Не только о кошках

История  про кошку

Вечер выдался не таким сладким, как ожидалось, он прикоснулся губами вкуса вишневых сигарет, я подумала “неплохо”. И вот несмотря на мою руку пальцами под его джемпером по горячей коже, он меня на ухо обижает: 

– До завтра. 

Сжимаю губы, лоб я никогда не хмурю – морщины ни к чему. Ну же, друг. 

– До завтра, Надя, – и чуть помедлив, – не смотри так. 

И улыбается своей чудесной улыбкой, и в направлении к лифту, не объяснив, а как еще мне смотреть. Что ему не так? 

Кошка радостно закружилась у моих ног, я легко скинула красные балетки с бантиком, взяла ее на руки, и не включая света закружила по небольшой квартире-студии. 

– Какой он! – шепнула я своей подружке в танце на ушко, – мужчина моей мечты. 

Так мы в объятиях упали на постель, а тяжелые веки отвоевали право на сон – час был поздний, с закрытыми глазами я переоделась. Моя девочка еще попыталась добудиться мягким мурчанием и разговором, миска ее пустовала. Неожиданная усталость сразила меня наповал, и все перестало существовать, кое как скинув одежду прямо на пол, я одела ночное платье и приросла к подушке. 

Мне всегда интересно думать, что там за окном, когда я лежу под пуховым одеялом год напролет, когда испарины на лице заставляют волосы приставать ко лбу и вискам. Кто-то кому-то кричит за окном, кто-то от кого-то бежит. Иногда я сама за чужим окном – в компании малознакомых людей-друзей-товарищей, в компании сегодняшнего настроения – объединенные свиданием, общим делом, шутками и голосом, сливающимся в один наш общий. 

Иногда лучи за окном попадают в пределы комнаты с раскрытыми во все стороны занавесками, бегают по блестящему полу, по раскиданной одежде и кошачьими мышами, по моему лицу, я тянусь посмотреть: луна ли это или фонари. 

Как я выгляжу, когда в голове проносятся сны, они такие яркие день ото дня, кошка, наверное, недовольно ворочается рядом, когда с размаха наношу ей удар, сражаясь с потоком ветра, уносящего меня от земли на гору высотой тысячи метров, он сносит меня и где-то далеко под ногами вода, я бесстрашна над ней, ноги мои расслабленно поднимаются выше – вот я уже в небесной постели, надо мной свежесть облаков, глаза щиплет от яркости близкого солнца, руки мои раскрываются как у птицы, пальцы – длинные перышки, довольный выдох. 

Случайный нетоварищ будит меня шумом, я привстаю в слабо освещенной лунной комнате, слушаю шум в двери. Язычок света и мужская фигура прямо напротив корабля сна. 

– Стой, – говорю я слабым голосом, ищущим уверенность. 

– Сама стой, – говорит мне испуганная пуля. 

Тело мне говорит о боли и быстро замолкает. Я трогаю мокрое от крови ночное платье, одеяло, никаких мыслей, кроме странного наблюдения за плотностью влаги и тем, как приятно ощущать ее на пальцах сейчас. 

Молчит и тот – другой. А потом и его поражает пуля. Дверь он успел закрыть за собой, луна не касается моего недруга.

И мы молчим пораженные насмерть. И я не понимаю, что делать дальше. 

– Девушка, – обращается он ко мне. 

– Что? 

Он сделал несколько шагов на сближение ко мне, и прозвучал удар грузного тела о мой вымытый с утра пол. Но опять посмотрела на постель и на свои руки – мне тоже придется двинуться и оставить тело.

– Мне правда очень жаль, я не хотел этого…

Я посмотрела на луну в окне. 

– Возникли проблемы, я думал их решить…

Она прорезалась сквозь ветку дерева. 

– Я думал вас нет, вы ведь уходили… Света не было весь вечер.

А кто-то сказал бы: луна виднелась сквозь ветку каштана. 

– Я думал, вы не придете. 

– Точно, так и было, – сказала я тихо, лишь бы не двинуться с места. 

Может быть, если я останусь в теле, то меня можно будет спасти, может, если я буду отказываться уходить, то у них, у кого-то, не останется выбора. Хотя количество красной жидкости, что не прекращало выходить из меня, не сильно обнадеживало.

