(не) Верность. Любовь. Второе издание

Моя свадьба должна была быть идеальной. И  была. До определенного момента.

Вначале всё шло так, как я и мечтала в свои восемнадцать. Ласковый июль. Двести гостей, лучший ресторан Москвы, сказочное платье, которое папа заказал лично в Париже, искрящееся шампанское и восторженные взгляды.

И он. Захар.

Мой золотой принц, красавец-блондин, которого я знала с пеленок. Мы были идеальной парой с обложки глянцевого журнала.

Он носил меня на руках весь день. Буквально. Я, кажется, сделала самостоятельно не больше сотни шагов. Он сыпал деньгами, выкупая меня у подружек, не отпускал мою руку в ЗАГСе, целовал пальцы, став на одно колено, прежде чем надеть кольцо. Я ловила на себе взгляды – восхищенные, завистливые – и купалась в них.

Это мой день. Моя сказка. Мой принц.

Я буквально чувствовала, как исходили завистью мои подружки и те девчонки, которым Захар уже не достанется. Несмотря на то, что он всегда был окружен женским вниманием, он все же выбрал меня. И подарил такой замечательный день.

Но сказки имеют дурную привычку заканчиваться. А принцы порой превращаются в лягушек. В моем случае в беспомощное, пьяное тело на холодном полу подсобки ресторана. Пока я с замиранием сердца ждала своей первой брачной ночи, Захар, мой уже муж, видимо, от волнения перед самым ответственным шагом напился.

В хлам.

Видеть Захара пьяным мне довелось не впервой. Неприятно, конечно, хотя и не критично. Но в такой торжественный для нас момент мог бы и воздержаться от алкоголя!

– Переволновался мальчик, – вздохнула его мать, Римма Георгиевна, пытаясь сохранить ледяное спокойствие. – С кем не бывает.

“Бывает. Но не в день свадьбы! Не в мой идеальный день!” – кричало у меня внутри.

Я стояла, окаменев, чувствуя, как по щекам разливается жгучий румянец стыда.

– Ну да, такой волнительный день, – менее уверенно отозвалась моя мама.

– Сын, до машины хоть дойди! – рычал Эдуард Аркадьевич, его отец, тщетно пытаясь оторвать Захара от подола моего платья.

Мой жених, мой рыцарь, сидя на полу, уткнулся лицом мне в колени и пытался залезть под многослойную юбку, ища спасения от яркого света.

– Виктор, помоги, – распорядился близкий друг нашей семьи, Олег Борисович, обращаясь к своему заму. – Сказали, что машина уже ждёт у черного хода.

В дверном проёме возникла ещё одна тень. Высокая, широкая в плечах, она перекрыла свет из коридора.

Все невольно посторонились, когда мужчина шагнул в небольшое помещение ресторана, наверное, предназначенное именно для таких казусных случаев. Не просто уступили ему дорогу, а вышли в коридор. Лишь я не могла сдвинуться с места, так как сопящий на полу Захар все ещё держался за мою юбку.

Я почувствовала, как от стыда начинают гореть уши. Ну почему он тоже оказался здесь? Именно он? Мужчина, при взгляде на которого меня всю трясло, словно от него исходили никому не видимые провода, а по ним между нами курсировал ток.

Мы с Виктором застыли друг напротив друга. Я чувствовала, как по моей спине бегут мурашки, а сердце колотится где-то в горле.

Ещё вчера этот мужчина предлагал мне всё бросить. Уйти с ним в то время, как наши с Захаром родители были заняты последними приготовлениями перед сегодняшним торжеством.

Сбежать. Прямо накануне свадьбы.

И теперь он видел меня вот такой. Униженной. С пьяным мужем на полу.

Я первая опустила глаза, не в силах выдержать его взгляд – тёмный, непроницаемый. Виктор молча наклонился, оторвал Захара от моего платья и, несмотря на внушительную фигуру моего жениха, легко подхватил его под руки. Уже в коридоре мой отец стал с другой стороны, помогая нести вконец обессилевшего зятя. Мне ничего не оставалось, как пойти следом.

В ресторан я входила принцессой. Уходила – как нищенка, тайком, через чёрный ход, пахнущий помоями и отчаянием.

– Нужно бы с вами поехать, – пробормотал мой папа, открывая для меня дверцу автомобиля. – Но среди гостей столько наших деловых партнёров.

– Я присмотрю, – неожиданно пообещал Виктор. – Отведу Захара в свой номер, пусть там проспится, а Ксения отдохнёт в номере для новобрачных.

Этот мужчина почти никогда не называл меня Ксюшей. Всегда Ксения.

– Да, будь добр, присмотри, – растерянно произнёс отец. – Нечего горничным видеть Захара в таком состоянии.

Я понимала волнение отца, ведь известный отель, в котором должна была пройти брачная ночь, принадлежал нашим родителям.

В машине Виктор молча сел впереди. Я сжалась на заднем сиденье, глядя в окно на уплывающие огни Москвы.

Моей идеальной свадьбы больше нет. Есть только этот позор.

Как и обещал, Виктор отволок Захара в соседний номер. Я машинально пошла за ними, не зная, что делать. Никогда не думала, что в свою первую брачную ночь мне придется раздевать пьяного мужа.

Взглянув на меня, Виктор произнес:

– Я раздену его. Отдыхай, Ксения.

Я послушно вышла, зашла в свой номер и замерла у зеркала. Оттуда на меня смотрела девушка в роскошном свадебном платье, повзрослевшая за несколько последних часов на целую жизнь. Подводка расплылась, в глазах – не счастье, а паника и усталость.

Кто ты? И что ты наделала?

Я не услышала, как открылась дверь. Я лишь увидела в зеркале, как позади меня возникло ещё одно отражение. Высокое, тёмное, заполнившее собой всё пространство.

Несколько секунд Виктор молча смотрел на меня.

– Из тебя получилась очень красивая невеста, Ксения, – произнёс мужчина. Но сейчас мое имя на его языке больше напоминало пощёчину. – Жаль, что не моя.

Прежде чем я успела среагировать, его пальцы уверенно ухватились за шнуровку корсета на моей спине. Не с нежностью, а с властным нетерпением он начал ее распускать.

– Виктор, нет! – мой крик прозвучал сдавленно и испуганно.

– «Нет» ты мне сказала вчера, – его голос прозвучал прямо у моего уха, низкий и непривычно опасный. Он не пах алкоголем. Он пах дорогим парфюмом, властью и чем-то диким, отчего по моей спине пробежал ледяной холодок. – И месяц назад. Сегодня я не спрашиваю…

Его руки скользнули к моим плечам, разворачивая меня к себе. В зеркале я видела свое испуганное лицо и его – решительное, почти жестокое в своей отрешенности.

Сказка кончилась. Началось нечто другое. Нечто пугающее и неотвратимое.
_________________
Дорогие читатели! Снова рада встрече с вами! На что похожа эта история? Да ни на что не похожа! Это история отношений взрослого мужчины, немного циничного, упрямого, который не любит бросаться словами. И молодой девушки, нежной, мечтающей о романтике и любящей, как и большинство из нас - ушами. Между ними её ошибки, его недопонимание, советы третьих, чьи-то интересы.

Будет очень эмоционально, местами горячо, местами остро и нежно.

Книга является полностью самостоятельной и читается отдельно. Но герои этой истории упоминаются в моём мини-романе "Измена. Всё начинается с конца".  Можете прочитать
Не забываем поддерживать лайком, добавлениями в библиотеку и комментариями!
А сейчас знакомимся с нашими героями:
Анисимова Ксения Андреевна, 22 года. Окончила факультет международного гостиничного менеджмента в Лондоне. Вернулась в Москву, чтобы подать на развод. А дома...

Гордеев Виктор Константинович, 34 года. Окончил Гарвард. Где-то занимается гостиничным бизнесом

Три года спустя

Холодная грязь неприятно обожгла ступню, заставив вздрогнуть. Я оторопело замерла у порога, не понимая, что происходит. Коричневая лужа растекалась по светлому паркету нашей огромной квартиры – подарка родителей на свадьбу, который теперь казался насмешкой. Источником мерзкой жижи были две пары мужских туфель, сброшенных с ног посреди коридора с таким бесцеремонным презрением к наведённому мной порядку, что я сразу пожалела, что вернулась домой.

Одни – знакомые, с чуть задранной пяткой принадлежали моему мужу Захару. Хозяин вторых, чужих, дорогих, но с каким-то нездоровым блеском кожи и следами грязи, въевшимися глубоко в швы, безошибочно узнавался по низкому, булькающему басу, доносящемуся из-за двери кабинета.

Анисимов Эдуард Аркадьевич. Свекор.

Стены дома, которые должны были быть моей крепостью, вдруг сжались. Густой воздух стало тяжело вдохнуть.

Их двое. Здесь. Сейчас, в три часа дня в пятницу, когда они должны были быть на работе.

Странно, конечно. Когда я уезжала из отеля в салон красоты, оба ещё работали и домой не собирались.

Маникюр я не обновила. Специалист, к которой я была записана для коррекции ногтей, ушла к врачу прямо во время моего посещения с поднявшейся температурой и хлюпающим носом.

Я перезаписалась к другому мастеру на следующий день. Но и на работу тоже возвращаться смысла не было. Почти три часа дня, пока доеду по московским пятничным пробкам – будет все четыре. В отеле никто не ждёт моего возвращения. И оставшийся рабочий час я проведу в бывшем кабинете отца не за работой, а за тяжёлыми, всю меня измотавшими мыслями о пропаже родителей.

На серебряный юбилей свадьбы они выбрались отдохнуть в Перу. Оба мечтали хоть одной ногой ступить в дикие леса Амазонии и пропали на первой же экскурсии, едва войдя в джунгли. Конечно же, их стали искать. Но сегодня ровно две недели с их исчезновения, а новостей все нет.

Мне не говорят, но я сама понимаю, что с каждым днём надежды на то, что их найдут живыми – все меньше и меньше…

Поверить в то, что я их больше не увижу, не могу до сих пор. Масштаб трагедии просто не укладывается в моей голове. Особенно сейчас, когда мне как никогда требуется их поддержка.

Я решила не портить родителям их светлый юбилей. Подумала: пусть их смех в этот праздничный день будет искренним, а тосты – не отравлены моей правдой. Я привычно сожму зубы, скрою тени под глазами консилером, растяну губы в счастливой улыбке. А потом...

