Не видно ни зги

Было время, когда леса дышали полной грудью. Таинственная, неизведанная глубь, пахнущая влажным мхом и трухлявой древесиной, заманивала, затягивала, а коих проглатывала и оставляла в своих владениях навечно. Будь то дитя, что жизни ещё не познало, будь то старец сведущий.

Кому в счастье жить, а кому в поле гнить — то боги решали. Какая доля тебе выпала, с такою смирись и пройди той стёжкой до конца. Отважишься истину во мраке разглядеть — твоя взяла. А коли нет — проживёшь жизнь, в которой не видно ни зги.

1 глава

— Неужто взаправду войдёшь в избу?

Дарина, прижав руки к груди, посмотрела на Драгану огромными, испуганными глазами. Та едва заметно кивнула. Со скучающим видом прислонилась к полусгнившей стене. На землю тотчас посыпалась труха, будто изба только и ждала, когда кто-то освободит её от долгой и нелёгкой службы.

— Может, кто другой?

— И кого же покличем? — глаза Драганы, зелёные, как только что пробившийся мох, насмешливо заблестели. — Всё селение искало смельчака — нашли?

— И правда, — плечи Дарины поникли. — Но больно норов у него мерзкий. А ты бы так и вовсе заупрямилась.

Драгана задумчиво ковырнула стену — снова посыпалась труха. 

Выдохнула девица, приосанилась, перекинула толстую рыжую косу за плечо.

— Некогда языками чесать, — буркнула, обернулась лицом к избушке и с силой толкнула дверь.

За спиной взвизгнула Дарина, да только возглас остался за порогом.

Дверь захлопнулась. Пахнуло смертью…

В горнице свободно разместилось бы целое семейство с пятнадцатью детями.

Вот только жил здесь один-одинёшенек старик. 

Лежал на нетопленной печи.

На дубовом столе коптила свеча.

Драгана подошла тихо. Не кралась — всегда так бесшумно ходила. Оттого порой пугались её сельчане. 

Да то другие люди — не этот дед.

— Ведать хочу, кто не страшится заглянуть к умирающему колдуну, — заскрежетал голос.

Легко вскочила Драгана на лавку и согнулась над стариком.

Из тьмы на неё зыркнули глаза, покрытые бельмами. Истаявшие, тусклые, полуслепые. Лицо изрезали частые глубокие морщины. Седые космы выделялись во мраке, как снег в лунной ночи. Не осталось ни цвета, ни соков жизненных.

Не веря своим глазам, установился дед в лицо молодое и красивое.

— Ты?

— Я, — тихо, но гордо молвила Драгана.

Колючий взгляд пытливо зашарил по лицу молодецкому.

— Не боишься, девка, — решил старик. 

Не вопросом он задавался, но Драгана ответила:

— Кого же? Тебя, что ль?

— Молву не слыхала? — гаркнуть пытался, но прозвучало хрипло.

— А мне-то что с того?

— Ворожея во мне не видишь, — зацокал досадливо. — Как догадалась? Осиновые дрова помогли? Рябиновый прут али свеча вербная?

Драгана фыркнула, как застоявшаяся лошадь.

— С тобою и свеча не надобна. Ворожей вверх ногами не покажется, потому что в этой горнице его и в помине нет.

Тот устало моргнул. Взгляд его зашарил по дощатому потолку.

Жаль стало одинокого старика.

Драгана выдохнула и призналась:

— Смрад тебя выдал.

Словам дед не удивился.

— Плоть гниёт?

Трудно Драгане было догадаться, что от тела осталось, да только не в том беда.

— Кабы не так, — откликнулась девица. — Страхом смердишь. От ворожеев такого не учуешь — привычны они к кончине, что звериной, что человеческой.

Старик взглянул на Драгану затравленно, будто не думал, что так скоро тайны она его выведает.

Пуще прежнего стало деда жаль. Какой бы норов мерзкий, как молвила Дарина, ни был, никто уходить не хочет — ни человек простой, ни даже нежить недобитая.

— Ясновидец, — смилостивилась Драгана.

Глянул на неё старик с неприкрытой благодарностью. 

— И то неумелый. Однако никак не колдун ты, Благовест.

Закашлялся дед сильно: не то от имени своего отвык, не то признательностью своей же подавился.

Спрыгнула Драгана с лавки, подняла с половиц дрова. Перешла в бабий кут, хоть даже про себя называть так печной угол было в диковинку: сколько лет уж бабы у Благовеста не водилось. Чем кормился только, знал бы кто.

Драгана не успела ничего сделать, как старик крикнул с печи:

— Не вздумай топить! 

— На хладной печи помирать лучше, что ль? — огрызнулась девица, но замерла столбом посреди горницы.

— Дым встанет до самого волокового оконца! Курится будет! Не желаю в мороке дохнуть.

— Как велишь, — не то чихнула, не то кашлянула Драгана.

— Лучше помоги подняться — да на половицы уложи.

Девица резко обернулась к печи. Хоть и не видела она Благовеста, а он её, догадался, о чём подумала:

— Дивишься? Жарко мне. Вся грудь горит.

Драгана кивнула своим думам, опять к деду вскарабкалась. Откинула тяжёлое, вонючее одеяло. На ногах устояла только благодаря долгим летам у кроватей хворающих.

Плох был Благовест. Не лучше своей избы: кажись, вот-вот труха посыплется. 

Немощь да хворь. Весь костлявый, кожа сухая, потрескавшаяся. Казалось, залежался он на печи: давно пора бы этот мир покинуть, да нечто всё удерживало на белом свете.

— Жарко, молвишь, — хмыкнула Драгана.

— Аж мочи нет.

Видано ли? Про себя девица посетовала, что всем бы так на нетопленной печи от тепла задыхаться. Да ещё в ту пору, когда холода к селу подкрадываются.

Драгана обхватила старика покрепче.

— Не подымешь… — начал было он, однако же девица хрупкая с такой лёгкостью потащила его за собой с печи, что он аж ойкнул.

— Правду говорят в селении, что сил в тебе, видать, как в молодце бравом.

— Не благодари, дед, — насмешливо бросила Драгана, укладывая Благовеста на половицы. — Свой норов не предавай. Расскажи, как жил. Доволен своей долей?

— Жил добре, девка, — охотно откликнулся тот. — Да одиноко. Сиротой жил, сиротой помираю. Эка невидаль, соседи — и те знаться не изволят. Гляди, пожаловала из всех ты одинёшенька... Нарекли меня неверно. Благие вести приносил редко больше — сквернословил.

Драгана бережно положила голову старика. Они переглянулись быстро, пугливо, будто олень в лесу охотника учуял.

Догадалась девица, на что дед намекает. Удивилась — что уж таить. Не поверила.

Благовест устыдился собственных речей, но не отступил:

— Помню, как распекал тебя. Лаял, как собака голодная, стоило заприметить не то сдалека, не то близёхонько. По зиме на санях за тобой гонялся, думал, в лесу поймаю — да и дело с концом…

Махнул рукой, но не сдюжал, и упала она гулко камнем на половицы. 

У Драганы сердце зашлось, когда вспомнила, как в снегу меж деревьями утопала. Думала, догонит — и правда, конец.

— А ведь много у нас общего. Нам бы давно поладить, да я виноват. Зеленел от зависти, что ты молодка, а людей лечишь, а я со своею силой никак не совладаю. Та и не смог…

Дед замолчал, глядя куда-то вверх, словно прошлые лета под потолком разглядел.

А Драгана смотрела перед собой. Сердце её громко стучало, мелко сотрясая тело, а Благовестово в его разгорячённой груди быстро-часто, но очень слабо.

— Не вещуньей, не ведуньей кликал, не кудесницей, — вновь заскрежетал старик. — Гадуницей.

Прозвище старое ударило Драгану, как по щекам. 

— Аганой матушка нарекала?

Сердце девичье ещё сильнее забилось.

— Давно было. Драганой все зовут.

— Как батюшка наказывал, — вспомнил дед.

Взглянула на Благовеста оторопело. Но ничего не молвила — замер взгляд на иссохшем теле.

Совсем плох. Час отпущенный можно вдохами и выдохами мерить.

— Разве не серчаешь на меня? — едва слышно вопрошал старик. — Если гневишься, имеешь дозволение. Сама знаешь.

Вздохнула Драгана тяжко. В груди тоска бесновалась. Помнила, какие холодные времена тогда выдались. 

Батюшка в лес ушёл, хоть какое живое зверьё поймать. Да боялись, не воротиться. Воротился, однако зима ещё долго лютовала. И многие её не пережили.

Вспомнила Драгана, как больно по спине били камни, что Благовест с саней швырял, плеть, что над девчонкой заносил. Вспомнила, как слёзы жгли глаза.

Взглянула на старика, на тяжело опадающую грудь, на бороду косматую, на очи полуслепые.

Выдохнула — и легше стало.

— Что было, дед, то прошло. Поросло быльём. Обиду не держу. Уходи тихо-мирно.

Глядел на неё Благовест, будто на чуждом языке она залепетала.

— Водицы подай, — выдавил из себя наконец.

Драгана наполнила плошку и вернулась к деду. Села рядом, одной рукой обхватила за плечи и приподняла, а другой поднесла к устам утварь.

Благовест пил жадно, будто правда пожарище потушить намеревался. Потом обмяк в руках девицы, и она уложила его обратно.

— Свечу зажги, — прошептал Благовест, глядя в потолок.

Драгана бросила взгляд на стол.

— Так с лихвой ведь воску…

— Зажги ту, что хранится в чулане. В самом дальнем углу в стене брешь отыщешь — там её, родимую, и схоронил.

Глазами не сразу Драгана разыскала — быстрее чутьё подсказало.

Как воротилась в горницу.

Казалось бы, самая обыкновенная. Да только чёрная.

— Сам её выливал? 

Зажгла, пока старец хрипло поведал:

— Было время. В чулане спрятал, когда сельские наведывались. Поговаривали тогда, мол, колдовством чёрным занимаюсь. Не желал, чтобы увидели — пуще прежнего меня бы забоялись.

Вцепился старик в свечу крючковатыми пальцами. Мертвецкой хваткой. Взглянул на Драгану.

— Как догорит, испущу дух.

Думала девица, что-то ещё молвит Благовест, но долго он молчал, вглядываясь в потолок. Видя нечто, глазам живого уже недоступное.

Не отвлекала Драгана. На свечу глядела. Как огонёк плясал. Как воск таял.

— Чуешь его, чаровница? — вдруг вопрошал дед. 

Драгана и не ведала, что её больше сразило — что знать хочет или как окликнул. 

— Чуешь мой дух? Каков он?

Драгана склонила голову.

— Едва теплится. 

— Да, зябко стало…

Девица намеревалась одеяло принести, но Благовест не позволил:

— Уж не надобно. Со мной будь, — голос его ослаб. — Скоро в путь? Рассвет не увижу?

Она промолчала. И он ведал, каков ответ.

— Страсть как тошно будет? Белый свет будет не мил?

Так вот чего недо-ясновидец страшится.

— Легче станет. Сердце от горести освободится.

Воск закапал старику на руки, но он не заметил.

— Как свершится? Как дух уйдёт?

— Упорхнёт, — просто ответила Драгана. — Будто птица из оконца вылетит.

Благовест протяжно выдохнул.

Помолчали, а свеча тем временем таяла, как жизнь человеческая.

— Не твори добра больше положенного, — вдруг прошептал старик, закрыв глаза. — И помни, с кем ты водишься, погубить тебя может. 

— Сам ведаешь, небось, что нечисть мне не страшна.

— А я и не про нечисть, — тяжело дыша, не открывая глаз, шепнул Благовест. — Шастаешь далече, болтаешь с кем-то на опушке леса.

— Ведаешь ли, с кем?

— С кем бы ни екшалась. Всё, что больше человека, таит для него угрозу.

— Такую судьбу мне предрекаешь? — тихо спросила Драгана.— Погибель?

Благовест не поднял век. Дышал всё тяжелее. Свеча стала крохотной, уже и огонёк едва теплился.

— Нет, я вижу тебя беловласой.

— Долго, стало быть, буду жить? — так же тихо молвила девица.

— Долго, девка. Зябко… — помолчал Благовест, а потом вдруг залепетал: — К огню будешь жаться, да не согреешься. На пламя глядеть станешь — из мрака не выберешься. Пристанище обратится темницей, а ты — проводницей. Зимы прежние покажутся тёплыми, а истаявшие лета — долгими. Коли воротиться захочешь, не сумеешь, но на зов людской откликнешься. 

— Чудно молвишь, складно, да не люблю загадки.

Стекал воск по рукам.

— Зря, девка, напрасно. Доля твоя — молчать да выть, летать да слыть девкой крикливой да мудрой да…

Забормотал дед себе под нос так быстро — ни слова не поймёшь, ни смысла не сложишь.

— Благовест, — окликнула Драгана. 

Не ответил. Только лепетал едва слышно и неясно.

— Благовест!

Погасла свеча — и уста замерли.

Прикоснулась Драгана к щеке морщинистой, холодной. Закрыла глаза. Склонилась над Благовестом, коснулась губами лба.

Раздался в полумраке шорох, будто птичка где-то вспорхнула.

Вспорхнула — да в оконце вылетела.

Вся клеть уже пропиталась запахом свежесрубленного дерева.

Лавки и половицы до потолка завалены были большими и мелкими брёвнами. Одних ещё не касался плотницкий инструмент, а другие были наполовину вырезаны, и совсем скоро предстояло им превратиться в столы, стулья и кровати. Пни когда-то с корнями выкорчеванных многолетних деревьев служили табуретами. В углу стояли корыта, до краёв заполненные стружкой. На стенах висели плотницкие оснастки и многочисленные деревянные вещицы для неизвестно какого потребления. В распахнутые оконца проникал солнечный свет. Пылинки кружились и блестели, рисуя в воздухе причудливые узоры.

Под ногами шуршали опилки и остатки древесной коры. Но Драгана ступала медленно и бесшумно, будто кошка.

Послышался высокий мальчишечий голосочек.

— Я так не могу… Сделай ты, а! — едва не плакало дитя.

Драгана остановилась и потихоньку выглянула из-за высокой горы брёвен.

Мальчонка прижимал к груди топор, с рукоятью настолько косой-кривой, что без слёз на орудие не взглянешь.

— Апчхи! — раздалось на всю клеть.

