Не в себе

У Агнеева исчезло целое лето. Он помнил, как в начале июня получил квартальную премию за отличные результаты весны и бонусом – еще два региона под свое управление, вытянуть их из грязи в прибыль. Он помнил, как единожды выбрался из города в областную глубинку. Помнил, как встречался с клиентами и переписывался с партнерами, как присматривал земельные участки под дачу и катался на теплоходе с младшей дочерью, но незаметно пролетевшие три месяца оставили у Агнеева ощущение черной дыры, куда как в прорву засосало его время. Будто тело совершило скачок из июня сразу в сентябрь, хоп – и осень. А, вроде, только моргнул. И воспоминания о прожитых неделях болтаются тусклой вереницей в памяти, как доказательство, что законы физики не нарушены.

И хотя по прогнозам всю ближайшую неделю за бортом продержатся двадцать восемь - двадцать девять градусов, а солнце продолжит выжигать на лице веснушки, в подсунутых секретаршей на подпись документах стоит первое сентября, значит, осень действительно наступила.

Как быстро летит жизнь!

Агнеев чувствовал себя не в себе. Его подташнивало, как будто он съел что-то чрезмерно жирное, но на обед был греческий салат и хорошо прожаренная довольно постная отбивная с брокколи. Желудок казался весьма спокойным. Однако, вязкая муть колыхалась у самого горла.

А еще на столе прямо перед ним, на чистом развороте ежедневника (белоснежные листы в узкую продольную полоску), из которого были грубо вырваны пара страниц, лежала маленькая звездочка почти прозрачного алого пластика. Похожие значки с детским портретом Володи Ульянова посередине Агнеев помнит у одноклассников своего старшего сына, на закате пионерии девяностых годов. А вот откуда звездочка взялась на его столе, Агнеев вспомнить не мог.

Кабинет Агнеев делил со своим помощником Андреем и Алиной – девочкой-администратором соседнего департамента, на которую в последнее время свалили целую прорву обязанностей от поиска помещения под новый офис до сбора отчетности по продажам со всех филиалов. Конечно, девчонка не справлялась, постоянно нервничала, иногда кричала в телефонную трубку, едва сдерживая обсценную лексику (почти срывалось с губ, заставляя Алину заикаться на полуслове). Агнеев и рад был бы помочь коллеге, но ничего не смыслил в ее делах.

Андрей же, напротив, с работой справлялся будто играючи. Будучи парнем скрупулезным и внимательным, он с радостью избавил босса от составления отчетов, написания аналитических записок и прочей бюрократической мешанины, сопровождающей жизнь любого маленького филиала огромной компании. Сам Агнеев погружаться в сухие цифры не любил и с легкостью доверил помощнику выявлять проблемы в показателях. А вот справляться с самими проблемами, выискать узкую лазейку или нетривиальный ход, этим кун-фу Агнеев владел в совершенстве. Он даже испытывал некий азарт, попадая в критическую ситуацию, будто агрессивная среда заряжала его батарейки.

Мысль о том, что кто-то из соседей по кабинету подложил звездочку Агнееву на стол, показалась глупой, и Агнеев проглотил ее как подступивший к горлу ком.

Очередной рабочий день закончился мирно – никого не уволили. В последнее время компанию лихорадило, она то сжимала отделы до одного человека, то раздувала службы до федерального масштаба. Корпоративная рассылка читалась триллером, а разговоры в курилке все больше сводились от обсуждений клиентов, которых можно привлечь, к обсуждению конкурентов, к которым можно сбежать. Агнеев перемен не боялся, он отслужил (да, именно – отслужил) в компании почти два десятка лет, повидал тройную смену власти, попытку рейдерского захвата и тонкую грань банкротства. Он, в общем-то, был одним из тех крепких столпов, на которых компания сумела выстоять. Вот и сейчас был уверен, что все устаканится.

В шесть часов вечера на улице еще светло. Агнеев вышел из офисной прохлады в душную городскую жару, сбросил пиджак и по-джентельменски перекинул через левую руку, оставшись в легкой светло-голубой рубашке. Вставил в уши капли простеньких наушников, тянущихся из гнезда мобильного телефона. Включил музыку – легкий брит-поп с солнечным ритмом и двинулся в сторону остановки.

