещала, разлетаясь на мелкие куски, моя мечта.

— Милая, куда ты? — испугалась тетя Лиза, когда я переоделась в свитер и брюки и взялась за куртку. — Давай я пойду с тобой!

Но я замотала головой. Мне хотелось глотнуть свежего воздуха. И мне нужно было побыть одной.

И я шла по заснеженным улицам и едва замечала летящие прямо в лицо белые хлопья. Такие же белые, как мое недавнее платье.

Я лишилась почти всего, что у меня было. Не только любви, которую придумала себе сама. Но еще и универа. Потому что вернуться туда у меня просто не хватит смелости. Ведь там о нашей свадьбе знали все.

Может быть, я всё-таки справилась бы с этим. Но проверить это мне было не суждено.

Потому что, когда я шла по набережной, я увидела барахтающуюся в полынье собаку. Большую собаку, что неосторожно ступила на еще неокрепший лед.

Она отчаянно пыталась выбраться. Но только расширяла полынью. А до берега ей было далеко. И я поняла — у нее просто не хватит сил.

Я всегда была трусихой. Старалась не рисковать и всегда предпочитала журавлю синицу. Но почему-то именно в этот момент я не медлила ни секунды.

Я ползла к ней по льду и просила: «Только держись, милая! Только держись!» Словно в этой собаке был сейчас весь мой мир.

Конечно, я тоже оказалась в воде. Но я смогла помочь этой глупышке выбраться на лёд. И она, встряхнувшись, тут же окатила меня водопадом холодных брызг. А к нам на помощь с берега уже спешили люди.

Но я уже знала, что они не успеют. Потому что судорога свела мои руки и ноги. И когда я хлебнула темной ледяной воды, я поняла, что это конец. И жаль мне было только того, что я так и не извинилась перед тетей Лизой.

Пришла в себя я в жарко натопленной комнате. Но всё мое тело еще содрогалось, слишком хорошо оно помнило ту ледяную ванну.

Я открыла глаза и увидела незнакомую женщину. Среднего роста, полную. Со сразу показавшимся мне неприятным лицом. И на этом лице будто застыла гримаса брезгливости.

— Ты зачем полезла в воду, дурёха? — спросила она таким же неприятным голосом.

Я не знала, кто она, но не ответить было бы невежливо. Тем более, что, возможно, именно она меня спасла.

— Я не хотела, чтобы она утонула.

Насквозь промокшая собака всё еще стояла у меня перед глазами. Мне оставалось лишь надеяться, что ей тоже помогли.

— Ну, утопла бы она, так что с того? Ей уж лет семьдесят, поди, отжила свое.

Лет семьдесят? Да что она такое говорит? Собаки столько не живут!

— Эй, Палашка! — крикнула женщина куда-то в темноту. — Ты когда на свет появилась?

Оттуда выступила еще одна женщина — постарше, чуть повыше и гораздо худее. Обе они были странно одеты. Прежде такую одежду я видела только в кино.

— В семь тыщ семьдесят третьем году, — послушно, но при этом не без сдержанной гордости ответила вторая.

— Надо же! — удивилась первая. — Значит, на десяток лет моложе, чем я думала.

Я наверняка ударилась головой о лёд, когда попала в воду. И теперь мне слышалось невесть что.

— Семь тысяч каком? — ахнула я. — Да вы с какого события ведете отсчет? От сотворения мира?

Я была уверена, что пошутила. Но они обе воззрились на меня с изумлением. Словно какую-то глупость сказала я сама. И кажется, они совсем не пытались меня разыграть.

А может быть, они староверы? Или кто там еще не принял случившихся несколько сотен лет назад реформ?

— Видишь, до чего ты ее довела, Палашка? — со злостью спросила первая. — А ну как рассудок к ней не вернется? Что мы с такой убогой делать станем? И чего тебя на реку-то понесло?

— Так известно чего, Агриппина Авдеевна, — хмуро ответила вторая. — Дочка ваша Дарья Мироновна погадать захотела. А для этого ей вода из проруби занадобилась. А я сослепу с основной-то тропы свернула, вот и ступила на тонкий лед. Кто же знал, что Мария Мироновна спасать меня кинется?

Мария Мироновна? Но я Мария Александровна! А ведь говорили они явно обо мне. И когда та, которую называли Палашкой, смотрела на меня, то в ее глазах блестели слёзы.

— А я давно Мирону Павлинычу говорила, чтобы гнал тебя из дому, — проворчала, направляясь к дверям Агриппина Авдеевна. — Проку от тебя уже никакого.

А Палашка и не думала возражать. Только поклонилась еще ниже. А когда дверь за первой женщиной закрылась, вторая с неожиданной для ее возраста резвостью оказалась возле моей кровати.

— Выпей вот, ласточка моя, тебе и полегчает.

И она поднесла к моим губам глиняную кружку с какой-то ужасно пахнущей бурдой. И на вкус эта бурда была ничуть не лучше.

Я смогла сделать только один глоток и сразу же закашлялась.

— Вот и ладно, вот и хорошо! — почему-то обрадовалась Палашка. — С кашлем-то вся твоя хворь и выйдет.

И хворь действительно выходила. С каждым следующим глотком. А сознание прояснялось. Вот только это прояснение пугало меня теперь куда больше.

Потому что я вдруг начала вспоминать то, чего никогда не было в действительности. Чего просто не могло быть.

И особенно ясно я вспомнила тот день, когда услышала донесшийся с реки полный отчаяния крик моей няньки Пелагеи — той самой Палашки, что сейчас поила меня травяным отваром. И как кинулась на этот крик и увидела няньку в ледяной воде.

Я даже потрясла головой, прогоняя эту картину. Потому что всё это было неправдой. Потому что в это время я была совсем в другом месте. И спасала я не Палашку, а незнакомую мне собаку.

И никогда я не носила таких длинных, украшенных вышивкой сорочек, что была сейчас на мне. И не знала тех диковинных слов, что говорила сейчас старая няня.

Или всё-таки знала?

Но окончательно я поняла, что случилось, только когда поднялась на ноги и вышла из дома. Потому мир вокруг меня был не моим.

Бревенчатые избы, лошади с санями, мужики в овчинных тулупах и женщины в длинных, надетых мехом внутрь шубах.

Я никогда не видела этого прежде. И тем не менее, я знала тут всё. Каждую улицу этого северного города. Потому что этот город был мне родным. И не только мне, а и той Марии Мироновне, в тело которой я попала.

Теперь в этом не было уже никаких сомнений. Что она — это теперь я. И что вместе с ее телом мне досталась и ее память. И в моей голове ее память боролась с моей собственной. И я понимала, что рано или поздно моя память эту борьбу проиграет. И я забуду всё то, что было прежде.

А я не хотела забывать. А значит, я должна была сделать всё, чтобы вернуться назад. Чего бы мне это ни стоило. Раз один раз мы с Марией Мироновной смогли поменяться местами, значит, сможет сделать это снова. Вот только понять бы, как.

В университете я училась на историческом факультете, и мне несложно было разобраться в здешнем летоисчислении.

Шел семь тысяч сто тридцать третий год от сотворения мира. Тысяча шестьсот двадцать пятый год от Рождества Христова.

И здесь не было не только автомобилей и компьютеров, но даже элементарных панталон. И картошки, по которой я жутко скучала.

И тети Лизы тут тоже не было. Мне оставалось надеялась на то, что настоящая Мария Мироновна оказалась на моем месте, и что ее тоже спасли. И что моя тетя догадается о том, что случилось, и поможет этой девушке продержаться в том времени, которое наверняка сильно ее испугает. И быть может, именно они найдут способ вернуть всё на свои места.

То, что девушка, в тело которой я попала, тоже была Марией, оказалось весьма кстати. Так я хотя бы откликалась на свое имя. И то, что ее память сохранилась у меня, было большим подспорьем.

Да, я не всегда реагировала так, как реагировала бы она сама. Иногда я не с первого раза понимала какие-то слова, которые в нашем времени не то, что считались устаревшими, а не использовались вообще. Ланиты вместо щек, рамена вместо плеч, чресла вместо поясницы. От всего этого иногда я просто сходила с ума.

Но каждый раз успокаивала себя тем, что всё это было куда лучше, чем если бы я так и осталась подо льдом на реке. Да, всё тут было непривычным, но живым и даже интересным.

Так не понравившаяся мне Агриппина Авдеевна оказалась мачехой Марии Мироновны. И мачехой она была в полном смысле этого слова. Я не знала, слышала ли от нее настоящая Маша Ковригина хоть одно доброе слово. Я, по крайней мере, не слышала ни разу. И ладно бы этих добрых слов у нее в обиходе не водилось вовсе. Но нет, она легко находила их для своей родной дочери.

Единокровная сестра Дашенька поначалу показалась мне довольно милой. Красавицей она не была, но у нее были румяное улыбчивое лицо, статная фигура и длинная светлая коса.

Вот только довольно скоро я поняла, что улыбка ее почти всегда была фальшивой. И все гадости своей сестрице Маше она тоже делала с улыбкой на устах.

Дашу родители холили и лелеяли, а вот положение ее старшей сестры мало чем отличалось от положения служанки. В доме были слуги, и Маша работала наравне с ними. И только по большим праздникам ей дозволялось надевать нарядное платье и вместе с семьей выезжать в церковь.

В первые дни я даже думала, что у Маши не было не только матери, но и отца. Потому что если бы он был, то разве мог не возмутиться тем, как обращалась Агриппина Авдеевна с его старшей дочерью?

Но как только я оправилась от болезни и вышла из своей каморки, то обнаружила, что Мирон Павлинович вполне себе жив и здоров. И когда я в первый раз села за стол вместе с семьей, он даже изволил обратить на меня внимание.

— Выздоровела, стало быть? — спросил он. — Вот и хорошо, вот и ладно. Скоро Понарины прибыть обещали. Нехорошо бы вышло, кабы ты не оправилась.

