Не уходите, Нина

Ленты, иголки, булавки, тесьма –

Все, чтоб свести кавалера с ума.

Кружево, шпильки, помада –

Все, что любезнице надо…

Юрий Ряшенцев

Лето 1824 года

Княжна Нина Аркадьевна Шеховская, сидя в кресле в гостиной собственной усадьбы, держала в руках письмо, которое нещадно поливала слезами. Ее отец полковник Аркадий Андреевич Шеховской был найдет мертвым в кабинете в Офицерском собрании. Он не смог выплатить карточный долг – долг чести – и застрелился. «ПапаА, папенька, зачем же вы так со мной?» – рыдала девушка. Месяц назад она схоронила мать, на лечение которой были истрачены почти все скудные сбережения: семья жила на широкую ногу, давно уже не имея средств на это, поскольку Аркадий Андреевич был игрок, и никак не мог (или не хотел) побороть сей пагубной привычки.

Нина с маменькой съехали в имение не по собственному желанию и не от любви к уединенной усадебной жизни – дома в Москве и столице были проданы, как и подмосковная вотчина. И все деньги ушли в уплату долгов отца…

Жили в Луговом – так прозывалось имение в Смоленской губернии, доставшееся матери Ниночки от дальних родственников, тихо и уединенно: гостей не принимали, сами тоже никуда не ездили, на обед подавали кашу, частенько постную, и кисель, курятиной разговлялись только по праздникам. Когда же Ольга Платоновна заболела и слегла, Ниночке и вовсе жизни не стало. Спасибо, старая нянюшка Фекла да ключница Параша не оставляли девушку, поддерживая ее и в болезни княгини, и по смерти оной.

Ольга Платоновна отошла ко Господу на Светлой, и к лету жизнь вроде начала налаживаться, но теперь это письмо… «Мне не осталось ничего в жизни, – думала Ниночка, плача. – Ничего хорошего. Самоубийца, должник… Какая репутация у нашего семейства теперь будет? Нет ее, и жизни не станет!» – девушка отерла слезы руками и прямо, как была, в домашнем платье, выскочила из дому. Она неслась, не разбирая дороги, бежала по склону к озеру, мечтая лишь об одном – исчезнуть, скрыться, уйти навсегда. Это казалось единственным, что давало возможность избежать позора: юные и неопытные барышни бывают резки на выводы, видя только черное и белое, и не разбирая полутонов.

Водная гладь с радостью приняла разгоряченное бегом тело. Ниночка легла на воду и закрыла глаза, она не двигалась и не сопротивлялась…

Вскоре на поверхности не осталось ничего…

Лето 2024 года

«Восхитительное зрелище грандиозной выставки белья поразило дам. Они находились в вестибюле, в высоком и светлом зеркальном зале с мозаичным полом; выставки дешевых товаров задерживали здесь жадную толпу. Отсюда вдаль расходились галереи, они сверкали белизной и были похожи на далекий северный край, страну снегов, на бескрайную степь, где на громаде ледников снуют озаренные солнцем горностаи. Здесь было размещено то же самое белье, что и на выставке в витринах; но тут оно производило более внушительное впечатление; казалось, весь этот огромный храм охвачен белым пламенем разгоревшегося пожара. Все кругом белое, все предметы во всех отделах – белые; это была какая-то оргия белого, какое-то белое светило, и его сияние в первый момент так ослепляло, что в этом море белизны невозможно было различить деталей; но вскоре глаз привыкал»[1] – Ниночка Шеховская, студентка художественного факультета ВГИКа сидела с ногами в кресле на даче у бабушки и пыталась готовиться к пересдаче заваленного вчера экзамена по зарубежной литературе. «Дамское счастье» Золя, «Мадам Бовари» Флобера, «Жизнь» и «Милый друг» Мопассана «Исповедь» Руссо – она все это читала еще весной, но книг было так много, что все сюжеты благополучно перемешались в голове, а Олег Львович спрашивал слишком близко к тексту. Нина знала это еще по первой сессии, но тогда на все каверзные вопросы, типа «что было изображено на щите у Агамемнона»[2], она ответила. В этот раз все казалось легче – Пахмутов[3] разрешил пользоваться конспектами и даже книгами, но ни чужая тетрадь, ни текст романа Нину не спасли. Так бывает, ей вообще не везло в эту сессию, и тут достался единственный автор, которого не читала. Она рассказывала о потерянном поколении, о войне, и вроде уже даже выплывала, но Олег Львович оставался самим собой, а потому задал вопрос по тексту, его интересовало, кого встретил какой-то герой в каком-то городе, а этого Нина не знала. «Вы прекрасно знаете Ремарка, Шеховская, – словно наяву, донесся до девушки ехидный голос профессора. – А вот Барбюса, похоже, так и не открывали». Ниночка попыталась сослаться на то, что прочла «Огонь» еще зимой и к лету запамятовала, но Пахмутов был неумолим, единственное, на что он согласился – не ставить оценку в зачетку, а в ведомость влепить неуд вместо тройки, и обещал принять пересдачу до конца сессии.