Тип подошел совсем близко. Я посмотрела на него, чтобы хорошенько рассмотреть.

– Вот урод.

И я плюнула, фигурально выражаясь, скинув ноги с кровати, тело мое упало на подушку, кошка припрыгнула на месте, подошла к моему бедру, где я еще оставалась сидеть, и замурчала.

– Если бы, малышка.

Она повернулась на звук моего голоса и замурчала сильнее. Я развернулась, упав коленями на пол, платье не закрывало лишь босые ноги, и щиколдки, и кисти рук с шеей. Я прижалась к своей крошке насладиться ее ласковыми песнями о любви. Я слушала успокаивающий звук и набиралась смелости. 

– Нужно что-то делать, – сказала я себе вслух.

Я попыталась вспомнить, что в разных историях делали люди в подобных ситуация. То, что мы с кроволийцем никуда не делись после смерти, значило ли что-то? Или так и выглядит смерть: ты не уходишь, а остаешься бестолково слоняться без дела, наблюдая за живыми, с дырой от пули внутри. 

– Девушка, так ты простишь меня? – снова заговорил со мной тип. 

– С чего бы? – развернула я на него свое лицо, и он поник. 

Я подошла к окну, к свету, посмотрела на луну и догадалась. 

– Нам просто нужно попасть на небо.

Резкая сонливость второй раз за вечер заставила меня закрыть уставшие глаза, и так сладко оказалось это чувство безопасности вокруг, когда темнота сменилась ярким светом, я открыла глаза на небесах. 

Здесь не было ослепляющей белизны облаков, лунный свет украсил и такое далекое место – пристанище мертвых. Облака вокруг блестели в синево-серебристом царстве, но ярче всего блестела луна, она вся была источник света размером с многоэтажный дом.  На ней не было видно рельефности, она выглядела словно нарисованной и обсыпанной блестками. Никого и ничего не было видно далеко вперед: одна лишь арка плетенная из белых цветов: лилии, георгины, гвоздики, розы и те, что не росли на земле, какой-то лунный цветок, имеющий круглую форму идеально выравненных лепестков, с  горящим маленьким огоньком внутри. Я приблизилась к цветочному входу, не торопясь пройти вперед. 

– Волнительно, – сказал мой спутник. 

Мой лоб наморщился от звука его голоса, похожего на утку, упавшую в болото, попасть бы в нее куском хлеба побольше. А рот немного приоткрылся от волнения, когда он подошел, дальше и почти скрывшись в облаках, обернулся и сказал: 

– Мне правда очень жаль. 

И он полностью растворился в небесной дымке. Нужно идти, думала я. Не оставаться же на проходной. 

Заиграла мягкая музыка электронными импульсами. Ритм с игрой то ли арфы, то ли нежнейшей гитары, качнулась в такт ей: решайся, решайся, решайся. И даже ступила шаг, но сразу же отошла на три. Музыка усилилась, она звала меня. В ней появились сторонние звуки, будто удары пальцев о поверхность каменного звонкого покрытия, пение птиц.

Это все, конечно, очень красиво и приятно. Но ведь я… Я ведь совсем не готова… И к тому же…

– Я забыла покормить кошку! Я не могу сейчас сюда зайти, слышит меня кто-нибудь? 

Заиграла труба. 

– Мне нужно покормить кошку. Я должна вернуться домой! – и еще не договорив эти слова и не осознав их до конца, я поняла, что мне дали это право.

Все вокруг потемнело на мгновение, затем свет стал таким ярким, он шел ото всех сторон, все вокруг стало сплошным светом – я закрыла глаза и спрятала лицо за лодонями, через проемы между пальцев пропускались желтые полосы в мир темноты, руки грелись как под солнцем. С облаками под моими ногами что-то стало твориться, мои ноги тонули, вот уже колени оказались ниже уровня небесного горизонта, вот уже одна шея осталась смотреть на прямой белоснежный горизонт, я не закрыла глаза, поддавшись любопытству. 

Оказавшись висеть в воздухе, я присмотрела небольшое облако под собой на расстоянии нескольких метров и мягко подплыла к нему. 