Уже позднее я поняла, что хозяйкой в доме была именно Агриппина Авдеевна, а Мирон Павлинович просто старался ей не перечить. Собственное спокойствие ему было дороже благополучия дочери.

А вот старая нянюшка, воспитывавшая еще Машину мать, девушку действительно любила. И именно она стала для меня тем огоньком в этом суровом мире, который давал и свет, и тепло.

— Ты потерпи, милая! — увещевала она меня. — Скоро уж жених твой приедет, вот и наладится всё. И увезет тебя сокол ясный в терем свой, где станешь ты хозяйкой.

Из всех Ковригиных будущего мужа Маши видел только Мирон Павлинович, да и тогда, когда тот еще под стол пешком ходил. А мнением по этому поводу самой невесты никто и не интересовался. О браке этом договорились много лет назад.

Для меня это было чем-то противоестественным. А как же любовь? Или хотя бы уважение? Разве без этого брак может быть счастливым?

Но, как известно, в чужой монастырь со своим уставом не ходят. У женщины в этом времени было не так много возможностей. Сбежать из дома и наняться в услужение? Да кто бы меня взял? Да и далеко ли убежишь без денег? Вернут к Ковригиным и посадят под замок.

Так что Никита Понарин и мне виделся уже тем самым добрым молодцем, который спасет заточенную в башне девицу. И его приезда я ждала со смесью волнения и надежды.

И тем больнее было услышать от него:

— А ведь говорил я вам, батюшка, что не ко двору она нам будет. Не того она поля ягода.

Чтобы не расплакаться, я закусила нижнюю губу, и от этого, должно быть, показалась жениху еще большей дурнушкой.

Понарин-старший шикнул на сына, и тот прикусил язык. Но пока мы шли в избу, я видела, что он всё косился на разряженную как царевна Дарью.

Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять — не будет он меня любить. Даже если не откажется жениться. И уважать тоже не будет. Я просто попаду из одной тюрьмы в другую.

Слуги уже торопливо накрывали на стол. Дорогие гости сидели под божницей вместе с Мироном Павлинычем и Агриппиной Авдеевной. А нас с Дарьей посадили чуть поодаль. Мачеха постаралась, чтобы мы с сестрой сидели рядом, чтобы выгодная для ее дочери разница между нами еще больше бросалась в глаза.

И жених был мрачен как туча. А вот Даша привычно улыбалась. Светила словно солнышко. Я же улыбнуться заставить себя так и не смогла.

— А здорова ли Мария Мироновна? — донесся до меня вопрос Кузьмы Ильича. — Уж больно она бледна.

Мирон Павлиныч ответить не успел, за него это сделала супруга:

— Врать не буду — Машенька слаба здоровьем. Уж что только мы ни делали, ничего впрок не идет. Да ведь и матушка ее была болезной, в кого бы ей уродиться-то?

Понарин-старший невесело вздохнул:

— А Никитке бы справная баба нужна. Мы не сказывали еще никому, но едет он на три года в саму столицу жильцом*. А это, сами понимаете, откроет ему дорогу к чинам при дворе государя-батюшки.

— А что же, супруга-то тоже в Москву с им поедет? — мачеха даже покраснела от открывавшейся для жены Никиты Кузьмича перспективы.

— А то как же? — хмыкнул Понарин. — Но поскольку сам Никитка в охране царя состоять будет, то дома он станет появляться нечасто. И вот надобно нам, чтобы жена его и хозяйство вела разумно, и детишек рожала споро.

Мачеха закачала головой, зацокала языком.

— Машенька-то наша и впрямь на это не годится. А вот младшая Дарья — дело другое! Она и умница, и красавица, и Никите Кузьмичу как раз под стать будет.

Справедливости ради, Мирон Павлиныч возразить ей всё-таки попытался, но она так глянула на него, что он тут же замолчал.

И хотя ничего еще решено не было, я уже всё поняла. Что Понарин-младший женится не на мне, а на Дарье. И именно она станет хозяйкой в его тереме.

***

Жильцы — дети дворян и бояр, которые поочередно присылались в Москву из всех городов и три года несли там службу в охране царя или в других должностях.

Нянюшка успокаивала меня как могла. Но я эту измену переносила куда лучше, чем переносила бы ее настоящая Мария Мироновна. Хотя мне тоже было горько и обидно. Я слишком хорошо понимала, что Ковригины всё равно отдадут меня за кого-нибудь замуж, и возможно, этот кто-то окажется отнюдь не молод и совсем некрасив. И он может быть скуп и с дурным характером.

— Ничего, ласточка, — гладила меня по голове Пелагея Спиридоновна, — вот уедет Дарья Мироновна в столицу, нам и полегче будет. И батюшка, и матушка ваши в тебе нуждаться будут и совсем по-другому на тебя глядеть станут.

Да, я тоже надеялась на то, что пристроив свою родную дочь, Агриппина Авдеевна перестанет, наконец, третировать приемную.

Поначалу я надеялась, что мачеха, возможно, и сама захочет отправиться в Москву, дабы помочь Дарье там обустроиться. Но поняла, насколько это маловероятно, как только узнала, что дорога до столицы занимает целый месяц.

Пока же Агриппина Авдеевна и Даша сосредоточились на подготовке к свадьбе — спешно шилось платье, по-особому украшался кокошник и собиралось приданое. Да и гостей ожидалось немало. Ковригины хотели похвастаться богатым женихом перед как можно большим числом знакомых и соседей.

— Прости, Манюшка, — всё же счел нужным сказать мне отец, — что так всё случилось.

А чувствовал ли он на самом деле себя виноватым, мне было неведомо.

Обручение состоялось в тот же день, что и венчание. Это списали на то, что жених поступал на государственную службу и должен был прибыть на царский двор уже через два месяца. Ну, а про то, что этот самый жених на протяжении нескольких лет был обручен совсем с другой сестрой, не знал никто, кроме членов семьи.

Приданое у Дарьи было не в пример моему — богатым. И накануне свадьбы оно торжественно передавалось стороне жениха. Сундук с постельным бельем да сорочками. Сундук с нарядами. Сундук с посудой. Правда, он передачи постели пришлось отказаться. Слишком хлопотно было бы везти ее в столицу. И первую брачную ночь решено было проводить в доме невесты.

Даша ходила по дому радостная, гордая и смотрела на всех свысока. А когда она поворачивалась в мою сторону, в ее взгляде появлялось еще и ничем не прикрытое торжество.

Но при этом резких выпадов в мою сторону она не позволяла. Наверно, боялась, что это может услышать жених или его люди. Наоборот, вслух даже меня жалела.

— Не реви, сестрица! — бросила она как-то мне, хотя я и не думала реветь. — Кто ж виноват, что жениху приглянулась я, а не ты?

Я могла бы ответить ей, что виновата в этом ее матушка, которая сделала всё, чтобы я не понравилась Понарину. Но в таком обвинении не было уже никакого смысла. Всё было решено, и я ждала только того дня, когда молодые уедут в столицу, а мы сможем отдохнуть от этой свадебной суеты.

А накануне свадьбы Дарья совсем присмирела. Может быть, ее пугала первая брачная ночь. А может быть, она, наконец, осознала, что начиная с завтрашнего дня у нее будет уже другая, взрослая жизнь, и она будет жить слишком далеко от семьи, и рассчитывать на помощь Агриппины Авдеевны будет трудно. Наверно, о том же самом думала и мачеха, потому глаза ее покраснели от слёз. Предстоящее расставание пугало обеих.

В ночь перед венчанием мы были заняты обустройством брачного ложа в клети. В изголовье кровати поставили икону. А по углам кровати развесили соболей и свежеиспеченные калачи. На стоящий у окна стол поставили двенадцать кружек с разными напитками и положили каравай. Здесь же были две тарелки — одна под крест, который будет на женихе, другая — под монисто невесты.

Были в помещении и снопы, и мешки зерном. И всё, что нужно для умывания — ведро для теплой воды, тазы, рукомойник, лохань, полотенца да две чистые простыни.

Сюда после застолья приведут дружки молодых. А сами выйдут и оставят по ту сторону двери постельничих.

Всё надо было сделать по чину, не забыв ни единой мелочи. И когда всё было готово, Агриппина Авдеевна придирчиво всё проверила.

Так что к моменту отъезда молодых и гостей в церковь, вся прислуга была уже уставшей. А ведь нужно было еще накрыть на стол.

Поскольку я была сестрой невесты, и родители не хотели ударить в грязь лицом перед гостями, то на мне в этот день тоже был красивый наряд. Правда, лицо мое всё равно было бледным, под глазами были темные круги от бессонной ночи, а длинная коса спрятана под головной убор.

Мы прибыли в церковь раньше молодых и ожидали их не меньше получаса. Наконец, украшенные шкурами сани остановились у ворот, и жених с невестой спустя минуту вошли в храм.

И тут же раздался голос священника:

— Желаешь ли взять в жены сию благословенную и чистую, благосодейсвующу Церкви Божией?

А когда жених ответил утвердительно, похожий вопрос был задан и невесте. И только получив и ее ответ, батюшка приступил к самому таинству.

Обряд был таким торжественным и проникновенным, что вызвал слёзы даже у меня.

Когда молодожены вернулись к нам на двор, их осыпали зерном и хмелем, а потом отвели в светелку, где они впервые в этот день смогли немного поесть — для них были приготовлены рыбный пирог и молоко с клюквой. Чтобы деток было много, как рыбы в реке, и были они крепкими, словно кровь с молоком.

Подружки невесты помогли Дарье переменить прическу и головной убор с девичьих на женские и потом вывели к столу.

Сам свадебный пир оставил меня равнодушной. Я что-то ела, что-то пила, но почти ни с кем не разговаривала. И была рада, когда молодые, наконец, отправились к своему брачному ложу. Это давало и мне возможность пойти отдохнуть.