И вот теперь она снова мучила это «Дамское счастье». Золя с его описаниями девушка ненавидела до зубовного скрежета, Флобер казался ей ужасно скучным, Мопассан – пошлым и неинтересным, да и все это чтение – пустой тратой времени. Ниночка уже десять раз пожалела, что поступила во ВГИК, но это было проще: ее дед в свое время окончил художественный факультет этого института, потом много лет там преподавал, да и вообще был известным декоратором с множеством наград за свои фильмы – и казалось перспективным. В самом деле – получить диплом престижного вуза, потом окончить какие-то курсы по дизайну, и профессия мечты в кармане. Только вот реальность оказалась далека от девичьих грез. Все эти гипсовые головы и торсы, хилые натюрморты и копирование чужих работ изрядно поднадоели ей еще в художке. Тут прибавились еще женоподобные натурщики и натурщицы с дряблыми телами и лицами выпивох – не то что рисовать, смотреть на них было неприятно. А еще – разные предметы типа той же зарубежной литературы, основ драматургии и режиссуры и иного прочего, что, как Нина была твердо убеждена, в жизни ей не пригодится.

Надо было бросить все после первой сессии и искать другой институт, но Ниночка была девица упрямая, уверенная, что должна доказать деду и бабушке, что, хоть и поступила по блату, сама что-то значит, может и умеет.

Внезапно в комнате резко потемнело, небо за окном затянуло темными тучами, потом резко громыхнуло – раз, другой, третий – полыхнула молния, и разразился ливень. Вода потоками стекала по стеклу, журчала в трубе, наполняя собой канаву у забора и размывая дорожки у крыльца. Нина мечтала о прогулке на велосипеде, но теперь это вряд ли выйдет. Раздосадованная неудачей, девушка, встала, швырнула книгу в кресло, разулась и, выскочив на крыльцо, слала ловить рукой струи воды, льющей с козырька. Потом выскочила на дорожку и радостно закружилась под дождем, окружившим ее сплошной стеной. Струи были теплые, и она стояла словно под душем, поднимая руки и лицо, хватая губами дождевые капли и усиленно моргая, когда вода попадала в глаза.

Ниночка с детства любила гулять под дождем или хотя бы сидеть на подоконнике, растворив настежь окно – ливень, река, озеро, море, да любая вода были ее родной стихией. Девушка верила в то, что вода смывает негатив, помогает пережить невзгоды. Очищает человека и возрождает его к жизни.

В море она просто обжала купаться ночью, обнаженной – плыть по лунной дорожке в черной глади воды, когда кажется, что руки фосфоресцируют в свете луны, а если лечь на спину и раскинуть руки и ноги звездой – над головой будет бездонное небо с мириадами звезд. Ниночка всегда мечтала жить у моря, но у матери было давление, у отца – работа, и все это держало их в столице. А когда они оба внезапно погибли в автокатастрофе, стало вообще не до переезда.