Я смотрела на Землю как видят ее разве что со спутников, огромное количество воды, зелленые вершины и поля сквозь пенку облаков. Я легла на свое и свесила руки, чтобы грести ими по воздуху. 

Значит, так я должна добраться до своего дома, чтобы выполнить последнюю волю. Но вид подо мной поражал красотой, и не хотелось спешить никуда, а хотелось насладиться этим моментом, насладиться тем, что никогда больше не окажется передо мной. Я заслушивалась несколько лет назад сутками напролёт аудиоспектаклями Ивана Вырыпаева. И вот один из монологов назывался «Путь домой» — он был про женщину, оказавшуюся в чужой стране и наблюдавшую за шаманским обрядом. Она входит в странный транс, смотрит на себя и на свою жизнь и говорит, что всё это был путь домой, что дети и муки были где-то рядом, но она сама по себе и идёт домой. Вот и мне нужно попасть в свою квартиру, где голодная кошка мучается сейчас от вони и пустых банок, мне нужно позаботиться о ней, доказать, что это одна из тех периферийных вещей, на которые я способна.  

Но что там... Как будто мне знакомы эти огни подо мной. Этот город словно кровеносной системой наполнен каналами. Но не подобно Венеции, которая расслабленно расположилась на воде, как в своей постели, — так и на своём облаке, пятки мои вскинуты вверх, а пальцы ног смотрят на город, пытаясь разглядеть красные фонари.  

— Амстердам... — сказала я себе под нос. И облако услышало меня, оно поняло мою недоговоренную просьбу, оно тихо начало спускаться вниз, само по себе стало приближать меня к яркому свету и иностранным голосам.  

— Дорогуша, но нам же надо домой, — неуверенным голосом постаралась я противостоять, словно оправдывая свою радость, проходящую от головы до ног, но он упорно нёс меня на себе, быстро приближался к земле. Я различала лица прохожих, слышала обрывки их фраз, как всё это было волнующе, как давно я не видела этой ночи.

Мой небесный полёт замер возле проезжей дороги. Тормозили такси, молодые люди с весельем вылетали из машин с шумом, один за другим. Они наслаждались городом, тёплым летом, собой и тем, что живут.

В моей груди появилось нежное волнение, похожее на то, что одного взгляда на них хватило, чтобы приободрить меня. Я в городе, в котором не была уже много лет, которым очаровалась в шестнадцать, в котором наставила синяков на велодорожках. И помню этот запах — он украдкой встречается на улочках Москвы, то тут, то там, иногда в квартирах друзей. Здесь же он всюду, здесь он в домах местных жителей, его любят дети, животные, старики. Он как акцент в языке — в воздухе Голландии.

Голым ногам совершенно не холодно стучать по каменным улицам. Неужели никто не обращает на меня внимания? Я свернула с ярко освещённой улицы в тень какого-то помещения у края канала. Там сидел и курил неуклюже сделанную самокрутку молодой человек угловатого сложения, с вьющимися тёмными волосами. Я присела с ним рядом на корточки. И опять, будто в своих шестнадцати годах, я опять влюблена — на английском, влюблена почти немо, совершенно неумеющемся — впервые. Мощные поцелуи, чрезмерные споры и язык — тот волшебный. Я чуть приподнялась на кончики пальцев, сохраняя баланс:

— Как будто ты.

Он не услышал. Я упала на пятки, не удержалась, и, качнувшись, опустилась на пол. Он не повернулся. Я посидела немного, встала и окликнула нервно:

— Облако, ко мне!

На некоторое время все чувства спрятались, и осталось только пустое место. Но пользы от этого чувства мне никакой, и я постаралась вытеснить его, наслаждаясь видом отдаляющегося города:

— Пока, Амстердам, никогда не унывать тебе.

И облако всплыло так высоко, что уже ничего нельзя было рассмотреть. Я перевернулась на спину и посмотрела на звёздное одеяло. На таком расстоянии они сияли невероятно сильно, до боли в глазах.

---

Если мне было позволено посмотреть в последний раз на этот город, может быть, получится и другие. А кошечка… Кошечка ПОДОЖДЁТ НЕМНОЖКО.  

Я кувырком оказалась на животе, провела рукой в мягком поглаживании.  

— Котик, а может быть, ты сможешь звать меня ещё куда-нибудь? Может быть, Ватикан?  