Потом, когда они привезут с собой с отдыха запах моря и загар на счастливых лицах, я выпущу на волю слова, которые годами грызли меня изнутри: "Я больше не могу!"

Сообщу им о том, что у красивого романа моей супружеской жизни не будет счастливого конца. Я решила подать на развод.

Три года. Со стороны – идеальная семья. Улыбки на фото в соцсетях, нежные прозвища на людях. Роскошные подарки друг другу, выставленные на всеобщее обозрение громко кричали о любви. Наши бесконечные ссоры за закрытыми дверями не слышал никто. Какой жестокий фарс.

Этот "роман" теперь кажется мне дешевым бульварным романом из газетного ларька – яркая, манящая обложка, а внутри... внутри – исписанные слезами страницы кошмара. За этой глянцевой обложкой – не сказка. Там триллер. Тяжелый, изматывающий, где главная героиня живет в постоянном ожидании взрыва. Где нежность оборачивается ядом, слово "люблю" звучит как обвинение, а объятия душат.

Где каждый день – это ходьба по стеклам в попытке не разозлить, не спровоцировать, не стать мишенью. Где собственное отражение в зеркале стало чужим – изможденное, с глазами, в которых погас свет.

Я больше не могу играть эту роль. Не могу притворяться сильной, когда внутри – сплошная дрожь. Не могу изображать любовь, когда каждое прикосновение его руки оставляет на коже мурашки страха.

Подаю на развод. Это не поражение. Это – спасение. Первый шаг к тишине, где единственный голос, который я услышу, будет мой собственный. И в этой тишине я начну искать себя заново.

И не будет у нашего романа эпилога с "долго и счастливо". Только короткая, безжалостная фраза в судебном определении: "Брак расторгнут". Финал, к которому я иду с облегчением, граничащим с опустошением.

Но развестись с Захаром – значило разорвать не только наш брак, но и поставить точку в общем бизнесе наших семей. Наши родители являются совладельцами московского отеля и нескольких отелей поменьше в ближайшем Подмосковье. В этом году как раз отпраздновали очередной юбилей основания общего дела. Дела, которое родители всегда мечтали передать нам – своим детям, так как мы с мужем единственные отпрыски у своих родителей.

Поэтому мне было так важно получить поддержку мамы и папы. Объяснить, высказать, выплакать… Не успела…

Внезапная мысль заставила меня встрепенуться. Может, муж и свекор сейчас здесь потому что… появились новости о моих родителях?

Забыв о промокших колготках, я рванула к кабинету. И застыла, как соляной столб, в двух шагах от приоткрытой двери. Но говорили не о родителях.

– … поэтому Ксенька должна стать телом. Мертвым. Холодным. Которое мы в гроб положим, отпоем и закопаем, – шипел Эдуард Аркадьевич.

Мир перевернулся. Ноги стали ватными. Я судорожно вцепилась в косяк, чтобы не рухнуть. Это был не сон. Это был приговор. Мой.

– Слушай сюда, сынок, – голос свекра срывался от злости. – Твою "проблему" затягивать – себя топить. Нужно решать. Немедленно. Но с холодной головой! Я на пальцах тебе уже не раз объяснял: с родителями твоей обузы надо кончать. Ты лично должен был замкнуть этот контур! А ты? Надеялся, что само рассосется?

Захар что-то невнятно пробормотал.

– В итоге? – свекор выдохнул струей яда. – Двойная гиря на ногах! Сколько раз вбивать в твою голову: нет тела – нет дела? А тут? Дело дырявое, как решето! Ее родители не в земле, а в тумане! "Исчезли"! Поэтому она, – голос ударил, как молоток по наковальне, – должна быть мертвее всех на Ваганьковском! Гнилью пахнуть! Исключить. Любой. Намек. На. Жизнь!

Кулак Эдуарда Аркадьевича врезался в стол так, что задребезжали стаканы на полке:

– Мой вариант – железобетонный! Автомобильная авария. Банально. Эффективно. Без лишних глаз. Машина должна размазать ее по асфальту. Насмерть! Чтоб мокрого места не осталось! Иначе... – он язвительно усмехнулся, – придется добивать в палате. А это – лишний шум, лишние свидетели, лишние нули в расходниках. Ты это потянешь, гений?

В горле встал ком. Воздух перестал поступать в лёгкие. Я слышала, как бьётся моё сердце – громко, бешено, словно оно пыталось вырваться из клетки и убежать.

– Из пистолета – верняк! – с тупым упорством выпалил Захар. Я поняла, что подобный разговор происходит не впервые. – Пуля в затылок – и привет! Так надежнее!

– Ты – тупой, упертый баран! – громко взревел свёкор. Новый удар кулака по столу прокатился раскатом грома. – Пистолет? Это не решение! Это – крик на весь город: "Заказняк!" Даже дебилу ясно! Хватит косячить! Делай, как я тебе говорю: машина. И быстро. К концу месяца ты обязан быть женат на Татьяне Ланской. Пока ее пузо не полезло всем на глаза. Это хорошо, что ты ей ребенка заделал. Ее папаша быстро на ваш брак согласился. И не смей до свадьбы по другим девкам шляться! Ланской – мужик тертый, твои "походы" он вычислит за день.

Голос мужчины внезапно стал тише, опаснее:

– А сейчас доложи. Родители твоей... жены. Есть следы твоих драгоценных тестя с тещей?

Мой мир за секунду сузился до щели в приоткрытой двери, до леденящего голоса свекра, вопрошающего о самом святом, о том, что каждую секунду гложет меня изнутри: о маме и папе.

В ожидании ответа мужа моё сердце не просто стучало – забилось оглушительно, неровно, дико, угрожая сорваться в бездну. Каждый удар отдавался болью в висках, гудел в ушах белым шумом.

Я инстинктивно вжалась в стену, пытаясь стать невидимкой, раствориться в штукатурке. Вдохнуть было невозможно – грудь сжало стальными обручами.

Холод, куда более страшный, чем от грязной лужи, пополз по спине ледяными мурашками. Колени подкашивались, предательски дрожали. Руки судорожно сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы.

Мысли, одна ужаснее другой метались в моей голове.

"Они ведут собственные поиски. Но скрывают это. Не потому ли… что причастны к исчезновению? Боже, что они сделали? Нет, нет, нет... Только не это..."

"Но все же он ищет... Говорит, что следов нет. Значит... значит, может, они живы? Может, сбежали? Спрятались? Может, не все потеряно?"

Этот хрупкий росток надежды пробивался сквозь окутавший меня ужас. Я ловила каждое слово Захара. Хваталась за него, как утопающий за соломинку.

Каждая секунда молчания тянулась вечностью. Я замерла, вся превратившись в слух.

"Скажи, что не нашел... Что, возможно, им удалось скрыться... Скажи хоть что-то, что оставит им шанс..." – молилась я про себя, отчаянно цепляясь за эту призрачную возможность, единственный луч в кромешной тьме.

Надежда была мучительной. Она обжигала изнутри, пока страх сковывал снаружи льдом. Это было, как пытаться удержать в ладонях горячий уголек, зная, что он может сжечь дотла, но не в силах отпустить – это единственный свет во мраке.

– Наши люди перетрясли всех и все, кого и что можно, – отрывисто бросил Захар и в интонации его голоса не было ни капли сочувствия или жалости.

Мой мир покачнулся. Сердце на мгновение замерло, между ударами провалилось в пустоту.

"Нет..." – беззвучно шевельнулись губы.

– Никаких следов, – повторил муж.

– Словно сквозь землю, – припечатал человек, который клялся меня любить.

"Сквозь землю..." – эхом отозвались у меня внутри страшные слова.

Земля... Могила… Смерть… Лица родителей, улыбающихся на их последнем юбилее, смешались с ужасом неизвестности.

– Остался один вариант – там ещё есть болота. Говорят, там трясина... безвозвратная, – вздохнул муж, словно намереваясь лично исследовать оставшееся болото.

"Безвозвратная..."

Это слово прозвучало окончательным приговором. Ледяная пустота разлилась внутри меня, гася последние искры. Надежда, та хрупкая соломинка, сломалась. Остался только всепоглощающий, парализующий страх – за себя, за свое будущее, которое теперь висело на волоске, и безутешное горе по родителям, исчезнувшим в "безвозвратной" трясине. Слезы, горячие и горькие, наконец вырвались, смешиваясь с косметикой на моём лице, но я даже не почувствовала их – я чувствовала только леденящую пустоту и всесокрушающий ужас.

– Потому что самим местных исполнителей нужно было нанимать, а не через посредников по объявлению. Где теперь концы искать? Хорошо, если действительно в болоте утопли, – вновь повысил голос свёкор. Я услышала звук выдвигаемого стула. – Сразу троих нужно было машиной давить. Зачем своевольничал? Чего меня не слушал?

– Я уже раз тебя послушал, – огрызается Захар. – Когда на Ксении женился. Семейное дело… семейное дело…

– Я думал, ты ей детей наделаешь, а её отец на радостях на тебя свою часть бизнеса перепишет, – вновь повышает голос мой родственник. – А она от тебя в другую страну сбежала. Весь город перетрахал, а собственную жену ублажить не смог?

Слышу, что стул отодвигается ещё дальше. Свёкор грузно поднимается. Он хочет встать, чтобы пройтись по кабинету или собирается к себе домой?

Медлить нельзя.

Я сделала шаг назад. Потом ещё один. Паркет под босой ногой не скрипнул.

На носочках, стараясь не споткнуться, на ставших ватными ногах я вернулась в прихожую. Быстро схватила сумочку с полки, трясущимися руками открыла, затем не дыша, как можно тише прикрыла входную дверь. Щелчок замка все равно показался мне оглушительным, словно выстрел, заставил вздрогнуть.

Не стала дожидаться лифта, побежала с пятнадцатого этажа по ступенькам. Мысли лихорадочно заметались в голове. Заметили или не заметили мой уход? Если не заметили, то у меня в запасе не более двух часов, чтобы спрятаться. Где спрятаться? К кому пойти? Всюду камеры, меня сразу же найдут. Кто ещё замешан в моём готовящемся убийстве? А в исчезновении и, вероятно, убийстве моих родителей? И даже если я приду к тому, кто решит мне помочь, не навлеку ли я беду на него? Прикончат вместе со мной, как ненужного свидетеля?

Близких родственников у нас не было. Мама и отец тоже были единственными детьми у родителей, которые уже умерли.