Отношения с автомобилями у Агнеева с юности не сложились, поэтому просроченные права лежали в той же папке с документами, где и диплом. Если выйти с работы ровно в шесть, можно успеть до транспортного коллапса и доехать до дома в полупустой маршрутке без пробок. А можно потратить сорок минут свободного времени на вечернюю прогулку пешком. Самая короткая дорога к дому петляла старыми дворами, выходила в недавно отремонтированный сквер и завершалась мостом через узкую речушку. Весьма живописно. Поэтому теплыми вечерами Агнеев часто гулял после работы. Слушал музыку, разглядывая прохожих, звонил матери в Икстерск, узнать, как у нее дела, или отдавался размышлениям о корпоративных интригах.

В этот день мысли мельтешили вечерней мошкарой – хаотично и злобно покусывая то за чувство вины перед оставленной на провинциальной родине матери, то за самооценку разведенного мужчины. А ведь ему скоро полтинник стукнет, хочется авторитета в семье и тепла женского тела. Не множества идеальных разных каждый вечер, а одного знакомого и насовсем. Мимо прошмыгнула девушка, чем-то неуловимо похожая на Алину, то ли цветом волос, то ли запахом духов. Агнеев втянул грудью плотный душный воздух, усмирил всколыхнувшееся желание. Алинка, она ведь ему в дочки годится. В очень ранние дочки, но все же. Сколько ей? Тридцать плюс минус пару лет? Маленькая, нервная и чересчур серьезная – обнять и плакать. Пашет с утра до ночи, потому что справляется со всем, что на нее навесят, а начальство и радуется – какая ответственная, девочка-золото. Ее бы вытащить из офиса, напоить шампанским, чтобы расслабилась, и уложить спать, отключив все будильники.

Агнеев одернул себя, обвинил в педофилии и растерянно оглянулся. Он так задумался, что не заметил, как прошел и сквер, и мост, и стоял теперь на углу собственного дома с четким ощущением, что вышел из офиса от силы минут десять как. Агнеев посмотрел на часы, которые неизменно носил, игнорируя функции смартфона. Восемнадцать-сорок восемь. Музыка в ушах пульсирует однородным ритмом. И стало отчего-то обидно за вскользь пролетевшее время.

“Умственная жвачка” – это те навязчивые мысли, которые не дают вам покоя и крутятся у вас в голове изо дня в день.

“Чертоги разума” доктора Курпатова, прочитанные накануне перед сном, впитались в мозг Агнеева аллергеном и заставляли расчесывать одну и ту же мысль: сколько времени уходит впустую. Беда в том, что размышления о потерянном времени отнимали времени еще больше, причем зудили в самый неподходящий момент – на видео-конференции с дирекцией, при работе с документами в жестких дедлайнах. Агнеев изо всех сил старался сконцентрироваться на переписке с клиентом (огромный  контракт, шикарная премия), но все равно скатывался в туман обрывочных мыслей, перечитывал один и тот же абзац письма снова и снова и в итоге тупо пялился на экран дешевого монитора, рискуя вконец испортить зрение.

Иногда заблудившийся взгляд Агнеева попадал на соседний стол. Жара вносила коррективы в женские привычки, и Алина часто появлялась в офисе с собранными волосами, распускать по плечам тяжелые каштановые волны, видимо, жарко. Да и короткие рукава блузок добавляли шарма. Из-под манжеты то и дело высовывал острый хвост узор скрытой татуировки. Агнеев расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, ослабил хват галстука и волевым усилием вернул внимание к документу.

– Коллеги, добрый день! – громогласный Шаляпин ввалился в кабинет, сияя коммерческой улыбкой и духом успешного дельца. – Андрюх, я к тебе.

Не спрашивая, занят ли Андрей и может ли уделить минуту, продавец подсел к столу и вполголоса озадачил чем-то очень неприятным. Агнеев не разбирал слов, но видел недобро нахмуренный лоб помощника. Обычно Андрей так хмурился, когда кто-то пытался свалить на него свою работу или попросить об очень неприятном одолжении. И обычно такие просители выскальзывали из кабинета разочарованные в справедливости Вселенной. Андрей был суров и справедлив. Но Шаляпину, похоже, удалось залезть без мыла и в узкую щель андреевой благосклонности.