Я надеялась, что после еще одного дня гуляний молодые уедут в столицу, и я смогу забыть о них как о страшном сне. Но наутро услышала то, что повергло меня в шок.

— Матушка, я тут подумала, что Маше и Пелагее нужно поехать с нами в Москву. Так я хотя бы буду там не одна. Сестрица поможет мне обустроить дом, а нянюшка станет потом нянчиться с моими детишками. Никита почти всё время будет на службе, а с ними мне будет легче, чем с чужими людьми.

Я слишком хорошо понимала, что это будет значить. Что я стану служанкой у единокровной сестры. Бесплатной служанкой. Которой не нужно платить жалованье, и на которую можно прикрикнуть. И у которой, в случае чего, можно найти поддержку. Ведь Маша всегда пожалеет и подбодрит.

И я впервые за все те недели, что провела здесь, осмелилась запротестовать. Кинулась в ноги папеньке и сказала, что не хочу уезжать из дома. Что далекая столица пугает меня.

Но Мирон Павлинович только погладил меня по голове и вздохнул:

— Да уж поезжай, Манюшка! Быват, совсем не надолго. Глядишь, следующей зимой уже дома будешь.

— Батюшка, да ведь мне девятнадцать уже! — решила я воззвать к голосу его разума. — А как двадцать будет, так меня никто и замуж не возьмет. Неужто вы хотите, чтобы я старой девой осталась?

Я видела — он сам был недоволен таким решением супруги, но возразить ей по привычке не решился.

— Ничего, Манюшка, и для тебя жених сыщется. К твоему возвращению мы с Груней как раз хорошую партию тебе подберем!

Я не сразу поняла, что Груня — это Агриппина Авдеевна.

А та ухватилась за идею дочери обеими руками. Наверно, увидела она в этом возможность унять свое волнение. Ведь теперь ее кровиночка будет в большом городе не одна.

Попробовала я сделать заход и с другой стороны.

— Ну, зачем я тебе в столице? — спросила я у сестры. — Я же тебя там только позорить буду. Ты вон какая — и умница, и красавица. И муж у тебя какой видный. Ну, чего ты нас с Пелагеей туда тащишь?

Но Дарья только расплакалась и не захотела ничего обсуждать. Чем ближе становился час отъезда, тем в большую панику она впадала. И даже наличие столь уважаемого мужа ее уже словно не радовало.

А уж когда мы стали садиться в сани, она и вовсе разрыдалась так, что, наверно, слышала вся улица. И Агриппина Авдеевна всё никак не могла выпустить ее из своих объятий. И только когда Никита, которому надоело ждать, вскочил на коня и выехал за ворота, мачеха, наконец, затолкнула ее в кибитку.

Наш маленький обоз состоял из трех саней. На первых ехал Кузьма Ильич с каким-то родственником, имени которого я не запомнила, на вторых мы с Дарьей и Пелагеей, а в третьих размещалось приданое, которое везли в новый дом. А молодой муж с дружкой ехали верхом.

На самом деле мне было любопытно посмотреть Москву. Узнать, какой была первопрестольная в это время. Хотя первопрестольной ее сейчас еще не называли. Это название даст ей через несколько десятков лет Петр Первый — после того, как перенесет столицу в Петербург.

Но одно дело отправиться в Москву как турист, с родителями и ненадолго. И совсем другое — в том качестве, в котором ехали туда мы с Пелагеей.

Да и дорога сама по себе радости не добавляла. Путь, который в нашем времени занял бы всего пару часов, тут растянулся на целый месяц. Нас задерживали то вьюга, то оттепель.

Насколько я понимала, Понарины были состоятельным людьми, но на ночлег мы часто останавливались на постоялых дворах, от которых меня бросало в дрожь. Крохотные то душные, то, наоборот, холодные каморки, где на кроватях было несвежее белье, а на стол подавали бурду, которую было страшно есть. Впрочем, вполне возможно, что других тут просто не было. Потому что мои спутники (и даже Дарья) отнюдь не роптали.

Более основательную остановку мы сделали в Вологде, в доме самих Понариных. И вот тут-то моя сестра впервые оказалась на моем месте. Потому что матери Никиты Таисье Павловне она не приглянулась.

Та смотрела на невестку свысока и не один раз за столом заводила разговор о том, что с женитьбой ее сынок поторопился. Трудно было не догадаться о причинах ее недовольства — она считала, что сынок прогадал, взяв в жены девицу из захудалого провинциального рода. В то время как мог бы найти себе невесту в Москве.

Да и сама Дарья ничем свекровь не поразила. В отличие от Маши, она не была искусна ни в вышивании, ни в шитье.

— Экая ты, девка, неумеха! — недовольно хмыкнула Понарина, когда сестра не смогла толково ответить ни на один вопрос о домашнем хозяйстве.

Дарья не знала ни цен на продукты на рынке, ни сколько платят домашней прислуге.

И я вдруг заметила, что теперь во взглядах, которые бросал на молодую жену Никита Кузьмич, было всё меньше восхищения и всё больше сомнений. Но дело было сделано, и пойти на попятную он не мог.

Свекровь пригрозила Дарье, что приедет с инспекцией к ней летом, и мы двинулись дальше на Москву. Сестра была расстроена таким приемом, и всю оставшуюся дорогу пыталась убедить не столько нас, сколько себя, что она непременно станет хорошей женой, и тогда-то Таисья Павловна переменит свое к ней отношение.

В Вологда от нашего обоза отделились первые сани — Кузьма Ильич остался дома.

Мы проезжали немало городов, в которых я бывала в двадцать первом веке — Ярославль, Ростов Великий, Переяславль. Но из окна кибитки все они, занесенные снегом, были похожи один на другой. В каждом из них было много храмов, чьи колокольные звоны сопровождали нас по всему пути.

А пару сотен верст до Москвы Никите и его приятелю надоело так медленно плестись, и они поскакали вперед, немало не заботясь ни о Дарье, ни о многочисленном приданом, что мы везли.

Дорога стала более широкой и более укатанной, но теперь, оставшись без охраны, в сопровождении лишь двух кучеров и еще одного слуги, мы стали бояться каждого шороха. Особенно когда приходилось ехать ночью, при свете одной лишь луны.

Однажды, когда мы ехали через лес, до нас донесся волчий вой, и мы все (и даже я!) стали истово молиться.

Наконец, когда на тридцать пятый день пути возница сообщил нам, что впереди показалась Москва.

Дорогие читатели! Хочу рассказать вам еще об одной прекрасной книге нашего литмоба - от Элен Скор

На этом этапе у нас возникла проблема. Потому что ни один из возниц не знал, по какому адресу нам искать Понарина. А всё, что знала сама Дарья, было то, что остановиться ее муж хотел в доме, доставшемся его отцу в наследство от какого-то дядюшки. Но воспользоваться столь скудными сведениями в наших поисках было решительно невозможно.

Даша ревела навзрыд, и я уже не пыталась ее успокаивать.

Мы остановились на постоялом дворе, о котором Никита вроде бы упоминал, когда еще ехал с нами. И теперь, чтобы расплатиться за комнату, сестре пришлось самой раскошелиться. И это только добавило ей переживаний.

А еще она волновалась за сохранность своего приданого, так что велела возницам, слуге и Пелагее всю ночь не смыкать глаз.

Но ночевать в съемной комнате нам не пришлось. Потому что Никита вдруг объявился, и Дарья снова расплакалась — теперь уже от счастья.

Когда мы, наконец, въехали в саму Москву, я не отрывала взгляда от окошка. Изрядно замерзший зять слез с коня, сел к нам в кибитку и теперь мог блеснуть перед нами своим знанием столицы.

Я смотрела на проплывавшие за окном городские пейзажи и не узнавала ничего. Эта Москва была слишком не похожа на ту, которую я знала.

— А вот это главная башня Кремля — Фроловская! — сообщил нам Никита.

А вот башня показалась мне смутно знакомой, но я всё равно не сразу догадалась, что в наше время она называлась по-другому — Спасской!

— Сколько тут церквей! — воскликнула набожная Пелагея, когда мы проезжали мимо белоснежного собора.

— Говорят, их в столице почти две тысячи, если считать и монастыри, и часовни! — горделиво подтвердил Понарин.

Такое число впечатлило всех, и некоторое время мы потрясенно молчали. А потом сани остановились возле бревенчатого двухэтажного дома. Да Москва и в целом показалась мне преимущественно деревянной. Даже сами улицы были устланы круглыми бревнами.

Когда мы ехали сюда, я надеялась, что хотя бы в столице будет много каменных зданий и мостов. Но нет, сам же Панарин сказал, что все мосты тут тоже были сплошь деревянными. И что в Москве часто случаются пожары, а потому новые здания стараются строить на значительном расстоянии друг от друга.

Дом, в котором Дарье надлежало стать хозяйкой, был старым и давно не жилым. И это чувствовалось. Тут было холодно, и хотя все печи были растоплены, прогреть замерзшие за зиму помещения за пару дней было трудно.

На первом этаже дома окон не было вовсе, все помещения тут были хозяйственными. Окна на втором этаже были маленькими и затянутыми слюдой. Но к этому я уже привыкла.

Да и в дороге мы устали так, что я мечтала как можно скорей добраться до кровати и хоть немного поспать.

Разумеется, в лучших комнатах разместились молодые. Мне же отвели небольшую комнатку, окошко которой выходило во двор. Из него была видна только маленькая конюшня да такой же потемневший от времени и непогоды соседский дом.

Надо признать, Никита за те три или четыре дня, что он хозяйничал тут один, успел сделать немало. Сторож-истопник затопил к нашему приезду все печи в доме. Понарин нанял и кухарку — не слишком смышленую, но довольно чистоплотную женщину. И когда мы приехали, нас сразу же пригласили к столу.