Последние три года я училась по обмену – могла себе это финансово позволить – в Англии. Вернулась лишь месяц назад. Розовые очки, в которых я выходила замуж, окончательно разбились где-то через месяц после свадьбы. После первого курса учебы я с радостью ухватилась за возможность продолжить обучение в другой стране.

Сама понимала, что выбрала позицию страуса, спрятав голову в песок. Не строила иллюзий, что наши отношения с мужем улучшатся. И все же где-то в глубине души ждала, что однажды всё изменится.

Дождалась! Сегодня всё изменилось окончательно и бесповоротно!

Я вылетела на улицу, захлебываясь влажным, промозглым воздухом. Хлесткий ледяной дождь обрушился на плечи, впиваясь иглами в тонкую ткань платья. И только с разбега ступив в глубокую грязную лужу, поняла, что стою посреди улицы босая. Туфли... Они остались там, за порогом, где мой мир только что рухнул окончательно.

Память ударила внезапной вспышкой. Три года и один месяц назад. Июль. Знойный, липкий от пота и страха. Тогда я тоже бежала босиком. Из номера отеля, где воздух гудел от невысказанного, а на полу валялся осколок хрустального бокала – памятник разбитому "нет".

Помнила, как колючая трава газона впивалась в мои ноги, и казалось – это больнее всего на свете. Тогда я думала, что дно отчаяния – вот оно, под босыми ногами на рассвете. Жгучий стыд, горечь измены самому себе. Какая наивная!

Все последующие три года я мечтала вернуть ту ночь, стереть собственные злые слова, выпросить у судьбы ещё один шанс.

И вот судьба сделала виток – я снова босиком ловлю такси. Только меня догоняет не человек, который хочет меня любить, а человек, который хочет убить.

Я верила, что книга моей любви ещё может быть переписана. Я надеялась на второе издание.

Возможно, оно ещё будет. В следующей жизни.

На моё счастье возле меня останавливается обшарпанный и дребезжащий автомобиль. Как же я ему рада!

– Свидание не удалось? – участливо спрашивает пожилой водитель.

Я согласно киваю.

– С мужем поругались.

– Бывает, – вздыхает водитель. – Куда везти? К родителям?

Сглатываю застрявший в горле ком.

– Они живут в другом городе.

– Друзья? – подсказывает неравнодушный таксист.

Друзья были, школьные, институтские, но растерялись. А с теми, кто остался мне было стыдно встречаться. Ведь у нас с Захаром общая компания. О том, что он мне изменяет теперь, знает даже самый ленивый…

– Может, позвоните кому? – подсказывает таксист, указывая глазами на мой мобильный телефон, который я зачем-то вынула из сумочки.

Открываю список последних звонков, попутно отключая геолокацию. Думаю о том, что банковской картой тоже нельзя пользоваться. Найдут на раз-два. Глаза между тем выхватывают последний пропущенный “Олег Борисович”. Я стояла у стойки администрации косметического салона, поэтому сбросила звонок.

Если кто и может мне чем-то помочь, то только он. Называю таксисту адрес и откидываюсь на спинку сиденья. Друг отца – мой единственный шанс. Я не видела его с дня собственной свадьбы.

Намеренно избегала. Ведь он был единственной ниточкой, которая могла связать меня с Виктором. Мужчиной, которого я потеряла в свою брачную ночь.

Олег Борисович старше отца на пять лет. В этом году ему исполнилось шестьдесят два. Когда-то он жил в одном доме с моим отцом. Их родители дружили. Именно по их рекомендации папа пошёл учиться на немодное тогда направление гостиничного бизнеса, где уже успешно начинал работать Олег. В институте папа познакомился с отцом Захара. Они быстро подружились. Когда пришла пора проходить первую практику, Олег взял их к себе. Он уже имел хорошую должность в компании, занимающейся комплексным оснащением отелей и гостиниц. Туда же они и пошли работать после окончания высшего учебного заведения.

Более рисковый, изворотливый, расчетливый отец Захара уговорил моего папу вложить все имеющиеся деньги и всё, что они смогли на тот момент одолжить, в их первый отель в Подмосковье. При этом сам Эдуард в отеле появлялся редко – он искал дешевые стройматериалы, заключал договора, давал взятки многочисленным проверкам. Отец занимался непосредственно работой в отеле, когда нужно, становился швейцаром, мойщиком полов, администратором, сантехником, бухгалтером. Пока отель полностью не заработал, рабочий день папы составлял двадцать часов в сутки.

Именно на работе папа познакомился с моей мамой. Они с Эдуардом женились почти в одно и то же время. Только женой Эдуарда стала уже беременная дочка влезшего в долги собственника помещения, которое идеально подходило под второй отель.

Я родилась на два года позже Захара. Несмотря на то, что я много времени проводила с родителями на работе, дядю Эда я заставала там редко. Он всегда был в бесконечных командировках. Зато к нам часто приезжал Олег Борисович.

Папа признавался, что когда готовили к сдаче их первый проект, многие стройматериалы, оборудование, даже столы со стульями, Эдуард часто доставал “за бутылку”, забирая всё, что могли вынести и вывезти рабочие из разваливающихся заводов.

Но когда пришлось обустраивать второй отель, да и первому всё время требовались самые разнообразные расходники, отец настоял, что всё необходимое отныне будет закупаться через Олега Борисовича, который помог им в самом начале. К тому же фирма Олега имела отличную репутацию и всё, что она поставляла было высокого качества. А когда появился третий отель в Москве, ориентированный на иностранных гостей, то сотрудничать с Олегом Борисовичем, как говорят, сам бог велел.

В этом, самом главном проекте даже розетка в стене и цветочный горшок на подоконнике должны были быть безупречными.

Именно в этом отеле я, уже в подростковом возрасте, стала часто встречаться с Захаром. Но если Захар больше приходил по требованию отца, то мне самой все было интересно. Уже с двенадцати лет я занималась дополнительным изучением французского и английского.

С разницей в два года мы поступили в одно высшее учебное заведение. Захар выбрал обычный гостиничный бизнес, а я предпочла международный гостиничный менеджмент, который давал комплексные знания, делал ставку на международный фокус и максимально использовал моё знание иностранных языков.

Позже я без труда смогла перевестись в Лондон для изучения программ, которые делали сильный акцент на управление отелями, ресторанами, курортами в глобальном контексте. Они обязательно включали в себя глубокое изучение межкультурной коммуникации, управления международными командами и работы с гостями из разных стран.

Для прохождения практики я также оставалась в Лондоне. Решив развестись, я хотела вернуться назад в Англию и рассмотреть несколько предложений, которые мне поступили после учебы.

Но пропажа родителей и сегодняшняя правда перечеркнули все мои планы.

Самое ужасное в сложившейся ситуации было то, что наследство в виде части бизнеса, которым владели мои родители, мне не было нужно.

Я бежала из Москвы не только потому, что ошиблась в выборе спутника жизни. Я бежала от единственного мужчины, которого любила. От Виктора.

Но сейчас мне мог помочь лишь тот, кто когда-то познакомил меня с ним. Тот, кто знал правду о моей брачной ночи. Тот, которого я все это время избегала.

Такси остановилось по указанному мной адресу. Наличных денег мне хватило, чтобы расплатиться.

Я несколько раз была в квартире папиного друга. Поднялась на лифте и позвонила в дверь. Мне открыл не сам хозяин, а молодая женщина чуть старше меня.

Я растерялась. Может, папин друг сменил место жительства? За три года всё возможно.

– Вы Ксения? – первой спросила женщина.

Я осторожно кивнула.

– После того, как ваши родители пропали, Олег Борисович был уверен, что вы придете, – женщина посторонилась, чтобы я могла пройти, и закрыла за мной входную дверь. – Это я вам звонила по его просьбе.

В той части квартиры, которую я могла видеть, ничего не изменилось. Просторно. Светло. Чисто. Добавился лишь запах лекарств.

– Рак горла, – просто ответила женщина, почувствовав мое напряжение. – Сейчас ремиссия, но я прихожу, чтобы вводить поддерживающие лекарства. Я медсестра из центра, где проходит лечение Олег Борисович.

О диагнозе я знала, но:

– После последней операции он почти не может нормально разговаривать. Только шёпотом. Сильно устаёт, – продолжала отвечать на мои немые вопросы медсестра. – Слаб. Много спит, поэтому не утруждайте его долгим разговором.

Я кивнула и прошла за женщиной. Друг отца сидел в большом удобном кресле. Постаревший, похудевший, с явными следами страшной болезни.

Сразу посмотрел на мои ноги, с трудом прошептал:

– Снова босиком. А на улице совсем не июль. Катенька, согрейте нашей гостье чая, принесите плед и попробуйте найти ей какую-нибудь обувь и во что переодеться.

Я опустилась возле его кресла на пол, прижалась лбом к коленям.

– Я слышала, как они обсуждали моё убийство, как говорили о пропаже родителей. Это они подстроили их исчезновение, но сами не могут найти тела. Я всё это слышала! Дядя Олег, что я натворила, что я наделала…

Немного успокоившись, перессказываю Олегу Борисовичу подслушанный разговор между мужем и свекром. Слова вырываются из меня пулеметной очередью, полной только что осознанного ужаса.

– Родители совсем ничего тебе не говорили о делах в отелях? – хрипит мужчина.

Я качаю головой, чувствуя, как комок невыплаканных слез снова подступает к горлу.

– Нет. О том, что собираюсь развестись, я им не говорила. Боже, как я жалею об этом теперь! Но они знали, что я планирую остаться в Лондоне, что мне поступило несколько предложений по работе. Я так хотела начать все заново... Я планировала дождаться их возвращения с отдыха, а параллельно подать документы на развод. Детей у нас нет, наивно надеялась, что разведут в течение месяца, – выдавливаю я, и каждое слово – как признание собственной глупости, слепоты. – А теперь их нет... И это моя вина! Я слишком медлила!

– Я совсем отошёл от дел, даже слухов последних не знаю, – морщится Олег Борисович, и его усталое лицо, как живое подтверждение беспомощности. – Тоже ничего путного тебе не расскажу. Твой отец заезжал, проведывал меня, но он всегда скрытным был, никого не втягивал в собственные проблемы. Тысяча чертей! Тёрки с Эдуардом у них уже не первый год идут. Эдуард всё свои махинации пытается крутить, экономит на чем только можно, выжимает последние соки из всего, а твой папа не даёт этого делать. Такая вот несдвигаемая стена на его пути. В отеле такого уровня нельзя экономить на качестве того, что окружает гостей.