– Спасибо, Андрюх, я перед тобой в долгу! – расшаркался он. Подскочил, с грохотом отодвинув стул, и попытался тут же ретироваться, но был остановлен.

– Шаляпин! – оклик Алины застал его уже по ту сторону порога. – Где данные по прошлой неделе?

– Алин, вот чест слово, некогда.

– Ты издеваешься что ли? Я час назад должна была сводку отправить, все филиалы прислали, только твоих нет.

– И что? Мне клиентов искать или отчеты для тебя рисовать?

Агнееву физически почудился запах озона. Он обернулся к девчонке, ее лицо застыло от гнева.

– Алин, у тебя же есть доступ, вытащи сама цифры, это ж пять минут…– предложил Шаляпин.

Щелкнул сломавшийся карандаш.

– Я что, за тебя это делать должна? – ее голос с каждым звуком повышал громкость. – Вас почти тридцать, ты мне предлагаешь за каждого результаты считать? Или ты какой-то привилегированный? Каждую неделю одно и то же! Один херню пришлет, второй переделывает по двадцать раз, за третьим бегать надо. Я вам что, нянька? Мне что, больше нечего делать? У тебя есть задача прислать данные к двенадцати, уже половина второго! Не будет цифр через десять минут, отправлю нули, и посмотрю как тебя Орлов отымеет.

– Задолбали! Сволочи! – крикнула она уже закрывшейся двери на неестественно высокой истерической ноте. И тут же, заметив взгляд Агнеева, пристыдилась своего взрыва. Пробормотала виноватое “Извините”, уткнулась в пеструю таблицу на мониторе, защелкала мышкой.

Омерзительная сцена погрузила кабинет в молчание. Благородный образ девочки-отличницы, к которой можно было обратиться с любой просьбой и быть уверенным, что просьба исполнится четко, в срок, с качеством – сам бы лучше не сделал, не вязался с раскрасневшейся визжащей фурией. Да и выходить из себя в коллективе было не принято. Это в современных молодежных шарашках, больше похожих на тусовку с бильярдами, чем на серьезный бизнес, наверное, принято орать друг на друга. Но у них в компании строгий дресс-код и взаимоуважение прописаны в правилах корпоративной культуры. И Агнеев поддерживал их всеми запонками своих отглаженных рубашек.

Однако глядя на напряженную спину Алины, ее опущенные плечи, Агнеев на спешил осуждать. Она будто свернулась ощетинившимся ежом в офисном кресле, сбросила одну туфлю, поджав под себя ногу, и подперла лоб левой рукой, словно так можно отгородиться, замкнуться в неприступном коконе, где только она, компьютер и возможность спокойно работать, не срывая сроков.

У нее ведь нет ничего, кроме работы, – подумал Агнеев, вспоминая женскую болтовню в коридорах, к которой он никогда специально не прислушивался, но почему-то запоминал. – Все-таки трудоголизм отвратительно влияет на нервную систему.

– Обедать пойдете? – разорвал молчание Андрей. Он поднялся из-за стола, засобирался на перерыв, проверил по карманам бумажник, ключи, прихватил лежащие во главе стопки документов солнцезащитные очки.

Алина даже головы не повернула, в последнее время обедала она поздно и все больше прямо за компьютером.

– Нет, я сегодня с собой принес, – соврал Агнеев.

Есть не хотелось, идти куда-то через жару – тем более. Агнеев заглянул в отставленную в сторонку корпоративную кружку, которую забыл вымыть со вчерашнего вечера. Остатки чая высохли на дне коричневым ободком. Агнеев поморщился. Достал из нижнего ящика своей тумбочки две пирамидки травяного чая – его персональный запас и, проходя мимо стола Алины, прихватил и ее кружку. Девчонка удивленно вскинулась, Агнеев с улыбкой показал пирамидки и, пресекая любые возражения, вышел из кабинета.