Я услышала тихое урчанье и снова легла, наблюдая за облаками ночного неба, проплывающими над нами, полными счастья.  

Ватикан! Потрясающий дух красоты — собор Святого Петра. По нему я когда-то бродила, изучая каждый уголок этого места вместе со своим возлюбленным. Что можно разглядеть? Остатки былой нежности.  

Ангелочки — купидоны наших с тобой сердец. Ни один не повторится, как не повторится ни одна эмоция у человека дважды в одном и том же виде, как бы ни казались они похожи друг на друга с первого взгляда.  

В соборах голова сразу устремляется вверх, к фрескам, на автомате. Здесь же я впервые взглянула вниз, проходя по полукругу — другой за решёткой. Место для избранных.  

На этих стенах выгравированы имена: здесь живёт дух Рафаэля, здесь — Микеланджело, Бернини — самая отборная итальянская кровь. Здесь была я, Надежда, созданная из русских снежных зим, быстрого лета и сильного характера, нежного только в выражениях. Провела пальцами по стенам, и неугомонные духи прошли сквозь тело, как я иду под крышей купола.  

Я старалась дотронуться до всего, до чего дотягивалась рука, пару раз получив вместо поцелуя в щёку строгий выговор.  

Один из двенадцати апостолов Христа. Рыбак Симон, взявший имя камня:

«Я говорю тебе: ты — Петр, и на сем камне Я создал Церковь Мою, и врата ада не одолеют её; и дам тебе ключи Царства Небесного: и что свяжешь на земле, то будет связано на небесах, и что разрешишь на земле, то будет разрешено на небесах».

— Исцели, Петр, в душе моей спрятался страх. Я пытаюсь отвлечься на красоту этого мира, запомнить себя в нём. Исцели.

Обелиск из Древнего Египта тянется ввысь посреди площади, созданной для гостей Божьих Лоренцо Бернини. Ты заставил почти тысячу рабочих проливать пот, чтобы миллионы людей становились в очередь по кругу, чтобы зайти внутрь. Никто не спросил у камня: желаешь ли ты быть центром своеобразной прелюдии к духовному блаженству?

И мне стало легче идти. Если жизнь показывает путь — нужно быть послушной девочкой.

Облако проплыло, почти задев часы, воздвигнутые на плечах двух белокаменных ангелов, и дало мне сойти на крышу среди огромных статуй Иисуса Христа, Иоанна Крестителя и остальных апостолов, возвышающихся над домом брата своего, Петра, зачаровывающих своим могуществом далеко вокруг.

В тот день светило солнце. Я щурилась ему, улыбалась моей руке в твоей, улыбалась тому, что можно так взять и поехать в другую страну, будто у мира нет дверей. И можно наслаждаться такой красотой, созданной руками людей, вдохновлённых невидимым Другом и Братом, для которого мы — целый мир.

И можно есть эту еду, за которую хоть замуж и детей. Оказаться там, где люди двигаются иначе, смотрят на тебя незнакомыми нотками чувств, у которых не можешь так сразу распознать запах, где и ты более скромен, а вроде и открыт между тем приключениям и неизведанным уголкам. А солнце — как пойманная за хвост удача. Везёт так везёт!

Я прошла среди великанов — внутри у меня так много места рядом с ними. Я ещё раз посмотрела на пустую ночную площадь, окружённую колоннами, уходящую вперёд полосу государства в городе.

В один из дней здесь станет не протолкнуться с раннего утра — Папа будет читать проповедь.

---

1 После встречи с Иисусом Симон взял имя «Кифа», что означает «камень» с арамейского, впоследствии в Евангелии перевод с греческого языка — «Петрос» (камень).

**Текст:**

Вернувшись на облако, я снова погладила его по боку.

— Совсем ненадолго ещё, одним глазком.

Оно покорно заурчало и стало набирать высоту. Пропал для меня навсегда и Ватикан.

— Целую вас, — сказала я тому своему солнечному дню, чувству мира, чувству счастья. Если это было однажды, я не предам его, не отпущу. Это навсегда останется для меня правдой. «Я не поверю во зло, если было такое добро».