– Меня тоже в дела не пустили, – признаюсь я, и горечь этого неведения отравляет все внутри. – Как глупую девочку. Когда родители не вернулись, Захар вдруг таким внимательным стал, особенно на людях. Лицемер! На работе пылинки с меня сдувает. А сам... сам следит. Как бы между прочим ничего делать не даёт, говорит, что мне сейчас не до работы. На работу отвозит, и с работы вместе со мной возвращается. Клетка. Я в клетке. Понимаете?! Если бы я сегодня неожиданно не вернулась домой…

– Твой муж и свёкор живут не по средствам. Об этом давно говорят, – произносит Олег Борисович, подтверждая мои худшие догадки. – Оба много тратят на любовниц, в казино проигрывают. Деньги твоего отца? Захар одному из столичных мажоров дорогую машину очень сильно повредил. Сомневаюсь, что это спустили на тормозах. Скорее всего, пришлось возвращать всю стоимость, да ещё с прибавкой за моральный вред. Долги. Вокруг них горы долгов!

Немного отдохнув, едва переводя дух, мужчина добавляет:

– Твой отец только сказал, что обсуждается продажа доли вашего московского отеля этому самому Ланскому. Чья дочь от Захара беременна. Ей, кстати, под тридцать, всех московских женихов перебрала. Они с Захаром стоят друг друга. Не удивлюсь, если она сама не знает, от кого беременна, – рассказывает Олег Борисович. – Не знаю, насколько её отец замешан в криминале, но он согласился выдать дочь замуж за ещё женатого зятя. Это уже ничего хорошего не обещает… Это приговор. Папиному делу. Может быть... и ему самому.

– Я не знаю, что мне делать? Куда идти? – вырывается у меня шёпотом, полным паники. – Скорее всего, и в полиции все у них “подвязано”.

– Когда твои родители пропали, Эдуард сразу оборвал все договора с нашей фирмой. Словно обрубил концы. И я понял, что без его участия не обошлось. Подтвердились мои самые худшие подозрения. Поэтому я и хотел, чтобы ты ко мне приехала. Что-то говорить по телефону не решался. Скорее всего, твой номер прослушивается. Понимал, что ты можешь не доехать. Боялся, что тебя могут перехватить. К сожалению, я сам тебя сейчас тоже защитить не могу, старый, больной, но… – мужчина делает над собой заметное усилие, поднимается и выходит из гостиной. Возвращается с конвертом. Протягивает мне. – Здесь наличные деньги. Сумма не очень большая, но тебе хватит. Сейчас мы вызовем такси, и ты поедешь по этому адресу…

Олег Борисович протягивает мне небольшой квадратик обычной визитки. “Агентство “Верность” – выхватываю глазами. Мозг отказывается понимать.

– Что это? – от удивления и абсурдности ситуации голос срывается. – Агентство по... чему?

– Это агентство помогает таким девушкам, как ты. Тем, кто попал в очень сложную жизненную ситуацию. Там тебе помогут уехать из страны, исчезнуть, словно тебя и не было. Стереть себя.

Я с глубоким сомнением смотрю на друга отца. Агентство? Исчезнуть? Это звучит как плохой шпионский роман. Понимаю, что ему очень сложно говорить, но вопросов действительно много.

– У тебя совсем нет времени, – напряженно, почти отчаянно напоминает Олег Борисович. – Ксюша, если ты пришла ко мне, значит все же доверяешь. Пожалуйста, поверь и в этот раз. Хозяйка агентства – моя давняя знакомая. После исчезновения твоих родителей я понял, что тебе, вполне возможно, нужно будет быстро и незаметно покинуть страну. Поэтому заранее поговорил с Ириной Юрьевной – так ее зовут – о твоей ситуации. Она уже ждёт тебя, и все подробно расскажет. Это твой шанс. Единственный.

Я вижу, как боль выжимает из него последние силы, как трудно ему дышать. И кроме него мне верить больше некому, поэтому подавленно, как автомат, просто киваю. Выбора нет. Совсем.

На мгновение мир сжимается до точки. Несколько минут сижу, уткнувшись лицом в грубую ткань его пижамы, впитывая запах лекарств и слабости, и думаю о папе. Жив ли? Увижу ли я его ещё живым? Мама...

В последнее время я была не очень близка с родителями. Меня постоянно грызла, как червь, мысль, что я не оправдала их надежд, не смогла сохранить собственный брак, который они благословили. Я даже не пыталась за него бороться.

– Ксюша, только ни в чем себя не вини, – Олег Борисович несколько минут слабо, но упорно обнимает меня из последних сил. – Все будет хорошо. Должно быть хорошо…

Это "должно" звучит как молитва, в помощь которой не верится.

– Вы что-то знаете о моих родителях? – спросила я, уже зная ответ, но цепляясь за соломинку.

Он отрицательно качает головой:

– Не знаю, Ксюш. Ничего не знаю. Но позволь дать тебе совет. Что бы ни случилось, слушай свое сердце. Мы все ошибаемся, но не всем даётся шанс исправить свои ошибки.

Его слова кажутся мне не просто странными, а пророческими, зловещими. Я хочу ещё спросить, о чем он? О каком шансе? Исправить что? Но слышится резкий, как выстрел, звук открываемой двери.

Это возвращается медсестра. Приносит мне новый спортивный костюм и кроссовки. Одежда беглеца. Когда я заканчиваю одеваться, внезапно оглушительно звонит мой мобильный телефон. На экране высвечивается номер Захара. Имя предателя. От растерянности рука дергается, я сбрасываю звонок. Сердце колотится, как птица в клетке.

Понимаю, что время вышло. Сейчас. Через минуту за мной начнется самая настоящая охота. Псы спущены. И за теми, кто окажется рядом со мной тоже. Олег Борисович... Боже, что с ним будет? Смерть дала отмашку на старт и произнесла “фас”.

Я – дичь.

Ни времени на мысли, ни сил на прощание. Быстро, едва сдерживая рыдания, обнимаю Олега Борисовича и бросаюсь в вызванное для меня такси. Диктую водителю адрес, указанный на визитке.

Адрес спасения? Или новой ловушки?

Машина вливается в плотный поток вечерней Москвы, этот гигантский муравейник, где так легко затеряться... и так легко быть найденным.

А я закрываю глаза, прижимаюсь лбом к холодному стеклу, и думаю о том, что так и не решилась спросить о самом главном. Виктор... Почему сейчас? Почему его образ всплыл именно сейчас, среди этого кошмара? Знает ли Олег Борисович хоть что-то о нем? Общаются ли они? Мне скоро двадцать два. Он старше на двенадцать лет. Женился, родил детей, навсегда ушел из бизнеса? Забыл ту глупую девочку... Забыл меня.

Горькая ирония. Наверное, ещё и поэтому Олег Борисович, который нас и познакомил, сегодня даже не упомянул о нем.

Такси замирает в очередной пробке, и эта остановка невыносима. Я снова откидываюсь на сиденье, пытаясь заглушить панику воспоминаниями. Мы познакомились на мое восемнадцатилетие. Нет, не так. Все началось раньше...

Мне было семнадцать с половиной, осенью я поступила на первый курс института и часто приезжала к отцу в отель. Его королевство.

Стоя на ресепшен рядом с девочками-администраторами, упражнялась в общении с иностранными гостями на английском и французском языке. Мечтала о мире, о свободе.

А те, в свою очередь, строили глазки Захару. Ему уже исполнилось девятнадцать, и он буквально “подлетал” к отелю на дорогом ярком автомобиле. Стройный, привлекающий внимание блондин с модной стрижкой да ещё и сын совладельца. Золотой мальчик.

На моего будущего мужа заглядывались не только служащие отеля женского пола, но и гостьи. И Захар знал об этом. Купался в лучах женского внимания. Осыпал комплиментами всех без разбора, поднимал меня на руки, кружа по просторному холлу, как куклу, галантно открывал передо мной дверцу автомобиля и отвозил домой. Настоящий принц на белом коне.

Родители всегда отпускали меня с ним. Доверяли. Слепо. Между нами не было даже дружеских поцелуев, но нас уже все считали парой.

Завидовали. Преуспевающий отель в наследство, неустанное внимание местного принца. Когда мои ровесницы лили крокодиловы слезы по первой любви, меня носили на руках. Мои семнадцать были самыми счастливыми и безоблачными. Иллюзорными. Наверное, так редко у кого бывает.

Любила ли я Захара первой юношеской любовью? Была ли это любовь? Или привычка к блеску, к вседозволенности, к ощущению избранности? Мне трудно ответить даже спустя годы. Он всегда был рядом, придерживал для меня дверь, одаривал вниманием, платил за любой мой каприз. Хотя я не была капризной, и за все, что мне хотелось, могла заплатить сама. В карманных деньгах родители мне не отказывали. Независимость... кажущаяся.

Когда девчонки хвастались очередной модной вещью, которая, к слову, иногда стоила, как та же дверца к люксовому автомобилю Захара, он мог схватить меня в охапку, заехать в бутик и купить мне ещё дороже. Покупал моё восхищение. Как вещь.

Это меня смущало, я не знала, как правильно реагировать на подобные подарки. Отец тоже хмурился, словно чуя неладное, а мама добродушно улыбалась. Не видела змею. Да и родители Захара, с которыми я встречалась очень часто, относились ко мне с подчёркнутой теплотой, словно я с их сыном уже официально обручена.

Готовили ловушку.

Однажды, когда Захар в очередной раз кружил меня по холлу отеля, а я крепко держалась за его шею, вдруг, как удар тока, что-то заставило меня перестать смеяться.

Ощущение взглядов. Множества взглядов. Все ещё находясь на его руках, я украдкой осмотрелась. Французская пара у ресепшена, глядящая на нас с неподдельным умилением, как на картинку; завистливые взгляды двух горничных; двое наших отцов, стоящие у служебного входа и тоже глядящие на нас. Словно хорошо поставленный спектакль. Все играют свои роли.

Эдуард Аркадьевич открыто любовался собственным сыном. Гордился хищником. Мой папа, Андрей Николаевич, шутливо грозил пальцем Захару. За их спиной я увидела широкоплечую фигуру Олега Борисовича. Он, как и остальные, наблюдал за нами. Но его взгляд... его взгляд был другим. Тревожным? Знающим? Предчувствующим?