В маленькой комнатушке с холодильником, микроволновкой и узеньким столом на три человека, которую важно именовали “кофе-поинтом”, имелся кулер, но Агнеев любил заваривать чай по-старинке. Возможно, он остался последним из могикан, кто еще пользовался электрочайником. Ему нужны были эти несколько минут, пока вода закипает, заставляя старый чайник (название марки уже ни прочитать на стершемся боку, ни вспомнить) почти подпрыгивать на подставке и плеваться кипятком, если заполнить его до максимальной отметки. В микроволновке разогревалась чья-то домашняя еда, спасибо что не рыба или капуста, но кофе-поинт был пуст. Агнеев щелкнул выключателем чайника, открыл воду, чтобы отмыть с кружки следы своей рассеянности.

А ведь он считал себя человеком очень аккуратным, педантичным. Пытаясь вспомнить, что отвлекло его вчера от доведенного до автоматизма ритуала, Агнеев снова перепрыгнул к тезисам Курпатова. Все мысли нужно волевым решением разделить на две группы: на бессмысленные и требующие осмысления. Требует ли осмысления грязная кружка? Важна ли она? Стоит ли тратить на нее ресурсы и без того забитого мусором мозга?

Мысль оборвалась на полуслове, будто провалилась в вязкую темноту. Закружилась голова. Раковина и кружка в руках, и журчащая вода пропали. Мелькнул перед глазами кабинет с работающим за столом Андреем. Мелькнуло крыльцо с заехавшим прямо на тротуар такси. Мелькнула широкая для одного постель. Щелкнула, выключаясь, микроволновка, и Агнеев качнулся, возвращая себе равновесие, возвращаясь в кофе-поинт, к раковине с журчащей водой. Его снова мутило, как после хорошего сотрясения. Отставив на стол вымытую кружку, Агнеев умылся и расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке, ослабил хват галстука.

– Все в порядке? – спросил появившийся в дверях менеджер. Продажники менялись в компании так часто, что Агнеев сначала не успевал, а затем и перестал пытаться запомнить их имена.

– Да, – ответил Агнеев. Взял пару салфеток, обтер мокрое лицо. – Жару плохо переношу.

– А, ну это бывает.

Парнишка вынул из микроволновки контейнер, достал приборы из общего ящика и уселся за стол обедать. От запахов еды у Агнеева скрутило желудок, он вспомнил, зачем вообще пришел на корпоративную мини-кухню и собрался было разлить кипяток по чашкам, но перед ним стояла только его – Агнеева – кружка рядом с единственной пирамидкой чая. Агнеев огляделся. На столешнице кухонного гарнитура, на холодильнике, на дне торчащей из кулера бутылки и на обеденном столе – его взгляд искал кружку Алины повсюду, но безуспешно.

Я что-то упускаю, – подумал Агнеев, унимая дрожь в ослабших как с дикого похмелья руках. Почти забытое ощущение.

Он не придумал ничего лучше, чем взять одну из безликих чашек дымчатого стекла, которые держали в офисе для новичков, еще не обжившихся своей посудой. Заварил в ней единственную оставшуюся пирамидку, а для себя достал из корпоративных запасов пакетик цейлонского черного. Он пытался представить, куда провалились минуты, пока журчала из крана вода, и что за тьма проглотила его внимание пока кто-то увел из-под локтя и кружку, и чай. Ведь они были. Он не придумал. Он не мог лишь подумать вместо того, чтобы сделать. И все же. Черт знает что.

Агнеев вошел в кабинет в разгар спора. Алина и Андрей обсуждали клиента, будто разыгрывали сценку, где Алина сыпала претензиями, а Андрей отбивался, доказывая, что компания выполнила обязательства в срок. Это походило на репетицию встречи, попытку предугадать ход конфликта и подготовить контраргументы, чтобы сохранить контракт.

– Я так привыкну к хорошему, – весело (от былого напряжения и следа не осталось) прощебетала Алина, принимая у Агнеева чай. Коснулась его пальцев своими, обожгла похлеще кипятка, нагревшего стенки кружки. Ее кружка стояла здесь же на столе.

– Да не за что, – отозвался Агнеев осипшим голосом и поспешил к своему креслу. В ногах не осталось правды.

Отхлебывая горячий черный, Агнеев вгрызался в смысл очередной деловой переписки, но то и дело соскальзывал вниманием то на распущенные каштановые кудри, то на россыпь красных пластиковых звездочек за клавиатурой, там, куда обычно он машинально скидывал карандаши.

