Не усложняй

Коридор гуманитарного корпуса всегда напоминал мне вокзал в час пик. На входе толпились студенты, будто не могли определиться, входят они или выходят. Первокурсники с перепуганными глазами метались из стороны в сторону, пытаясь отыскать кабинет №324 и переспрашивая друг друга: «А этот корпус точно гуманитарный?». Старшекурсники, обзаведшись статусом «университетской мебели», стояли у стен и обсуждали вечный вопрос, что важнее: закрыть долги по философии или узнать, кто сегодня играет в местном баре. В дальнем углу несколько счастливчиков уже праздновали закрытую сессию, стукаясь бумажными стаканчиками из автомата с кофе, будто это были бокалы с шампанским.

Я пробиралась сквозь толпу, прокручивая в голове расписанный по минутам план дня. Все рухнуло в тот момент, когда я заметила, как передо мной открылась дверь кабинета немецкого языка. Возникло острое желание развернуться и выйти обратно на улицу, несмотря на январский холод, готовый превратить меня в ледяную статую.

У двери стоял он. Высокий, широкоплечий, слишком уверенный в своей неотразимости. Волосы чуть взъерошены, будто он только что встал с кровати или вышел из душа. На плечах — знакомая спортивная куртка с логотипом университетской сборной по баскетболу, расстегнутая настолько, что открывала футболку, обтягивающую рельеф груди. А на лице — фирменная ухмылка, от которой когда-то у меня подкашивались колени, а теперь хотелось огреть его чем-нибудь тяжелым.

— Только не он, — вырвалось у меня, когда я попыталась незаметно проскочить мимо.

Но перед глазами вспыхнула раздевалка после того проклятого матча. Он без футболки, на плече яркие татуировки, на коже блестят капли пота. А рядом полуобнаженная девица виснет на нем, прижимается так, будто держится за спасательный круг. Я стою в дверях с лицом, на котором смешались шок и злость. Он что-то говорит, а я разворачиваюсь и ухожу, хлопнув дверью и блокируя его везде, где только можно, даже в приложениях, о которых он, скорее всего, не догадывался.

А теперь он снова здесь, будто месяцев тишины, обид и ночных марафонов мороженого с чипсами не существовало.

— Только не смотри на него, — приказала я себе и уставилась в потолочные лампы, словно в них скрывался смысл жизни.

— Лазарева, — раздался знакомый голос.

Я остановилась, и парень за моей спиной едва не ткнулся мне в лопатку. Мы оба обернулись. Профессор Вальтер стоял рядом с дверью кабинета, словно специально ждал именно меня. Тонкая фигура в строгом костюме, портфель прижат к бедру, пробор на голове настолько ровный, что хотелось проверить его линейкой.

— Вы как раз вовремя.

Я огляделась в поисках спасения, хотя прекрасно знала, что поблизости нет других Лазаревых.

— Я? — выдавила, ощущая, как поднимается нехорошее предчувствие.

— Именно вы, — профессор слегка кивнул и повернулся к моему бывшему кошмару. — Крылов рискует не сдать немецкий язык второй раз и вылететь как из команды, так и, вероятно, из университета. Вы могли бы помочь ему с занятиями.

Воздух будто загустел. Крылов, привалившись плечом к стене, явно наслаждался происходящим. Он слегка склонил голову, наблюдая за моей реакцией так, будто это был спектакль, поставленный исключительно ради него.

— Простите, но… — я прижала тетрадь к груди, как щит.

— Я знаю, что вы лучшая студентка, — перебил профессор без тени сомнения. — У вас талант к объяснениям. Считайте это просьбой кафедры.

Я уже открыла рот, чтобы возразить, но Крылов опередил меня — ухмылка на лице стала еще шире.

— Буду прилежным учеником, — сказал он, глядя прямо в глаза, и это прозвучало как вызов.

— Это совершенно не требуется, — прошипела я, чувствуя, как напряглись пальцы на тетради.

Профессор тем временем вынул из портфеля пачку листов, будто готовил этот план заранее.

— Вот материал на следующую неделю. Начните сегодня, времени мало.

Бумаги легли в мои руки так стремительно, что я не успела даже запротестовать. А профессор уже скрылся за дверью, оставив меня один на один с человеком, которого я меньше всего хотела видеть.

В коридоре шум не утихал: студенты спешили мимо, хлопали двери, девчонки смеялись, и все это казалось далеким, будто мы с ним стояли в отдельной клетке, окруженной прозрачным стеклом.

— Ты серьезно не возразишь? — я подняла взгляд, стараясь прожечь его насквозь.

— Почему я должен возражать? — он развел руками с таким видом, будто понятия не имел, в чем его вина. — У нас же было столько хороших уроков… хотя, признаю, немного в другом формате.