Когда Захар опустил меня на пол, я, все ещё раскрасневшаяся, с чувством неловкости, побежала к нему здороваться. Лишь оказавшись у служебного входа, заметила в глубине коридора ещё одну мужскую фигуру. Тень. Невольно застыла, не зная, что сказать. Кто это? Партнёр, проверяющий, наш новый сотрудник или… Чужой?

– Ксюша, это Виктор, мой новый зам, – представил незнакомца Олег Борисович, и голос его прозвучал как-то особенно, выделяя этого человека. – Я здесь немного приболел, нужно полежать в больничке, поесть государственных харчей. Ты, главное, замуж не выскочи, пока меня не будет. Я ещё на твоей свадьбе хочу польку станцевать.

Шутка, от которой сейчас у меня мурашки по коже.

Все дежурно засмеялись, а подошедший Захар привычно обнял меня за плечи.

– Не выскочит, Олег Борисович, у вас ещё есть время в запасе, – произнёс тоном собственника. Так, словно всё уже решено.

Мне впервые захотелось сбросить его руки с плеч. Оказаться на расстоянии.

– Здравствуйте, – тихо, с внезапной робостью произнесла я мужчине, которого всем нам представил друг отца.

Но он мне так ничего и не ответил. Ни слова. Ни кивка. Возможно, просто не услышал моего тонкого голоса из-за окружающего шума. Или... не счел нужным?

Пока Виктор пожимал руку всем остальным, крепко, уверенно, я ещё раз украдкой взглянула на него. Не парень, а именно мужчина. Совсем из другого мира. Статный, широкоплечий брюнет с неожиданно ярко-синими глазами. Глубокими, как омут. Белая рубашка, черные брюки. Одет строго и опрятно, хотя никаких лейблов известных фирм я на его одежде не увидела. Он не нуждался в лейблах. Его уверенность в себе была заметнее любого ярлыка.

Наверное, смотри я на него глазами опытной женщины, уже тогда бы отметила его самообладание, сдержанную мужскую красоту, его мощную, почти физически ощутимую личную харизму. Но в то время я ни на кого не смотрела глазами женщины. Я была девочкой в золотой клетке, разглядывающей только своего щеголя.

Он показался мне всего лишь интересным мужчиной, который был значительно старше меня. Камешек, упавший в гладкое озеро моей "счастливой" жизни, не оставивший тогда и ряби.

Мы с Захаром ещё недолго постояли, слушая, как мужчины решают возникшие вопросы. Затем он привычно, почти по-хозяйски, забросил меня к себе на плечо, как трофей: миниатюрную, будто фарфоровую, хрупкую блондинку, и понес к выходу, к своей сверкающей машине.

Я звонко засмеялась, этот смех был частью ритуала, частью моей роли в этом спектакле, и зачем-то взглянула в сторону коридора. Поймала ли я чей-то взгляд? Нет, лишь мелькнувший в глубине профиль и ощущение, что на нас не просто смотрят, нас видят. Но смотрел ли на нас незнакомый мужчина, или мне это лишь показалось – не известно.

Обследование, на которое лег Олег Борисович, выявило у него первые признаки онкологии. Мир, такой надежный и блестящий, впервые дал трещину, но я тогда этого не поняла. Так как болезнь была обнаружена в самом начале, ему предложили длительное консервативное лечение. Папиному другу и самому близкому партнеру ничего не оставалось, как согласиться. Сдать свои позиции, пусть и временно.

Поэтому мужчину по имени Виктор я стала часто встречать в отеле. Он стал уже привычной частью моего мира, при этом оставаясь всегда где-то в стороне, на обочине моего сознания. Несколько раз я слышала обрывки фраз наших с Захаром отцов. Да и дома, за ужином родители иногда упоминали его имя. Их тона были разными: у папы – уважительный, у Эдуарда Аркадьевича – с едва скрываемым раздражением.

Если собрать весь этот пазл, то о заместителе дяди Олега я знала следующее. Полное имя – Гордеев Виктор Константинович, двадцать девять лет. Самым интересным оказалось то, что он заканчивал Гарвард. Гарвард! Это звучало, как с другой планеты, не из моего мира дорогих, но таких привычных московских вузов. О! Кажется, отец Захара как-то бросил, что у мамы Виктора где-то за границей живёт родная сестра. Небедная. Которая, по всей видимости, и спонсировала обучение племянника. Но почему он не остался там работать? Неужели настолько плохо учился? Или у него были на то свои, неизвестные мне, взрослые причины?

Ответа не было. Лишь несколько раз Захар, поймав заинтересованные взгляды горничных, провожавшие новый объект для обожания, язвительно бросал, что Олег Борисович мог бы и построже отфильтровать тех, кто работает в фирме такого уровня. В его голосе звучала не насмешка, а что-то другое, колючее и неприятное.

Я при встрече с Гордеевым, как и положено, вежливо здоровалась. Он отвечал тем же – коротким кивком и сдержанным «Здравствуйте, Ксения». Никакого «Ксюш», как все, никакой панибратской улыбки. Словно между нами всегда существовала невидимая стена. Даже если в Гарварде он и правда плохо учился, то в фирме дяди Олега сумел удержаться. Более того, с каждым месяцем его влияние, казалось, только росло.

Поздней осенью, когда город утонул в сером промозглом тумане, Захар подвез меня после учебы к больнице. Сам он идти в «этот могильный склеп» и вдыхать запахи смерти не захотел. Да и вообще, торопился. Куда? К очередному развлечению? Я уже перестала задавать вопросы.

Конечно, я планировала зайти не на минуту и не стала просить его ждать. Собиралась дождаться отца или вызвать такси. Быть самостоятельной. Хотя бы в этом.

Но в этот день Олегу Борисовичу провели очередную процедуру. Он лежал бледный, почти прозрачный, и выглядел измученным до предела. Он обрадовался моему приходу, но сразу догадалась, что сейчас он хочет остаться один. Уйти в свою боль. В палате был Виктор. Как я поняла, он помогал своему начальнику с чем-то личным, мужским, не для посторонних глаз. Тоже собирался уходить.

Пока я раскладывала принесенные гостинцы, за окном окончательно стемнело, и хлынул холодный, беспощадный осенний дождь.

– Захар ждёт тебя на парковке? – осипшим от слабости голосом спросил дядя Олег.

– Нет, я не просила. Думала, побуду дольше. Вызову такси, – почти извиняясь, призналась я.

– Не нужно такси, – резко, почти по-отцовски, нахмурился он. – Виктор, отвези Ксюшу домой. Мне так будет спокойнее. Я должен знать, что она в надежных руках.

Мне казалось, мужчина откажется. Ведь я – обуза, глупая девочка, отрывающая его от важных дел. Он не проронил ни слова, но молча кивнул. Его лицо ничего не выражало. А я неожиданно для самой себя заупрямилась. Почему? Из духа противоречия? Или из-за смутного, непонятного страха перед ним, перед этой поездкой наедине? Стала что-то бормотать про то, что не хочу никого обременять.

– Идём, – его голос прозвучал негромко, но с такой железной интонацией, что все мои возражения умерли на губах. Он открыл дверь палаты и жестом указал мне выйти. – Я завтра с утра заеду.

Мы молча спустились на лифте. У выхода из больницы я сделала последнюю робкую попытку: «Я сама...». Он взглянул на меня так, словно я не просто ребенок, а существо с другой планеты, не понимающее простейших земных законов. В его взгляде не было насмешки, может... нетерпение?

– Подними ногу, – раздалась спокойная команда, когда мы оказались на залитом дождем крыльце.

– Что? – я опешила и невольно взглянула на него снизу вверх. Он был высоким, почти как Захар, но его рост ощущался иначе – не как данность, а как проявление силы.

– Ты в бахилах домой ехать собралась? – он не улыбнулся, лишь чуть скривил губы, и в его глазах мелькнула искорка чего-то... живого. И, присев на корточки с удивительной для его комплекции легкостью, протянул руку.

Мне пришлось опереться на его плечо, чтобы устоять на одном каблуке. И это прикосновение обожгло сквозь ткань пиджака, как током. Не привычная ласка Захара, а что-то новое, пугающее и манящее. Я едва не отшатнулась.

– Вторую ногу, – прозвучало терпеливо, но без тени сюсюканья. Словно он имел дело не с капризной барышней, а с неуклюжим щенком.

Я сглотнула внезапно пересохшим горлом, неловко сменила ногу, поскользнулась на мокром крыльце и вот-вот готова была полететь вниз. Но его руки, крепкие и уверенные, схватили меня за бедра, удерживая на весу. Его лицо на мгновение прижалось к моему животу. От этого прикосновения по всему телу пробежали мурашки.

– Простите, – выдохнула я, чувствуя, как горит все лицо.

– Держись увереннее, – посоветовал он, и в его голосе впервые прозвучали нотки, не похожие на приказ. Он поднялся, забрал у меня куртку, словно я и правда была маленькой, встряхнул ее и помог надеть. Его пальцы случайно коснулись шеи. Я вздрогнула.

Дождь не утихал. Зонта не было. Во всем мире для меня остался лишь мокрый асфальт, холодный ливень и этот молчаливый мужчина рядом. Он крепко обхватил своей ладонью мою руку, сжав ее так, что мои пальцы слились в маленький беспомощный кулачок, полностью утонувший в его тепле.

– Зачем? – снова вырвалось у меня, шепотом. Я не понимала ни его, ни себя.

– Побежали, – он вдруг обернулся, и на его обычно строгом лице промелькнула быстрая, открытая улыбка. Она преобразила его, сделала моложе и... опаснее. Я застыла, вперившись в него, забыв о дожде, о больнице, обо всем. – Машина на стоянке.

Он тоже смотрел на меня. Взглядом, в котором смешались десятки оттенков: и непонятная надежда, и какая-то усталая нежность, и что-то еще, темное и взрослое, чего мне в силу собственной неопытности было не расшифровать. В том взгляде не было ни капли привычного мне обожания Захара. Был вызов. Только кому?

Дождь барабанил по крыше машины, словно хотел отгородить нас от всего остального мира. Салон пах кожей, парфюмом Виктора, чем-то терпким, мужским, и кондиционером от моих намокших волос.

Я вжалась в пассажирское сиденье, стараясь дышать тише, занимать как можно меньше места. Казалось, даже малейший шорох куртки будет оглушительно громким в этой давящей тишине.