И я даже задремала на миг. Наш путь не был быстрым — словно мягкое потягивание моей кошки после сна. Она замирает в удобном положении на грани пробуждения и дремоты, нерешительно думая: открыть ей глаза или продолжить сон в новом удобном положении.

Возможно, дело было в повышенной облачности по направлению к Венгрии. Мы старались ни до кого не дотронуться, медленно скользя по небесным волнам.

Опять мой друг угадал моё желание — по полунамёку, полумысли. Мои ноги ступили на землю Будды, часть Будапешта. Замок на горе вырос из облаков, и я уменьшилась со своим облаком до простых человеческих размеров. Позади меня возвышалась массивная красота зелёных крыш с металлическим отливом — я чувствовала её спиной. А впереди открылся вид с горы на ночной город, где две части соединяются мостами. Я исходила их все: однажды — с подругами, с мамой — парилась в термальных источниках, ела один за другим венгерский гуляш, любовалась Дунаем, пела и танцевала до утра в руин-баре.

— Можно? — спросила я разрешения.

Облако чуть подтолкнуло меня. Я сделала шаг и очутилась в сумасшедшем мире вечерней вечеринки. Музыка гремела в ушах, сложно было протиснуться сквозь плотную толпу, продвигаясь полубоком:

— Sorry, sorry.

Старое разваливающееся здание было когда-то спасено молодыми активистами. Они вытащили его из реки старости и смерти, вдохнули жизнь и веселье в стены, обречённые на уничтожение. Поставили барную стойку, использовали множество диковинных вещей для создания атмосферы первого в своём роде руин-бара. Повсюду — плакаты и граффити, неработающая техника, дорожные знаки и мерцающие огни.

**Текст:**

Потрескавшиеся стены стали фоном для полёта фантазии — здесь "чересчур" стало синонимом "хорошо". Это место мне снилось. Я скучала по этим обветшалым домам в районе таких же древних стариков — нет здесь ни жизни, ни смерти, есть лишь желание быть. Дома хотят стоять там, где стояли сто и двести лет назад, хотят, чтобы в них были люди, дышали, веселились — тогда и им самим годы будут нипочём.

Найти бы место в этой толпе перекрашенных краской женщин, в гуле иностранной речи (как много красивых англичан!). Усесться в диване из старой тачки, чтобы волосы не запутались в рыболовной сети — наверное, так тянется свадебная вуаль. Свадьба, которая не наступит. На жёлтый стул никто не садится — сломана ножка.

На винтовой лестнице приходится ждать: пропускать, пропускать, пропускать... Пропустите же меня наконец!

Внизу — живая музыка. Там, за цветами, за пультом — музыка. Под нашими ногами — стекло, а под ним — музыка от нас. Там не протолкнуться, здесь же зелено и свободнее. Главное — глазам приятно: зелёный благотворно влияет на нервы.

Слышу французскую речь, ищу глазами: не те глаза, не тот рот... Вон, в берете... Не выучила ни одной фразы, но как люблю эти поцелуи! В лифте, в машине, в постели, на эскалаторе, спускаясь в метро, под дождём и снегом — волосы прилипают к лицу, его каштановые и мои. В душе, в тёмном подъезде, снова в постели... Его, моей, нашей, его новой. Двух одинаковых поцелуев не бывает — как много первых, незабываемых.

— Почему ты так странно одета? — спросил девичий голос.

Я повернулась, поправляя съехавшее платье:

— В этом платье я чувствую себя героиней сказочных историй. А что может быть лучше, чем переживать каждую ночь новые приключения? — говорила я, то глядя ей в глаза, то отводя взгляд, прищуриваясь, будто кого-то ища.

(В этом платье — будто в сказке, а что лучше, чем ночь за ночью гулять по фантастическим мирам?)

Она была невысокого роста, с кудрявыми волосами, собранными в пучок. Карие глаза обведены толстым слоем чёрного карандаша, краска на щеках, носу и лбу, красная помада на тонких невыразительных губах. 

Как она выглядит по утрам после душа? Когда волосы мокрыми прядями прилипают к шее и спине - так же послушно, как во время поцелуя под летним ливнем или когда плачешь, уткнувшись лицом в подушку, сливаясь с ней влагой своей заболевшей души.