Он шагнул ближе, и тень от его плеч упала на меня. Я сделала вид, что не сдвинулась ни на сантиметр.

— Мечтай, — сказала я, сжимая бумаги так, что они угрожающе зашуршали.

Крылов чуть склонился и, нарочито медленно подбирая слова, произнес с утрированным акцентом:

— Ich bin… вспомни, как ты стонала, когда мы…

— Еще одно слово, и я скажу профессору, что ты безнадежен, — рявкнула я, чувствуя, как лицо заливает жар.

Он тихо рассмеялся и скользнул еще ближе, так что его дыхание коснулось моего уха.

— Фрау Лазарева, обещаю, я буду очень послушным.

Я сжала листы так сильно, что они жалобно захрустели. Ближайшие дни обещали превратиться в настоящее испытание. И почему-то было ясно, что мучиться буду только я.

Аудитория для самостоятельных занятий выглядела забытой и оставленной на произвол судьбы. Высокие окна хранили на стекле разводы дождя и тонкий слой пыли. В лучах солнца виднелись крошечные крупинки, они то собирались в полосы, то расползались, пока за окном падали редкие снежинки на каменный подоконник. На длинном столе шли царапины, как маршруты прошлых студенческих битв. Возле доски наклонилась криво стоящая стойка с маркерами. Радиатор постукивал, будто проверял, слышит ли его хоть кто-то.

Я разложила на столе распечатки, тетрадь и свой старый учебник с облупившейся обложкой, расставляя все так, чтобы ни одна страница не съехала набок. Листы легли ровно, карандаш скользнул на верхний край, а резинка, как всегда, оказалась рядом, словно специально дежурила на своем месте. Между закладками виднелись мои короткие пометки и даты, сбивчивые, но понятные только мне. Пластиковая бутылка с водой оставила на столешнице мокрый кружок; я подвинула ее к краю, чтобы не залить тетрадь, и наконец потянула к себе стул. Его спинка уперлась в лопатки, сидушка скрипнула подо мной, и я просто замерла, сидя прямо, не вдыхая глубже, чем нужно, и смотрела на план занятия, будто пыталась заговорить его взглядом.

Дверь дернулась и ударилась о стопор, нарушив тишину. В комнату вошел Крылов. Его шаги громко отозвались в пустом зале, и этот звук показался слишком уверенным, слишком своим для чужака. В одной руке он держал стакан с кофе, на плече болтался рюкзак, а из бокового кармана нагло торчала оранжевая майка команды. Он подошел к столу, поставил стакан на край, снял рюкзак и бросил его на соседний стул.

— Ты серьезно притащил форму? — я подняла тетрадь, словно щит, чтобы не видеть эту оранжевую насмешку.

В ответ крышка его стакана негромко клацнула.

— А если после занятия понадобится снять стресс? — он положил ладонь на спинку моего стула и, чуть наклонившись, обошел так близко, что носки его кроссовок едва не задели мои ботинки. Воздух наполнился запахом свежего кофе, перемешавшимся с его парфюмом, и этот знакомый аромат повис между нами почти ощутимой тяжестью. На шее темнела тонкая цепочка, блеснувшая, когда он двинулся вперед; куртка соскользнула с плеча и открыла белый рукав футболки, отчего он выглядел так, словно тщательно готовился к встрече.

— Обойдешься, — я придвинула тетрадь ближе, словно границу, и одним движением выровняла линейку по краю. Карандаш перекатился и едва не упал, но я перехватила его ладонью. С потолка глухо жужжал светильник, задавая едва слышный, упрямый ритм, в котором будто пряталось напряжение всей комнаты.

— Начнем с простого. В немецком у всех существительных есть род, — я раскрыла учебник и показала таблицу.

Он наклонился над столом. Лист тронулся от его дыхания, но я прижала угол пальцем.

— Знаю. Der, die, das, — он произнес без спешки. Никаких насмешек в тоне, только взгляд в упор. Уголок его рта тянулся вверх, будто он с трудом удерживал смешок.

— Примеры, — я перевернула следующий лист, чтобы закрыть вид на оранжевую майку.

Он провел большим пальцем по краю стакана, сдвигая крышку.

— Der Porsche, die Margarita и… das… — он кивнул на мою руку. — Что-нибудь из того, что тебе нравится на мне.

Он сел ровнее, расправил плечи, и в глазах мелькнул огонёк, будто они стали на полтона ярче.

— Блеск. Тогда к глаголам. Ich bin, — я взяла маркер, щелкнула колпачком, и сладковатый запах чернил разлился в воздухе между нами. Поднялась, подошла к доске и коснулась ее кончиком маркера, оставив первую четкую линию.

— Большой и сильный, — прозвучало за моей спиной.