Дни неслись незаметно, будто Агнеев не проживал их, а лишь подглядывал. Он просыпался утром по будильнику, пил черный кофе вприкуску с бутербродами и читал новости. Затем одевался, выходил из дома, недолго ждал маршрутку на остановке в компании одних и тех же соседей по району, доезжал до офиса, приступал к работе. Ровно в шесть он покидал кабинет, спускался на дребезжащем лифте и пешком возвращался домой через дворы, сквер и мост. Он заходил в супермаркет, отхвативший весь первый этаж его дома, покупал продукты, обращал внимание на желтые ценники с акциями в отделе бытовой химии больше для того, чтобы вспомнить, что закончилось накануне, чем из соображений экономии. А затем поднимался в квартиру, включал сериал и принимался за ужин. Иногда он засыпал с книгой. Иногда с назойливыми мыслями. А утром просыпался по будильнику и шел ставить кофе.

После болезненного развода жесткий распорядок дня удержал Агнеева в рассудке. Когда привычные устои рушатся, нужно как можно быстрее построить новые, чтобы костылями поддержали измотанное нервотрепкой тело. Агнееву нравился его в меру аскетичный быт, понятный, предсказуемый, пока границы дней, четко обозначенные будильником и сном, не размылись где-то посередине.

Он не сразу заметил, точнее – не сразу осознал провалы.

Подумаешь, сел отвечать на письмо, а отправил ответ лишь спустя час – чтобы подобрать правильные выражения и привести доводы требуется время.

Подумаешь, открыл окно браузера и отвлекся только через полдня – в соцсетях время летит быстро, а за серфингом его и вовсе не замечаешь.

Подумаешь, сел в маршрутку рядом с женщиной, глянул в окно, а рядом уже сидит грузный мужчина – задумался, со всеми бывает.

А потом исчез целый вторник. Агнеев поднялся в офис в восемь пятьдесят, поздоровался с коллегами, зашел в уборную, а когда вышел, галдящая толпа менеджеров хором прогудела ему “до свидания”, часы показали восемнадцать тридцать девять, а манжета отглаженной утром голубой рубашки стала синей в мелкий черный рубчик.

И тошнота. Мучительная тошнота, от которой темнело в глазах и пол под ногами выгибался близорукой линзой, заставила вцепиться в косяки туалетного проема, как за мачту в шторм (если верить фильмам, в море Агнеев так ни разу и не вышел). 

Я что-то упускаю, – подумал Агнеев, выравнивая дыхание.

Жизнь, – подсказал кто-то из темноты подсознания, и Агнеев вздрогнул.

К черту маршрутки, Агнеев вызвал такси. Долетел до квартиры, заперся на все три замка обеих дверей, скинул пиджак на крючок в прихожей, ему сейчас не до вешалок. Зарубками-галочками в воспаленной памяти отметил непривычное: оставленный на гладильной доске утюг, разрезанные по диагонали ломтики хлеба, заправленное поверх подушек покрывало кровати. В истории браузера нашел ютуб из раздела “наука”, статьи институтов на пяти языках. Чужие следы, оставленные его руками, под его паролями (записанными на листочке здесь же, у компа). Возле серого органайзера, в ящичках которого Агнеев хранил мелочь от батареек до старых брелков для ключей, из-за тонкого брюшка канцелярского скотча мелькнул острый красный уголок. Агнеев опасливо потянулся кончиком карандаша к колесу скотча, будто к хищному или ядовитому хамелеону, отодвинул в сторону, чтобы убедиться – за ним спряталась маленькая красная звездочка.

Эта ночь была самой темной в его жизни. По всей квартире горел свет, круглая морда луны висела напротив окон, но Агнееву чудился мрак, заволакивающий его разум, отбирая воспоминания, привычки, стирая его самого, заменяя кем-то другим, для кого нормально оставить утюг на гладильной доске посреди гостиной или не вымыть кружку. Концы красной звездочки оказались достаточно острыми. Перекатывая ее в пальцах, Агнеев то и дело колол себя, чтобы почувствовать физическое существование своего тела.

Что происходит с ним на самом деле?