В детстве она ежегодно ездила в Одессу к двоюродному деду отца и два, а то и все три месяца лета жила на его даче на Большом Фонтане. Когда Нина училась в седьмом классе, стрикан скончался, и тут же нашлись родственники, быстро прибравшие к рукам дачу. Если бы отец поехал тогда в Одессу, возможно, наследство распределилось бы иначе, но он, как всегда, был занят. Впрочем, пожалуй, оно и к лучшему, что все сложилось, как сложилось…

Ниночка рисовала всегда, сколько себя помнила: она была уверена, что рисовать научился раньше, чем ходить и, уж тем более чем читать и писать – лет с трех с интересом следила за бабушкой, когда та кроила и шила наряды ей и ее куклам, пытаясь неуклюже помогать. Ближе к школе могла уже делать это самостоятельно, в десять бабушка доверила Ниночке швейную машинку. Наряды были красивые, но часто не практичные, зато таких не было ни у кого. В школе на уроках технологии ее работы всегда ставили в пример и посылали на разные выставки. После девятого класса Ниночка собиралась поступить в колледж, чтобы целиком посвятить себя моделированию одежды, но тут случилось Великая любовь, нарушившаяся все планы…

Герман переехал в столицу вместе с родителями из Минска. Русоволосый, кареглазый, высокий и стройный, он еще и держал себя как принц или, берите выше, король. В него невозможно было не влюбиться, и Ниночка, которая до этого не обращала внимания ни на одноклассников, ни даже на ребят постарше, тут потеряла голову. Девочки ходили за Германом стайками, осуждали его по углам и нервно хихикали, когда он обращал на них внимание. Он сначала никого особо не выделял, но на новогодней дискотеке пригласил на танец Ниночку, а на День влюбленных подарил ей букет тюльпанов. Целый букет – на глазах всей школы. Потом были мимозы на восьмое марта и ландыши в начале мая. К ним прилагались еще и стихи, правда, про белые тюльпаны:

Белые тюльпаны на столе,[4]

Занавеску ветер шевелит.

Город за окном в туманной мгле,

Утро раннее… вокруг все спит.

Солнышко весеннее встает,

Пряный дух черемухи из сада…

День такой хороший настает,

Теплая весенняя отрада…

И трава, умытая дождем,

Семицветье радужного света…

За таким погожим майским днем

Скоро теплое наступит лето…

Но Ниночка была в полном восторге – ей раньше цветов не дарили и, уж тем более, стихов не посвящали…Июнь и июль пролетели во влюбленном тумане – они ходи за ручку, целовались по углам. Герман был представлен в доме Шеховских и, ожидаемо – не нашего круга – одобрения не получил. Парочку даже попытались развести – не вышло. Нина проявила характер и упертость, и отец решил пока оставить все, как есть… Только, видно, не судьба была у Ниночки и Германа – долго и счастливо, в один из августовских дней на чьей-то даче мальчику после поцелуев захотелось большего, а девочка, воспитанная «правильная девочка», испугалась и отказала. Он вроде согласился с ее доводами и ушел, но утром был застигнут в постели лучшей подружки с ней в обнимку…

Ниночка не простила…

Но, беда, как известно, одна не приходит – едва девушка отошла от сердечной раны, пришло страшное известие – уехавшие на Кавказ в отпуск родители разбились на машине: на горной дороге отец не справился с управлением, и автомобиль улетел в пропасть…

Хоронили в закрытом гробу…

Ниночка переехали к деду с бабушкой, перевелась в другую школу и замкнулась в себе… Ни в старшей школе, ни в институте ни с кем не встречалась, а все свободное время посвятила рисованию и моделированию.

В институте Ниночка успевала на «хорошо» и «отлично», получала повышенную стипендию, но вела себя тихо и скромно: на дискотеки не ходила, в общевузовских мероприятиях участвовать не любила, на общих просмотрах садилась на балкон и вообще всячески сторонилась шумной студенческой жизни.

И вот теперь такое невезение с зарубежной литературой. На том экзамене не она одна срезалась и заработала неуд и пересдачу, но от этого было не легче. Готовилась Нина на даче – бабушка неожиданно почувствовала себя плохо, и Ниночка с дедом решили, что нельзя оставлять ее одну. Как говорится, мало ли что может случиться. Оно и случилось – только не с бабушкой, а с дедом: Григорий Петрович Шеховской однажды утром просто не проснулся.