Стул скрипнул, Сашка тоже поднялся. Остановился у моего левого плеча, настолько близко, что я чувствовала тепло его присутствия, пока на доске одна за другой появлялись формы: sein, bin, bist, ist. Я вела линии аккуратно, и он молча следил за тем, как рождаются буквы.

— Это значит «я есть», — я чуть приподняла ладонь, чтобы не смазать чернила.

Он положил пальцы на край лотка для маркеров, костяшки побелели от напряжения. С краешка полки нелепо свисал засохший кусочек губки.

— Тогда я есть твой лучший ученик, — он взял другой маркер и, не спрашивая, нарисовал пунктирную стрелку от «du bist» к моему имени, которое я когда-то машинально написала на углу доски. Слишком привыкла делать так, когда занималась со школьниками в свободное время.

Я поймала его руку взглядом, но не стала спорить: взяла губку и одним движением стерла стрелку. Чернила еще блестели на мокром следе.

— Дальше. Ich habe, — сказала я и вернулась к столу. — Я имею.

Он тоже сел, только ближе, и стул под ним заскользил, ножка скрипнула, будто недовольно предупредила о вторжении в чужое пространство. Его рука легла на стол рядом с моей тетрадью.

Он наклонился и негромко произнес:

— Ich habe dich.

Он не улыбался и не отводил глаз, будто это были не просто случайные слова, а нечто более весомое. Его палец коснулся края тетради, словно хотел перевернуть страницу за меня.

— Меня? Восхитительный пример, — я аккуратно сняла его палец с бумаги и перевернула лист сама. — Будет что-нибудь адекватное?

Я взяла карандаш и вписала новые варианты: «Buch», «Zeit», «Plan». Он откинулся на спинку стула, сцепил ладони и прижал их к подбородку, наблюдая. От этого движения по столу дрогнула вытянутая тень его руки.

Потом он снова наклонился вперед.

— Ich habe одну нерешенную тему.

Не спрашивая, он взял мой карандаш, прижал грифель к пустой строке и медленно вывел слово: «Vertrauen». Доверие.

Почерк оказался неожиданно ровным, будто в этот момент он собрался и сосредоточился. Я задержала взгляд на написанном, и он оставил карандаш у моего локтя, словно передал мне что-то, от чего сам отказался.

Радиатор тяжело вздохнул, за дверью кто-то прошел с громкой связкой ключей, и в окно ударили ветки, оставив на стекле рваный звук и шорох.

— У этой темы нет места в сегодняшнем плане, — я подвинула его стакан ближе к краю, освобождая пространство.

Крылов не стал возражать, но пальцы вновь нашли мой карандаш. Он покрутил его между ладонями, как если проверял, насколько остро заточен, а потом снова опустил на лист, будто не собирался сдаваться.

— Ich bin, — сказал он и поднял голову. — Noch da.

Я все еще здесь.

Он постучал костяшками по столу.

— Повтори спряжение, — я подняла учебник вертикально, превращая его в перегородку.

Он улыбнулся и не потянулся ее убрать. Вместо этого он указал на слово «Zeit». Время.

— У нас его было мало, — сказал он. — Ты дала мне одну попытку. Я прошу вторую.

Я закрыла тетрадь ладонью.

— Перерыв.

Я снова села и раскрыла свои записи на разделе с модальными глаголами. Сашка потянулся ближе и оперся предплечьем о стол, словно готовился к спору.

— Können, — сказала я. — Мочь.

Я посмотрела на него, и он легко выдержал мой взгляд. Пальцы барабанили по ребру стола счет, который он привык вести на площадке.

— Могу попытаться понять, почему ты ушла тогда, — он взял мой маркер и вывел «ich kann». — Могу объяснить, что ты увидела не то, что было на самом деле.

Он вернул маркер в лоток и спрятал руки в карманы.

— Muss, — добавил он, не дожидаясь подсказки. — Должен. Вернуть тебя в болельщики. А потом и еще кое-куда.

— Ты должен сдать экзамен, — я придвинула к нему лист с упражнениями. — Остальное вне плана.

Я отметила карандашом строки с пропусками, а он развернул лист к себе и прочитал задание. Первый пункт заполнил без ошибок. Во втором вывел «wir können reden» и придвинул лист ближе.

Мы можем поговорить.

Я кивнула, признавая правильность написания, но все же поставила на полях вопросительный знак. Он заметил это, усмехнулся и добавил под записью «gleich», однако тут же перечеркнул. Слово показалось лишним нам обоим. Не стоит торопить события.

Я убрала карандаш в сторону и взяла его стакан. Кофе уже остыл, крышка сидела неплотно, и я аккуратно прижала ее, вернув стакан на подставку. Он следил за каждым моим движением, будто это тоже было частью урока. Я указала на третий пункт в упражнении.