Ответ не на этот ли вопрос искал он прошлой ночью среди статей о работе мозга, научных достижениях в нейробиологии и эзотерических учениях. Нашел ли? И если нашел – почему забыл? Агнеев попытался повторить исследование, открывал ссылку за ссылкой, но не понял и десятой доли изложенных сухим терминологическим языком теорий. Машинный перевод с итальянского или немецкого и вовсе звучал околесицей. А время шло. Время, которое он, возможно, опять потеряет.

И тем не менее Агнеев уснул. Очередное видео рассказывало о дендритах третьего слоя коры головного мозга, когда сон навалился бурым медведем, прижал к письменному столу. Ноутбук еще какое-то время безразлично светил на поседевшую макушку Агнеева, но видео закончилось, и ноутбук уснул вслед за хозяином.

Утром Агнеев не проснулся.

Тело затекло, хоть и не чувствовало этого в полной мере. Оболочка Агнеева выпрямилась за столом, разбудила ноутбук, задев локтем мышку. Заголовок просмотренного накануне видео заставил Оболочку удивленно хмыкнуть. Часы внизу экрана показывали шесть пятьдесят девять. Оболочка терпеливо дождалась, пока смартфон пробудится ровно в семь утра. Ей нравилась мелодия, стоявшая на будильнике – Let’s Dance Боуи, она заставляла Оболочку танцевать. Точнее – дергаться неуклюже и угловато будто в костюме не по размеру. Но это не важно, главное, движения доставляли удовольствие. Оболочка дослушала припев, потянулась было к смартфону выключить, но одернула руку – пусть играет. И, пританцовывая, пошла в ванную чистить зубы.

   Мутный морок пухлой ватой застилал сознание. Пробираться сквозь него тяжело, больно. Будто увяз в мягкой шерсти, барахтайся – не барахтайся, едва покажется просвет над головой, тьма вновь заглатывала его, тянула вниз, обволакивала прочным войлоком, держала внутри цепко. И сознание гасло, проваливалось в ничто.

Иногда тьма вокруг истончалась, и тогда у него появлялся шанс.

Ему удалось на мгновение прорваться сквозь тьму, увидеть ослепительно-яркое солнце с крыльца родного офиса. Затем еще раз вынырнуть в полумрак дорогого ресторана. Будто сквозь густую вуаль он смотрел на собеседницу, не различая черт, не распознав голоса.

Кажется, с каждым просветом он становился сильнее.

Если может злость существовать без тела, то он обратился злостью. Яростью. Только она способна так цепляться за жизнь, так вырывать свое руками, если рук нет – зубами, если нет зубов – криком гортанным рвать перепонки. Раскаленная как клеймо добела ярость. И он бился. Пытался прорваться сквозь тьму, выплыть. В те краткие моменты, когда осознавал себя, осознавал запертым внутри собственного тела. Тела, украденного тьмой, что живет сейчас его жизнь вместо него. Лучше него?

Снова просвет. Он рвется сквозь клубящийся мрак и ему удается вынырнуть из тюрьмы прямо в темноту собственной квартиры. В мягкость собственной кровати. В теплоту женского тела. Ярость кипит внутри гейзером. И Агнеев дергается. Еще раз и еще, продолжая то, что начал другой в его теле. Он слышит тонкий вскрик – удивленный и немного испуганный, слышит свое имя, голос смутно знаком. Но Агнеев не будет останавливаться. Не сейчас. Он закрывает ей рот своей сильной широкой ладонью, впечатывает ее в подушку, не заботясь о том, может ли она дышать. И двигается, двигается, выплескивая из себя ярость вместе с тьмой.

После, опустошенный и будто очищенный, он падает на кровать, перекатывается с теплого тела на холодные простыни. Смотрит в такой знакомый потолок, пока дыхание успокаивается. Он слышит всхлипы на соседней подушке, но не может повернуться, чтобы посмотреть в лицо. Робкая нота совести колышется внутри, и Агнеев затыкает ее грубо. Это не он сделал кому-то больно. Он был не в себе.

Женщина встала, не сказав не слова. Молча оделась. Пошумела водой в ванной, умываясь, и выскользнула из квартиры, обронив в коридоре корпоративный пропуск. У Агнеева был такой же.