Дитя вытерло нос и просяще установилось на плотника. Тот сидел на пне, будто и не обращая ни мальчика внимания. Разменными, отточенными движениями рубил сучья со ствола дуба.

— Делов-то! Ты сильный — вон какие ручищи.

И правда, что надобно: жилистые и крепкие хорошо видно, рукава-то были закатаны.

— Умение да мастерство главнее, могут с лихвой восполнить недостаток силы или выносливости, — послышался густой, смолистый голос.

— Ты умелый плотник, — канючило дитя. — Мастер первой руки, — заискивал он, пока тот продолжал работу. — Не только с плотничьей работой справляешься, но можешь отделывать окна и двери, настилать полы и потолки…

— Не всему в один день научился, — назидательно молвил плотник, оставив без внимания откровенную детскую лесть. — И ты сдюжишь. Коли учиться будешь, а не волком выть.

— Тяжко мне. Ну пожалууууйста, — с отчаянием пролепетал мальчонка.

— До четырнадцати лет дожил, а нынче плакаться вздумал, — пробормотал недовольно плотник, но от ствола дуба так и не отвлёкся. — Все начинают постигать плотницкое дело с изготовления топора. И ты с колыбели ведаешь: топорище надобно насадить, правильно расклинить, чтоб не слетело потом, зачистить стеклянным осколком. На свой глянь. Рукоять корявее ветви, что согнулась в зимнюю стужу. Чужой инструмент просить станешь? Дело то дурное, особливо если топор берёшь.

— Ведаю, — буркнуло дитя, потупя взор.

— Знаешь — что ж клянчишь? — как прежде, спокойно вопрошал молодец.

Мальчонка не ответил.

Плотник занёс топор, да так сук и не обрубил. Поднял лицо. Чело высокое, брови соболиные, губы алые.

Взглянул на дитя.

— Светозар.

Тот не ответил.

— Светозар, — снова окликнул плотник, наклонившись чуть вперёд, чтобы заглянуть ему в глаза. — Сто лет требовал обзавестись своим инструментом — а нынче что? — спросил с участием.

Малец и на этот раз промолчал.

— Из поколения в поколение передаётся наше мастерство.

Родство их бросалось в глаза. У обоих волосы были насыщенного бурого оттенка, какой бывает у медвежьего меха по осени.

— Чувствуешь ты дерево или нет — всё равно надобно начинать работать. На том и стоит плотницкое мастерство.

— У меня никогда не получится, как у тебя, — признался Светозар голосом натужным, будто кашель из груди хотел вырваться.

Взгляд плотника потеплел.

— Когда мне было столько же, как тебе, я батюшке то же самое сказал.

Мальчик резко вскинул голову и взглянул на плотника очами огромными, полными надежды.

— А теперь ты меня умельцем кличешь.

— Врёшь! — воскликнул Светозар.

Плотник усмехнулся.

— На кой мне врать? Иди у батюшки выспроси.

Молодец вернулся к работе, дозволяя Светозару ещё немного посомневаться да подивиться.

— Правда, что ль? — наконец выдал тот, когда плотник успел уже обрубить несколько толстых сучьев.

— Правда, — продолжал стругать. — Так что всё у тебя получится. Перестань жалиться.

Светозар засиял, как начищенный пятак.

Плотник поднял голову.

— К утру принеси мне новую рукоять, а эту закопай-ка в огороде, пока батюшка не увидал да не забранился.

Светозар деловито кивнул и выбежал из клети, угрожающе размахивая своим топором-потворой.

— Повезло ему с братцем, — громко молвила девица.

Она оставалась в тени, и плотник не мог её видеть, но голос тотчас узнал, и ничто в лике его не изменилось.

— Драгана, — на выдохе произнёс молодец, и сердце девичье радостно забилось.

— Горислав, — так же молвила девица.

— По-прежнему желаешь застать врасплох? — спросил он, обернувшись, словно наверняка ведая, где именно в тени скрывается Драгана.

— И по-прежнему не выходит.

Как бы тихо девица не ходила, от плотника не всегда удавалось скрыться. У него слух звериный — шевеление воздуха, и то чует. Сама приложила к тому руку.

Драгана вышла из тени. Их взгляды встретились.

— Неплохой из тебя батюшка будет. Правду говорят, жениться тебе пора.

Плотник долго глядел на девицу, но ни слова так и не молвил, только на лбу борозды пролегли.

Горислав вернулся к работе.

Не жаловал он такие разговоры, а Драгана и рада дразнить друга детства.

— Надобно Светозару за голову браться. Любовь и умение работать топором прививать должно с детства. В нашем роду не стать плотником стыдно. Да и нужда, рано ли поздно, принудит.

Таков Горислав. Не скажет, как ему тошно слышать чужие речи, просто заговорит о другом. Али топором будет рубать, как нынче, покуда сучьев не останется.

Совестно стало Драгане, что она над молодцем подшучивает.

Совестно, да не от всей души.

Улыбнулась и молвила:

— Наставником быть — твоё призвание. Да опасное.

Он замер и взглянул на неё исподлобья.

— Ты не о моём брате, — всё же откликнулся.

Драгана глядела на него прямо.

— Не веди беседу о дурных и верных поступках. Не после того, как к Благовесту ходила.

Девица, может, и удивилась бы — да только слишком хорошо знала молодца.

— Уже слыхал.

— В селении вести скоро разносятся. Дух испустил?

Драгана кивнула. Выглядела непривычно присмиревший, и Горислав это заметил.

— Как прежде, клял, на чём свет стоит?

На лице девицы расцвела улыбка.

— Напрасно о людях думаешь горше, чем они есть.

Драгана взяла ближайшую деревянную игрушку. Та покамест не до конца была вырезана, но уже угадывались черты божеского лика.

«Не похож, — подумалось Драгане. — И кто только попросил себе? Из жнецов, может, кто?»

Девица потеряла бдительность, пока на идола глядела да в думах своих утопала. Даже не услыхала шорох стружки под ногами. Вздрогнула от неожиданности, стоило мужским пальцам коснуться её руки, забирая фигурку.

Шершавые, покрытые мозолями и грубоватые. Но прикосновение мягкое, маловесное, едва не ласковое.

Кровь гулко застучала в висках.

Обернулась резко, едва не оступилась.

В шаге замер. Видать, сам не ожидал, что так близко окажутся.

Позабыла, какой он сильный и рослый. Чтобы в лицо взглянуть, пришлось голову запрокинуть.

Невольно залюбовалась Гориславом. Челюсть крепкая, нос тонкий, глаза карие, нынче аж медовые от яркого света солнечного. Тёмные волосы курчавятся у могучей шеи, словно только давече из речки вышел.

Мозолистые руки легонько сжали её ладони в своих.

А ведь и правда, хорош собой. Лицо мужественное. Тело — подавно загляденье: грудь, как камень, так и хочется прижаться.

Жених видный. Любая зрячая хоть в это мгновенье семейство создавать прытко побежит — только бы Горислав позвал.

Тоска в груди поселилась. Хотела отступить, руку из хватки вырвать, да молодец молвил едва слышно:

— Агана.

Только когда одни оставались, звал её так. Как матушка в детстве. Один только он теперь это имя и помнил.

Горислав оглядывал её лицо задумчиво, будто искал что. Зрачки нежданно стали большими, хоть в клети было, как и прежде, лучезарно. А девице аж душно стало. Солнце, что ль, так припекло?..

— Сердце нараспашку, — прошептал Горислав. — Некогда тебя погубит. — В его очах поселилась горесть. — И меня разом с тобою.

От печали в его облике и голосе вздрогнула Драгана. Выдохнула, словно наваждение прогоняя, и ринулась подальше, покуда чего не учудила.

Не надобно Гориславу её так называть, а ей нечего в его медовые очи засматриваться. Утонуть можно к лешему.

Жениться пора ему.

Да только не её это дело.

— Кто бы корил? — ощетинилась Драгана, решив, что орудия иного у неё нет.

Горислав аж отступил от неожиданности, заметив, как вспыхнули зелёные девичьи глаза.

— У батюшки бы плотницкому делу и дальше учился — и горя не знал. Старики в селении никого не слушают, а ты в бой бросаешься раз за разом.

— Детей бросить не могу, сама знаешь, — заворчал молодец. — Вожусь с ними, учу, что сам умею. Всё чаю, что того ли другого схоронить удастся. Но сама ведаешь, как уйдут, к утру их лес сожрёт, а назад только косточки воротит. Ито хорошо если.

— Старики сумасбродят, околесицу несут, — прорычала сквозь зубы Драгана, и вправду серчая. — А молодняк гибнет. Горой не встанешь, от беды не упасёшь.

— Разве только знахарку уговоришь помочь, — тихо молвил Горислав.

Взглянули друг на друга. Понимание между ними нитью протянулось, будто клубок какой раскрутили.

— Дитятком неразумным была, а меня от смерти избавила. Коли не ты, так бы в лесу и сгинул, как другие погибают. Как их оставить на произвол судьбы?

Произвол... Взглянула Драгана на идола в руках Горислава — и тошно стало от нелёгких дум.

Сама не заметила, как назад побрела. На что-то наткнулась, и пошатнуло её. Благо, молодец подхватил, не то так и полетела бы на половицы, в древесную стружку.

Драгана обернулась и увидала ступку новую. Незавершённую ещё. Но уж нынче несомненно красивую.

Большая, до бедра девице доставала. Из берёзового полена, из цельного куска. Внутри уже была выдолблена глубокая впадина. А у верхушки по кругу вился резной узор дивной красоты.

Горислав полотно схватил и поспешно закинул на ступу.

Но поздно — очи Драгановы зажглись яркой зеленью.

— Моя что ль?! — воскликнула, не удержав ликования.

Молодец заулыбался её неприкрытой радости.

— Добротная будет, — признался он, — тяжёлая. Будешь зёрна толочь расторопнее, чем орехи щёлкать.

Драгана ещё шире заулыбалась.

— Пест ещё сделаю, — добавил. — Осьмуше отдам, чтобы конец обил в кузнице железом. А всерёдке перемычку-перехват сооружу, дабы в руки брать было сподручнее.

— С батюшкой управились? — просияла девица.

Он помолчал.

— Эту сам, — молвил наконец. — Как ты просила.

Не в силах держаться тихо-смирно, подскочила Драгана и порывисто обняла Горислава. Он едва равновесие не растерял, оторопел, но потом прижал девицу к крепкой груди.

— Буду чаять её, — сказала Драгана, отпрянув. — По такому поводу, так и быть, пойдём в лес.

Молодец округлил глаза.

— Но только коли покличут. Без надобности испытывать судьбу не станем.

— Агана…

— Перечить не вздумай, — строго велела девица и повторила задумчиво: — Только если покличут.

Промолчал Горислав, хоть ведали оба, за кого Драгана беспокоится.

Сильный молодец, бравый, от любого обидчика убережёт. Да только мечутся по лесу такие порождения, от коих ни других защитить, ни самому спастись ни одному смертному не удастся. Даже Гориславу.

Воротившись домой, Драгана ещё издалека увидала Любу, бабу дюжую да пышнотелую. 

Стояла та у плетня и с кислой миной глядела исподлобья на матушку Драганову.  

— Нелюдимые — и всё тут. Что упираться?

— Какие же мы нелюдимые? — приветно улыбаясь, молвила в ответ Зоряна. — Не сторонимся, но и сами в дела чужие носа не суём. Заходи гостем. Хлебом-солью потчевать будем.

Заметила Люба девицу и громче заговорила:

— Это варевом-то Драганы? Нет, благодарствуем, сами справимся.

Зоряна беззлобно усмехнулась. Переглянулась с дочерью. Норов Любин дряной, в спор ступать — себя не беречь. 

— Драга! — выскочил из избы Радомир и побежал девице навстречу.

Люба проводила недовольным взглядом.

— Сколько же ему? Одиннадцать, небось? 

— Тринадцать.

— А мелкий какой! — зацокала баба досадливо. — Косматый, мама!

Радомир подбежал к Драгане, та его по шевелюре потрепала. Он разулыбался. Вместе двинулись к избе.

— Что ж ты близко околачиваешься? А коли мамка обыщется? — видимо, отыскав себе новую жертву, привязалась Люба.

— Не просыхает его мамка, как батюшка сгинул, — вступилась Зоряна. — А тебе какой интерес?

— Твоя взяла. Никакого. Но коли прихвостня завели, что ж в бане не отмоете? Драгана, что ни день, без малого село водою заливает, кожу, видать, содрать свою чает, а малец погляди, какой замаранный. Бадью воды сжадничали, что ль?

Радомир мимо проходил. Зоряна, как прежде дочь, ласково потрепала мальчика по космам, а потом руку на плечо положила. Драгана остановилась перед женщинами.

— Здрав буди, Люба.

До земли поклонилась.

— Спасибо уж, — язвительно протянула баба, глядя на девицу придирчиво.

— Воротилась? — вопрошала Зоряна, и дочь ответила:

— Воротилась, матушка.

Люба не скрыла ехидной усмешки:

— Матушка.

Драгана зыркнула на соседку зелёными глазищами.

— Какая уж тебе? — буркнула Люба.

— Ведаю сама. Ступай, куда шла, — тихо-спокойно велела девица, не сводя взгляда со злобливой соседки.

— Да пойду уж. Некогда с вами тут… — и дальше что-то забормотала, шкандыбая по дороге.

Глядели вслед втроём и молчали, покуда с глаз долой не исчезла. Тогда только Драгана выдохнула.

— Что за небылицы снова рассказывала?

— Да как обычно, — откликнулась Зоряна, медленно поглаживая Радомира по плечам и задумчиво глядя на дорогу. — Кто кого в зиму бросил. Кто с кем на заднем дворе баловался. А потом молвила, что Благовест помер. Узнала, небось, что ты ходила. Чаяла выяснить, как всё свершилось.

— Что ж не спросила?

— Ты пришла, — Зоряна взглянула на дочь и улыбнулась. — Не решилась. Тебя, видать, побаивается.

Драгана как будто фыркнула, но очень тихо.

— К нашей великой радости, — добавила Зоряна.

Переглянулись, улыбнулись друг другу.

Постояли втроём молча. На небо глянули. Пока жалует погода. Но долго ли продлится?

— А в одном права, — задумчиво молвила Зоряна. 

Опять переглянулись. И по тоске в глазах поняла Драгана, что речи ей материны не по душе придутся.

—  Какая тебе матушка?

Драгана головой недовольно покачала, словно от дум неприятных избавиться надеялась. 