Он потянулся за моим карандашом, но промахнулся. Я подала. Его пальцы скользнули по моим, и мы оба не удержали карандаш — он покатился по столу и замер у кромки. Мы одновременно потянулись, но первой коснулась я. Подняла и положила его между нами, словно нейтральный предмет, призванный сохранить границу.

— Ich will, — сказал он и посмотрел не на лист, а прямо на меня. Я хочу.

Воспользовавшись моментом моего замешательства, он придвинул стул ближе, сокращая и без того слишком маленькое расстояние между нами.

— Пиши, — не выдержала я, стараясь пока не сдавать позиции. Пусть не думает, что таким образом доставит мне много неудобств или добьется своего, чего бы он там сейчас не добивался.

Он взял карандаш и вывел «ich will bestehen». Остановился, бросил взгляд на мое имя в углу листа и дописал ниже «dich sehen». Буквы вышли крупными. «Я хочу тебя видеть».

Я провела ластиком по второму глаголу. Он стерся не до конца и остался серым следом.

— Лишнее, — сказала я.

Сашка откинулся на спинку стула, сцепил пальцы на затылке и направил взгляд в потолок, где гудела лампа. Потом опустил руки и наклонился вперед.

— Скажи честно. Ты заблокировала меня везде и ушла. Это было несправедливо. Но ты даже не дала мне слова. Хочешь, чтобы я и дальше молчал?

— Я хочу, чтобы ты сдал, — я снова положила перед ним лист с пропусками. — И чтобы мои планы перестали рушиться из-за твоих внезапных появлений. Этого будет вполне достаточно.

Я провела по строке, оставляя на бумаге четкий след грифеля. Крылов сидел неподвижно, наблюдая, как будто это не учебное задание, а что-то большее. Он снова наклонился к листу и вписал оставшиеся формы слов — рука двигалась уверенно, почерк был резкий, почти военный. Ошибок не оказалось. В конце он поставил точку так, будто скрепил сделку печатью, и откинулся на спинку стула.

Я собрала листы в ровную стопку, привычно поправила уголки и убрала в папку.

— Пара минут осталась, — он перевел взгляд на часы над дверью. — Дай мне одно слово. Любое. Я переведу.

Он говорил спокойным тоном, но в нем слышался вызов. Он ждал. Я взяла стикер из пачки и крупно написала на нем: «Hochmut».

Он сразу усмехнулся.

— Гордость, — произнес уверенно, а затем, будто догадавшись, коснулся пальцами груди и добавил: — Виновен.

Я опустила стикер на стол. Его рука потянулась следом и чуть сдвинула стопку листов, выравнивая ее. Этот жест был настолько лишним, что стал заметнее любых слов.

— Тогда второе, — сказала я и вывела рядом: «Geduld». Терпение.

Он прищурился, словно проверяя, серьезно ли я.

— Твое или мое?

Он протянул руку к моему карандашу, но на этот раз не стал брать сам. Ждал. Я медленно подала карандаш, вложив в его ладонь. Его пальцы замкнулись вокруг стержня, но моей руки Сашка не коснулся. Несколько секунд он что-то обдумывал, а потом сделал приписку на полях упражнения: «пригодится нам обоим». Почерк был крупный, уверенный, будто это было заключение, а не случайная ремарка. Он вернул карандаш на стол — уже без игры в касания.

Снаружи кто-то постучал по батарее, звук эхом прокатился по стенам, как условный сигнал. Я медленно сложила учебник, положила сверху тетрадь и застегнула резинку на папке. Щелчок прозвучал глухо, как точка.

Сашка молча убрал рюкзак со стула и опустил его на пол.

— Завтра в это же время, — сказала я и поднялась.

Стул скользнул по полу и вернулся на место. Я надела куртку, застегнула молнию и собрала оставшиеся бумаги. Он ждал, пока я закончу, и протянул забытый на краю стола стикер. На белом квадратике краснела стрелка к слову «Zeit».

— Я не буду опаздывать, — сказал он. — И не стану ничему мешать, если ты сама не захочешь.

Я нервно прикусила губу. Диалог походил на шифровки, и все же мы прекрасно понимали друг друга. Как и раньше…

Он сделал шаг к двери и придержал ее для меня. Я прошла мимо, и между нами на миг повис запах кофе и чего-то до боли знакомого. Я не остановилась. В коридоре стоял шум: кто-то спорил о тесте, кто-то смеялся слишком громко. Он вышел следом и закрыл за нами дверь.

Я знала, что он стоит и смотрит мне в спину. Знала, что задержится еще на пару секунд и все-таки улыбнется. И что завтра он придет раньше и снова поставит стакан на край стола, оставив на дереве второй темный круг.