— Что ты здесь делаешь в таком виде? — голос её твердел, но взгляд мягким испугом проводил контур вокруг нас и пространством вокруг.

— Меня наняли, — ответила я.

Она покачала головой:

— Раньше такого не было...

— Жизнь идёт, ничто не стоит на месте. Люди умирают, рождаются, а первый поцелуй между новыми мужчиной и женщиной предвещает... И когда смерть придёт за тобой, разве станешь ты качать головой и говорить: "Такого не было, я этого не понимаю"?

Девушка нахмурилась, на переносице появилась напряжённая складка. И скорее механически и рефлекторно, нежели по надобности, она убрала прядь волос за ухо — пальцы её подсвечивались синими и белыми бликами.

— Я бы попыталась убежать, если бы смерть приблизилась ко мне, — губы её сжались в тонкую линию.

Я отступила и провалилась сквозь стеклянный пол. Толпа поглотила меня, я пробиралась сквозь неё к выходу.

— Облако! — мой голос сорвался от злости, и я произнесла что-то чужое. Оно не пришло.

Выдох.

— Облачко...

Но оно не появилось. Я шла, глядя на свои босые ноги под белым платьем, озираясь на грязные улицы, пытаясь восстановить в памяти карту воспоминаний.

Центральный рынок. Через светящийся мост — мы уже не люди, мы обезьяньи дети местного вина, с губами, красными уже день, два, а может и больше.

Я совсем не уставала, поднимаясь по бесчисленным закоулкам этих прекрасных каменных коридоров, укрытых зеленью и освещённых лишь луной. Я видела своё облако там, наверху — оно упрямилось и не хотело спускаться.

Хорошо, что мне совсем не трудно, да еще так приятно идти по этому чужеземному пути, так хорошо ставшим знакомым.

По привычке погладив облако после того, как взобралась на него, я прижалась к нему щекой.

— Буду скучать по Буде и Пешту, разделённым Дунаем, соединённым человеческой рукой...

*"На Дунае

Ярославнин голос слышится,

мучушкой безвестной

рано кукует."*

Облако поднималось в небо, наполняющееся солнцем. Глаза сами закрывались, усталость накатывала неожиданными волнами — моя кошка уже заждалась. Пора к ней.

Но... Хотя бы одним глазком...

И передо мной предстала величественная Вена — истинная аристократка нашего времени.

Первым меня одурачил Собор Святого Стефана своими строгими порядками. Пролив немало пота, потратив все силы, я надеялась насладиться красотами города. Так и вышло — но лишь через уродливую решётку. От кого она защищает? Моя сестра сделала фото, где я, словно заключённая, смотрю сквозь прутья с грустно-милой улыбкой.

Интересно, откуда пошло это выражение — "мина"? Как взрыв, нечто потенциально опасное на лице. Беды от меня ждать не приходилось, но учитывая, сколько непростых подъёмов я преодолела, сколькими видами полюбовалась с высоты, Вена встретила меня не слишком радушно.

Хотя в Москве были дожди и холодный ветер, здесь, в Австрии, солнце грело так, что хватало футболки и расстёгнутого тренча.

**Текст:**

Мы плутали с сестрой по улицам, теряясь на каждом втором повороте, но почему-то ничто не впечатляло нас по-настоящему.

Питаться в местных заведениях было невозможно из-за заоблачных цен — что тоже нагоняло немалую тоску. Однако жители этого аристократичного города покорили меня своей вежливостью. Они терпеливо объясняли что-то нам, туристкам, слабо говорящим по-английски, не отмахиваясь, а с таким вниманием, будто перед ними последний свидетель, знающий тайну их умирающей матери — и готовый открыть её лишь в ответ на простой вопрос: "Where is the toilet?"

Даже знаменитые венские сосиски не радовали. Я глушила тоску, виня во всём город — не Москву, не своего бывшего жениха с его кольцом и опущенным коленом перед моим "нет", не новообретённое одиночество.

Молодость бьёт в голову, требуя риска. Я готова на всё ради любви — если это действительно она. Но это не любовь, если заботы сводятся к готовке и уборке, если дом становится клеткой, если во время секса в голове крутится надоевшая мелодия, если вы почти не целуетесь, не ласкаетесь, не разговариваете ни перед сном, ни за едой — только пересылаете смешные картинки и просите купить что-то по дороге. Это не любовь. А я обманывала себя, прикрываясь проблемами нежности и закрывая глаза на очевидное.