Зашла во двор, приблизилась к чучелу, поставленному на огороде для пугания чиликов.

— Не мачехой же тебя кликать, — сказала наконец. — Со времён, когда батюшка умер, иначе тебя не звала.

Зоряна и Радомир во двор зашли, калитку за собой закрыли.

— И то верно, — согласилась матушка, наблюдая, как Драгана на чучеле лохмотья поправляет.

Ветер вчера всё растрепал, пугало чуть с корнем из земли не выдрал.

Девица почувствовала на себе тяжёлый взгляд, свой подняла, на Зоряну почти строго посмотрела.

— То баба злая, к сердцу брать себе дороже.

— Тебя услышит — добрее не станет, — заметила Зоряна.

— Ну и чёрт с ней.

Женщина кивнула.

— Может, потому сквернословит, — вдруг сказала задумчиво, — что перста у тебя тоньше и белее, ланиты и уста краше, а груди пышнее?

Молвила и засмеялась, хоть и хрипловато, зато от всей души.

Усмехнулась и девица. Только мальчонку к себе притянула, уши ему закрыла.

— Матушка, что ты мелешь? Радомир, не слушай её.

Посмеялись ещё — да пошли в избу. 

* * *

Драгана засыпала в ступу зерно и пошла пестом толочь да растирать. Начала медленно, терпеливо. А потом, как появилась первая шелуха, принялась ударять посильнее.

— Слыхала, что Яромила опять учудила? — крикнула Зоряна из бабьего кута.

— Что же? — не переставая толочь, откликнулась Драгана.

—  Твердислав по бабам шастает, а Яромила его гоняет. Не пустила из избы в ночь, а тот запил. Не просыхает. Она давай бабам жалиться. Говорит, к ведьме какой ходил, вот она его и заговорила.

— Заговорила гулять? — не подымая головы, уточнила Драгана.

— Если бы, — усмехнулась Зоряна. — Пить.

Девица взглянула на матушку.

— А не оттого пьёт, что к бабам его не пускают? — приподняв бровь, вопрошала Драгана.

Зоряна перестала утварью стучать. Вышла из бабьего кута, на дочь посмотрела. Улыбнулась во весь рот.

— Вот и люди судачат. Говорят, как дома остаётся Твердислав, так убалтывает она его. Продыху не даёт. Лает, как собака. Вот он по бабам. А глядишь, нынче ловит она его, не позволяет. Он давече и дрова колоть просился, и рыбы наловить обещался. Не выпустила.

Драгана обняла пест.

— На цепь его хоть посадила бы, — насмешливо заметила девица.

— То-то же. Отчепилась бы уже ото всех. Знаем, как начнёт она визжать да пилить, сил нет слушать. У нас, баб, не то что у мужика.

— Люба, небось, нашептала, что в чужой избе творится? — улыбнулась Драгана. 

Зоряна отнекиваться не стала.

— Люба. Да только всё селение и без неё о том болтает.

Драгана головой покачала, извлекла пест из ступы и рукой поворошила, дабы поглядеть, сколько зёрен удалось очистить.

— Так что гляди, ещё к нам явится.

Девица пест едва не выронила.

— К нам на кой?

— На той, что помощи потребует.

Драгана хмыкнула и зёрна толочь продолжила.

— Давай я, ты долго уж, устала, поди, — начала, было, Зоряна, но скоро её Драгана прогнала от ступы.

— Ну-ну, не надобно тебе, — зашипела на матушку. — Отойди-ка.

— Да что ты меня бережёшь… 

— Сама знаешь. И вопросы глупые не задавай! — беззлобно отчитала Драгана. — Кыш, сказала.

Девица пересыпала зерно из ступы в ведро.

— Тут оставайся. Радомиром быстро справимся.

Мальчик услышал своё имя, вскочил с лавки. За Драганой побежал, только пятки сверкали.

Вынесли ведро во двор. Вдвоём на земле полотно расстелили, зерно высыпали. Веяли его по ветру, чтобы от шелухи очистить. Крупу готовую в миску собрали. Тогда крикнула девица матушке:

— Молоко в печи грей!

Радомир воды принёс — промыли. Не успели воду слить, как из избы раздался крик громкий да торопкий, а затем загромыхало так, будто небеса разверзлись.

Подпрыгнули Драгана с Радомиром, переглянулись испуганно. С места сорвались. Куда вёдра, куда крупа! Всё побросали.

Примчались в горницу, а Зоряна на половицах лежит, с бока на бок перекатывается, воет да плачет.

— Матушка!

Упали перед ней на колени. 

— Почему рухнула? Где ушиблась?

— Ступу хотела перевернуть, не сдюжала да и полетела вместе с ней.

На мгновенье Драгана бросила злой взгляд на ступу, что рядом лежала. 

Хорошо, видать, матушка упала — на ступе и той трещина пошла.

— Вот сдалась тебе! — кинула девица гневно, а сама Зоряну всю ощупала с головы до пят и приложила руки к вискам.

Сомкнула веки, вдохнула поглубже и зашептала заговор. Тихо-тихо.

Сначала заканючила Зоряна, но спустя время присмирела в объятиях. Наконец шумно выдохнула.

— Полегшало? — догадалась девица, и матушка кивнула.

— Повезло с тобой.

— Убежит! — воскликнул Радомир, заметив, как молоко уже приготовилось выскочить из чугунка на свободу.

Молвил и побежал с огня снимать.

— Хоть поставить успела, — прошептала Зоряна и с трудом встала, опираясь всем весом на протянутые руки Драганы.

— Сколько же просила тебя… — начала, было, девица, да махнула рукой.

Радомир принёс миску. Засыпали крупу в чугунок. Кашу поварили, оставили в печке томиться.

Сколько бы матушка за дела не порывалась схватиться, только «нуууу» и «кыш» от Драганы слышала.

— Блины хоть дай испечь, неужто твоими давиться станем?! — едва не заплакала Зоряна, и так она жалобно на дочь смотрела, что Драгана посмеялась и смилостивилась.

— Леший с тобою. Пеки!

Пока Зоряна суетилась вокруг блинов, радостно, хоть и прихрамывая, Драгана и Радомир пошли избу убирать. Дело спорилось, и скоро сели за стол. Каша получилась на редкость ароматной да вкусной, а блины ещё лучше.

Ступа накормила всё семейство — пускай люди в той избе и семейством-то не были вовсе. Вдова. Падчерица. Да сирота.

Поели. Радомира домой отправили. Спать легли. Зоряна на печи ушибленное бедро никак не могла уложить. От боли постанывала и кряхтела. Но благо, захрапела быстро.А Драгана долго лежала без сна. 

В оконце луна виднелась. Семаргл пока лишь щурился, но скоро полукружие в полное светило превратится. Волки на луну завоют. Нечисть пробудится.

Зоряна повернулась и болезненно застонала. Но не проснулась. А у Драганы в груди так от тоски защемило, что хоть плач. Привиделось, что однажды случится с матушкой беда, и никакой заговор не поможет.

Мать Драганы умерла при родах. Батюшка жену новую взял молодую. Как Драгана подросла, добрыми соратниками стали. Бывало, батюшку своего девица не понимала, но Зоряну всегда чуяла и чувства её хорошо разгадывала.

Не привыкла девица сопли распускать. Потому отвернулась от Семаргла, подтянула одеяло к самому носу и закрыла глаза.

«Чему быть, того не миновать. А покамест поживём», — так подумала Драгана. 

Что бы там впереди ни чаяло, она всегда заведомо узнает и сделает, что должно, лишь бы Зоряна подольше в здравии оставалась. Потому что в этой избе хоть холодной, хоть тёплой, но без Зоряны Драгане было бы нестерпимо одиноко.

Вода игриво журчала.

И у берега, когда запрыгивала на песчаную косу, и когда выплёскивалась из ведра, и когда в корыто заливалась заботливыми руками. Девки же ойкали и взвизгивали едва не каждый раз, как погружались в воду. Будто не торчали в ней с самого утра. Была водица ещё не студёной, но уже по-осеннему неприветной.

Стирались бабы на речке. Те, что постарше, сплетничали о соседках, а то и просто откровенно ворчали. Молодки же больше о мужиках болтали. Время от времени плескала какая одна на другую.

— Ожана так и не пришла, — молвил кто-то, и ей ответили:

— По что ей приходить? Она уж в бане всё выстирала.

— Ну в бане все мы стирали. Загодя одёжу пропарили в печи. 

— То пропарили, — заспорили девки. — А полоскать на речку пришли. 

— Все знают, не к добру в бане стираться, — вмешались рядом бабы постарше. 

Бросили свои одежды. Сказали строго: 

— Нарушать это — только банника огорчать.

Девки притихли, дальше языками чесать не стали. Принялись мять да вальком колотить мокрые грубые холстины из льна. Вальки очень напоминали самих девок: утолщение на конце рукояти казалось головой, рабочая часть — туловищем, а перекрестие у основания — руками.

— Мать дала бы ей наказ — девчонку от худа уберегла.

«Да какой там наказ, — подумалось Драгане. — Любе бы самой кто какой наказ дал…»

Всё это время девица в беседу не вступала, хоть прям под носом у собеседниц чистила кропотливо и любовно самое нарядное своё платье.

Заколотили молодые пуще прежнего. Не хотели, видать, слушать назидания старших.

Драгана же наоборот всё тише да бережнее наряд чистила. Полоскала — да о своём думала. Прислушивалась, как птицы ближе к обедне крикливее становились, как вдалеке лягушки квакали, как в селении собаки лаяли. Всегда бы такая тишь да гладь была, и матушка подольше бы рядом оставалась…

— Щелком стираешь? — спросила сбоку девка.

Драгана не сразу в себя пришла. Глядела на сельчанку задумчиво и молчала. Та даже повторно вопрошала.

— Раствор золы?

Опомнилась Драгана наконец. Улыбнулась снисходительно:

— Надобны мне ваши бучные камни.

— А что ж тогда? Как умудряешься и рубашку выбелить, и краски сохранить?

Помолчала, на девку глядя. Как та недовольно губы выпячивала и щёки надувала — гляди, пыхтеть ещё начнёт.

— Мыльнянка, — тихо молвила. 

Та всё одно не поняла.

— Чаго?

— Чаго, — насмешливо откликнулась Драгана. — Мыльный корень. Имельчаешь, замачивашь, процеживаешь и получаешь водицу. Только надобно не тянуть, не то быстро споганится.

Девка несколько раз моргнула, глядя на Драгану, а после и сглотнула, словно поблагодарить хотела, да поперхнулась.

Не успела Драгана усмехнуться снова, как рядом раздался душераздирающий крик. Чуть сердце из груди не выскочило. Кинула платье, закрутилась по сторонам, искала, кому помощь надобна. 

Веселина корыто опрокинула и бросилась наутёк. Бабы тоже — врассыпную. Драгана к девке — так друг на дружку и напоролись.

— Что орёшь? — встряхнув девку за плечи, вопрошала Драгана. — Больно где?

— Там-там! — трясущимся перстом на корыто указала. — Там окаянная!

Трясти её было бесполезно: хоть за косу из речки тащи, ничего не добьёшься. 

Опрокинула Драгана корыто на глазах испуганных баб — и оторопела.

Сидела на крупном листе русалочьего цветка огромная жаба. Глаза выпучила от страха, но не двигалась, видать, пошевелиться боялась — ещё корытом пришибут.

Драгана как засмеялась — все бабы аж к ней двинулись, правда, боязливо, без спешки.

— Что там? — зашумели со всех сторон.

Под корытом безопаснее было, а нынче перетряслась жаба — прыгнула в воду и была такова.

— Гадов беспомощных боитесь? — улыбнулась Драгана.

— Прибить бы — да и всё! — злобно завопила Веселина, ринувшись к корыту.

Нынче уже без страха, ясно дело: жабы-то и след простыл.

До того Драгану вид глупой девки взбесил, что не выдержала — решила подшутить.

— Они младенцы, проклятые матерями, — понизив голос, прошипела она. — Никогда на них не посягайте, — велела, обводя взглядом баб, что рты пооткрывали. — Вцепится жаба али лягушка — не оторвёшь, останется с ней только и помирать.

Бабы непривычно тихо и молчаливо разбрелись к своим корытам, и впредь не больно были словоохотливы.

Драгана вернулась к своему платью. 

Упёрла руки в боки.

Эх, только зря бросила — теперь вся холстина в ряске…

Рядом с корытом показалась лягушка. Выпученными глазами на Драгану глянула. Будто жалится пришла за свою сестру обиженную.

Поглядела Драгана на дитя топей да болот. Маленькая. Кожица разных оттенков зелёного. Красивая. Блестит на свету.

— И что они так голосят, как вас видят? — удивлённо пробормотала Драгана, а сама принялась одежу от ряски очищать. 

— Такими речами соратников не отыщешь, — донёсся с берега знакомый женский голос. — И без того девки тебя сторонятся.

Драгана оглянулась. И правда, бабы все разошлись, а от неё подальше, чем от других.

Девица усмехнулась и воротилась к делу.

— Но гадов страшатся больше меня.

— И правда.

— Да и не нужон мне никто. Ты есть.

Дарина улыбнулась в ответ. Присела на землю. Ноги в воду опустила, поморщилась.

— Холодно! — пожалилась, однако из воды не вылезла. — Самое красивое платье стираешь? К добру? 

Драгана хитро взглянула на Дарину.

— Небось. Поглядим.

— Это хорошо, — весело сказала девка, а потом вдруг хмурной стала. — Тут о тебе спрашивала одна баба. 

Драгана промолчала, и Дарина продолжила:

— Помогнуть надобно. Что-то худое. Но молвить на стала — испужалась чего. Сказала я ей, что девка ты в меру вредная, но мудрая. Коли посчитаешь потребным, поможешь и словом, и делом.

Драгана усмехнулась по своему обыкновению, но ничего не ответила. Глядела на холстину. Увидала какую-то грязюку и тереть начала рукав. Дарина хорошо её норов знала, потому заговорила о другом:

— Ты мне скажи… — замялась, раскраснелась, — про дитя…

Нынче Драгана разулыбалась по-настоящему. Взглянула на Дарину, да за широкой рубахой не видать было утробы.

— Прежде страшилась, что не дождёшься. А нынче мнится что? Спи тихо-мирно. Дитя твоё сильное на свет явится, само нечисть от тебя любую отгонит.

Дарина засияла.