Виктор вел машину молча, одной рукой, совершенно расслабленно. Его профиль в свете фонарей казался высеченным из камня – твердый подбородок, прямой нос, темные ресницы. Он не смотрел на меня, и я могла украдкой его разглядывать, чувствуя себя глупо из-за кома в горле и странной дрожи в коленках.

«Скажи что-нибудь, – умоляла я себя мысленно. – Спроси о погоде. О дороге. Что-нибудь!» Но язык словно прилип к нёбу.

– Тебе тепло? – его голос прозвучал негромко, но я вздрогнула, словно от грубого окрика. – Могу печку прибавить.

«Нет, мне жарко. От тебя исходит жар, хотя ты даже не смотришь на меня».

– Нет. То есть да. Нормально. Спасибо, – мой собственный голос показался мне писклявым и детским.

Мужчина кивнул, и тишина снова поглотила нас. Виктор включил радио, и от внезапно зазвучавшей музыки у меня ёкнуло сердце. Но почти сразу же он ее выключил. Словно и ему эта музыка резала слух, мешала чему-то. Или он понял, что мешает мне?

Почему он молчит? О чем он думает? Наверное, ругает себя за эту обузу, за то, что приходится возить какую-то глупую девочку вместо важных дел.

– Тяжело было? Увидеть его таким? – вопрос застал врасплох. Я не ожидала, что он заговорит об этом. Не о дороге, не о пробках – о главном.

– Дядю Олега? Да... – я сглотнула, пытаясь собраться с мыслями. – Он всегда такой... сильный был. А сейчас… – я искала слова, чувствуя, как предательски подступают слезы. Но перед ним мне плакать было почему-то стыдно.

– Сильные люди тоже болеют. Просто им втрое тяжелее это показывать. Он держится.

В его голосе не было ни капли слащавого утешения. Была твердая, почти суровая уверенность. И от этих слов мне действительно стало чуть легче. Не «бедненький», не «все будет хорошо», а «он держится». Словно он дал мне немного своей силы просто этой фразой.

Я рискнула спросить о его работе с дядей Олегом, просто, чтобы сказать что-то, чтобы он не замолчал снова. Его ответ был простым, но в нем снова сквозила эта странная, взрослая верность. «Он многому меня научил. Не только бизнесу». Чему еще? Честности? Решимости? Тому, как снимать бахилы с рассеянных девочек?

Я заметила, что мы свернули не на ту улицу.

– Мы, кажется, проехали поворот... – сказала я, и тут же испугалась, что мои слова прозвучали как каприз надменной дамочки на заднем сиденье такси.

– Пробка сейчас на развязке. Из-за дождя. Объеду чуть дальше. Ты спешишь? – его голос был абсолютно спокойным. В нем не дрогнуло ни единой нотки. Но что-то во мне отозвалось, встрепенулось, рванулось на встречу. Он... мне солгал? Нет, наверное, и правда пробка. Но он же не смотрел в навигатор…

– Нет! То есть... да нет, не спешу, – я провалилась в кресло, сгорая от стыда за свою поспешность.

И тогда Виктор остановил машину. Включил «аварийку». Дождь зашумел еще громче, заточая нас в этом теплом коконе. Мир сузился до размеров салона. До него и до меня.

Мне снова стало невыносимо молчать. Я залепетала что-то про благодарность и такси, пытаясь вернуть все в безопасные, привычные мне рамки. Но он снова все перевернул.

– Я обещал Олегу Борисовичу. Для меня его слово – закон. И твоя безопасность – тоже.

Он сказал это не как оправдание, а как нечто само собой разумеющееся. Как аксиому. И впервые за вечер я подумала, что, может быть, я для него не просто обуза. А часть какого-то долга. Ответственности. Мне почему-то стало от этого еще теплее.

Я снова попыталась натянуть на себя маску взрослой самостоятельности: «Я не ребенок...». Но он мягко, почти нежно, парировал, напомнив о тех самых бахилах. И я снова почувствовала себя глупым, неуклюжим щенком, но на этот раз без обиды. А с какой-то смешной, светлой досадой на саму себя. И мужчина улыбнулся.  

– Ты меня совсем не задерживаешь, Ксения.

Он произнес мое имя. Не «Ксюша», как все. А «Ксения». Серьезно, уважительно, по-взрослому. И что-то внутри меня снова перевернулось.

Этого момента хватило, чтобы набраться смелости и спросить о Гарварде. Его ответ был загадкой. «Здесь есть дела... Люди, которым нужно помочь». Он посмотрел на меня, и мне показалось, что это не просто слова. Но он тут же поймал себя на этом, отступил. И спросил о моей жизни.

И я, дура, вместо чего-то умного и глубокого, пробубнила про учебу, друзей... и Захара.

И все рухнуло.

Стоило мне произнести это имя, как лицо мужчины, сидящего рядом, закрылось. Стало чужим и отстраненным. То тепло, что секунду назад витало между нами, испарилось, словно его и не было. Он резко выключил «аварийку», завел двигатель. Момент, который мне был так приятен, растаял, как дождевая капля на стекле.

– Поехали. Родители, наверное, волнуются, – его голос снова стал вежливым и пустым. Голосом равнодушного шофера.

Мы доехали молча. Я смотрела в окно и чувствовала ледяную пустоту под ложечкой, как будто потеряла что-то, даже не успев понять, что это было. Мужчина открыл мне дверь, кивнул на прощание, и его машина тут же растворилась в потоках дождя.

А я осталась стоять под подъездом, вся промокшая, с головой, полной обрывков фраз, запахов и одного-единственного взгляда, который, кажется, обжег меня изнутри. Не понимая ровным счетом ничего.

– Приехали, – вытащил меня из воспоминаний голос водителя такси.

Я расплатилась, поблагодарила и бегом побежала в увиденные из машины такси двери агентства.

Едва я подбежала к дверям, они сами открылись. Прямо за ними меня встретила привлекательная и очень улыбчивая шатенка лет сорока.

Представилась Ириной Юрьевной Харитоновой. Директором агентства “Верность”.

Я неловко улыбнулась, всё же ситуация казалась мне странной, и огляделась по сторонам.

Светло, просторно. Стены мягких пастельных тонов. На подоконниках множество живых растений. Удобные диваны и кресла. Будто и не офис вовсе, а гостиная в чьем-нибудь коттедже.

На стенах умиротворяющие картины чередовались с помещенными в рамки цитатами великих людей. “В несчастье судьба всегда оставляет дверку для выхода. Мигель де Сервантес” – прочитала я одну и них.

Пока Ирина Юрьевна разливала по чашкам горячий чай, я заметила отдельно оборудованные кабинеты для индивидуальных консультаций с психологом и менеджером. Рядом был ещё один кабинет, на табличке которого значилось, что он принадлежит директору.

– У вас очень уютно и позитивно, вселяет надежду на будущее, – несмотря на собственное подавленное состояние, не могла не заметить я.

Довериться только что встреченной женщине было очень трудно. Сейчас я опасалась всех и каждого. Ведь человек, который был знаком мне с пеленок, прямо сейчас ищет меня, чтобы убить!

Словно догадываясь о моих сомнениях, Ирина Юрьевна рассказала мне, что сама прошла через абьюз и теперь помогает другим.

Агентство подбирает для женщины место жительства и работы сроком на три месяца. Исходя из навыков, образования, хобби, предпочтений, желаний. При необходимости она может сменить имя и все собственные данные. О ее местонахождении не расскажут никому: ни мужу, ни родителям, ни знакомым.

При подписании договора на руки выдается телефон с одним единственным номером – агентства. Если клиентка захочет закончить свой “отпуск” раньше срока действия контракта, то ей никто препятствовать не станет.

Небольшая оплата производится, как правило, частями уже после того, как клиентка устроит свою жизнь. Ведь часто женщины попадают сюда едва ли не в одном халате.

Но моя ситуация является не совсем стандартной. Ведь Олег Борисович – давний знакомый Ирины Юрьевны. И он наперед оплатил всю стоимость моего договора, который я тут же подписываю.

Более того, Ирина Юрьевна сообщает то, что не успел или не смог рассказать мне друг отца. Олег Борисович уже нашёл место, где я могу спрятаться. Это место с поэтичным названием Иль-дю-Солюар (Île du Soleilard), что буквально переводится как «Остров уставшего солнца». Тропический остров находится в частном владении и расположен примерно в ста тридцати километрах от Таити и восьмидесяти от Бора-Бора. В так называемой Французской Полинезии.

Директор агентства рассказывает, что остров находится в собственности семьи Лемаршаль. Она не знает, насколько тесно знаком Олег Борисович с семьёй, но французы оказались столь добры, что даже выслали за мной чартерный рейс.

Самолет из Парижа должен приземлиться буквально через час и, приняв меня на борт, сразу отправиться на остров. Который, к слову, надёжно охраняется самой современной охранной системой. Также там постоянно, в качестве охраны, живут бывшие морские офицеры.

А сами хозяева на остров приезжают лишь для отдыха. Поэтому мою безопасность есть кому обеспечить. На острове говорят как на французском, так и на английском языках, что для меня не является проблемой.

Скорее меня удивляет знакомство друга родителей с семьёй Лемаршаль.

Я ни с кем из них лично не знакома. Но наслышана. Все, кто имеет хоть какое-то отношение к мировому гостиничному бизнесу слышали об этой семье. Им принадлежат отели с мировым именем по всему миру. Более того, они арендуют и имеют в собственности такие вот тропические острова, на которых также организуют отдых своим гостям.

Во время учёбы в Лондоне мне повезло пройти стажировку в одном из отелей, принадлежащих этой семье. Благодаря ей я приобрела много практических полезных навыков и даже “подсмотрела” кое-какие лайфхаки, которые хотела применить в собственной работе. Но никого из семьи владельцев за время стажировки в их отеле встретить мне тоже не довелось.

Зато по всем углам шептались, что один из совладельцев, Александр Лемаршаль, которого я тоже видела лишь на обложках глянцевых изданий, уже год везде таскает за собой русскую личную помощницу.

Самым казусным являлось то, что на всех мероприятиях, как светских так и деловых, Александр всё переводил своей помощнице, которая не знала ни французского, ни английского.

Со стороны казалось, что это он помогает в её делах, а не она ему. И останавливалась эта странная пара всегда в одном общем номере, даже для приличия не бронируя второй.