На ужин подали отварную репу да соленую селедку. Ни то, ни другое я не любила, но заставила себя съесть. Здесь вряд ли кто-то станет готовить мне то, что я люблю, так что привередничать я не могла себе позволить.

А вот Дарья поначалу вздумала воротить от стола нос. Но Никита быстро поставил ее на место.

— Завтра займешься этим сама, — сказал он. — Хочешь становись к печи, хочешь просто следи за тем, что готовит кухарка. А сейчас ешь то, что приготовлено. Другого не подадут.

Сестра бросила на меня испуганный взгляд. А я предпочла сделать вид, что его не заметила.

Сразу после ужина мы разошлись по своим комнатам и легли спать. Я пыталась уговорить Дарью, чтобы она позволила Пелагее разместиться со мной в одной комнате, но та и слушать об этом не захотела.

— Ты моя сестра, а она служанка. Вот и веди себя соответственно.

Да нянюшка и не роптала. Ее устроило всё, что ей предложили.

Наутро Пелагея с кухаркой пошли на ближайший рынок, чтобы закупить продуктов. А Дарья с мужем отправились знакомиться с соседями.

Мне же сестра велела разобрать сундук с ее нарядами и разложить вещи по нескольким сундукам меньшего размера.

— В одном пусть будут рубашки да полотенца, в другом сарафаны да юбки. А шкатулку с украшениями положи вниз, под сорочки. Кто знает, что за слуги тут в доме. А сундуки я стану на замки закрывать.

Справилась я с заданием довольно быстро. Вот только про берестяную шкатулку совсем забыла. А когда вспомнила, пришлось вынимать из сундука белье, чтобы под него положить все нехитрые Дарьины драгоценности.

Я не собиралась открывать шкатулку. Но так получилось, что она открылась сама.

Там были разноцветные бусы — те самые, что она надевала на свадьбу. А еще перстень с жемчугом.

Но смотрела я сейчас не на них, а на золотые серьги с синими яхонтами. Сама я прежде никогда не видела их. Но всё во мне словно вздрогнуло. А спустя мгновение память Марии Мироновны услужливо подсказала мне, почему именно это произошло.

Это были серьги ее матери! И бабушка ее по материнской линии, когда Машеньке было лет десять, часто говаривала, что серьги эти всегда переходили в их роду от матери к дочери. И что когда она подрастет, то наденет их, и будут они сверкать так же ярко, как ее голубые глаза.

Но почему же эти серьги вдруг оказались среди приданого сестры? Как мог Мирон Павлиныч допустить, чтобы вторая жена его обобрала его старшую, росшую почти сироткой дочь?
Дорогие читатели! Хочу рассказать вам еще об одной волшебной истории нашего литмоба - от Адель Хайд

Серьги я вернула в шкатулку. А саму шкатулку положила в сундук. Разобрала остальные наряды сестры. А в сердце всё еще была обида. Мне было обидно не за себя, а за настоящую здешнюю Машу. И я пока не понимала, что со всем этим делать.

Будь здесь Мирон Павлиныч, я спросила бы его об этих серьгах. Но он был слишком далеко. А смогу ли я когда-нибудь сама вернуться в Архангельск?

У меня было немного денег, которые, тайком от жены, сунул мне всё тот же папенька. И за это я была ему благодарна. Но с уровнем московских цен я еще не разобралась, и было трудно сказать, насколько большой была лежавшая в потайном кармане сумма.

А начать я решила с того, что пошла на кухню знакомиться с кухаркой. Они с Пелагеей Спиридоновной как раз вернулись в рынка, и я могла узнать, сколько тут стоят хотя бы самые обычные продукты.

— Ох, дорого всё, Мария Мироновна, — она обращалась ко мне как к сестре хозяйки, исключительно по имени-отчеству. — Большой пшеничный каравай аж целую копейку стоит. А хорошее сукно меньше, чем по пять копеек аршин и не купишь.

— А жалованье у вас какое? — полюбопытствовала я.

Она поглядела на меня как-то странно, и я спохватилась, что назвала ее на «вы», что ей явно было непривычно. Но она была старше меня раза в два с половиной, и тыкать ей у меня язык не повернулся.

— Я пока на поденной оплате, Мария Мироновна, — ответила она. — Деньгу с полушкой в день получаю. А вот как ваша сестрица на постоянную работу меня возьмет, так, поди, не меньше пяти рублев в год положит.

Я с трудом сдержала улыбку. Что можно было купить в двадцать первом веке на пять рублей? Да почти ничего. Даже в автобусе не проехать. А тут за пять рублей человек работал целый год.

Денежные единицы тут были весьма забавные. Несмотря на то, что в разговорах говорилось о рублях, полтинах, гривнах, фактически монета была только одна — деньга. Слово это обычно произносилось без мягкого знака. На этой деньге был изображен всадник с копьем (образ Георгия Победоносца), отчего и называлась она копейкой. Номинал деньги был в половину копейки. То есть, рубль состоял из ста копеек, или двухсот денег.

Всё это держать в голове мне было сложно. Поэтому иногда мне приходилось долго думать, прежде чем я понимала, дешево или дорого запрашивают на рынке за тот или иной товар.

Акилина как раз готовила обед, и глядя на то, как она варила щи, я в очередной раз пожалела о том, что тут еще не было картошки. Мне так хотелось добавить ее в суп!

Сам по себе рацион в первой четверти семнадцатого века был не слишком разнообразным. Основой питания были капуста, репа, лук, чеснок, горох — их варили, парили, солили, квасили.

Зато в периоды между постами мяса в суп тут бросали, не жалея, отчего был он жирным, наваристым и очень вкусным. А щи варили не только на мясе, но и на рыбе.

Рыбных блюд вообще было много. В Москве рыбу ели преимущественно речную — стерлядь, леща, осетра. Но мы привезли из Архангельска соленую треску, и теперь Акилина размышляла, что ей с такой диковинкой делать.

Я предложила рыбу запечь на противне, положив сверху лук, порезанный кольцами, и накрыв всё это тонким слоем жирной сметаны. Даже когда я только объясняла всё это, у меня едва не потекли слюнки от предвкушения этой вкуснятины.

С удивлением на меня посмотрела не только кухарка, но и нянюшка. Наверно, прежняя Мария не проявляла интереса к кулинарии. Впрочем, сомневаться в моих советах Акилина не стала и сделала всё именно так, как я и предлагала.

Впрочем, обедала я одна, потому что сестра с зятем вернулись домой только к вечеру. Зато когда им подали рыбу на ужин, Никита Кузьмич не смог сдержать своего восхищения. И когда Акилина пришла в столовую, чтобы забрать посуду, он, пусть и скупо, но ее похвалил. А она не стала приписывать себе чужую славу и сдала меня с потрохами. Из лучших, разумеется, побуждений.

Понарин бросил в мою сторону заинтересованный взгляд, а вот сестрица посмотрела на меня недовольно.

— И чего тебе вздумалось на кухню соваться? — заворчала она, когда после ужина мы остались одни. — Тебе других забот по дому мало? И откуда ты вообще взяла, что рыбу можно готовить так? У нас дома мы ничего подобного не едали.

— Бабушка когда-то так готовила, — выдала я заранее приготовленную на такой случай версию.

Дарья сразу потеряла к этой теме интерес. Нет, всё-таки хорошей хозяйки из нее не получится. Потому что куда больше, чем расспрашивать меня о разных блюдах, ей хотелось рассказать мне о том, как привечали их соседи. Да как хвалили ее красоту да стать ее супруга.

И что званы они на завтра еще и в другие гости, но только она, к сожалению, вынуждена будет пойти туда одна, поскольку Никита Кузьмич с утра отправится к царю-батюшке, дабы приступить к службе в качестве того самого жильца.

Позвать с собой в гости сестру ей в голову не приходило. Наверно, противопоставлять себя мне ей доставляло особое удовольствие. Она напоминала мне Лидию Беннет — героиню одного из моих самых любимых романов «Гордость и предубеждение». Та тоже чрезвычайно гордилась тем, что выскочила замуж прежде старших сестер, и никогда не упускала случая об этом напомнить. И она была точно так же глупа.

— А ты займись вышивкой рубахи для Никиты Кузьмича, — велела она. — Хочу, чтобы по вороту и на рукавах у него цветы красные шли. Ну, да ты сама сообразишь, что там покрасивше будет. Только не вздумай ему эту рубаху показать! Это ему от меня подарок будет на Пасху.

Она не сказала, но я знала это и сама — она хочет выдать мою вышивку за свою. Глупо. Матушка ее мужа уже наверняка успела сообщить ему, что его жена в рукоделии не искусна.

В двадцать первом веке я тоже немного увлекалась вышивкой. Но особого творчества в том не было. Трудно разве купить готовый набор с уже подобранными мулине и вышить крестиком картину по рисунку?

Здесь же Мария Мироновна создавала настоящие шедевры. Я видела расшитые ею скатерти и полотенца. Это была удивительная красота. И я была отнюдь не уверена, что смогу сделать что-то подобное. Надеялась только на то, что ее руки помнят, что нужно делать.

Утром Понарин собирался на службу так, что гудел весь дом. Пелагея отпаривала ему помявшийся в дороге кафтан, а слуга Антип смазывал маслом кожаные сапоги. И когда при полном параде вышел он на улицу, то выглядел весьма важно. Дарья долго стояла у окна и смотрела ему вслед.

— Первый день службы многое решает, — вздохнула она. — Поглянется ли он царю? Коли поглянется, так, может, и должность какую при дворе потом получит.

Я хмыкнула. Жильцов в Москву со всей России должно было приехать несколько тысяч человек. Вряд ли государь станет знакомиться хоть с кем-то из них. Да, все они были дворянскими или боярскими детьми, но из не самых знатных, провинциальных семей. А при дворе было полным-полно стряпчих, стольников и окольничих, то есть, людей, занимавших более высокие должности.