— Ой, миленькая, правда?!

Драгана кивнула. Задумалась, засомневалась, но всё-таки молвила:

— Златосветом наречёте.

Лицо Дарины вытянулось от удивления.

— Волот тебе сказал? — вопрошала и в сердцах хлестнула ладонью по колену.

— Молчал твой мужик. Сама ведаю.

Драгана подняла голову и взглянула на подругу. Что-то ещё сказать желала, да вдруг замерла, шею вытянула, кого-то за спиной Дарины завидев.

Девка обернулась, поглядела, но никого не отыскала.

— Узрела кого?

Драгана кивнула. На лбу появились задумчивые морщины.

— Не пугайся. Не за спиною стоят, а далече. Давно они тут.

— И кто же там? — Дарина выпучила глаза, но голос звучал спокойно.

Драгана помолчала. После ответила:

— Мавки. 

Дарина побледнела. Положила руку на утробу.

— Девоньки утопленные или своими же матерями загубленные?..

Драгана опять кивнула. Тоска отразилась на её лике, заплескалась в зелёных глазах, как ряска на воде.

— Девкам не говори, — тихо молвила Дарина. — Заголосят пуще прежнего.

Девки потом много раз голосили. И кликали Драгану во спасение. Да не из-за мавок, коих не видали, а чтобы от гадов уберечься. Хоть и были те самыми безобидными обитателями здешних мест.

* * *

После полудня Драгана отдала чистую одежу Радомиру. Уже отпустить его хотела, но потом остановила. Пришлось его самого в речке едва не искупать. Права была Люба — весь замаранный. А как отмыла девица мальчонку, показались и щёки румяные и лоб белоснежный. 

Наказала к матушке всё отнести, а сама на поляну пошла. Баловала погодка, прям солнце припекало, так и хотелось воздухом свежим вдоволь надышаться.

Травы заготавливать надобно раньше — полнолуниями двумя, да только часто сельчане стали за помощью обращаться — того и гляди, к первым морозам поредеют запасы. А версень Драгане не указ — всё равно сделает так, чтобы травы пользу приносили.

Бродила девица по полянам, а как жарко становилось, пряталась в тени деревьев леска, что близёхонько стоял.

Не боялась Драгана ни мавок, ни полуденниц, ни лешего. Спокойно было на сердце. Чем больше трав наберёт, тем лучше за матушкой ухаживать будет. И хвори тогда не надобно страшиться.

Замерла девица над колеристым вереском, как только человека почуяла. 

Голову склонила в сторону, прислушиваясь. Обычно поступь эта знакомая спокойной бывала, настороженной, тихой. Даже Драгане непросто давалось различить шаги. 

Однако же нынче мчал Горислав по леску редкому быстро и непривычно шумно, видать, на корнях оступался.

И что его так встревожило? Словно гонится кто следом.

Вылетел плотник на поляну. Драгану не заметил. Похоже, вообще ничего вокруг не видел.

— Сразу прям! Как же! — рыкнул в сердцах, как медведь первой оттепелью разбуженный — голодный и злой.

Загляделась Драгана на Горислава. На стан крепкий. На плечи широкие. На грудь, от дыхания тяжко вздымающуюся. 

Как поняла, что не гонится за ним никто — разгневали молодца, и только — улыбнулась. Непривычно видеть невозмутимого и знающего меру Горислава вспыльчивым да несдержанным.

Однако скоро улыбка погасла. Стоило молодцу пробормотать:

— Горя не ведал. Так упрямый он, что ослина! Сдались батюшке Веселина, Ожана, Купана! Ну уж нет, дудки. По моему будет!

Догадалась Драгана тотчас же, о чём плотник кручинится, и самой ей тоскливо стало. Сердце будто в тисках сжали.

Ей бы убраться подобру-поздорову, только чёрт дёрнул к носу сорванный цветок поднести. Оттого чихнула громко. На всю поляну.

Не вздрогнул Горислав — не робкого был десятка, но плечи его напряглись, и он обернулся. 

Увидел девицу. Веки досадливо сомкнул. Открыл глаза. На Драгану взглянул… не пойми как.

Понимание в том взгляде угадывалось, годы, что вместе провели, с самого первого дня, как в лесу дитями встретились.

Одно девица точно ведала: ничего хорошего тот взгляд не сулил. Оттого сердце её пуще прежнего захмурнело.

Убираться надобно.

— Целебна трава, если собирать её знаючи, — тяжко вздохнув, молвил Горислав и к Драгане приблизился. — Всякой былинки знаешь вес и место. Каких только знаний в голове нет. Как всё упомнить можно?

Драгана отвернулась от Горислава, принялась травы собирать. Но откликнулась сразу:

— Не так уж тягостно.

Чего о душе девичьей не скажешь.

Не хотелось Драгане чахнуть. Не желала она, и чтобы Горислав печалился, потому по обыкновению своему решила подшутить.

Увидала несколько чудом ещё не отцветших васильков, подошла и сорвала. 

— Молва ходит, что василёк вырос из голубых глаз молодца красного, — вспомнилось. — В лес его русалки заманили. Щекотали до икоты, а после до оханья, до воздыхания и хрипа, до стенаний сладостных. Услаждали Василя, а потом замучили до смерти.

Шутки — оно всегда к лучшему. Какая бы беда не пришла, посмеёшься, и легше меж людьми становится. 

Обернулась Драгана, на Горислава хитро взглянула.

Да только ошиблась девица на этот раз…

Ветер волосы развивал — никак, прислуживал. Глаза светлые, медовые, манящие. Ещё и глядел Горислав тоскливо, словно думы его какие нелёгкие одолевали. 

До чего хорош собою…

А нынче особливо красен, когда зарделся от слов о том, что там с русалками у молодца творилось, прежде чем погибель его настигла. 

Поняла Драгана свой промах, да поздно было отступать. Потому только улыбнулась с беззаботным видом. 

Заметила на поляне цветы — сиреневые, а ещё другие — лучезарные, как яичные желтки.

— Или вот Иван-да-Марья. Брат с сестрой. Любили один другого запретною любовью. В лесу таились ото всех под покровом ночи. Кто ведает, какие тайны тот лес ото всех уберёг?

Горислав покачал головой, глядя Драгане в глаза. Засмеялась она тихо, заметив, как щёки его горят. 

Да вдруг подсказал ей нюх, что близёхонько растеньице славное.

Зашарила взглядом, упал он на причудливую сон-траву.

Задумалась девица, надобно ли срывать. Запах одуряет, а главное — обладает трава пророческою силою. Коли положить пучок под изголовье на ночь, покажется судьба в сонных видениях.

«А почём она мне? — вдруг вопрошала себя Драгана. — И без неё ведаю, что будет».

— Голову мне морочишь на что?

Вздрогнула девица, когда шёпот прямо над её ухом прозвучал. А следом и дрожь по коже побежала. Тепло стало, а то и вовсе жарко.

Пахло от Горислава лесом. Душисто. Драгане даже подумалось, не сон-трава ли её так одурила.

Она повернулась и замерла, не в силах ни шаг назад ступить, ни к нему не решаясь прильнуть. 

— По нраву тебе меня мучить, — молвил Горислав тихо.

Взгляд мужний блуждал по её лику задумчиво. 

— Не ведаю, о чём ты, — набрехала Драгана, завороженно на него глядя.

С волнением придумывала, как бы улизнуть с этой поляны. Только вот ноги предательские стали непослушными.

Глядела на Горислава, в его полные тоски очи, и чуяла, что, как пчела, в меду том всё больше вязнет.

— Не ведаешь? — усмехнулся он, только горько получилось. 

А после молвил Горислав так, будто и не желал произносить, да только не удержался: 

— Ружаная, как листва в эту пору. Будто  лисица. И хитрая такая же. Всё врёшь, будто не знаешь. Когда устанешь уже отпираться?

Что угодно было в его густом, грубоватом голосе, только не укор.

Перед открытым взглядом, что проникал в самую душу, не сумела Драгана ни едкое что сказать, ни даже пошутить.

— Горислав, не надобно нам с тобой так говорить. С детства знаемся, всегда ладили. Друзьями верными друг другу так и останемся…

— Не могу это слышать, — с мукою в голосе признался Горислав.

Взгляда не отводил, потому Драгана в сторону голову повернула, лишь бы взор свой спрятать.

Сделал он к ней шаг.

— Из груди будто сердце выдернуть желают, — зашептал безотрадно. — Молвишь всегда одно. А глаза… так и манят. Сил моих нет. Не знаю, где от тебя укрыться. Даже когда сплю, глаза эти передо мною.

Забыла Драгана, как дышать. Голову невольно подняла, однако взгляд его тёплый да тягучий легше не учинил.

— На поляну притащился, думал, хоть нынче думать о тебе перестану, а ты тут. Как мне быть другом твоим верным? — доверительно молвил он и в глаза заунывно взглянул. — Беседу с батюшкой предвидела? И что ему поведаю, знала?

Сглотнула Драгана. Не ответила. Хотела к травам воротиться, но Горислав догадался и не позволил — обхватил за руку, к себе повернул.

На девицу словно кипяток плеснули. Загорелись щёки. Уж какая бойкая бывала, а тут все слова растеряла.

— Знала, что он заупрямится? Слушать меня не станет?

Склонился над ней Горислав. Кто другой, может, и испугался его рослости да крепкой хватки, только вот Драгане наоборот захотелось ещё ближе к нему стать. 

Никакой управы не было, потому зыркнула девица на Горислава деланно зло и прошипела:

— Не надобно было с ним говорить обо мне — и всё тут! Сам знаешь, в селении всяк по-своему ко мне относится.

— Да к лешему всякого! — воскликнул Горислав, дёрнул к себе руку Драганову, и остался меж ними только шаг какой несчастный. — Агана… — прошептал. 

Ладонь к косе ружаной приблизил, да вовремя спохватился — отпрянул. 

— К лешему и батюшку, — молвил всё так же тихо, но серьёзно. — Мне бы только знать, что ты взаправду думаешь.

Взглянула Драгана на плотника. Как ни старалась тоску скрыть, видно, появилась она в её глазах, потому что взгляд Гориславов потемнел.

— Не надобно нам… — залепетала, когда он к ней склонился.

Прилетел издалека крик охотничьего рожка — вспыхнул ярок и тревожно строг.

Трубили мощно, затяжно и муторно. Кровь в жилах стыла.

Раздались у леса голоса мужицкие. Заголосили бабы.

Замерли Драгана и Горислав, друг другу в глаза глядя, за руки держась и не отпуская. 

Хоть и не ведал никто, кроме старцев, в какой день грянет мучение бесчеловечное, оба скоро догадались, что стряслось. Оба знали, чего нынче не миновать.

Тяжело вздохнула Драгана — и шёпотом молвила:

— Началось.

Верхушки деревьев смыкались будто у самого неба. А в чаще даже после полудня темно было, как ночью.

На поляне перед лесом собралось всё селение. Во главе старцы, мужики с длинными бородами да бабы с тремя оставшимися волосинами на макушке. Лбы испещрённые морщинами. Носы крючковатые. Кожа на кости натянута.

Не лучше Благовеста выглядят, а его меж тем колдуном опасным кликали. 

С важным видом полуслепыми глазами наблюдали старцы, как коршуны, за тем, как мальчиков — кого стригли, а кого уже на коней сажали.

Младшим было три-пять лет отроду. Самым старшим — по четырнадцать.

Никто не ведал, как старцы решали, кого в лес совсем мелким отправить, а с кем обождать следует. Много даров матушки и батюшки к ним несли, да не спасало это детей от тяжкой участи.

Не скоро всех остригли, не быстро на коней посадили. А как завершили, вышел вперёд один из старцев — тот, что ещё на ногах своих неплохо держался. 

— Провожаем наших дитяти в лес, — просипел старик. — Там познают они языки да премудрости, обретут умение оборачиваться в зверей. Вернутся к нам мужами.

Стояли многовековые деревья ратью бесстрашной, гордою. Дети малые на их фоне былинками казались, теми, что только-только сквозь землю пробились на белый свет. Мальчонки мелкие, хилые. Им бы к титьке материнской прижаться, а не в рощу к страданьям немыслимым топать…

— В прошлый раз сколько не воротились, — не выдержал Горислав.

Плечи его напряглись. Кулаки сжались. 

— Новых обрекают на погибель…

У Драганы и самой сердце кровью обливалось. Взглянула на батюшек. Горестны лица, головы опущены. У кого слёзы на землю копают. Взглянула на матушек. Кто зубы стискивает, кто волком воет.

Что поделаешь? Попробуют ослушаться — вычеркнут их мальчиков из рода-племени. Навсегда. И дело с концом. 

— Отправимся ночью туда, — проскрежетал сквозь стиснутые зубы Горислав, однако же Драгана качнула головой, и он поражённо на неё взглянул.

— Сама же молвила…

— Только коли люди о помощи попросят.

Брови Горислава ещё выше поползли.

— Не из гордости прошу, — тихо молвила девица. — Надобно поступать… — запнулась, — как велено.

Переглянулись с Гориславом. Ничего не сказал, только зубы крепче стиснул.

Не позабыл, стало быть, что не стоит Драгане вопросов никаких задавать.

— Как первая матушка чья придёт — не откажу в помощи, — добавила она. — Но и ты их не подгоняй.

Выдохнул Горислав тяжко, но откликнулся:

— Не стану.

Глядели молча, как дети к деревьям приблизились, и как лес их поглотил — всех без разбора.

* * *

— Кожу сдерёшь, — беззлобно жалилась Зоряна, пока Драгана тёрла её куском мыла. — До бездыханности доведёшь… 

Хотела что-то ещё сказать, да снова закашлялась так, что за грудь схватилась.

Уж весь вечер так продолжалось. Потому Зоряну в баню Драгана и потащила.

— Не стенай. Чуешь, какой запах хороший?

— Хороший, — согласилась Зоряна, вцепившись в край корыта, чтобы не улететь под крепкой рукой падчерицы. — Что ж это?

—  Лаванда, ромашка, щепка кипариса и кедра, полынь…

— Чую-чую горькую.

— Зато другие травы душистые.

— Загодя растёрла на шершавом камне? 

— А как же! Погоди ещё — веником отхожу добро, — молвила Драгана, схватила молодое прутьё и пошла им по плечам да спине матушку хлестать от души.

Закряхтела тотчас же Зоряна.