Александр Лемаршаль занимался иностранными отелями. В прошлом году он как раз купил один из московских.

Возможно, Олег Борисович заключил с французом договор на обслуживание его отеля? Хотя мне не верилось, что сам Александр занимается подобными мелочами. Скорее за этим следит управляющий.

Больше верилось в то, что Олег Борисович был хорошо знаком с той самой русской помощницей. Молодая соотечественница могла войти в моё положение и предложить свою помощь.

Вопросов было намного больше, чем ответов. Каждый из них, как острый шип, впивался в сознание, не давая передышки.

Я боялась доверять сидящей напротив женщине, ее слишком спокойные глаза могли таить как спасение, так и новую ловушку. Я не знала, что ждёт меня на далеком незнакомом острове.

В самом слове "остров" звучала одновременно надежда на спасение от зла и ужас абсолютной беспомощности в незнакомом месте, где попросить о помощи будет некого.

Я даже тени собственной боялась, потому что эта тень принадлежала мне – той, за которой охотятся, чья жизнь стала разменной монетой в чужой игре.

В голове крутилась одна и та же ужасная мысль: а что, если это ловушка? Что если Ирина Юрьевна – еще одно звено в цепи, подставное лицо, ведущее меня прямиком в руки Захара и его отца? Куда я бегу? Кто встретит меня в аэропорту? А если паспорт поддельный и меня задержат? А если...

Но я также понимала, что без посторонней помощи я не смогу покинуть страну. Это было абсолютной, математической истиной. Едва сделаю шаг – и этот шаг будет отслежен камерами, отмечен в базах, доложен тому, кто платит за информацию – меня тут же найдут. И тогда, то, что готовили для меня как "автоаварию", случится быстро и без лишних свидетелей. Очень "банально и эффективно", как и хотел Эдуард Аркадьевич.

Пусть Москва была моим родным лесом, где я знала каждую тропинку-улицу, каждое дерево-дом, но сегодня я чувствовала себя загнанным в угол зверем, чующим запах псов и слышащим их лай. И кольцо охотников всё сильнее сжималось вокруг. Я чувствовала это физически: спиной – холодную стену, спереди – прицельные взгляды невидимых преследователей. Паранойя? Возможно. Но в моем положении паранойя – единственный здравый смысл.

Как бы ни страшила меня неизвестность, этот слепой полет в пропасть, но первое, что я должна сделать, чтобы оторваться от преследователей – это покинуть страну. Страх перед неизвестностью мерк перед лицом совершенно конкретного, осязаемого ужаса, который дышал мне в спину. Неизвестность – это хоть какой-то шанс. А здесь – только гарантированный конец.

Оплаченный моим идеальным мужем.
Мои дорогие читатели! Хочу познакомить вас с остросюжетной новинкой моей коллеги. 
Ольга (Ольга Михайлова)
"(не) Верность. После нас только пепел"

Ирина Юрьевна рассказала мне о том, что агентство может сделать своей клиентке новые документы. Но для этого требуется время. А за мной уже летит самолёт.

Разговаривая с приятной шатенкой, я всё же немного успокоилась и решила, что оказавшись на острове всё тщательно обдумаю. Скорее всего, постараюсь вернуться в Лондон, где у меня есть предложения о работе и открытый лишь на моё имя счёт в банке.

Там не миллионы, но на первое время при разумной экономии денег мне хватит. Я постараюсь как можно быстрее устроиться на работу. Выберу самое “людное” место, чтобы моё исчезновение даже на минуту стало тут же заметно.

Возможно, в Москве у моего свёкра были нужные подвязки. Но, как сегодня выяснилось, вся семья оказалась в крупных долгах. Чтобы подстроить для меня ту же “автоаварию” в Лондоне, ему придётся изрядно потратиться. Найдётся ли у него столь крупная сумма денег?

Да и я буду ждать нападения.

В агентстве я провела всего около трех часов. Провожая меня, Ирина Юрьевна ободряюще улыбалась, старалась успокоить и вселить уверенность в завтрашнем дне.

На стене у самого выхода мой взгляд выхватил еще одну цитату, помещенную в рамку: “В конечном итоге все будет хорошо. Если пока не хорошо, значит, это еще не конец. Пауло Коэльо”

Эти слова невольно вызвали улыбку на моем лице. Хотя должно быть, она больше походила на нервную судорогу. И, к счастью, ее никто не заметил.

К моему удивлению, за мной приехала неприметная машина с двумя весьма серьезного вида охранниками. Они представились, даже показали собственные документы. Пояснили, что будут меня сопровождать до самого острова. Судя по их именам и произношению, мужчины были самыми настоящими французами.

Несмотря на то, что мужчины вели себя со мной очень вежливо, они сразу дали понять, что выполняют лишь поставленную перед ними задачу, и отвечать на мои вопросы не намерены.

Уже в машине я подумала о том, что, возможно, кто-то из большой семьи Лемаршаль решил посетить Москву по собственным делам. И меня прихватили в качестве дополнительного пассажира.

Была возможность, вот ей и воспользовались. А сотрудникам охраны, вполне вероятно, не разрешается рассказывать подробности.

Наша машина остановилась у невысокого элегантного здания с вывеской «JetExe Premium Terminal», а не у многолюдного аэропорта, которого я панически боялась.

Опять же, благодаря стажировкам в самых лучших отелях, я знала, что существуют не просто «залы ожидания», а отдельные здания и комплексы, полностью автономные от главных пассажирских терминалов. Такая инфраструктура предназначена для тех, кто летает частным образом или хочет максимальной конфиденциальности.

Нас встретил улыбающийся молодой человек в идеально сидящем костюме. Он назвал меня по имени, вежливо промолвил: «Добро пожаловать, ваши документы готовы. Прошу проследовать за мной».

Внутри небольшого зала было тихо, пусто и до стерильности чисто. Ни очередей, ни суеты. Я, как во сне, отдала ему свой паспорт. То же сделали мои сопровождающие.

Самым страшным моментом для меня стала даже не сама регистрация – ее не было как таковой – а появление человека в пограничной форме. Он вышел из двери с табличкой «Service» и жестом пригласил нас к своему столику.

Он долго, как мне казалось, слишком долго смотрел то на меня, то на разворот паспорта. Экран компьютера был повернут от меня, и я ловила каждую эмоцию на лице сотрудника таможни, пытаясь угадать, что он там видит. Внутри все сжалось в ледяной ком. В голове вновь противным дятлом долбила самая настоящая паника: «Он знает… Всё знает… Сейчас поднимет глаза и кивнет охране...»

Но мужчина молча поставил штамп.

В паспорта моих сопровождающих сотрудник таможни едва взглянул. Наверное, ещё не успел их забыть.

Улыбчивый менеджер проводил до микроавтобуса, который привёз нас прямо к трапу большого самолёта. Я ожидала увидеть небольшой частный джет.

Встретивший нас французский стюард, заметив моё удивление, пояснил, что до острова лететь больше суток, и маленьким джетам необходимо часто заходить в аэропорты для дозаправки. Поэтому семья Лемаршаль предпочитает арендовать крупный самолёт.

Самолёт взлетел. Стюард, который сидел рядом со мной во время взлета, осведомившись не нужно ли мне чего, вышел.

Я буквально подскочила, когда дверь в салон закрылась с тихим щелчком. И мир снаружи, весь состоящий из страха и погони, остался где-то там, внизу. А я оказалась в вакууме. В стерильной, звуконепроницаемой, роскошной ловушке.

Тишина.

Она меня оглушила. Не та благословенная тишина опустевшего родного дома, а густая, давящая, нарушаемая лишь негромким, назойливым гулом где-то за стенами.

Здесь не пахло самолетом – тем спертым воздухом, едой и чужими духами, от которых я всегда морщила нос, когда летела из Лондона домой и обратно.

Здесь пахло деньгами. Холодной кожей идеально сделанных кресел, древесиной полированного стола, легким ароматом бергамота, распыленного в воздухе, чтобы скрыть любые посторонние запахи. Чтобы ничто не напоминало о реальности.

О, как же я сейчас хотела окунуться в ещё месяц назад казавшийся мне ненавистным запах эконом-класса!

Я пересела в кресло – нет, не кресло, а целое кожаное кресло-кровать, которое мягко обняло мое изможденное тело. Оно было таким широким, что я казалась себе потерявшимся ребенком.

После негромкого стука вошёл второй стюард. Молодой человек с непроницаемым лицом и в безупречно отглаженной форме бесшумно замер передо мной.

«Добро пожаловать на борт, – его голос был тихим и бархатистым, словно специально созданным для этой капсулы тишины. – Могу я предложить вам что-нибудь освежающее? Вода с лимоном, свежевыжатый сок? Или, возможно, шампанское?»

Шампанское. Пока мой мир рушился, здесь, на высоте десяти километров, текли реки шампанского. Я почувствовала горький комок в горле. Отказалась, попросив просто воды. Он кивнул с той же безмятежной улыбкой и исчез так же бесшумно, как и появился.

Я сжалась в своем огромном кресле и прислонилась лбом к холодному иллюминатору. Внизу плыли облака, белые и невесомые, как пух. Невинный и прекрасный мир.

А где-то под ними, в оставшейся на земле грязи и суете, меня уже искали. Охотились. Мечтали видеть мертвой. А я парила в этой позолоченной клетке, пила воду из толстого хрустального бокала, и от этого становилось еще страшнее.

Мне предложили меню – целый список изысканных блюд, которые могли бы приготовить тут же, на мини-кухне. Устрицы, трюфели, стейк. Мой желудок сжался от голода, но мысль о еде вызывала тошноту. Как я могу есть, когда не знаю, живы ли мои родители? Когда не знаю, что ждет меня в конце этого полета? И окружающая меня роскошь казалась мне кощунственной, ядовитой.

Пир во время чумы.

Стюард снова появился, чтобы предложить превратить мое кресло в полноценную кровать.

«У нас впереди долгий перелет, вам стоит отдохнуть», – сказал он с участливой мягкостью в голосе. Отдохнуть. Сама мысль о сне мне казалась абсурдной. Сон – это потеря контроля, беззащитность. Я снова отказалась, и в его взгляде почудилось легкое, профессиональное недоумение. Видимо, я стала для него неудобным пассажиром. Сломанной куклой, которую поручили доставить в целости, не вдаваясь в причины ее поломки.