Но какая жена не мечтает о том, чтобы именно ее муж продвинулся по карьерной лестнице? Вот и Дарья об этом мечтала.

Она отправилась с визитом к соседям сразу же, как только подошло приличное для этого время. А перед этим посетовала, что захватила с собой мало нарядных сарафанов. А душегрея так и вовсе была у нее только одна, пусть и богато расшитая вышивкой и лентами.

Накрашена она была, по моему разумению, сверх меры — выбеленное лицо, натертые свекольным соком щеки, слишком начерненные брови. Но тут и в самом деле так было принято.

После ее ухода я позволила себе немного полентяйничать, а потом всё-таки села за вышивку. Пяльца и нитки мачеха предусмотрительно положила нам с собой, так что недостатка в инструментах не было.

Конечно, сразу за рубаху Понарина я не взялась, решила начать с рушника — полотенца. Первый стежок сделала дрожащей рукой, но с каждым следующим мои движения становились всё более уверенными и ловкими.

Я вышивала и тихонько напевала себе под нос те песни, что помнила из двадцать первого века. Ни Дарью, ни Никиту я раньше вечера не ждала, так что чувствовала себя почти свободной. Сидела у окна и впервые за долгое время улыбалась.

Да, положение в доме было у меня незавидное. Но я была молода, умела шить и вышивать и могла попытаться найти себе работу. Немного денег у меня было, и нужно только узнать, где в Москве могла работать незамужняя девица. И могла ли девица снять комнату.

Я так увлеклась и вышивкой, и своими мыслями, что не заметила, как вернулся со службы зять. И только когда его высокая, с широкими плечами фигура загородила дверной проем, я вздрогнула и подняла на него взгляд.

А Понарин смотрел на меня как-то по-новому, по-другому. Не так, как смотрел, когда приезжал к нам в Архангельск.

— Как оно на царском дворе-то вам показалось? — забормотала я, вскочив.

Он не ответил, сказал другое:

— А ты ведь и не дурнушка вовсе, Манечка! Даже дивно, что ты мне сразу-то не приглянулась. Только сейчас вот разглядел. Глазища-то у тебя какие — словно озера.

Он сделал шаг по направлению ко мне, захлопнул дверь. А я отступила на шаг. Только дальше отступать было некуда.

— Ты не бойся меня, лапушка! Я тебя не обижу! Коли ласкова со мной будешь, ни в чем нуждаться не станешь. Как Дарья понесет, я ее в Вологду к своим отправлю. А ты хозяйкой здесь станешь, в шелках да серебре ходить будешь.

Глаза его диковато блестели, и я поняла, что что бы я ни сказала сейчас, это его не остановит.
Дорогие читатели! Хочу познакомить вас с еще одной замечательной книгой нашего литмоба - от Арины Тепловой

Должно быть, он думал, что это щедрое предложение должно было порадовать меня. Потому что подходил ко мне всё ближе и ближе и при этом самодовольно улыбался.

— Ты не думай, я при царском дворе не затеряюсь. Мы, Понарины, своего не упустим. Уж в стряпчие-то я как-нибудь пробьюсь. А там, глядишь, и в стольники. А ты при мне будешь. Дарьино дело — ребятишек рожать. А ты для меня усладой будешь.

Я судорожно пыталась понять, что именно мне нужно сделать. Закричать? Но услышат ли меня Пелагея и Акилина?

Оттолкнуть его, добежать до дверей? Скандала сейчас он точно не захочет. Он только начинает службу при дворе. Так что догонять меня не станет.

А он был уже совсем рядом.

— Ну, так что скажешь, Машенька?

— Простите меня, Никита Кузьмич, но вы меня не за ту приняли. Вы муж моей сестры, и только в таком качестве я вас и рассматриваю.

Он усмехнулся, и эта усмешка уже не показалась мне доброй.

— Значит, отказываешь? Думаешь, на тебя другой охотник найдется? Надеешься, что замуж кто-то позовет? Напрасно! Девка ты на лицо пригожая, теперь я это вижу. Но уж больно щуплая, подержаться не за что. И бесприданница ты. Ты думаешь, я просто так на Дашке женился? На щеки ее румяные купился? Нет, милая, тут резон посерьезнее был. Отцу моему Агриппина Авдеевна много чего посулила. За сестрой твоей не только белье да наряды дали, но и денег немало. Так что на тебя ничего не осталось. Поэтому перестань дурить и гордость свою не к месту не показывай.

Слышать про приданое Дарьи было обидно. Я и сама уже поняла, что ради того, чтобы ее родная дочь хорошую партию составила, мачеха готова была отдать последнее. И отдала она не только то, что принадлежало ей самой, но и то, что было моим по праву. А моего зятя это ничуть не смущало.

Он провел рукой по моей щеке, а я вздрогнула, словно он меня ударил.

Глаза его сразу сощурились, а на лице заходили желваки.

— Вот так вот, значит? Нос от меня вздумала воротить? А ведь ты в моем доме живешь. Не забыла? Я вот прямо сейчас тебя могу на улицу выставить. Куда пойдешь? Домой не так-то просто будет вернуться. Весенняя распута начнется, дороги непролазные станут. Думаешь, сестра за тебя заступится? Не надейся. Я ей скажу, что ты сама меня прельщать вздумала, так она сама твоим первым врагом станет.

И в этом он был прав. На доброту Дарьи я не надеялась. Потому что не было у нее этой самой доброты.

А он уже схватил меня за плечи, ткнулся своими губами в мои. От него разило смесью чего-то хмельного и лука. Но противно до тошноты мне стало не только от запаха. От самой ситуации стало противно.

А может быть, это он сам и внушил Дарье мысль позвать меня в Москву? Решил хорошо устроиться. Иметь сестру жены и в служанках, и в любовницах. Очень удобно, далеко ходить не надо.

Наверно, он не сомневался, что рано или поздно я уступлю. А не уступлю, так возьмет меня силой. Кому тут жаловаться побежишь, если по всей Москве никого знакомых нету?

Да и кто станет слушать приехавшую из провинции девицу? Даже если призовут его на суд, он скажет, что я сама же его соблазняла. Его слов против моего. Кому скорее поверят? Конечно, человеку, что в охране царя-батюшки состоит.

А целоваться он не умел. Он только обслюнявил мои губы, и я поняла, что еще секунда, и меня вырвет прямо на его нарядный зипун.

Я собрала все свои силы, оттолкнула его и метнулась к дверям. А он, должно быть, не ожидал от меня такой дерзости или такой прыти, потому что отреагировать не успел.

Выскочила в коридор я ровно в тот момент, когда туда же, только с лестницы вошла и Дарья. Когда она увидела меня — испуганную, растрепанную — то на лице ее отразилось изумление. А потом следом за мной из той же двери выскочил и Никита.

И щеки сестры заполыхали от гнева.

— Твоя сестра — распутная девка! — первым пошел в наступление ясный сокол Понарин. — Она меня искусить вздумала!

Дарья вскрикнула, а глаза ее вмиг наполнились слезами. И гневалась она сейчас не на мужа, а на меня.

— Он лжет! — сказала я.

Да только ей было всё равно, что я скажу. Теперь она целиком и полностью зависела от мужа. И даже если она не поверила ему, пойти против него она не решится. И так и будет смотреть ему в рот и ловить каждое его слово.

— Как ты могла? — ахнула она.

А Никита мигом покинул поле боя.

— Он лжет! — повторила я.

— Ты всё не можешь простить ему того, что он женился на мне? — она всё повышала и повышала голос. — А может, ты и в Москву поэтому согласилась поехать? Что понадеялась отвернуть его от меня? Да только я тебе не позволю! Все волосья тебе выдергаю, если вздумаешь на мое покуситься!

— На твое покуситься? — я уже тоже не могла больше молчать. Почти до двадцати лет Маша Ковригина была смиреной, но рано или поздно не стерпела бы и она сама. — А может, это не я, а ты на чужое покушаться привыкла? Разве тебе не известно было, что родители за тебя не только твое, но и мое приданое отдали?

По ее вмиг побледневшему лицу я поняла — всё ей было известно. И совесть ее по этому поводу ничуть не терзала.

Но раз уж я начала говорить, то намерена была высказать всё до конца.

— А серьги матушки моей в твоем приданом как оказались? Ты думаешь, я доказать этого не смогу? Да я к царю-батюшке на тебя управу искать пойду!
Дорогие читатели! Еще одна чудесная книга нашего литмоба - от Лилии Орланд

Конечно, это была пустая угроза. Кто бы пустил меня к самому царю? И возможно, я напрасно сказала про серьги с яхонтами. Но за то время, что я провела здесь, в семнадцатом веке, мне уже изрядно надоело быть послушной и молчаливой и безропотно сносить все попреки со стороны Машиных родных. Всё-таки я была воспитана по-другому, и это воспитание так и норовило вырваться наружу.

Да и слишком хорошо я понимала, что остаться в этом доме всё равно не смогу. Находиться рядом с Понариным было просто опасно. Возможно, в трезвом умен он и не решится покуситься на честь сестры жены. Но каков он бывает во хмелю, я уже поняла и не хотела повторения недавней сцены.

А еще мне хотелось стереть всю эту спесь с лица Дарьи. И кажется, мне это удалось. Потому что теперь в ее глазах был страх.

— Ты что такое говоришь, Мария? — охнула она. — Да разве мы не родные люди? Да я и в ум не возьму, про какие такие серьги ты говоришь? Может, матушка моя перепутала да что-то не то в шкатулку мне сунула. Да и какой дележ промеж сестер может быть? И ведь мы с мужем поим и кормим тебя. А ты нам такой неблагодарностью платишь.

Я могла бы сказать ей, что привезли они меня в Москву не просто так. Одна хотела сделать меня служанкой, другой — любовницей. И уж свой хлеб у них в доме я бы отработала полностью. Но теперь уже есть что-либо у них в доме я не собиралась.