Металась, мучилась, ненавидела себя — и не видела своего истинного отношения к нему. А кольцо было таким огромным — я бы не смогла заработать на него и за два года. Это лестно — он не был расточительным ни в деньгах, ни в словах, ни в чувствах. Был — и где-то есть до сих пор. Мою отметину не смоешь ни годами, ни даже смертью.

Я ела сосиску со вкусом разбитого сердца. "Ай". Вена — самый отвратительный город в моей жизни. Поэтому я посмотрю другую Австрию, побываю в Альпах. Но сейчас — только "ай".

Потом мы купили розовое вино за три евро, и наши ледяные сердца растаяли, и мы постигли смысл жизни, ограниченной поездкой в новый город на выходные.

И вот я иду по набережной. День уже достаточно продвинулся, чтобы лучи солнца показали зелено-болотный цвет воды в каналах. Что с ней случилось? Неужели виноваты люди?

Солнце поднималось всё выше на розовом небе. На фоне зелёной архитектуры люди, выходившие из клубов, встречали новый день, ещё не расставшись с объятиями ночных развлечений. Они идут домой. Пора и мне.

Большие яхты у берега бездельничали, лениво покачивая боками. Жёлтые старинные дома смешивались с блестящими современными небоскрёбами. Здесь люди не знают имён соседей. А в моём детстве няньками мне были супруги из квартиры напротив — два пожилых человека доброго нрава без своих детей, вдвоем, душа в душу в маленькой однушке. Её седые волосы всегда были собраны в аккуратный пучок. Он лежал неподвижно в постели, а я боялась к нему прикоснуться. Потом земля приняла его, и все пили кисель, в комнате с занавешенными зеркалами, не задавая лишних вопросов.

В отражении банковского стекла — только я. Длинные босые ноги силуэтом сквозь тонкий хлопок платья.

Меня ждёт мой друг. Нужно покормить кошку.

Я взобралась на облако, пальцы двигались сами собой — мне не хотелось ничего держать под контролем.

Облако подстроилось под меня, чтобы моё вялое тело не свалилось в долгом пути. Ноги зафиксировались на твёрдой основе, я сидела, как на деревянной лошадке-качалке, покачиваясь в полёте из стороны в сторону.

— Домой. Хватит, — сказала я бесчувственно.

Я вжалась в "седло", и мой небесный конь понёс меня ввысь. Зря я боялась — тело напряглось, руки, будь они способны, побелели бы от хватки. Инстинкты не умирают даже со смертью.

Мы подлетели к открытому окну. Моя пушистая подружка сразу подбежала с детским "мяу-мяу", в котором я чётко различала: "Мама! Мама!" Я взяла пушистую малышку — будто комок снега, упавший за ночь во дворе дедушкиного дома — прижала её тарахтящую, поцеловала в оба ушка, в носик, прижала к груди.

— Мяу! Мяу! — звучало всё требовательнее.

Я опустила её на пол, и она повела меня на кухню, постоянно оглядываясь, иду ли я следом.

На кухне её попрошайничество перешло все границы приличия. Доставая пачку корма из верхнего шкафчика, я ворчала:

— Ну хватит уже плакать, будто не ела целый год.

Насыпала полную миску — несколько гранул рассыпались мимо. Поменяла воду, поставила дополнительную мисочку. Прошлась по квартире, убрала разбросанные вещи — раньше на это никогда не хватало времени.

Моё отсутствие заметят сегодня или завтра. Мама откроет тяжёлую новую дверь, купленную на мою последнюю зарплату, и увидит тело мужчины под ногами. Возможно, даже заденет ногой, испугается. А потом заметит моё алое вечернее платье, которое мы вместе выбирали в Милане, мечтая о приключениях.

За окном облако ждало меня для последнего путешествия — на небо, в конечный пункт назначения.

Но осталось ещё одно дело. Ещё один город. Мимолётный взгляд-поцелуй-объятие. Отвернувшись от окна, я направилась к входной двери.

Три пролёта лестницы — и двор. Облако ждало у подъезда.