Когда на девятый день после кончины деда Ниночка вынырнула обратно в жизнь после всех печальных мероприятий, оказалось, что «зарубежку» ей зачли на «хорошо» по просьбе декана, правда, Пахмутов обещал спросить с нее по все строгости зимой, но это будет потом… Сейчас же она была чуть жива от переживаний, необходимости оберегать бабушку и не давать той волноваться, что была счастлива не думать хотя бы о пересдаче. Ниночка была благодарна всем Союзам, членом которых был дед, и ВГИКу за то, что они и финансово, и организационно помогли с похоронами и поминками – они бы они с бабушкой точно не справились. Хорошо хоть место на кладбище выбивать не пришлось – было свое, семейное, на Ваганьковском – Ниночка ездила туда теперь часто – поменять цветы и поговорить с дедом: бабушка на разговоры была не способна.

Вернувшись жарким августовским вечером на дачу, Ниночка поняла, что осталась совсем одна на этом свете – сердце бабушки, видимо, не выдержало разлуки с мужем и остановилось…

Следующие дни прошли для девушки как в тумане – ей снова очень помог родной институт, но, к сожалению, боль и горечь потери никто восполнить не смог. Не было и близкой подруги или любимого мужчины, кто смог бы понять и поддержать. И все же, отправляясь ночью на озеро, Ниночка хотела только искупаться, надеясь, что вода заберет все беды и невзгоды, как это всегда бывало раньше, но, когда поняла, что тонет, отчего-то не стала сопротивляться.

На следующий день тело девушки в старинном платье нашли на середине озера… Участковый сильно удивился такому необычному наряду утопленницы, но все соседи Шеховских заверили, что Ниночка любила шить разное и демонстрировать это еще с детства, а теперь, оставшись одна, да еще так быстро и неожиданно, могла и умом тронуться… Молоденький лейтенант спорить не стал и закрыл дело «за отсутствием состава преступления»…

_____________________________________________

[1] Эмиль Золя «Дамское счастье»

[2] Агамемнон – в древнегреческой мифологии царь Микен. Один из главных героев «Илиады» Гомера, со ссоры которого с Ахиллом поэма и начинается.

[3] Прообразом Олега Львовича Пахмутова стал Владимир Яковлевич Бахмутский, профессор филологии, преподававший курс зарубежной литературы у автора.

[4] Стихи автора_Л.Ф,

Август 1824 года

Нина очнулась, лежа на кровати под домотканой льняной простыней. Лен был довольно грубой выделки, кровать металлическая, с шишечками на изголовье. Точно такая стояла на даче у бабушки, и та говорила, что изделие это очень древнее – чуть ли не начала девятнадцатого века. Девушка приподнялась на подушках, с удивлением обнаружив на собственной голове какой-то чепчик. Она потянулась, попытавшись снять неудобный головной убор, но рука безвольно упала вниз, словно у Нины совсем не было сил.

– Очнулась, касатка? – в комнату вошла старушка в длинной ночной рубахе и накинутом на плечи платке – ни дать, ни взять няня Татьяны из пушкинского Онегина. Во всяком случае, именно так ее Ниночка себе и представляла. – На-ка вон, отварчику выпей, – незнакомка поднесла к губам девушки кружку с чем-то сильно пахнущим мятой и имбирем.

– Не хочу, – Нина отодвинула кружку рукой, едва попробовав горьковатый напиток.

– Барышня, Нина Аркадьевна, – на пороге комнаты появился мужик в холщовых портах и белой рубахе, подпоясанной по чреслам толстой веревкой, обут он был в лапти, а в руках мял черный картуз, ну ровно на картинке из учебника истории.

– Кто вы??? – Нина потянула на себя простынь, пытаясь закрыться как можно сильнее, и удивленно уставилась на вошедшего.

– Прочь поди, Мыкола, – старушка замахала на мужика руками. – Вишь, девица скорбная, а ты лезешь. Спужал касатку мою.

– Дык я ж, Фекла, не со зла, – замялся тот. – Спросить токмо хотел, как здоровьице барышни апосля того, ентова. – Мыкола замолчал, подбирая слова. – Так-то мы чево, мы с пониманием. Дык народ волнуется.

– Вот с пониманием и ступай с Богом. Скажи людям, что жива, в здравии. И пусть не ходят, покой дадут, – она осенила крестным знамением сперва Нину, потом мужика и махнула на него рукой, «мол, иди уже».