Жаркий пар наполнял невеликую, скромную с виду баньку, срубленную из брёвен. Мокрая сорочка прилипла к телу.

— Само хорошо от устали да от хвори, — приговаривала Драгана, продолжая отхаживать Зоряну веником.

— Хворь моя старость именуется, — откликнулась матушка, заставив девицу рассмеяться. — Старость да немощность.

— Другим поведай. Какие твои лета! Поживёшь покамест. Баня парит, баня правит, баня всё поправит.

— Вот уж правда, сердцу твоему банька света белого милее. Покрайняк кой-какую правду Люба глаголит.

Снова усмехнулась Драгана. Продолжила прутьями хлестать и под нос нашёптывать. 

Не прислушивалась Зоряна. Знала, что не надобно. Да и глуховата уж была.

Оставила Драгана на мгновенье матушку в покое. Залила в ведро с холодной водой настой травяной.

— Жаль, не морозы, —  посетовала. — Охотно бы тебя снегом растёрла.

— Хах, — захрипела Зоряна, пытаясь рассмеяться, только кашель её до конца не отпускал. — Кто бы усомнился.

— Остудить твоё истомлённое тело надобно.

Не успела матушка и ойкнуть, как скоро подняла Драгана ведро и опрокинула воду.

— С гуся вода — с Зоряны сухота! — зашептала девица.

— Эх, дюже добро! — воскликнула матушка, пока вода по волосам стекала.

Улыбнулась Драгана: всегда Зоряна похолоднее любила.

Взглянула девица на кожу. Чистой стала, свежей, даже морщинки некоторые поддались — разгладились.

— Довольна работой? — заметив дочерний взгляд, вопрошала Зоряна.

— А то! Тебя хоть нынче под венец!

Засмеялась матушка — хрипловато, но хоть не поперхнулась более.

Быстро Драгана ополоснулась. Не позабыла оставить в бане немного воды, в углу веник да кусок хлеба, что загодя в избе щедро посыпала солью. Надобно банника своего холить и лелеять.

— Не иначе как заново родилась, — порадовалась Зоряна, когда дочь её в избу привела и на печку уложила.

— Вот и спи. После баньки оно самое лучшее.

И вправду скоро матушка задремала. Захрапела на всю избу.

У Драганы же сна ни в одном глазу не было. Как воротились в избу, так всё выглядывала за околицу. Ночь уже настала, Семаргл на небосвод поднялся. А девица всё ждала. Звука ли, крика ли — гостя ночного? 

Из головы всё не шёл разговор с Гориславом. Но видно, как обычно, держал плотник слово своё — ни матушек, ни батюшек ни к чему не подталкивал и к Драгане никого не отправлял.

Всегда так. В первую ночь никто не приходит. Боятся старцев разгневать — глядишь, прознают.

Верно это — обождать. Да только тем  временем мальчики в лесу страдают. И оттого Драгане грустно стало.

Вдруг одолел Зоряну кашель. Забормотала сквозь сон какие-то ругательства, но не проснулась.

Поднялась Драгана на лавку. Склонилась над матушкой. Глубоко вдохнула, очи сомкнула, а после разомкнула. 

Увидел бы кто её нынче, кровь бы в жилах застыла.

Очи светлые, бельмами заплыли, зрачков не видать, во мраке белизной светятся.

Приложила ухо к груди материной. Не дышала Драгана, словно и ни к чему ей был воздух.

Мгновений несколько послушала. Шуршала будто пташка в груди. Тихо, медленно, но бодро.

Потом моргнула девица раз за разом — и пелена с глаз спала.

Легла Драгана на лавку, укуталась в одеяло, взглянула на Семаргла.

Как и каждую ночь, когда без сна лежала, слушала хриплое, но размеренное дыхание Зоряны и заклинала, чтобы ночей таких больше было.

Потом вновь вспомнила слова Гориславовы.

Никто так во дворе и не показался.

На прежнем Драгана стояла. Пока кто помощи не попросит, нос свой в чужие дела не сунет. Иначе будет худо.

Однако же при мысли, какие бесчинства в лесу непроходимом с дитями маленькими творятся, горько ей стало так, будто полыни пожевала. 

Что поделаешь? Какие зверства с людьми доля да боги не чинят, но самые страшные самим людом создаются. Да в почёте сберегаются.

Следующий день был настолько хмурной, как будто кто на завтрак вместо каши солнце съел, и теперь не видел его никто в селении.

Неясно было, когда день обратился ночью. Уж в небе показался Семаргл, задул холодный ветер, а Дранана всё мела у порога.

Смутное чувство одолевало девицу. В груди словно разверзлась бездна, и зияла она темнее самого пасмурного дня.

Неспокойно было на душе. Никто из сельчан так и не пришёл, а чем то для мальчиков обернуться могло, кто бы ведал.

Для кого — холодом в неприветную ночь, а для кого и…

Только бы все остались живы.

Всё старцы виновны. Охота им детей на смерть посылать. Бросают их в чащу и ждут, кого волки разорвут, кто закоченеет, а кто по незнанию какую ягоду съест. Вот так проверка силы и выносливости! А уму-разуму никто поучиться не желает — особенно сами старцы?

Осерчала Драгана, замерла на миг, а потом плюнула в сердцах. 

— Долой таких мудрецов!

— Ночь на дворе, а ты всё метёшь, — раздалось рядом, и девица, вынырнув из мыслей, аж подскочила на месте — что случалось с ней очень редко. 

— Напугала, матушка, — за грудь схватилась, дыхание с трудом перевела.

— Неужто грязно до сих пор? — удивлённо спросила Зоряна, указывая перстом на землю, где и листочка упавшего не осталось.

— Да чистота ли меня заботит… — досадливо отозвалась Драгана и забросила метлу в угол.

На самом деле не знала девица, как с предчувствием дурным совладать.

Села на лавке. Вгляделась в лесок, что рос на окраине села, прямо за их порогом.

Привиделось, будто меж деревьями тень какая-то притаилась. Возилась, копошилась, но стоило только Драгане обратить на неё взор, притихла за стволами.

Блеснули красноватые очи, а потом спал морок.

Леший его знает, что привидится!

Поднялся ветер, и в какой-то миг показалось, что он принёс издалека отзвуки тоскливого воя. Только вот не волчьего.

Матушка плюхнулась на лавку и прижалась к Драгане.

— Что там творится? — выдохнула Зоряна. 

Помолчали. Девица, как прежде, вглядывалась в лесок, но ей больше никто не мерещился.

— И никак не помочь? — спросила тихо матушка.

Не должно объяснять своим, какими обетами она связана и по что они нужны. Потому Драгана тяжело вздохнула: 

— Придёт время, может, и удастся. А покамест… 

Она подняла голову. Луна спряталась за облаком, а потом снова вынырнула. Издалека вновь донёсся едва различимый вой. Матушка даже бровью не повела. Значит, уху человеческому недоступно различить. Видать, далеко от селения мальчишек увели. И теперь гоняется там, в недрах лесных, за ними всякая дичь, от какой детей защищать надобно, а не в морду нечисти еду кидать.

С новым порывом ветра донёсся вновь вой, теперь уж жалобный. 

Осмотрелась обеспокоенно Зоряна, видать, что-то всё же почуяла.

— Пойдём в избу, — попросила матушка.

И они пошли.

Прежде чем закрыть дверь, взглянула Драгана в ночь.
Текут нынче у кого-то слёзы и падают на землю. Но ничего тут не поделаешь. Остаётся только ждать, когда страдалец смелости наберётся и тропку отыщет к той, что знахаркой зовут, лишь когда помощь надобна. А в остальное время ведьмой кличут.

* * *

Вязала Драгана умело. Спицы так и плясали перед нею, будто сама девица и руки к этому не прикладывала. Шныряли туда-обратно с большой скоростью. Если уж садилась Драгана за них, то и вечера не проходило, как у Зоряны появлялись чулки новые. Много их не бывало, покуда мёрзла матушка в холодное время постоянно.

Сегодня же, против обыкновения, вязала Драгана медленно. Едва-едва перебирала спицами, словно ошибиться боялась. Али время старалась скоротать? Ждала чего ль?

Клубок красных ниток подпрыгивал на половицах каждый раз, как девица дёргала нитку, поправляя её на кончиках спиц.

Ветер совсем разыгрался. С улицы то и дело доносился свист, а на подловке временами что-то стучало и кряхтело, будто кто-то там бродил и в вещах старых копался.

— В день, когда ты явилась на свет, —  вдруг заговорила матушка, сидя на печи и укутавшись в одеяло, — ветер ещё пуще завывал. Поговаривали, будто пока тебя матушка под сердцем носила, часто ветра буйствовали. Сама не помню, маленькая ещё была, в жёны меня потом батюшка твой совсем юной взял.

Драгана взирала только на спицы в своих руках, следила, чтобы узелок к узелку подстраивался и узор вился верно.

Но взгляд её казался таким отрешённым, будто обо всём она забыла, стоило Зоряне о матушке заговорить.

— Поговаривали тогда разное, — ещё тише молвила старушка.

Драгана принялась вязать медленее, чем прежде, словно чтобы Зоряну не отвлечь и с мысли не сбить. 

— Особенно смелые болтали, будто началось это, когда впервые ушла твоя матушка в поля. Кто-то из детей увидел, как обращалась она словно к небу, а вокруг крутились в вихре высохшая трава да опавшая листва. А потом…

Матушка замолчала, взглянула на Драгану, а та на неё.

Сглотнула Зоряна, словно сомневаясь, стоит ли признаваться, но всё же поведала:

— Вокруг неё, откуда ни возьмись, нити красные возникли. В воздух поднялись. Обвили её стан, как змеи. Колыхались на ветру долго, пока беседовала с кем-то, а потом у ног пали, как верные псы.

Драгана спицы перед собой держала, но смотрела куда-то невидящим взглядом, будто нынче посреди избы матушку свою увидала.

— Часто потом она туда возвращалась, — продолжила Зоряна. — Пока на сносях не очутилась. Да люди болтают и не такое ещё! Только вот, — она снова взглянула на Драгану и вновь с трудом сглотнула, — гляжу всегда, как умело ты вяжешь и не пойму, откуда что взялось. Я отродясь спиц в руках не держала, а ты как их взяла, сразу чулки связала. Может, и не всё люди набрехали?..

Драгана глубоко вздохнула, шумно выдохнула и воротилась к работе. Только и нескольких стежков сделать не успела, как донеслись с улицы шорохи да шепотки. Задул снова ветер, и с новым порывом распахнулась дверь избы.

На пороге замерла баба с лицом, искажённым горем.

Заплаканные глаза опухли, а губы тряслись так, что было ясно — ещё мгновенье-другое, и разразится незваная гостья горестными стенаниями.

— Беда пришла ко мне, ах, беда!

Плакала баба, бросаясь на Зоряну с такой силой и пытаясь повиснуть на ней с таким яростным усердием, от которого тошно стало матушке Драгановой.

Как покачнулась она, чуть было не рухнула под тяжестью гостьи дородной.

Зачем только с печи слезала?! Да так резво ринулась, когда гостья в избу залетела. Драгана и остановить не успела матушку.

Взглянула на дочь глазами выпученными.

Подлетела девица к ним, подхватила бабу, едва не за шиворот от матушки оттащила — и то с трудом. Не упиралась гостья, но всем телом грузным падала, выла, как раненый зверь, не в силах совладать со своим горем.

«Помогнуть надобно. Что-то худое. Но молвить на стала, испужалась чего», — вспомнилось предупреждение Даринино, и сердце Драганово сжалось.

Может, из-за кровиночки родной обратилася баба? Поди, забрали сына в лес.

Сердце ёкнуло, предчувствуя, будто не понравится Драгане, ой совсем не по норову придётся, что баба ей поведает.

— Ну, будет, — участливо сказала девица, усаживая гостью на лавку. — Что стряслось у тебя?

— Ой-ой-ой, родненька, сглазили моего мужика!

Вперилась Драгана в лицо бабье невидящим взором. Космы у гостьи из платка повыбивались, щёки разрумянились. Глаза, в полутьме не пойми какого цвета, огромные, всё на мокром месте.

Моргнула Драгана раз-другой.

— Сглазили? Мужика? Не сыну твоему помочь надобно? — озадаченно вопрошала Драгана, однако же гостья, в отличие от неё, не смутилась и завыла пуще прежнего:

— Нет у нас детей! А нынче вот и мужа не уберегу!

И заплакала, запричитала так громко, мышей всех в подклети, небось, распугала.

Не могла Дарина её прислать. Эта сама, небось, притопала…

Как обухом по голове вспомнились слова матушкины: «Слыхала, что Яромила опять учудила?... Твердислав по бабам шастает, а жена его гоняет».

Так вот о чём сердце чуткое ёкало? Чуяла Драгана, не по нраву ей придётся рассказ, да не поняла, почему.

Не успела с думами собраться, как затараторила баба:

— Ночью, пойду, говорит, из избы. Тяжко как было, да не пустила. Куда же? В ночь! Не пустила — и всё тут. И что же?! Запил! Ну вы видали такое? Не просыхает!

«Она давай бабам жалиться. Говорит, к ведьме какой ходил, вот она его и заговорила», — вспомнились слова материны.

— А на заре Люба ко мне подходила, всё выпытывала, как там мой Твердислав, не дурно ли ему, здоров ли. И я сразу же поняла, что к чему. Так это она, плутовка, его одурманить пыталась. Мало ей своего мужика. Шаталась, видела я сама, за моим повсюду. Он кремень. Вот она и нашептала чего, окаянная. Мужика моего сглазила!

Не замолкала баба ни на мгновенье. Голова затрещала, будто ударилась Драгана головой о пест дубовый.

И как только она сразу не почуяла, что за чудище к ней пришкандыбало? Видать, от страха за мальчишек в лесу совсем ясный взор растеряла.

— И вот теперь думаю я гадаю, — не успокаивалась Яромила, — как же мне с ним быть? То ли костьми ложится али чем опоить, чтобы уснул на ночку? Пусть хоть пить перестанет, а то не ест же уже совсем, дурно с утра до закату, а в ночи, пойду, говорит из избы. Ночевать здесь не буду, тошно мне. Нечисть его, небось, одолела. Пойду, говорит. Тяжко как было, но не пустила. Да и как же можно? Ночь же, хоть глаз выколи…

Пошла Яромила по кругу.

Драгане аж самой тошно стало.

Подняла руку. Увидала её баба, хоть на мгновенье умолкла. Ресницами мокрыми от слёз захлопала. 