А Никита вдруг снова появился в коридоре. Бросил на меня хмурый взгляд, потом повернулся к жене:

— Отдай ей серьги!

Губы Дарьи обиженно задрожали. Она явно собиралась возразить, когда он с нажимом повторил:

— Я сказал — отдай! Не хватало еще, чтобы Понариных крохоборством попрекали.

Признаться, я была удивлена. Неужели моя угроза проняла и его?

Дарья схватила меня за руку, затащила в комнату, где стояли ее сундуки. И когда мы с ней снова остались одни, дала волю слезам.

— Вот как ты мне за доброту отплатила, сестрица! Уж от тебя-то я такого не ожидала! Думала, поможешь ты мне тут на первых порах, а там, глядишь, мы и тебе жениха найдем хорошего.

Она достала из сундука шкатулку, шмыгнула носом. Посмотрела на меня, словно чего-то выжидая.

Неужели думала, что я сама ее остановлю? Что скажу, чтобы она оставила серьги себе?

Но я молчала. Она открыла шкатулку, достала серьги и сунул их мне в руку.

— На вот, да не смей более понапраслину на нас возводить! Ни меня, ни мужа моего порочить не смей! Тебе всё равно никто не поверит.

Это я знала и сама. Но вслух говорить об этом не стала.

— И вот еще что, сестрица, — продолжила она, — после сегодняшнего у меня тебе веры больше нет. Потому что своему мужу я верю больше! И если он сказал, что ты сама его искушала, стало быть, так оно и есть. А раз так, то в своем доме я держать тебя не буду. Забирай свою одежку и ступай, куда глаза глядят. Сумеешь до Архангельска добраться, так хорошо. А нет, так в том не я виновата.

Спорить я не стала. Вернулась в свою каморку, сложила в большой платок все свои нехитрые наряды и с этим узелком спустилась на первый этаж. Обняться ни с сестрой, ни с зятем я не захотела. А вот объяснить всё Пелагее Спиридоновне я была обязана.

Но оказалось, что та уже обо всём знала. Акилина отправилась спросить хозяйку насчет ужина и невольно услышала то, что говорилось в коридоре.

Старая нянюшка плакала, вытирая слёзы уголком платка.

— Да куда же ты теперь пойдешь-то, милая?

— Ничего, — мотнула я головой, — придумаю что-нибудь.

— А и я с тобой пойду! — вдруг подскочила она. — Куда ты, Манюшка, туда и я! Вдвоем-то сподручнее будет до дому добираться. А то виданное ли дело одной девице по незнакомому городу ходить!

Вдвоем с ней и мне спокойнее было бы. Но я не могла позволить ей скитаться вместе со мной. Кто знает, смогу ли я найти работу? И как часто ходят обозы в Архангельск? И где вообще мне эти обозы искать?

— Не нужно, нянюшка! — я с трудом усадила ее обратно на лавку. — Я пока в Москве задержусь. Хочу разобраться, что здесь и как устроено. Может, наймусь куда в услужение.

Она охнула, и слёзы снова потекли по ее морщинистым щекам.

— Не плачь, не надо! — попросила я. — Давай уговоримся так — ты пока тут побудь, при Дарье. С ней не ругайся, за меня не вступайся. О себе думай. А я как только устроюсь куда-то, тебе весточку дам. И если в Архангельск соберусь, за тобой приду, не сомневайся.

Обняла я ее, подхватила свой узелок и вышла на крыльцо. Я не оглядывалась, но знала, что она перекрестила меня на дорогу.

На улице уже стемнело, и нужно было срочно определяться куда-то на ночлег. Наверно, настоящая Мария Мироновна мало к кому решилась бы подойти с вопросами, но я остановила первого же прохожего.

Он и указал мне на ближайший постоялый двор.

Двор этот оказался не слишком приятным заведением, но выбирать не приходилось. Его хозяйка посмотрела на меня с большим подозрением (наверно, молодые женщины без сопровождения появлялись тут редко), но поскольку деньги у меня были, то комнату мне дали. И даже принесли кружку молока и толстый ломоть хлеба, что входили в стоимость номера.

И я, поужинав и добравшись до кровати, тут же заснула. И крепко проспала до утра.

А за завтраком стала расспрашивать хозяйку о том, не знает ли она какой работы для женщины. Но она покачала головой:

— Нет, любушка, не знаю. Разве что в торговых рядах поспрашивать. Вон они там, на площади! Как сойдешь с крыльца, поворачивай налево и иди всё прямо, пока до площади не дойдешь. Там в лавках и женщины торгуют. Может, кто помощницу и ищет.

Так я и поступила.

От раскинувшегося на площади рынка зарябило в глазах. Здесь было не меньше двух десятков рядов — мясных, рыбных, сенных. А поскольку завтрак был скромным, от обилия съестных запахов у меня сразу же заурчал желудок.

А когда до моего носа донесся запах свежей выпечки, то я прямиком на него и двинулась — в калачный ряд!
Дорогие читатели, хочу рассказать еще об одной великолепной книге нашего литмоба - от Лины Деевой

— Наш-то ряд наособицу стоит, — с гордостью сказала мне Фёкла Ивановна Стужева — владелица лавки, торговавшей хлебом и калачами, — отдельно от других рядов. Чтобы хлебушек свежий дурных запахов не нахватался. Мы среди всех торговцев на площади первыми считаемся. Потому что хлеб всему голова. Со свиным рылом в калашный ряд не пролезешь.

Я уже поняла, что торговцы хлебом считались тут элитой. И ряд этот, в отличие от многих других, действительно был особенно чистым.

И в помощницы меня Фёкла Ивановна взяла только после того, как внимательно меня оглядела да кучу вопросов задала. Убедилась, что я чистоплотна, аккуратна и обходительна.

Сказала я ей, что приезжала в Москву с отцом по его торговым делам. Пошла гулять на ярмарку, да и заблудилась. А когда вернулась на постоялый двор, где батюшка останавливался, то оказалось, что он уже ушел с обозом обратно в Архангельск. И теперь мне нужно заработать денег, чтобы вернуться домой.

— В нашем деле ведь как? Слово грубое скажешь — и человек в другую лавку свою денежку понесет. А мог бы тебе ее отдать. А вот коли ласкова да приветлива будешь, так к тебе через пол-Москвы ходить станут, — поучала она, выкладывая на прилавок свежие товары.

А в лавке у нее чего только не было — хлеб ситный и решетный, калачи алтынные, грошовые, двуденежные и денежные, баранки, сковородники с ягодами разными, шаньги, пироги с рыбой и луком, сухари.

— Оголодаешь, ешь с лотка, — улыбнулась хозяйка. — Только старайся брать то, что в избытке. Или что заветрилось, залежалось. К концу дня, коли видишь, что товару много осталось, а покупатели не слишком зажиточные подходят да у лотков мнутся, так можешь цену немного сбавить, если они не один хлеб, а больше готовы купить.

Вместе с работой обрела я и кров — дом Фёклы Ивановны и ее мужа, пекаря Якова Васильевича, находился неподалеку, в Калашной слободе, возле церкви Иоанна Милостивого. В слободе этой, по утверждению моей нанимательницы, проживали не меньше сотни калашников и хлебников, да еще десятка три пирожников. И некоторые из них поставляли свою продукцию прямиков на царский двор. Это была самая элита, в которую Стужевы тоже надеялись рано или поздно пробиться. Потому что поставки ко двору избавляли от необходимости стоять за прилавком с раннего утра и до вечера и в дождь, и в мороз и торговаться с покупателями из-за каждого гроша.

— Если государевы люди с надзором придут, сама с ими не разговаривай, — строго-настрого велела мне Фёкла Ивановна, — отправь за мной какого-нибудь мальчишку.

— А чего государевым людям к нам в лавку приходить? — удивилась я.

— Известно, для чего, — хмыкнула она, — чтобы проверить, не слишком ли дорого мы хлеб продаем. Целовальники следят за этим строго.

— Целовальники? — еще больше изумилась я.

Даже в памяти Марии Мироновны не отыскалось такого понятия.

Но моему неведению Стужева не удивилась, Должно быть, она считала совершенно нормальным, что девица моего возраста мало что еще знала.

— Целовальники от посадов выбираются для исполнения всяких государственных дел — кто подати собирает, кто при суде состоит, а кто за исполнением государевых указов следит. А целовальниками их потому называют, что когда они клянутся исполнять свои обязанности честно, то крест целуют.

Оказалось, что за хлебным делом в Москве даже в семнадцатом веке был особый контроль. Специальная комиссия определяла цену, на которую обязаны были опираться все московские хлебники и калачники. Цена эта устанавливалась на основе учета всех издержек производства хлеба.

— Каждый год мы от них роспись получаем, сколько должен весить каждый хлеб при разной стоимости четверти муки. Уж всё-всё они учтут, не сомневайся. И сколько муки надобно, и сколько харчу работникам, и провозу до двора и из двора, и подквасья, и дров, и на лавку, и на тягло, и на свечи, и на помело, — она загибала пальцы, когда перечисляла всё это. А потом спохватилась и рассмеялась: — Ну, да ни к чему тебе всем этим голову забивать!

Работала я в ее лавке уже неделю. Самым главным неудобством было в этой работе одно — что на улице было очень холодно, и чтобы согреться, мне приходилось то и дело прыгать на месте да кутаться в несколько пуховых платков.

Жалованье было небольшое, но я пока была рада и этому. Накануне утром, отпросившись у Фёклы Ивановны, я сбегала к дому Понариных, подкараулила там отправившуюся на рынок Пелагею и рассказала ей о том, как устроилась на новом месте. Ох, и слёз было с обеих сторон!