Тот немного потоптался в дверях, потом развернулся и пошел наружу. Вскоре с улицы послышался его успокаивающий басок.

Нина снова откинулась на подушки и, сделав вид, что дремлет, попыталась осознать и уложить в голове все происходящее. Получалось не очень. «Так надо постараться вспомнить все с самого начала, – думала девушка. – Я была на даче, пошла купаться, потом как-то что-то пошло не так. Стоп. Я же утонула. Почему я здесь и кто все эти люди? – Ниночка попыталась из-под полуприкрытых век осмотреть помещение. Оно было похоже на избу, и, надо сказать добротную избу, но это не давало ответа на вопрос – где она и как попала сюда. – Избы сейчас в деревнях есть вполне приличные. У них в дачном поселке тоже. То есть, если кто-то меня вытащил и принес к себе домой, может быть и изба, но эта баба странная и говор у нее, как в прошлом веке. У мужика и подавно. А и имена у них – что Фекла, что Мыкола… Точно тут что-то не чисто…

Так, ладно, надо поспать, может быть, оно само все утрясется». – Ниночка закрыла глаза и провалилась в сон. Проснулась она, когда за окном вовсю сияло солнце. Правда, утро ясности не принесло – по избе сновала все та же Фекла, только не в ночной сорочке, а в темном платье не то в горох, не то в мелкий цветок, подпоясанном темным же фартуком. Голова ее повязана была платком на манер гоголевской Солохи, ноги обуты в лапти. Она сноровисто что-то делала у печи, потом у стола, изредка поглядывая на кровать, где спала Ниночка. Ни сама кровать, ни изба за ночь никак не изменились.

Подумав, девушка решила, что первым делом надо узнать, где она и что с ней, но как это сделать, не привлекая особого внимания, пока не очень понимала.

Неожиданно ей на помощь пришло само провидение – дверь в избу распахнулась, и на пороге появился мужик – вроде, похож на вчерашнего, но, однозначно, другой, выше по положению. Как она это поняла, Ниночка не знала, но была точно уверена, что этот – некая местная власть. Черные густые волосы были напомажены и разделены на пробор, как у купцов на картинах Кустодиева, и одет он был, как те самые куцы: темные брюки заправлены в сапоги, сверху холщевой косоворотки надета плисовая жилетка, из кармана которой торчит серебряная цепочка от часов.

– День добрый, Нил Спиридонович, – поклонилась вошедшему Фекла, что еще раз подтверждало его высокий статус.

– Здравствуй, Фекла, что с княжной приключилось, и отчего она в твоей избе ноне, а не в своем дому? – сердито проговорил мужик.

– А до мене ближе было, вот Прохор сюды и принес, – начала старушка, но была прервана на полуслове.

– Откуда принес? Что случилось? Быстро сказывай, не то станового позову, – почти кричал мужчина, едва сдерживаясь, чтобы не замахнуться на Феклу, кулаки его вздулись, желваки на лице напряглись, по всем было видно – он очень рассержен.

– Дык, барышня утопли, – всплеснула руками Фекла. – Я за ей бежала от дома самого, и как она тогось, кричать стала. Прохор рядом был, прибег, вытащил, – старушка села на лавку, обмахиваясь фартуком, как веером.

– Ничего не понял, – вздохнул Нил Спиридонович. – Сколько лет в старостах, а с вами, бабами, так и не умею разговаривать. Ты толком расскажи, Фекла, толком.

– Письмо пришло казенное, – начала та, немного успокоившись. – Ниночка читала, плакала, апосля бросила его, вскочила и понеслась, как была, в домашнем. И в озерцо-то бултых. – Старушка отерла заслезившиеся глаза. – Токмо что-то нечисто тут, Нил Спиридонович. – покачала головой Фекла. – Выловили-то ее не в платье, а в чем-то странном, и волос, волос короче. и рыжий. Княжна наша русая была, да с косой ниже пояса. Лицом-то вроде она, сами гляньте, а так… – старая нянька запнулась и замолчала.