— Яромилою тебя звать, — не вопрошала Драгана — в тишине хотела дух перевести, да всхлипнув раз-другой, замотала гостья головой и затараторила дальше:

— Яромилою-Яромилою, миленькая. Думала раньше приду, да вот всё его останавливала. А он зашумел, ведро опрокинул, вода разлилась по половицам, я давай вытирать. Гляжу, он за порог. Спохватилась. За ним! А он уж убежал куда!

«Так что гляди, ещё к нам явится», — вспомнились слова Зоряны.

Её правда.

— Дома с ним так же болтала, — Драгана опять не вопрошала, но Яромила снова отвечала:

— Знамо дело, родненькая. Ну как по обыкновению. Куда надобно воды принесть, когда к столу идти, али как гвоздь не тот забил…

— Ну и лаялась частенько, — устало молвила Драгана, чуя на себе взгляд материн и думая, как от гости безумной отделаться подобру-поздорову…

— Бывало. Не без того же. А как же? Во всех же избах случается? Сладу нет, а завтра есть, и как же тут прикажешь поступать?..

— Знамо дело, — насмешливо выдала Драгана, передразнивая Яромилу, но та не догадалась и охотно подхватила:

— Знамо-знамо. Это же как по обыкновению бывает? Когда…

Засвистело в голове у Драганы, будто комары налетели и забили думы, лишь бы болтовню бабью невыносимую не слушать. 

Переглянулись с матушкой. И не посмеяться даже. Тяжко всё.

— Потом, пойду, говорит Твердислав мой, — не унималась баба, — дрова колоть, к ночи выдал — рыбу ловить буду. Но я, конечно, не пустила его никуда! Ясно, что нечисть его ведьмовская закружит, ещё по пути потеряется где, а то и вовсе в болото рухнет!

Рухнул бы Твердислав с радостью — только не в топь, а в чужую перину. Хотя бы для того, чтоб в тишине ночь провести.

И понять его можно.

— Что же с ним делать? Не на цепь же сажать?!

Переглянулись с матушкой опять. Едва не рассмеялись в голос. Вспомнили, видать обе, разговор свой прошлый.

Надо же, как близки они были к правде.

Не Дарина, значит, Яромилу прислала. Эта действительно сама притопала.

Жужжала дальше баба, неначе умолкнуть ей злой дух не давал. 

Что-то делать надобно. Вроде как помочь.

— Ты бы, миленькая, это… заговорила бы, может? Заговор какой бы нашептала?! — повторила Яромила терпеливо, да с таким видом, будто глуповата Драгана — с одного разу никак не разберётся. 

Замерла девица.

Заговор хочет. Не дурно. Может, и помогло бы…

— Помогу-помогу.

— И правда?! — закричала Яромила так задорно, что под половицами всё-таки зашуршали испуганные мыши. Врассыпную, как пить дать, бросились.

— Что ж делать?!

— Сиди смирно! — велела Драгана. 

К столу подошла. Маленькую ступу перевернула. Отодвинула. Пыль какую-то на ладонь со стола смахнула. В руках пересыпала.

К бабе воротилася. Перед ней замерла. Подняла руку. Зашептала тихо-тихо.

— А что ж так неразборчиво, миленькая?

Не взглянула Драгана на гостью. Куда-то перед собой смотрела.

— Заговоры шёпотом читаются.

— Так не разберу ж ни слова.

— Так и надобно. Чтобы не услышал непосвящённый, иначе заговор потеряет смысл.

Провела ладонями Драгана вокруг Яромилы.

Та опять заболтала:

— А руками зачем же воздух теребишь? Никак, беду накличешь?

Драгана шумно выдохнула.

Хоть нынче догадалась Яромила, что сил нет у знахарки на вопросы её отвечать:

— Молчу-молчу, родимая. Продолжай.

Продолжила Драгана, только молчала баба недолго.

Очень скоро вновь закудахтала. Благо, донимать решилась Зоряну.

Пока переговаривались они, погрузилась Драгана, хоть и не без труда, в себя.

Дай сил, мать сыра земля, разум бабий прояснить, чтобы не болтала без умолку. 

Закрыла Драгана очи. Почуяла под ногами половицы. Представила, как в подклети холодно, как в землю она опущена.  

Задышала Драгана размеренно. Грудь её вздымалась и опадала.

Веки подняла. Зашептала, чтобы благодать её бабе передалась, чтобы думы спокойные принесла…

— Ой миленькая, что с тобою?! — так заголосила Яромила, что испужалась сама Драгана. 

Вздрогнула, отскочила от бабы. Заморгала. За грудь схватилась, так дышала трудно.

— Что ж так пугать?!

Не растерялась баба. И тут нашлась, что молвить.

—  Как глаза твои увидала, привиделось, что мертвец ты какой. Так испужалась! Сил моих не было! И тебя гляди испугала.

Не поможет заговор…

— Всё. Достаточно сего дня.

Драгана почти что упала на лавку. Устало провела рукой по челу.

— И что мне нынче делать?

Подняла девица голову. Поглядела на Яромилу, что с лавки вскочила и над душой встала. Ресницами снова захлопала.

Выдохнула Драгана тяжко.

— Иди домой, да не лайся на своего мужика даром.

— Так не пришёл ещё, небось?

— Ложись и спи. Воротится.

— А коли с ним что станется?

— Не станется, — сцепив зубы, едва не прорычала Драгана.

— А коли…

Чуть знахарка не заплакала. Спрятала лицо в ладонях.

— Пест не оставляй на ночь в ступе, — сказала значимо, не отнимая рук от лица.

— Отчего же? — полным ужаса голосом вопрошала Яромила. 

Драгана убрала руки. Взглянула на бабу. Стояла та ни жива ни мертва, щёки побелели.

— Нечистая сила станет болезнь толочь и рассеивать по народу. 

Яромила опять заморгала.

— Так не хворый у меня мужик.

— Вот чтобы и впредь не хворал! — едва не рявкнула Драгана, и Яромила наконец присмирела. 

— Благодарствую, — шепнула и потопала к двери.

Настал блаженный покой.

— Вот ветер в голове, — прошептала Зоряна. 

В воцарившейся тишине её шёпот прозвенел по избе, как гром.

— Дар тебе оставила.

Взглянула Драгана в угол. Увидала корзину с яблоками да хлебом.

Леший упаси от таких дарителей.

— Её толочь заставь, так она в ступке дно прошибёт, — молвила, да саму себя осадила.

Всяким людям надобно помогать. Утро вечера мудреннее, глядишь, завтра умнее станет после заговора.

Измученно Драгана выдохнула. Тяжесть в груди поселилась.

Взглянула за околицу. Чуяла, что беда надвигается. Да только не Яромила её причина.

Перепутала Драгана. Знала, что явится кто-то, да за Яромилу приняла.

Теперь же путь открылся. Разум прояснился. Недолго осталось ждать.

Бросилась к столу. Закопалась в ступки. Переставляла одну за другой, смешивала что-то. А тьма в груди ширилась и густела.

— Собралась куда? — тихо-тихо вопрошала Зоряна.

— Никак со мной чаешь, — насмехалась Драгана, не глядя на матушку, только голос её прозвучат пугающе спокойно.

— Не спится мне, когда уходишь далече.

Столько печали в словах матушки было, что замерла девица на мгновенье. Упёрлась ладонями в стол.

— Сама знаешь, надобно мне на свежий воздух.

— Во дворе его вроде предостаточно.

— Ты знаешь, это не то.

Ведала матушка, конечно, о чём в селе шептались. Будто бродит Драгана к лесу дремучему да страшному, непроходимому, из которого никто ещё не воротился. Да привыкла уже. Никогда прежде не спрашивала, почему Драгана так упорно ходила туда летами. А уж теперь на старости лет и точно не спросит с совсем уже взрослой да разумной девки.

— Для тебя, матушка, тружусь, — сдалась девица, да приврать решила. Немного.

— Матушкой глаз на глаз кличешь, когда худое замышляешь.

Усмехнулась Драгана, только горько прозвучало.

— Не я замышляю, матушка. Худое само приходит, даже коли не кличешь.

Жутко стало Зоряне от этих слов, а ещё пуще от того, как подняла Драгана голову да взгляд в дверь вперила.

Не слыхать было за околицей ни дыхания, ни скрипа, ни крика.

— Что же там? — набралась храбрости вопрошать Зоряна, зная падчерицу лучше, чем кто-либо иной. 

Драгана взгляда с двери не спускала.

Не слышно было и правда на этот раз ни плача, ни воя. Но сердце того, кто за дверью притаился, кричало безмолвно так от боли, что и звуков не надобно было. Страдания те ощущались в воздухе. И тьма в груди Драганы таким же безмолвным, но участливым стенаньем ответила на этот зов.

Подошла девица к двери и распахнула её. 

На пороге стояла хорошо знакомая женщина. Рослая фигура. Большие тёмные глаза. Только вот в волосах чёрных прядь седая появилась…

По щеке ползла одна-одинёшенька слеза.

Взглянула женщина Драгане в очи без страха, без каких бы то ни было чувств. 

— К тебе пришла, Драга, — прошептала Светолика едва слышно, но крик о помощи так и читался в бездонных глазах. — Спаси моего мальчика.

Как вошла Светолика в избу, обомлела Зоряна. Замерла у печи. Ни назад, ни вперёд. Уста приоткрылись. 

Кто бы вот так на них поглядел, никогда бы не догадался, что обе в одних они летах. Зоряна уж ссутулилась, иссохла, косы побелели, кажись, даже глаза выцвели. 

Светолика же, хоть и раздалась, оставалось рослой и казалась сильной. Волоса всё ещё чёрные, только прядь седая появилась. Ещё дня два тому её и в помине не было. Видать, эти ночи, пока сын в лесу, даровали матери седину…

— Здрав буди, Зоряна, — молвила Светолика и до земли поклонилась.

Повторила матушка Драганова, а как поднялась, аж приосанилась, будто и кости у неё не выламывало от боли.

Глядели друг на друга долго. Пока девица не нарушила тишину:

— Коли пришла, говори.

Светолика перевела на Драгану взгляд. Слеза на щеке бабы высохла, но оставила дорожку.

Сглотнула с трудом и молвила:

— Дарина сказывала, поможешь, коли нужным посчитаешь. Я бы молвила: чего хочешь проси — живём богато. Только боязно: как бы такими словами не учинить тебе обиду. 

Драгана шумно выдохнула, опёрлась ладонью на стол, но промолчала. 

Светолика глядела на неё, потом на Зоряну взглянула, опять на Драгану.

— Небось, дела тебе нет до даров щедрых, — молвила Светолика тихо-мирно, хотя крепко сжатые ладони выдавали волненье. — Скажешь, мол, подмазать колёса пытаемся. Нам вот наше богатство сына спасти никак не помогает.

Нынче не стала Драгана томить.

— Верно опасаешься.

— Неужто откажешь? — спокойно вопрошала Светолика. 

Ни губы не затряслись, ни голос не задрожал, но в глазах отчаянье отразилось.

Драгана склонила голову вбок.

— Откажу. 

Зоряна судорожно вздохнула. Тёмные глаза Светолики стали ещё больше. 

— Но не оттого, что дары твои не по душе, — молвила Драгана. — А потому, что не надобно матушке видеть, что в лесу в ночи эти творится. Не просто так те, кто обряд прошли, рассказывать о нём не желают.

Теперь уж Светолика тяжело вздохнула.

Драгана взяла со стола свечу. Та не была зажжена, и девица поднесла её близко к лицу.

— Потому и откажу.

— Драгана… неужто ты?.. — подала голос Зоряна, но девица даже не взглянула на матушку — продолжала буравить взглядом Светолику.

— Лучше бы тебе не приходить, — продолжала Драгана. — Старцы прознают, плохо будет. Не только тебе, но и мальчику твоему.

Девица провела неспешно ладонью над свечой.

И та… зажглась.

Светолика прищурилась. Неладное почуяла, но ничего не сказала.

— Знать желаешь, жив ли? — протянула Драгана тягуче, как змея добычу взглядом да танцем гибкого стана зачаровывает.

Услышала, как Зоряна за спиной дыхание задержала.

— Больше, — выдохнула Светолика, поддаваясь причудливому мороку, что спускался на её разум.

— Тогда сердцу твоему материнскому несладко придётся, — прошептала Драгана мягко, будто кошка промурлыкала.

— Ни одной матери нынче не сладко, — тихо призналась Светолика. — Все томятся. А я больше других. 

— Знаю, — Драгана взглянула на гостью через пламя. — Не так легко Тихомир тебе дался. От другого родить хотела.

Стоило ей это сказать, как взгляд Светолики тотчас прояснился. И как будто глаза ещё темнее сделались.

— Пусть то между нами не встаёт, — ответила гостья настойчиво. — Давно было. Да и тебя не касалось.

— Верно говоришь. Только ей зла желала, — Драгана кивнула на матушку, что стояла белая как полотно. — За молодца убить готова была. Старцам на неё наговаривала, а нынче что, знаться с ними уже не хочешь?

— Попрекать ты меня вправе. Молодая была я, глупая. За батюшку твоего выдать хотели. Откуда Зоряну только нашли? 

Удивило Драгану, что не стала Светолика отпираться.

Хотя чего мать не сделает для своего дитяти?

А так поразмыслить, сколько уж времени прошло? Немало лет. 

— Да неважно уж потом стало. Как знаешь, выдали за другого. Жила хорошо.

И правда. Как посмотреть на неё да на Зоряну.

— За прежние дела поплатилась уж, — горько призналась Светолика, и девица ответила:

— Вижу. 

Помолчали.

Взглянула Драгана на гостью. Глаза на мокром месте, но волю слезам не даёт. Стан ровно держит. В глаза открыто смотрит.

— Не отступишься, — не то спросила, не то сказала. 

— Нет, — подтвердила Светолика. 

— Что ж. Коли так, садись на лавку, — велела Драгана. 

Из угла донёсся протяжный выдох Зоряны.

Сели за стол. С одной стороны гостья, с другой девица. Матушка хотела, было, напротив сесть, но Драгана замотала головой.

— Около меня. И в глаза мне только Светолика глядеть будет.

Послушалась Зоряна. 

Как все уселись, зажгла Драгана ещё свечей. Поставила все перед собой да перед Светоликой в ряд. Взяла не пойми откуда кожаный мешочек, помяла в руках.