Нянюшка пыталась созвать меня назад. Говорила, что Дарья с мужем в день моего ухода сильно повздорили, и будто бы оба уже сожалели о том, что меня прогнали.

Может быть, они и согласились бы, вздумай я вернуться, но этого теперь не желала уже я сама.

— Ладно, управляйся тут сама, — поднялась с бочонка, на котором сидела, Стужева. — А я за горячими калачами пойду.

Но не успела она отойти от лавки, как повернула назад.

— Покупательница идет особая, — пояснила она в ответ на мой недоуменный взгляд. — Я ее завсегда сама обслуживаю. Она ко мне за ягодными пирогами приходит для хозяйки своей. А хозяйка у нее непростая — сама великая старица Марфа, матушка государя нашего, царя и великого князя Михаила Феодоровича!
Дорогие читатели! Хочу рассказать вам еще об одной потрясающей книге нашего литмоба - от Ники Цезарь

К лавке подошла сухонькая женщина неопределенного возраста. Ей могло быть и сорок лет, и шестьдесят. Она поприветствовала Стужеву легким наклоном головы.

— Ты уж и сама знаешь, голубушка моя Фёкла, за какой надобностью я к тебе пришла. Ты уж положи и с яблоками, и с брусникой. Только не перепутай! Не скоромного! На воскресный день великая государыня токмо твою выпечку и признает. Хотя уж на царском столе каких только яств нету! Но от любого печеного у нее отрыжка идет да живот вздувается. Она говорит, будто кислое что-то во рту появляется — словно клюкву разжевала. Но от твоих пирогов будто бы ей так худо не делается.

Я навострила уши. Это были типичные признаки гастрита или чего-то подобного. У тети Лизы он был, и она долго сидела на специальной диете.

И промолчать я не смогла.

— Так великой государыне вовсе выпечки есть нельзя! — ляпнула я. — Ей это очень вредно!

И только когда я увидела грозный взгляд Фёклы Ивановны, я поняла, что невольно нанесла по ее бизнесу серьезный удар.

— С чего это печеное и вдруг вредно? — хмыкнула она. — Я и сама свои пироги каждый день ем, и ничего, животом не маюсь.

Ну, как я могла им что-то объяснить, не рассказав, откуда это знаю? Да даже если бы я сказала правду, они всё равно бы мне не поверили. Потому что ни один разумный человек поверить в такое не сможет. Просто примут меня за умалишенную. И хотя в сумасшедший дом, за неимением таковых, они меня отправить не смогут, работы после такого рассказа я лишусь точно.

— А это от особенностей живота зависит, Фёкла Ивановна, — решила я говорить как можно проще. — Это матушке моей врач заморский однажды рассказал. Она тоже животом маялась, когда что-то жареное, жирное или печеное ела. А он у нас в соседях проживал, вот она к нему и обратилась. У нас в Архангельске чужестранцев-то много бывает — море близко, вот и едут они к нам. Так доктор этот строго-настрого матушке запретил тяжелую пищу.

— Ишь ты! — обиделась Стужева. — Тяжелую, значит? Да ты мой пирог в руки возьми! Он же легче перышка!

Похоже было, что работы я лишусь в любом случае, чего бы сейчас ни сказала. И это было ужасно обидно. Потому что я всего лишь пыталась помочь.

— Это он так сказал, — принялась оправдываться я, — что некоторая пища бывает тяжелой для живота. И в ее число вся выпечка из пшеничной муки входит. А еще жареная, копченая, острая пища. Если надобно, я поподробнее могу рассказать. Я его советы хорошо запомнила.

Стужева только раздраженно махнула рукой. А вот покупательница посмотрела на меня куда более внимательно.

— Да, вечор после жареной рыбы Марфе Ивановне тоже вдруг хуже стало. А мы на соленые грибы подумали.

— Так грибы ей тоже есть нежелательно, — вздохнула я.

— Ишь ты! — снова фыркнула Фёкла. — А чего же ей исть-то вообще прикажешь? Она же инокиня!

Она уже положила в корзинку покупательнице пироги и теперь принимала от той монеты.

— Я, Устюшка, еще медовых пирожков положила! Недавно их только печь стала. Думаю, государыне понравятся.

Та закивала, попрощалась и скрылась в снежном мареве. А мы с Фёклой остались вдвоем. И она уже, кажется, и думать забыла про калачи, за которыми собиралась сбегать домой.

— Ты, девка, язык-то умей прикусывать, когда он у тебя чешется! Ты мне так всех покупателей распугаешь! Да и разве знаем мы, пошто дохтур этот такое говорил? Может, нарочно, чтобы русских людей голодом уморить.

Я виновато опустила голову.

— Правда ваша, Фёкла Ивановна! Не гневайтесь. Слова больше не по делу не скажу.

Она легко закипала, но быстро и успокаивалась. И хотя щеки ее всё еще пылали, голос уже стал вполне спокойным.

— Ладно уж, с кем не бывает? Да только впредь думай, что говоришь! Я через Устинью на царский двор зайти хочу, а ты ее от моей лавки отворачиваешь. Вот если бы наши пироги государю на стол подавали, так не нужно было бы нам с тобой тут, на площади, мерзнуть.

Но, зная ее, можно было не сомневаться, что даже став поставщиком для царского двора, она всё равно не бросила бы лавку на площади.

Несколько следующих дней я старалась работать так, чтобы не получить никаких замечаний со стороны хозяйки. Для каждого покупателя находила ласковые слова. Соловьем заливалась, рассказывая про наши товары. К этому времени я успела перепробовать почти весь ассортимент. Яков Васильевич пекарем был отменным, так что в моих похвалах его хлебу и пирогам не было ни слова неправды.

Особенно полюбились мне пироги с луком и калачи. Порой было трудно дождаться, пока они остынут, только-только вынутые из печи. И хотя я знала, что есть печеное с пылу, с жару очень вредно, удержаться было невозможно. Я ела да нахваливала. А Стужев довольно улыбался в седую бороду.

Помощница старицы Марфы всегда приходила в лавку Фёклы по субботним дням. И на следующей неделе я еще с утра стала высматривать ее в толпе. И не только я. Потому что Стужева тоже ни на шаг не отходила от прилавка, ждала свою важную покупательницу.

И я понимала — если та не придет, то этим вечером я еще наслушаюсь от Фёклы упреков. И только когда я увидела закутанную в темную шаль Устинью, я позволила себе улыбнуться.

— Доброго дня, Устюшка! — обрадовалась и Фёкла Ивановна. — А Яков как раз только-только новый лоток с еще теплыми калачами принес. Не хочешь ли отведать? Мы их от мороза в плат прятали.

Устинья протянула Стужевой пустую корзинку и принялась отсчитывать монеты. А когда товар был упакован, повернулась ко мне.

— Ты, девка, со мной пойдешь! Матушка Марфа Ивановна привести тебя велела!
Дорогие читатели! Хочу рассказать вам еще об одной прекрасной книге нашего литмоба - от Александры Каплуновой

— Государыня? — изумилась Фёкла. — Но что матушке могло от нашей Манюшки потребоваться? И откуда она вообще про нее знает?

— Так ведь я рассказала! — простодушно улыбнулась Устинья. — Как в прошлый раз с пирогами от вас пришла, так и рассказала. Я ей всё рассказываю, что в городе вижу да слышу. Сама-то она редко куда выходит, многое через меня узнает. Ну, рассказала и рассказала. А она взяла да и залюбопытствовала. Стала меня про того заморского доктора расспрашивать. Дескать, что еще он говорил? А я разве знаю? Да я и половины того, что сама услышала, уже не помнила. Вот она и велела саму девицу привести, про которую я сказывала.

Фёкла Ивановна вздохнула и бросила на меня взгляд, в котором я ясно прочитала — «а я тебе говорила!»

С этим было трудно поспорить. А уж отказаться пойти с Устиньей и вовсе было немыслимо. Распоряжения царственных особ требовалось выполнять без расссуждений.

И когда я растерянно посмотрела на Стужеву, та кивнула — дескать, иди, куда деваться. И я поплотнее закуталась в платок и пошла вслед за помощницей государыни.

Я надеялась, что она приехала на площадь в каком-нибудь экипаже. Но нет, она шла и шла, не оглядываясь по сторонам.

Она была как минимум вдвое, а то и втрое старше меня, но шла так бойко, что я едва за ней поспевала. А ведь она несла еще и корзину!

Я еще плохо ориентировалась в этой незнакомой мне Москве, но когда поняла, куда мы направлялись, то почувствовала еще больший страх. Мы шли в Кремль!

В Кремль, в котором я никогда не бывала даже в своем времени. Хотя очень хотела попасть на экскурсию в Алмазный фонд.

И всё-таки я решила уточнить.

— Далеко ли нам еще идти?

Я не знала отчества Устиньи, а обратиться к ней просто по имени было бы невежливо.

Она оглянулась, и темные глаза ее сверкнули из-под платка.

— Скоро придем. Матушка Марфа Ивановна в Вознесенском монастыре проживает.

Чем ближе мы подходили ко Кремлю, тем тревожнее становилось на сердце. Что я могла сказать государыне? Какой дать совет?

Да и не имела я права давать такие советы. Я не была ни врачом, ни медсестрой. А всё, что я знала о гастрите, я знала только от тети Лизы, которая на протяжении нескольких лет придерживалась специальной диеты. А поскольку я жила вместе с ней, то тоже изучила эту диету достаточно хорошо.

Но что, если у государыни был вовсе не гастрит? И быть может, та еда, которую врачи посоветовали моей тете, для нее окажется совсем не подходящей и не только не принесет пользы, но и навредит?

И если Марфе Ивановне станет хуже, вздумай она меня послушаться, то не обвинит ли она меня в злом умысле? От одной только мысли об этом я задрожала.