– И что прикажешь, голуба моя? Становому сообщить, что утопленница не наша? – староста строго посмотрел на Феклу. – Ты говори, да не заговаривайся. Сама ж княжну признала в этой найденной, вот пусть так и остается. Дальше поглядим. Посуди, дурра ты старая, головой своей непутевой – коль не княжна это, мы без господ останемся. В казну отпишут. А там кому угодно подарить, али продать могут. Эта, пусть и незнамо кто, но своя, молодая, незлобивая, а попадется какой… – он махнул рукой, – пиши пропало. Так что о том, что помстилось тебе, будто не так что с княжной, молчи и никому не сказывай. Думать даже об том забудь. – Нил Спиридонович погрозил старухе пальцем и вышел из избы.

Ниночка лежала в постели ни жива, ни мертва. «Вот ведь глазастая какая, даром, что старая, – подумала девушка. – Хотя, понять ее можно, она нянька, с княжной этой с рождения, небось, вот и увидела, что не та. Молчать-то она будет, раз староста приказал, вопрос не в этом – надо как-то убедить ее, что обозналась, что все окей, и нашли ту, что искали. Хорошо бы еще понять, что вообще произошло. По словам Феклы, девица утопилась, и, по всей видимости, сделали мы с ней это одновременно, и в процессе поменялись. Интересно, она там, у нас, жива или нет? Впрочем. мне оно ни жарко, ни холодно, главное, что я тут жива. Век у нас, похоже, девятнадцатый, и первая половина, раз они рассуждают о продаже крестьян. Значит, крепостное право еще не отменили. А точно год узнаю по одежде» – Ниночка обрадовалась пришедшему вдруг озарению. Она же прекрасно знала моду, значит, с точностью до года сможет угадать время по платью княжны. Конечно, судя по всему, жила та небогато, то есть и одежда может отставать от столичной, но на год-два, не более. Ниночка воспряла духом, очень надеясь на то, что решит, как объяснить няне, что волосы короче, цвет поменяли, и одета она была в купальник, а не в домашнее платье. «Проще всего, пожалуй, списать на память. Вернее, забывчивость. Мол, когда в воду падала, головой ударилась, и не помню. И так – в любой неудобной ситуации», – Нина повернулась на бок и снова уснула: организм требовал отдыха.

Второй раз девушка пробудилась где-то к обеду. В избе было тихо, только дурманяще пахло какой-то вкусной едой, возвращая в детство, когда ее маленькую привозили на дачу к бабушке, и та готовила внучке разные вкусности. Дома матери было некогда, и блюда на столе обычно были самые простые, а вот у бабушки – и пирожки, и шанежки, и даже торты с пирожными, а что уж говорить о разных супах, борщах и вкуснейшем мясе. Ниночка жалела, что не научилась готовить и половины из того, что делала бабушка – то времени не было, то просто неохота… Поворочавшись в кровати, девушка решила, то надо бы встать, умыться, и вообще. Сначала она хотела позвать Феклу, но потом решила, что такую премудрость, как сходить в туалет, осилит сама, наивно полагая, что расположен он где-то в доме, но ни в одном, даже самом укромном уголке, ничего похожего на отхожее место не наблюдалось. Не нашлось и ночной вазы – ни под кроватью, ни в ином месте. Нигде не наблюдалось также платья или халата и какой-нибудь обуви, потому выйти на улицу тоже не получилось.

«Ладно, полежу еще, а как совсем невмоготу станет, покричу, – решила Ниночка, снова забираясь в кровать, где хотя бы было тепло. – Надо обдумать, что говорить Фекле. Если я реально попала в прошлое, во что, конечно, верится с трудом, то там все были жутко суеверными. Скажу, что водяной утащил, хотел русалкой сделать, но передумал, а внешность изменилась, и память отшибло, – рассмеялась девушка собственной выдумке. – Можно еще будет какие-нибудь умения мои списать на это «волшебство», дизайнерские. Например. Нужно только выяснить, что знала и умела княжна. Вот только как это сделать?» – Ниночка вздохнула, перевернулась на другой бок и попыталась снова уснуть, раз все равно делать нечего, но сон не шел, а естественные потребности организма заявляли о себе все сильнее.