На автовокзале Икстерска солнце распрощалось с Агнеевым и окончательно скрылось за горизонтом. Всего пять часов пути, Агнеев даже не успел устать как следует в дороге, зато помнил каждый час, лелеял эти воспоминания как самые ценные. Он старался замечать детали, фиксировать их в памяти: запах бензина на стоянке автобусов и запах жареных пирожков из вокзального киоска; голоса расторопных таксистов, зазывающих пассажиров, и простывший голос диспетчера, объявляющей рейсы; свежевыкрашенные бордюры на платформах и новые скамейки возле них. Агнеев радовался возвращению в родной город, будто прощению за самый тяжкий грех.

Корпоративный телефон оставлен дома. Пусть разрывается, Агнеев ушел в самоволку, в отпуск без содержания и, честно говоря, без надежды вернуться. Ведь даже если ему простят спонтанное бегство, как смотреть в глаза соседки по кабинету? Он даже имени ее произнести теперь не в силах, будто боится испачкать еще сильнее. Хотя возможно ли это?

Предупреждать маму о своем приезде Агнеев не стал, пусть обрадуется. Очень хотелось доставить ей радость. Хоть кому-нибудь, но ей в первую очередь. Он вызвал такси. Через приложение всегда дешевле, чем ловить “бомбилу”, тем более на вокзале. Да и спокойнее, мало ли кто за рулем.

У подъехавшей “реношки” даже цвет не разобрать – все бока обклеены рекламой. Водитель попался добродушный, круглый как яйцо, с волосатыми синими от наколок руками и болтливый, будто за день не устал языком молоть, развлекая пассажиров. Спросил, как Агнеев желает проехать – в объезд по центральным улицам, город посмотреть или напрямую выскочить через поля сельхоза, раз уж автовокзал и тихий райончик, в котором Агнеев вырос, будто на разных концах подковы.

– Лучше напрямую, – попросил Агнеев, опасаясь, что с добряка станется устроить полноценную экскурсию.

– Как пожелаете, –  откликнулся водитель. И снялся с места.

Спустя секунду вокруг ни одного фонаря, только фары такси желтым заревом лупят прямо в лицо. Шаркают по лобовому стеклу дворники.

Руки липкие. От бензиновых выхлопов мутит. Агнеев пошатнулся. Сделал шаг к машине и остановился. Распахнутые с обеих сторон двери – то ли ангельские, то ли вороньи крылья. Агнеев понимал, что внутри. Что затихло в темноте салона. Подойти ближе, значит, убедиться. Увидеть, значит, запомнить. А Агнеев больше не хотел запоминать. Пусть вернется черная тьма, сожравшая последние тридцать девять минут, да и всю его жизнь. Пусть сама отвечает за содеянное.

Нужно спрятаться, пока никто не увидел, пока никто не заметил сгорбленную тень вдоль дороги. Агнеев огляделся. Открытая равнина насмехалась над ним аккуратно убранными полями. Тишина и ни души. Пустота в голове, будто пассажир сошел на последней остановке, бросив Агнеева здесь как отъездившую свое реношку, посреди какого-то километра.

Теперь ты свободен, Агнеев, беги.

Но куда?

Покрутившись на месте, он заметил вдалеке темное низкорослое пятно. Дикий кустарник, выкидыш не дотянувшегося сюда леса, может стать ширмой, зыбкой тропой к городу. Агнеев воспрял духом, рванулся наперерез через черное широкое поле.

Добравшись до кустов, Агнеев нырнул в их колючую заводь, как в озеро, выставив руки над головой, чтобы хоть как-то прикрыть лысеющую макушку. Кусты оказались на редкость густыми и высохшими. Ноги Агнеева ступали прямо по развилкам тонких стеблей. Стебли ломались с возмущенным хрустом, они-то пытались спрятать, а он… скотина… Защищаясь, острые сучки царапали Агнееву щеки и покрытую испариной шею. Он быстро выдохся, привалился на тугой природный плетень и замер, как муха, попавшая в кокон древесного паука. Его колотило, и кустарник участливо шелестел в ответ. Слез не было, но глаза щипало, будто багровый натюрморт щелочью разъедал роговицу. Агнеев потер глаза кулаками и заметил, что до сих пор сжимает в пальцах влажную алую звездочку. А со стороны трассы слышался гул приближающихся мотоциклов.

05.10.22