Я сидела и смотрела в никуда, слушая стук собственного сердца. Этот самолет был самым безопасным местом на земле. Каждая деталь здесь – от складки на идеальной скатерти до выверенного угла наклона стакана – кричала мне о том, что всё это скоро закончится, и я вновь один на один окажусь с агрессией обрушившегося на меня мира.

В чём же я так перед ним провинилась?

Роскошь давила на меня. Тишина звенела в ушах. А где-то далеко впереди, за горизонтом облаков, ждала новая, чужая жизнь. И самый страшный вопрос был не в том, спасусь ли я, а в том, смогу ли я когда-нибудь снова почувствовать себя живой, счастливой, заслоненной от опасностей этого мира чьей-то широкой и надежной спиной?

Рядом вновь бесшумно возник стюард со стопкой постельного белья, и я ушла в душ. Когда вернулась, удобная кровать была готова. Я обессиленно опустилась на пахнущее свежестью постельное бельё и едва не закричала, почувствовав новый удар. Ни звуком, ни прикосновением. Запахом.

Сквозь стерильную прохладу кондиционированного воздуха, сквозь тонкие ноты бергамота, что распыляли здесь для благопристойности, прорвался он. Запах. Насыщенный, бархатный, опасный. Дорогая туалетная вода. Невидимый призрак предыдущего пассажира. Его амбре впиталось в древесину панелей, въелось в ткань кресел, затаилось и теперь выбралось на свободу, чтобы настигнуть меня.

Запах не просто витал в воздухе – он принял форму, обволок меня, как незримая рука.

Я знала этот аромат. Это был не просто запах. Это был портал. В мои воспоминания, в последние дни моей беззаботной юности.

Снова он. Снова Виктор.

На несколько минут я снова чувствую под пальцами шершавую ткань его пиджака, когда он наклоняется ко мне в толпе на вернисаже, и этот же самый аромат – смесь тлеющего дерева, кожи и чего-то горького, вроде помело, окутывает нас обоих, создавая своеобразный кокон. Я вновь слышу его низкий смех где-то над самым ухом, смех, который навсегда стал частью этой парфюмерной симфонии.

Виктор.

Его имя отозвалось в глубине памяти не эхом, а раскатом грома. Человек, с которым было связано всё светлое, что осталось в той, старой жизни. Человек, которого не должно было быть в этом кошмаре. Его образ вспыхнул перед глазами таким ярким и болезненным, что перехватило дыхание – острая, сладкая боль по тому, что было безвозвратно отравлено и похоронено настоящим.

Запах не раздражал. Он казнил. Безжалостно и точно напоминая, что даже здесь, на краю света, в небе, куда я забралась, спасаясь от одного монстра, меня настиг призрак другой, совсем иной боли. Но боли всё такой же сильной.

И на мгновение стало невыносимо горько от осознания, что самые дорогие воспоминания отравлены ядом сегодняшнего дня. И от них теперь тоже надо бежать.

Это случилось в начале февраля. В среду, второго, мне исполнилось восемнадцать. Отметили дома небольшой компанией. Мы и Захар с родителями. Даже Олег Борисович не приехал, только позвонил. Он вместе со своим помощником был в другом городе в командировке.

В тот день, день моего совершеннолетия, уже ложась спать, ведь наутро учёбу в институте никто не отменял, я рассеянно скользила взглядом по ярким московским огням. Пусть наше общение с Виктором никогда не длилось больше десяти минут, я неожиданно подумала о нём.

Он не позвонил. Не мог не знать о моём дне рождения, так как ему вместе с Олегом Борисовичем было послано официальное приглашение. Может, просто не вдавался в подробности? Ведь в приглашении было указано пятое февраля, суббота. Именно в этот день решили отмечать один из самых важных для меня праздников.

Да и номера моего телефона у него не было. Как и у меня его. Не было повода обменяться. Тому, что он не позвонил, было не менее десятка причин. И всё же в ту ночь я заснула с мыслью о том, что мне не позвонил совершенно чужой для меня человек.

Моё совершеннолетие отмечали в одном из самых лучших ресторанов Москвы. Сразу после занятий, в пятницу, я приехала туда, чтобы ещё раз перепроверить меню после последней правки. Это должна была сделать мама, которую в последний день обуяла настоящая паника.

В итоге мне пришлось самым любезным тоном, доставшимся мне по маминой линии, объяснить администратору, что да, меню утверждено, но есть одно маленькое, но очень важное изменение.

“Вы уж простите, это от моей мамы, – почти шепотом произнесла я, чувствуя, как краснею. – Она просила убрать из фуршетного меню тарталетки с салатом и подать его в креманках”.

Молодой мужчина поднял на меня удивленные брови. Мол, а что с ними не так? Они же у нас прекрасные, хрустящие.

А что с ними не так? С ними всё не так было на юбилее тети Ирины в прошлые выходные! Эти предательские корзиночки, которые должны были быть хрустящими, на глазах у всего высшего общества Москвы размокли от салата и принялись разваливаться в самых изысканных руках. Крошки и кусочки яичного белка летели на вечерние платья от «Шанель» и на темные костюмы от «Бриони». Это было не просто кулинарное фиаско. Это был социальный провал. Мамина подруга тогда чуть не плакала от унижения. Точнее плакала. Всю эту неделю на мамином плече.

“Мама считает, что это слишком… рискованное блюдо для такого уровня мероприятия», – сказала я администратору, подбирая дипломатичные формулировки и чувствуя себя полной дурой. Просто скажи, что тарталетки стали исчадием личного маминого ада, и точка. Но нет, надо сохранять лицо.

И в этот момент я поймала себя на мысли, что я не злюсь. Нет. Мне… смешно и грустно одновременно. Это такая мамина любовь – гиперопекающая, дотошная, иногда удушающая, но всегда исходящая из лучших побуждений. Она не хочет, чтобы у меня был «провальный» день рождения. Она хочет, чтобы всё было идеально. Чтобы ни одна крошка не упала на платье моих гостей и на репутацию нашей семьи.

Я кивнула администратору, он поставил галочку в меню напротив строки «тарталетки» и написал «ЗАМЕНИТЬ».

Миссия выполнена. Мама может быть спокойна. Ее дочь в безопасности. Спасена от позора размокшей тарталетки. С днем рождения меня.

С чувством выполненного долга вышла из ресторана. Было ещё не поздно, около пяти вечера, но достаточно темно. Захара, который меня подвез, нигде не наблюдалось. Я пошла в сторону от ярко освещённого входа, минуя почти всю парковку, но не увидела знакомой машины. В итоге набрала ему на мобильный. Захар удивился, что я так быстро освободилась, и сообщил, что ему срочно пришлось ненадолго отъехать.

Посоветовал мне вернуться в ресторан и заказать себе кофе, а лучше бокал шампанского, я ведь уже совершеннолетняя.

Ничего другого мне не оставалось. Я повернула назад, спеша выйти на освещённый тротуар. Только теперь заметила, что прошла парковку для гостей и стою возле служебной, темной и безлюдной.

Резко повернувшись, буквально врезалась в кого-то твердого и неприятного. Мой телефон полетел на асфальт, покрытый затоптанным снегом.

– Куда прешь, курица слепая?! – просипел над самым моим ухом хриплый, пропитанный перегаром голос.

Передо мной стоял тип в помятой куртке, с одутловатым, злым лицом. Он наклонился, чтобы поднять мой телефон, но не чтобы вернуть, а с явным намерением положить его себе в карман. От него пахло несвежей одеждой и дешевым пивом.

Я замерла, парализованная грубостью и каким-то нехорошим предчувствием. Весь мой словарный запас куда-то испарился, остался лишь комок страха в горле. Я сделала шаг назад, инстинктивно ища взглядом хоть какую-то человеческую тень поблизости.

Но никого не было.

Внезапно за моей спиной хлопнула автомобильная дверца.

– Верни девушке телефон и извинись.

Голос прозвучал негромко, но с твердой, не терпящей возражений интонацией так, что хулиган замер на полпути. Из-за моей спины вперед шагнул Виктор.

Он не кричал, не замахивался. Он просто встал между мной и опасностью, его плечи заслонили от меня всю угрозу. Он казался вдвое шире этого одуревшего типа. Его осанка, его холодный, испепеляющий взгляд – всё говорило о том, что это не просьба, а последнее предупреждение.

– Да я ж просто… – начал было тот, но под взглядом Виктора мгновенно сник.

– Телефон. И извинись, – повторил Виктор, и в его тихом голосе зазвучала такая непоколебимая уверенность, что хулиган, бурча что-то под нос, сунул мне в руки аппарат и, отступая, быстро растворился в темноте.

Только тогда Виктор обернулся ко мне. Его лицо смягчилось.

– Все в порядке? Испугалась?

Я могла только молча кивать головой, все еще не в силах вымолвить ни слова. Но внутри все переворачивалось. Это было не просто облегчение. Это было ошеломляющее, почти первобытное чувство – я под защитой.

Я почувствовала это физически: спина, которую только что сковывал ледяной страх, теперь вдруг выпрямилась. Воздух, который не шел в легкие, хлынул в них снова, чистый и холодный. А в груди затрепетало что-то теплое и щемящее – признательность, смешанная с внезапным, острым осознанием. Рядом со мной – настоящий мужчина.

Тот, кто не ищет повода для драки, но кто не отступит перед грубой силой. Кто способен собственной энергией отгородить меня от хаоса и зла. В тот миг, под его спокойным, уверенным взглядом, я впервые за долгое время почувствовала себя не просто девушкой. Я почувствовала себя настоящим сокровищем, которое только что отстояли у безжалостного злодея.

– Как ты здесь оказалась? Да ещё одна? – спросил мужчина.

Я быстро рассказала ему о причине. Но с каждым моим словом страх не проходил а, наоборот, буквально меня парализовал. Ведь за всё время, что мы здесь стояли, рядом никто не появился. Что случилось бы, если б он не оказался рядом?

– Мы с Олегом Борисовичем обслуживаем, в том числе, и этот ресторан. Довозил кое-какие мелочи, чтобы завтра ничто не расстроило твою маму, – усмехнулся мужчина. – Ксюша, ты чего? Так сильно испугалась?

Даже то, что он впервые назвал меня Ксюшей, а не Ксенией не смогло остановить дрожь, которая всё сильнее сотрясала моё тело.

Я снова кивнула. Ещё секунда и у меня зубы начнут стучать друг о друга.

Виктор негромко чертыхнулся, взял меня за руку и посадил на переднее сиденье своей машины.