– Фекла, Фекла, где ты? – Ниночка открыла окно и крикнула максимально громко.

– Бегу, бегу, касатка моя, – послышалось с улицы, и почти тут же в комнате появилась нянька. – Что стряслось, голубонька?

– Мне бы это, – замялась Нина, решив, что прочитанное в книгах слово «облегчиться» годится только для мужчин, а современное – вообще никуда не годится.

Фекла каким-то чудом поняла, что нужно и, шмыгнув за ширму, куда Ниночка заглянуть позабыла, вышла оттуда с ночной вазой. Девушка взяла сосуд и, обустроившись за той самой ширмой, использовала его по прямому назначению, а, когда вышла, увидела на столике кувшин и таз, а на стуле – кусок холста. Умывшись, она почувствовала себя намного лучше и только подумала о том, что неплохо бы одеться, как в комнате снова появилась Фекла – на это раз с платьем, тонкой батистовой рубашкой, чулками и туфлями.

Няня помогла Ниночке одеться, а та с благодарностью эту помощь приняла, проглотив свое удивлением отсутствию нижнего белья и решив, по примеру Скарлетт, подумать об этом позже и, естественно, решить проблему пошивом оного. «Только шить придется на руках», – тут же охладил пыл девушки внутренний голос, но она махнула рукой с полной уверенностью, что «плавали, знаем» и справимся с этим, не велика сложность.

На завтрак или, судя по солнцу за окном, обед, была какая-то странного вида каша и оладьи с вареньем. Вместо кофе или чая – что-то, напомнившее столовский компот из сухофруктов. Ниночка была голодна, потому съела и выпила все, что подали, не привередничая. «Кто их тут знает, может, чай отдельно пили, а кофе и вовсе не было. Я же не знаю, насколько бедна эта княжна. Поела, и хорошо. С остальным потом разберемся».

– Тебе, Фекла, цвет волос моих не по нраву, – решила Ниночка сразу рассказать няньке свою легенду, стараясь говорить максимально несовременно и надеясь, что оно получится. – так то водяной-батюшка постарался. Русалкой меня хотел обернуть, а после, видно, передумал и отдал обратно. Молился за меня, поди, кто-то сильно.

– Так я и молилась, сидела на бережку, плакала и молилась, – Фекла вытерла фартуком набежавшие слезы. – Смертоубийство – страшенный грех-то. Ни в церкви помянуть, ни похоронить по-людски.

– Ну вот и славно, – кивнула Ниночка, – спасибо тебе. Только вот беда, – всплеснула она руками – не помню я ничего. Ни того, отчего топиться побежала, ни имен, ни того, что ранее со мной было. Кроме имени – ничего в памяти не всплывает.

– Так это от волнений, – снова заплакала нянюшка. – От волнений. Дохтура бы позвать, да только платить ему нечем. Совсем. Мы еще должны ему – последнее время матушку вашу бескоштно[1] пользовал. А как Ольга Платоновна отмаялась, вовсе ездить перестал, даже на отпевании не был. Видать, стыдно яму денег просить, а себе в убыток уже не можно.

– Да я хорошо себя чувствую, – отмахнулась Нина. – И домой мне пора, наверное. Что тебя стеснять-то, – она погладила морщинистую руку Феклы.

– Эт как знаш, касатка. Коли домой хочешь, мигом Прохора кликну, запряжет и доставит, – подхватилась та бежать. – Може, оно и лучше так-то станет, дома скорее вспомнится.

– Может, и так, – согласилась девушка. – Но ежели что не так скажу или сделаю, поможешь мне? И по именам там всех назови, хорошо?

– Как скажешь, голубка, – кивнула нянька. – Я ж тебя от рождения пестовала и тут помогу, не оставлю.

Заручившись поддержкой Феклы, Ниночка успокоилась и стала ожидать Прохора с каретой или каким другим средством передвижения, чтобы покинуть уже избу нянюшки. Она надеялась, что в господском доме найдется словоохотливая прислуга, у которой можно будет что-то узнать, то самое казенное письмо, полученное княжной накануне гибели, а может, и какие-то записи или дневники самой девицы. «Это было бы большой удачей, – подумала Нина, – очень большой».

______________________________________

[1] бесплатно