— Чего страшишься больше остального? — шепнула девица.

— Морят голодом, как пить дать, — дрогнувшим голосом ответила Светолика.

Драгана развязала повязку, и высыпала содержимое мешочка на раскрытую ладонь.

Заблестела в свете свечи мелкая пыль.

— И только? — вопрошала Драгана, передвигая перстами так, что засияли пылинки ярче.

— Что изматывают. Спать не дают, — ещё тише молвила Светолика.

— Всё? — переспросила Драгана, придвинув руку к огню и внимательнее вглядываясь в пыль. — Больше ведаешь. Слышала. Вернее подслушивала, — девица резко подняла голову и посмотрела на Светолику. 

Та с трудом сглотнула.

— Молвили, будто языки они там познают да премудрости страшные, — призналась гостья. — Что со зверями дерутся, потом братаются, потом на них охотятся. Возвращаются сами израненные.

Шёпот напуганный наполнил комнату.

Драгана носом повела, словно вонь страха почуяла.

— Верно подслушала, — как будто похвалила она. 

А потом вдруг приподняла руку к лицу, раскрыла ладонь, дунула, и полетела вся пыль Светолике в глаза.

Вскрикнула баба не то с неожиданности, не то от боли. Начала глаза тереть.

Зоряна рядом заохала.

— Узри же, — прошептала Драгана едва слышно, но вкрадчиво. 

— Как, Драгана? — жалобно молвила Светолика. — Не видать же ничего. Будто ослепла.

Зоряна шумно дышала рядом, через стол наклоняясь к бабе.

— Зри в корень, — всё так же спокойно велела Драгана, сомкнула веки и глубоко вдохнула.

Стоило ей задержать дыхание, как Светолика на глазах Зоряновых замерла. Перестала от боли страдать и глаза тереть. Вдруг и сама глубоко вздохнула.

А потом они вместе с Драганой выдохнули. Обе глаза открыли.

Глядела Светолика на девицу красными слезящимися глазами, но взгляд не отводила, не щурилась, к лицу не прикасалась.

— Что видишь? — тихо вопрошала Драгана. 

— Лес, — таким же шёпотом ответила Светолика. — Непроходимый. Под ногами корни. Только… бесцветное всё. Будто зима настала.

— Лиса так видит, — пробормотала Драгана. — Что слышишь?

— Уханье. Плач чей-то тихий. Вдалеке.

— Воротись.

Светолика моргнула раз-другой.

— Вижу впереди, среди деревьев, свет.

— Ступай к нему.

Помолчали немного. Зоряна, задержав дыхание, глядела, как Светолика перед собой на Драгану смотрит невидящим каким-то взором, словно сквозь видит. 

Охота была к падчерице повернуться, да только не решалась матушка ослушаться.

— Что там?

— Высокий забор. На кольях… — Светолика запнулась. Глаза её расширились, но взгляд оставался всё таким же невидящим.

— Что? — поторопила Драгана.

— Не пойму… Только жутко мне. За сородичей больно…

— Морды звериные видишь, — шепнула Драгана таким голосом, что у Зоряны космы дыбом встали. 

Не обернулась к падчерице. Нынче взглянуть на неё и не согласилась бы: может, и не человек там вовсе? Такой голос… Чужой. Как будто несколько незнакомых в один слились.

— Головы лисьи на кольях, — всё так же устрашающе прошептала Драгана.

— Лисьи… — повторила Светолика, и в голосе её прозвучало страдание.

— За забором что? 

— Деревянные идолы…

— Заходи, — велела Драгана. — Только не в ворота. В заборе ищи брешь.

Молчали они, пока Зоряна со Светолики взгляд на руки Драгановы переводила. Туда и обратно. И каждый раз на перстах падчерицы видела длинные чёрные когти.

Когда ж это у Драганы такие персты бывали?

— Отыскала, — выдохнула Светолика. — И плачь ближе слышится…

Глаза её стали такими красными, будто рыдала она сама без остановки. Но того, видать, даже не замечала.

— Вижу я… вижу… — вдруг залепетала баба.

Глаза её расширились, и такой ужас в них показался, что привиделось Зоряне, словно в омутах тёмных пожарище, и внутри него дитё бедное мечется и стенает.

Закричала Светолика так, будто лису какую на охоте ранили. 

Тут-то и зарыдала, да так отчаянно, что у Зоряны сердце сжалось.

Кинулась к бабе, схватила за руки, успокоить пыталась.

К падчерице не оборачивалась. Хоть и тяжко было, а ослушаться ещё страшнее.

Плакала Светолика и выла. Сколько лет в селении Зоряна прожила, а никогда эту рослую бабу такой не видала. Даже когда мужик её умер два лета тому.

— Драгана! — не выдержала матушка, обратилась жалобно, готова уже была обернуться, как донёсся до неё шумный выдох, который даже сквозь плач Светоликин пробился.

Упала девица на колени перед бабой, и догадалась Зоряна, что можно уж к падчерице обернуться.

Взглянула. 

Ничего в Драгане не изменилось. Только взгляд был потухший, брови сведены.

— Поможешь? Умоляю! Прошу тебя! 

Светолика с лавки упала, встала в ногах у Драганы ползать, хоть и та сама на половицах сидела.

Ничего девица не ответила. Прижала голову бабы к груди, зашептала что-то тихо, быстро.

Та ещё взвыла раз-другой, а потом утихла так же нежданно, как зарыдала.

— Драга… — прошептала Зоряна испуганно в установившейся тишине.

С улицы донеслись шаги. Раздался стук в двери. 

Девица спокойно поднялась на ноги, не отпуская Светолику из рук. С лёгкостью усадила на лавку. Прислонила всем станом к стене.

Стук повторился.

— Двери открой, — тихо велела матушке.

Та к двери подошла, хоть и с опаской, но распахнула.

Горислав замер на пороге, так и не постучав в третий раз. 

— Сестра Светолики просила найти, куда она…

Их с Драганой взгляды встретились.

Он понял, что случилось, без слов.

— Одеялом её укрой. В себя придёт, чаем напои, — велела девица матушке.

— Чаем? — повторила та растерянно. — Напоить? А ты…

— Идти надобно, — решительно заявила Драгана, набрасывая на плечи накидку.

— Идти? Нынче?!

— Нынче-нынче, матушка.

Прикрепила к поясу мешочки. Клубок схватила, спицы бросила на половицы, нитку оборвала. 

— А как же?.. Куда же ты на ночь глядя?..

— Со мной Горислав. Что случится? — отмахнулась Драгана.

Шапку, что вязала, с собою забрала.

— А как в себя придёт, рыдать станет?..

— Не станет. До рассвета проспит.

— С рассветом воротитесь?! — воскликнула Зоряна.

Драгана чмокнула матушку в щёку.

— Тихомир её в лесу. Помочь надобно. 

Будто это всё объясняло, ринулась девица к двери. Уж на пороге они с Гориславом стояли, когда Зоряна поймала падчерицу за руку.

— Что стряслось там, хоть скажи.

Драгана взглянула на матушку. 

На мгновенье Зоряне показалось, что и в очах дочери вспыхнуло пламя, что она видала уж в глазах Светолики.

— Что всегда, матушка, — тихо молвила Драгана. — Голодом Тихомира морят. Спать не дают.

— И всё? — уточнила Зоряна, как прежде девица Светолику выспрашивала.

— И… — Драгана запнулась, будто раздумывала, что молвить, а потом выдохнула, — и всё, матушка. К рассвету воротимся.

— Погоди!..

Не дали старой договорить — помчались в ночь, будто гнался за ними кто.

— Мужики лес стерегут, — сказал Горислав, когда они вышли за ворота. — Незамеченными не сумеем остаться. Как давече делали, поступим?

Драгана качнула головой.

— В обход долго. Изловчимся иначе. 

Взглянула на небо. Семаргл показался, но не вовсю — ещё за деревьями прятался.

— Как над верхушками поднимется, за банькой встретимся.

Она почувствовала на себе взгляд Горислава.

— Зачем же заполночь? 

— Прежде вещицу позаимствовать надобно, — шепнула Драгана и достала из-под накидки красную шапку.

— Так уже изрекалась — и полезла в горницу соседскую, — заметил Горислав. Голос его был напряжённым, но звучал тихо и спокойно.

— Зато мальчишек тогда уберегли.

— Уберегли, — согласился Горислав. — Опять судьбу изволишь искушать?

— Надобно — значит опять, — рыкнула Драгана и двинулась к соседскому двору, но Горислав перехватил её за руку и потянул к себе. 

Коснулся перстами подбородка, приподнял, вынудил взглянуть в глаза.

Запахло мёдом и лесом. Совсем не вовремя Драгана вспомнила, как на поляне от признаний Гориславовых жаром щёки зашлись. Думала, сон-трава её одурманила.

— Признавайся.

— К баннику нос суну. 

— К баннику?

— К чужому. На своём дворе нельзя. Прибьёт, того гляди.

— С тобою пойду, — тотчас решил Горислав, отпустил девицу и двинулся ко двору, на который она прежде глядела.

— Нет уж, Горислав! — одёрнула его Драгана, и он на неё посмотрел. — Оденёшенька наведаюсь. Запах мой он не заметит. Жди за баней.

— Сколько Тихомиру осталось? — спросил прямо, не ходя вокруг да около.

— Как Семаргл на убыль пойдёт, кровью истечёт дитё.

Горислав кивнул, и Драгана ринулась ко двору, но он вновь её не отпустил.

— На беду не нарывайся, — велел строго, а потом взгляд потеплел. — Будь осторожна.

Девица невесело улыбнулась:

— По обыкновению. Судьбу не впервой искушать. Должна же я умелее становиться.

Мгновение — и будто растворилась в темноте соседского двора. 

Ни звук ни один не прозвучал, ни собака не забрехала. Только в лесу сыч кричал, словно время отсчитывал.

Подкралась Драгана к бане соседской. Схватила с земли засохшие листья — те, что из веника повыпали, а потому выброшены были хозяевами за порог бани.

Схватила, помяла в руках, а после подбросила так, что выше головы взметнулись. Только не опали листья, а завертелись вокруг девичьего стана, стали закручиваться вихрем, будто обнять хотели или от чужих глаз укрыть. Вращались вокруг долго, покуда запах их девичья кожа не впитала.

— А, чтоб вас! — сквозь стиснутые зубы прошипела Драгана, заглядывая в окошко бани.

Дымило во все стороны знатно. Взор нечеловеческий позволял даже в темноте разглядеть, что внутри творится. Только что увидала — не по нраву пришлось. Совсем другого она чаяла.

То, что топили соседушки баню по-чёрному, леший бы с этим. Но валил дым во все стороны. Хозяева из избы того и явно не замечали: небось, видели давно уж десятый сон.

Хозяйке бы задобрить своего банника. Давече Бажена жалилась, что буйствует он по ночам. Как утром придёшь, в баню неначе буря разворотила: ни мыла, ни веника не сыщешь — да что там! Вёдра да горшки в щепки. Так поведала хозяюшка.

Дала знахарка Бажене наказ — подношения для банника оставлять. Надеялась, что баба послушает. Только, видно, плюнула Бажена на тот наказ. Али хлеба чёрствого, может, пожалела?

— И что прикажешь делать? — снова заскрежетала Драгана, когда послышался грохот.

Взглянула в окошко. Летели во все стороны горшки и разбивались вдребезги о бревенчатые стены.

— На кой их там оставлять, коли знаешь, что к утру всё раскурочит?! — выругалась себе под нос Драгана.

Вынула из-за пазухи свечу. Поднесла к губам. Зашептала. По первой злобно, после — мягче, а потом и вовсе замурлыкала, как кошка. Дунула на свечу, и та вдруг, вопреки чаяниям, зажглась. Едва заметным зеленоватым светом…

Недолго прошло, но в бане стало тише. Банник вроде и кидался, но уж не горшками точно. Может, кусок мыла в воздух запустил или стены веником в злобном припадке оприходовал.

Подождала ещё Драгана. Можно было бы сказать, будто приуныл банник. Однако же девица знала, в чём дело.

Прижалась она спиной к стене, а руку вытянула, удерживая свечу напротив окошка. Да так, чтобы рука не показывалась тому, кто в бане бушевал.

Дунула Драгана опять на свечу — огонёк замерцал ярче. Звуки в избе совсем стихли. А потом зажурчала вода, переливающаяся из ведра в корыто.

Девица облегчённо выдохнула. Дала баннику время листья с себя скинуть, а потом зашептала над свечой быстро-быстро и тихо-тихо.

Раздался из бани негромкий скрежечущий голосок. Едва бы кто-то назвал эти жутковатые звуки пением, однако же Драганала знала, что к чему.

Угомонился банник. Тело своё, небось, намыливал.

Зашептала девица ещё быстрее, а потом вдруг отняла от свечи руки, только вот… та на землю не упала.

Так и замерла в воздухе. 

Напротив оконца парила, словно кто её держать продолжал.

Драгана тихо прокралась в тёмную тесноватую раздевалку. Несколько раз замирала на месте, как слышала, что банник замолкал. У него не только ухо востро, он ещё и к запахам чуткий. Остаётся надеяться, что листья от веника местного должны укрыть дух Драганов.

Но коли заметит её, считай, пропало дело. Утопить в бане ему ничего не стоит. Ни силушка богатырская, ни быстрые ноги тут не помогут. Благо, многая нечисть, подобно людям, мерцающие огни любит. Будь то в болотах дитя неразумное утопленное али домовой за печью — всякого зелёное пламя манит.

Ещё смекалка надобна. Чтобы вовремя идти вперёд, а когда что почуешь, замирать.

Вот и задерживала Драгана дыхание, стоило баннику приумолкнуть. Но благо, песню свою, уху неугодную, он дальше заводил. 

Девица прокралась к двери, покрытой сажей да копотью, в моечную и осторожно потянула её на себя.

Из парилки пуще прежнего повалил дым. Даже если бы свечи баню освещали, и то ничего бы не увидел тот, кто здесь оказался.

В кромешной тьме лишь Драгановы очи могли разглядеть злобного старикашку, облачённого в липкие листья, когда-то отвалившиеся от веников. Кожу его старческую да сморщенную, не только от воды, но и от прожитых лет, тоже видать было.

Намыливался он от души, припеваючи да приплясывая, а взора  от свечи в окошке не отводил.