Да и одно дело соблюдать диету в двадцать первом веке, когда в любом супермаркете ты можешь найти те продукты, которые прописал тебе диетолог. И совсем другое — здесь, в семнадцатом, где все едят то, что ели их деды и прадеды. И где еще понятия не имеют ни об обезжиренных молочных продуктах, ни о кальмарах с креветками, ни о бананах.

— Как я должна обращаться к государыне? — спохватилась я, когда мы вошли в ворота и прошли мимо большого каменного собора.

— А так и называй «государыня» или «матушка», — откликнулась Устинья. — Да поклонись низко, когда в келью войдешь!

Это напоминание было совсем не лишним. Иногда я напрочь забывала о том, где нахожусь. Всё-таки в своем времени мы привыкли вести себя совсем по-другому.

К моему удивлению, покои государыни находились не в одном из каменных зданий, а в деревянном. Мы прошли по темному коридору и остановились возле массивной двери. Впрочем, тут все двери были массивными, сделанными из крепкого дерева.

— Постой тут! — велела Устинья. — Я матушке доложусь.

И она скрылась за дверью. А я огляделась. Но увидела только то, что в этот коридор выходили двери и других комнат. И что сам коридор был узким и пустым. Тут не было ни мебели, ни ковров, ни даже хоть какого-то светильника.

Устинья вышла ко мне через пару минут. Кивнула:

— Ступай за мной! Матушка станет разговаривать с тобой в трапезной!

Трапезная оказалась большой и тоже весьма холодной комнатой со стоящими в форме буквы «п» длинными столами. Когда мы вошли туда, там не было никого, и я, устав после этого похода, с удовольствием опустилась на лавку.

Но не успела я сделать этого, как мне пришлось тут же вскочить. Потому что в трапезную вошла женщина. И несмотря на то, что я понятия не имела, как выглядела мать первого царя из династии Романовых, я сразу поняла, что это именно она. Даже в монашеском одеянии она выглядела именно как царица.

Инокине Марфе было лет шестьдесят или чуть больше. Высокий лоб, наполовину скрытый головным убором, длинный нос, тонкие губы.

В руках — трость. А на одном из пальцев правой руки — золотой перстень с большим изумрудом, украшенный белой и зеленой финифтью.

— Ты, что ли, сказывала про заграничного доктора, который твою мать от воспаления живота лечил?

А у меня от волнения во рту пересохло так, что я не сразу смогла ответить. И только когда стоящая рядом со мной Устинья дернула меня за рукав, я пролепетала:

— Да, матушка!

— Как тебя зовут? Откуда ты?

— Мария, дочь Мирона Ковригина, из Архангельска. Отстала по оплошности от папенькиного обоза, с которым пришла в Москву.

Она кивнула, но я видела, что до меня самой ей не было никакого дела. Потому что она нетерпеливо спросила:

— Ну, так что там твой доктор при таком недуге есть велел?
Дорогие читатели! Хочу рассказать вам о новинке Анастасии Пенкиной
Дракон женился на старой деве и жестоко посмеялся над ней...
А я попала в ее тело в самый унизительный момент!
В отличие от прежней забитой хозяйки тела, я это терпеть не стану. Пошел в пешее эротическое, мерзавец!
Вот только теперь придется жить с суровой свекровью в замке на скале. А еще неподалеку обитают волшебные козлодраки. Говорят, приручить диких и опасных существ невозможно? Да раз плюнуть!
Но опасного красавца с соседней фермы, который смотрит на меня, как дикий зверь, приручить явно не получится... Что, еще один дракон на мою голову?
Ну уж нет, больше гадских драконов мне не надо!

Даже рассказывая о самой обычной пище, мне приходилось думать над каждым словом. Потому что скажи я что-то про простой и знакомый каждому из нас картофель, они и то не поймут. Не говоря уже о чём-то более экзотическом.

Поэтому начала я с основ. Решила, что при любых связанных с желудком болезнях такое питание точно не повредит.

— Говорил он, государыня, что пища должна быть мягкой, перетертой. Не горячей, не холодной, а теплой. И кушать следует понемногу, но часто, раз пять в день. Мясо нужно есть нежирное — куриное или кроличье.

Я хотела сказать еще про индейку, но удержалась, потому что не знала, есть ли она тут. В Архангельске, из которого я прибыла, такой птицы не было точно.

Но оказалось, что я всё равно допустила оплошность. Потому что государыня странно хмыкнула, а Устинья укоризненно покачала головой:

— Ты, девка, чего городишь-то? Государыня инокиня, она мясо вовсе не вкушает.

Конечно, я знала это, но почему-то от волнения не вспомнила.

Ну, что же, про алкоголь, значит, тоже можно было не говорить. Как и про ту вредную пищу, которой тут еще вовсе не было и которая стала причиной многих болезней желудка в нашем времени — газированные напитки и фастфуд.

— Бобы есть нельзя, — после паузы продолжила я, — свежие овощи, свежий хлеб.

— Ишь ты! — усмехнулась государыня. — И чего же мне вкушать остается?

Я посмотрела на нее растерянно. Я не знала, что сказать. Те варианты диеты, которые были в ходу у моей тети Лизы, здесь были неприемлемы.

— Говорила я вам, матушка, — засуетилась Устинья, — что незачем ее сюда было приводить. Разве какой-то немец нам указ? Да, может, и не доктор он вовсе, а самозванец какой. Виданное ли дело свежий хлеб не есть? С чего бы в нём быть чему-то дурному? Испокон веков ели, едим и есть будем.

Сначала я удивилась, почему она назвала доктора немцем — я ведь ни разу не упоминала его национальность. А потом поняла — в немцы тут могли определить любого иностранца. И слово это означало вовсе не принадлежность к Германии, а то, что человек, которого так называли, не говорил по-русски, то есть, для местных жителей, по сути, был немым.

Государыня махнула рукой, веля ей замолчать. И я заметила, что при этом лицо ее болезненно дернулось. Может быть, как раз из-за боли в желудке.

А потом она снова посмотрела на меня. И вдруг сказала:

— Тут пока останешься, при монастыре. На неделю. Сама будешь мне еду подавать. Вот и поглядим, правду ли говорил твой иноземец.

Я понимала, что возражать было бесполезно. Меня бы никто и слушать не стал. А потому я только поклонилась. Хотя, наверно, выражение моего лица моей собеседнице сказало больше, чем любые слова.

— Да ты не пугайся, — усмехнулась она. — Понимаю я, что ты за слова чужестранца ответ держать не можешь. Но уж коли назвалась груздем, так полезай в кузов! Мне, девка, нынче силы нужны, чтобы сына моего единственного по уму женить. А лекари из Аптекарского и Монастырского приказов ничего толкового сказать не могут. Если легче мне станет, не сомневайся — отблагодарю.

Она развернулась и пошла к дверям. Устинья, было, устремилась вслед за ней, но государыня что-то сказала ей, и та вернулась ко мне.

— Пойдем, девка, на ночлег тебя определю.

Мы вышли на улицу, прошли по двору и подошли к другому зданию, уже каменному. Именно тут, как я поняла, располагались монашеские кельи.

— Много ли тут монахинь? — полюбопытствовала я.

— Да почти сотня, — не без гордости ответила Устинья. — А еще послушницы и трудницы. Надеюсь, и ты без дела сидеть не станешь. Принесешь еду государыне и займись чем-нибудь пользительным. Готовить-то хорошо ли умеешь?

Я покачала головой. Готовить я умела. Но не в таких условиях.

— Я вышиваю хорошо.

Устинья довольно кивнула.

— Ну, тоже дело. В золотошвейки тебя, конечно, не определят, но вот другими нитями вышивать, может, и доверят.

Келья, в которой меня разместили, оказалась маленькой с крохотным же окошком, в котором сейчас был виден кусочек звездного неба.

В углу висела икона Спасителя, а на стоявшем под ней столике лежал молитвослов. Были здесь и две широкие лавки, служившие кроватями. На одной из них я увидела теплый платок.

— Тут трудница Ефросинья живет, — пояснила Устинья. — Она сюда уже месяц как прибыла и как раз хоругви вышивает. Она тебе монастырские правила и объяснит. А основная твоя забота — думать о яствах для государыни. Матушка Марфа Ивановна дела государственной важности вместе с сыном своим вершит, ей на недуги отвлекаться некогда. Поняла ли ты, девка?

Я кивнула. И она ушла, оставив меня одну. Чем я и поспешила воспользоваться. Сбросила верхнюю одежду и опустилась на лавку. Подушка и матрас были набиты сеном, но к этому я уже успела привыкнуть. А вот холод, который я ощутила, как только осталась в рубахе и сарафане, оказался неприятной неожиданностью.

Печи в келье, понятное дело, не было. Возможно, печь была одна на всё крыло и в морозы не могла отопить все помещения. Но жаловаться на это было бессмысленно. Это был монастырь, и об удобствах тут думать было не принято.

Моя соседка появилась в келье спустя примерно час — время я определила по бою часов на одной из кремлевской башен. Оказалась она молодой рыжеволосой девицей с конопушками на милом круглом лице.

Мы быстро познакомились, и она на правах здешнего старожила с радостью стала вводить меня в курс дела.

— Как услышим утром колокол, так нужно идти в храм на общую молитву. Потом каждый занимается тем, что входит в его послушание. Я вот хоругви да ризы вышиваю. Первая трапеза тут — обед. Говорить во время него не полагается, в трапезной будут молитвы звучать. Потом снова послушания, вечерняя служба и ужин.

Происходила Ефросинья из обедневшей боярской семьи, приехала в монастырь в качестве трудницы на несколько месяцев и очень радовалась тому, что оказалась именно в Вознесенском монастыре.

— Матушке Марфе Ивановне мое личико-то уж примелькалось. А поговаривают, что скоро смотр невест объявят для государя нашего Михаила Феодоровича! — в зеленых глазах ее полыхнул восторг, который я заметила даже при тусклом свете свечи. — А ну-как и меня туда пригласят?