— Ты ведь со мной? — спросила я с надеждой. — Одной мне будет непросто.

В ответ оно мягко толкнуло меня в живот — знак согласия. Я взобралась, устроилась поудобнее и всю дорогу не переставала гладить своего верного друга.

Мы уже не поднимались высоко, а летели между недавно построенными домами, светящимися новизной, с вырезанными дворами. Плыли над чужими квартирами, чужими жизнями — страстями любовников, чьим-то одиночеством, всем тем живым и не зазорным, что есть в человеке. Приближались к центру, к тем самым башням, что видны из разных уголков города.

Я хотела пролететь над Красной площадью, над Тверской улицей, еще не заполнившейся людьми, над памятником Долгорукому. 

Хотела пролететь над качелями у "Маяковской". 

«Надо мною

Кроме твоего взгляда

Не властно лезвие  

Ни одного ножа.»

Оторвав руку от губ, прервав несостоявшееся послание Владимиру Владимировичу, я услышала недовольное урчание и тут же вернулась к поглаживаниям.

— Ты небесная кошечка, мой дружок. Мягкая и уютная, как родной дом. Хвостиком машешь то в одну, то в другую сторону, совсем как пёс, а твоё урчание могло бы околдовать.

И очень мне захотелось в последний раз побывать у Храма Христа Спасителя.

— Сама, — сказала я и спустилась возле белокаменного собора с золотыми куполами, направившись к мосту. Перед глазами мелькали призраки сотен встреч, забытых лиц, забытых вещей. 

Сбросив груз тела на перила, я зажмурилась, пытаясь отогнать всю свою жизнь прочь, всякое упоминание о ней — я пришла сюда прощаться. Открыв глаза, я не увидела больше тьмы — только мягкий рассветный свет над Москвой-рекой, над Кремлём.

И тогда я наконец почувствовала: я там, где должна быть. Куда шла всё это время. В месте моей первой любви, в сердце моей жизни. Всё было сделано правильно.

По мере того, как я проходила мост, призраки становились все менее различимы — вот я неслась под стеной дождя после концерта, промокнув напрочь. А в старом вагоне метро так продуло, что наутро я говорила на языке хрипа, притворяясь, что это смешно.

Но всё действительно так, как должно быть. Всегда. Стоит лишь принять это. Я жила в этом прекрасном мире, наслаждалась им, а теперь пришло время познать новый.

Я старалась запечатлеть в памяти этот вид — Кремлёвскую стену, реку, — будто делая последний снимок. Затем неспешно направилась к своему облачному коту.

Врата небес больше не пугали. Цветы шептали, приглашая войти. Я сделала шаг вперёд. Ослепительный свет — и десятки рук захлопали в ладоши.

Я ослепляла от яркого света со всех сторон. Постепенно силуэты начали проявляться всё отчётливее — я стояла в окружении огромного количества людей. Все они выглядели на двадцать с небольшим лет, мужчины и женщины в опрятной одежде, с аккуратными причёсками. Их доброжелательные улыбки заставили меня непроизвольно расслабить плечи, которые я сама не заметила, как напрягла.

— Любовь наша! — воскликнула рыжеволосая красавица в изумрудном платье из прошлого века с характерными пышными плечами, узкой талией и открытыми запястьями (сейчас такие фасоны снова входят в моду). — Мы так рады видеть тебя с нами, внучка, — улыбалась она, пряча зубы, — хотя меня уже давно не назовёшь бабушкой...

— Так вы все... — начала я, безуспешно пытаясь охватить взглядом всех присутствующих. Их было около пятидесяти, и хотя я не могла вспомнить и половины имён, я чувствовала тягу к каждому из них.

— Мы все твоя семья, Надежда, — сказал мужчина, обнимающий "бабушку" за плечи. На пальце его сверкнуло кольцо. Я безуспешно пыталась найти в его правильных чертах знакомые морщинки моего дедушки. — И мы поздравляем тебя с возвращением домой.

Один за другим они начали подходить и обнимать меня, и мы становились одними огромными объятиями. 

Мне очень понравилось на небе.

А кошка... Кошка однажды вернётся к своей хозяйке, и я встречу её со всей любовью и заботой, которую заслуживает это маленькое доброе создание.