На каменке тем временем лежала та самая заветная вещица, из-за которой Драгана рискнула в полночь заявится в чужую баню, к созданью, что и погубить её сумеет с лёгкостью.

Медленно-медленно прокралась девица к каменке. Да всё на банника глядела: вдруг обернётся. Но тот пел и плясал, представляя своё жуткое тельце в таком виде, что кому другому потом в страшном сне бы являлся.

Драгану же такой чепухой не смутишь. Оттого шла она неспешно, но уверенно. А потом выудила из-под накидки вязаную красную шапку. 

Постояла не дыша и не двигаясь. Дождалась мгновения, когда банник зажмурился и вылил на косматую голову ведро воды. Тогда схватила вещицу с каменки, бросила туда свою шапку и из бани поплелась так же тихо, как в неё заявилась.

Только почуяв свежий воздух, девица наконец вздохнула. Поглядела на свечу. Та всё ещё парила напротив оконца.

Если не заметил до сего часа, значит воровка из неё хорошая. Свеча рухнет, только Драгана приберётся со двора, да только поздно будет. Девицу банник уже не увидит.

Стоило от бани отойти, как побеждала Драгана с такой скоростью, будто сам ветер обогнать чаяла.

У ворот только остановилась, и то ненадолго — бесшумно открыла дверцу и выскользнула в ночь.

Как и в миг, когда явилась, ни один звук не прозвучал, ни одна собака не забрехала. Только, как прежде, в лесу сыч кричал, всё так же время отсчитывая да беду предвещая...

Не переводила Драгана дух, покуда не добежала до родной бани и не налетела на крепкий стан. 

Кто-то, застигнутый врасплох, вздрогнул от неожиданности. Девица же вовсе не испугалась — ведала, кто её ждёт.

— Долго, — упрекнул Горислав, обернувшись к Драгане и схватив её за плечи, не то чтобы самому на ногах удержаться, не то чтобы девице не дать упасть.

В свете Семаргла лицо молодецкое казалось суровым, но и, по обыкновению, прекрасным.

— Уж думал ослушаться тебя и прийти на подмогу.

Драгана широко улыбалась.

— Удалось, — догадался Горислав.

Девица заулыбалась ещё веселее, вызвав улыбку и у молодца.

— И ради чего же?

Вынула из-под накидки красную шапку банника.

— Не с ней ли уходила? В лесу чем поможет? — вопрошал Горислав тихо-мирно, без укора.

Знал давно, если уж Драгана что-то замыслила, то неспроста.

— Непростая, — молвила девица. — Шапка банника. Невидимым делает.

— А твоя у него, — догадался Горислав. 

Она кивнула, всё так же улыбаясь.

— Теперь можем ступать. Никто не заметит, как селение оставим. А там, глядишь, и Тихомира отыщем.

При воспоминании о нём улыбка на лице Драганы истаяла безвозвратно.

Оба взглянули на небо. Семаргл стоял высоко. Но недолго ему на убыль пойти.

Потому не сговариваясь, вышли они из-за бани и направились к лесу, что даже на фоне ночного неба возвышался чёрнющею стеною.

— Нынче толку нет, — молвила Драгана, стягивая с головы шапку, стоило им войти в непроходимую чащу.

Тропинка давно оборвалась, и они брели по лесу, переступая высокие корни и упавшие деревья.

— Отчего же? — вопрошал Горислав.

Время было отпустить руки, ведь убор банника больше не скрывал ни знахарку, ни её спутника. Однако же молодец только сильнее сжал девичью ладонь.

— Мимо мужиков проскользнули. А от нечисти скрыться не удастся. 

— Прячется банник только от нас, — догадался Горислав, и Драгана кивнула.

— От людей, — подтвердила девица, а плотник усмехнулся: на его веку себя к народу она нечасто причисляла.

Семаргл стоял высоко, да только какой в том прок? Лучи едва пробивались сквозь густые кроны многолетних деревьев. Если бы не Драгана, спотыкались бы на каждом шагу. Но она шла по чаще уверенно, оступаясь на корнях да сучьях лишь изредка. Может, оттого и держал её за руку Горислав, чтобы на кочках каких ногу не подвернуть?..

Одёрнула саму себя девица: нынче о другом думать надобно!

— Детей, поди, ещё найти нужно, — пробормотал молодец. — Далече, небось, увели? 

— Не беда, что далече. Понять бы, где. Нестись через лес — впустую. Кров волхвов… не так-то просто его отыскать… — молвила Драгана, и в роще будто ещё темнее стало.

— Старцы их нынче призывают?

— Призывают, — согласилась знахарка мрачно. — А после в избах своих укрываются, пока волхвы детей в ночи истязают.

— Сдались им!.. — в сердцах молвил Горислав, да так и не договорил. — Не на тех перстом указывают. Кого-то ведьмой кличут, а к колдунам бегут.

— Колдуны из них худые, — тихо ответила девица. — Прорицатели некоторые. Другие могут стихии заклинать. От хвори не излечат, судьбу не обманут, в беде бросят... Но все как один — умельцы в жертвоприношениях. Большего не осилят. Хоть и кличут себя избранниками богов...

Редко Драгана о том беседу вела, да и нынче спохватилась — чуял Горислав, как оборвала речи да саму себя как будто пристыдила.

— Не надобно им о себе много говорить, — наконец добавила Драгана. — Люди они. Такие же смертные, как и остальные. Шкуры да меха медвежьи и волчьи, со зверя содранные и на плечи накинутые, в зверей не обратят и к богам не приблизят. Как бы им того ни хотелось.

Брели они дальше в тишине, пока девица не вымолвила:

— Плохо, что, хоть руки у них как у ворожей корявые, много принесли жертв человеческих прямо нечисти лесной. Только лес может предать волхвов да выдать. А до тех пор не узрим тропку к их логову.

Споткнулся Горислав — так речи Драгановы его поразили.

— Нечисти? 

— Не от богов дары волхвовы, — спокойно ответила девица, не останавливаясь, и Горислав последовал за ней. 

— В сем лесу не часто я бывала, — зумчиво протянула Драгана. — Выспросить помощь надобно.

— И как же? 

Не сразу Драгана ответила:

— Разговаривать. Боль леса облегчить. А после показать, что одной мы крови.

Не по нраву Гориславу пришлось, как тревожно Драгана то молвила. Но ничего не сказал. Знал: покуда не пришло время, ничего девица не поведает.

— К зверям тоже не обратишься, — бубнила под нос, продолжая преодолевать причудливые корни, выбравшиеся из-под земли. — Мужики по лесу шли, шумели, огнивом светили — распугали всех лис да сычей. Только вони от мужиков много было. По следу иду, но стёжки расходятся. Кто поймёт теперь, куда какая ведёт…

Замолчала девица. Замерла вдруг на месте. Горислав и сам остановился. 

Едва различал он Драганов стан во мраке и больше почуял, чем заметил, как она наклонила голову, прислушиваясь. 

Не вопрошал ничего. Дождался, пока девица сама поведала:

— Не пугайся, далече должен быть.

Мгновения не прошло, как издалека донёсся дикий, ужасающий визг. Эхом разлетался он по лесу, и вторили головному протяжному звуку подобия его родные.

Хоть и был тот визг мерзкий уху, но помимо того до невозможного тоскливый. Аж сердце из груди выпрыгивало, как хотелось набрать больше воздуха да завыть в ответ.

— Нельзя, — шепнула Драгана предупреждающе, будто думы Гориславовы услыхала. — Кликун в лесу взывает. Дух дорожный. Откликаться — беду к себе приманивать.

— Как же совладать? — с трудом произнёс плотник.

Словно грудь кто сжал тисками: шептать аж больно, а в тот же час так и хочется гаркнут на всю околицу. Как тут удержаться?

Почувствовал Горислав, как Драгана к нему обернулась, на носочках приподнялась и ладони к его вискам приложила. Зашептала что-то едва слышно.

Сначала вой Кликуна всё равно громче звучал, будто в самой груди звенел. Горислава с нечистью словно нитью связали, и нынче дребезжала она от каждого движенья лесной твари. 

Но девица продолжала шептать, и Горислав ощущал, что всё заметнее ослабевали тиски, сдавившие грудь.

— С опаскою будем дальше идти, — чуть громче молвила Драгана, но и то шёпотом.

Обрадовался Горислав, что голос её ближе звучал, нежели вой Кликуна. И таким красивым он был: не тем высоким, которым девки в селении всегда смеялись, — пронзительно так, что цветы вокруг головками мотать начинали от дребезжания. Нет, Драганов был невысокий, однако же приятный. Говорила Драгана спокойно, порою даже отстранённо, а в другой раз тягуче молвила, будто кошка мурчала…

Вспомнил вдруг молодец, как на поляне девица ему сказки рассказывала — о Василе, про Ивана-да-Марью. Тогда голос Драганов точно звучал чарующе, будто околдовать хотела. А может, давно околдовала?..

— Невидим он, как всякий дух? — вопрошал Горислав, дабы от дум отвлечься.

— День был бы, могли бы разглядеть, где проезжает. Там пыль вьётся вихрем и кружится высоко. 

Раздался опять вой. Но показался совсем далёким.

Не то, умчался Кликун?..

Почуял плотник, как отняла девица руки от его висков, опустилась на пятки и двинулась неспешно в чащу.

Руки они так и не отпустили, хоть лес немного поредел, и Семаргл в него заглянул с охотою. 

— Если кто из смертных через вихрь тот переедет, разгневается Кликун, — шёпотом рассказывала Драгана, и спокойный её глас звучал размеренно и тихо — совсем не вязался с тем, что она молвила. — Махнёт кнутом, блеснёт рогом, свистнет страшно, и случится с несчастным беда.

— Увидеть тебе его подвластно? — спросил Горислав, когда пришлось выпустить ладонь Драганы, чтобы она могла пройти под упавшим деревом.

— Поздно будет. 

Стоило им поравняться, как они снова, не сговариваясь, взялись за руки. 

Можно бы себя убедить, что люду смертному в ночи неуютно в лесу, оттого и жмутся друг к дружке. Только вот не робкого десятка были оба. Да обоим теплота чужой кожи приходилась по нраву.

— Что же ночью делать?

— Загодя узнаем, что приближается. По вони, что змей издаёт.

Драгана отпустила Гориславову руку. 

Семаргл в прятки играл. То видно девицу было, то пропадала из виду. Без её близости да тепла сразу неуютно стало в лесу, и молодец провёл рукой по топору, что висел на поясе. Нечисти не боялся. Неспокойно на душе было, что Драгана где-то в стороне. Хоть и знал, что за себя постоять она лучше всех сможет.

Во мраке девица что-то шептала едва слышно. Как луна показалась, увидал Горислав, как обнимала Драгана берёзки. От одной к другой подходила. Ветви руками гладила. У некоторых останавливалась дольше, чем возле других. А потом мерцал в полумраке огонёк зелёный, будто вершилось какое колдовство.

Бродили они по лесу. То редел он, то вновь густел. А они шли себе по рощице в полном молчании. Время от времени подходила Драгана к деревьям, обнимала, словно жалела. Огонёк мерцал недолго — и отправлялись дальше. Издалека доносился скрежет сверчков, но рядом было тихо, лишь изредка пронзительно жужжал одинокий комар, рискнувший летать в прохладную уже пору.

Чуял Горислав, что Драгана с лесом дружбу завести пытается. Кого лечит, кому что ласковое нашёптывает. Доказывает, что доверять ей надобно.

Наконец вышли они на опушку. Дальше, сколько мог Семаргл дотянуться, простирались топи да болота.  

Вдалеке вдруг забрезжили огни красноватые. Неначе чьи следы — то появлялись, то исчезали, петляли меж болотами.

Горислав сделал шаг вперёд, но Драгана положила ладонь ему на грудь, останавливая.

— Погоди. Проверяет покамест. Нож дай, — попросила она.

Плотник из сапога достал нож и протянул девице. Она его взяла, прошла вперёд, но не к огням — лишь несколько шагов сделала. Занесла руку и резанула ножом по ладони. Хлынула кровь.

От неожиданности ринулся было Горислав к Драгане, да завидел, как капли, что падали на землю, засветились диковинным огненным светом.

Молодец замер.

Вот что значит показать, что одной крови?..

Шептала Драгана, пока к сырой матушке не опустилась. Приложила к ней ладонь. Мерцание так и танцевало вокруг.

— … заодно мы, родимая, — закончила девица речь.

Вдруг прыгнула прямо к Драгане огромная лягушка. Квакнула громко в ночной тиши. 

— Подскажи, милая, — молвила девица да протянула окровавленную руку к лягушке.

Сияние погасло. Колдовство рассеялось, и вокруг снова стало темно и мрачно.

Драгана воротилась к Гориславу. Он взглянул в её лицо, но не разобрал черт — больно сумрачно было. Нащупал девичью руку, однако же ни крови не почуял, ни раны.

Хмыкнула Драгана в ответ на изумление Горислава.

— Нынче подождать надобно. Скоро всё решится.

Семаргл из-за тучи вынырнул и осветил и стан девичий, и лицо молодое. 

До чего прекрасна была знахарка в ночном лесу, под лунным светом…

Щёки раскраснелись. Глаза заблестели зелёным огнём. Волосы ружаные засветились в темноте, как языки пламени. Стан тонкий и гибкий замерцал, словно призрак она какой, хоть и выглядела, как человек. 

Всякими девицы красные бывают, только не такими, как эта. 

Очей от неё не отвести…

Может, и правы люди? Околдовала Горислава, вот и таскается он за ней повсюду…

Улыбнулась Драгана нежно да ласково. Показалось, что юна она совсем да беззащитна. Захотелось её обнять и беречь от всякого — и зверя, и человека. Не в лесу такому аленькому цветочку бродить надобно — дома сидеть с детишками, пироги печь да очи мужние радовать.

Постыдился Горислав своих же дум. В лес они пришли, мальчишек спасать, а он опять за старое. Говорила ему не раз, чтобы верным другом оставался и ничего иного не замышлял.

Только красива Драгана была настолько и улыбалась так, что аж дышать Гориславу трудно стало. Слова рвались прямо из сердца, не удержался плотник и молвил:

— Не потому сторонишься, что не мил тебе?

Погасла улыбка на лице Драганы. В глазах такая тоска отразилась, что даже в ночи молодец её распознал.

Склонила девица голову, лишь бы очи скрыть.

— Вредишь себе…

Плотник приблизился к Драгане.

— Говорил тебе уже всё, что о селении да о батюшке думаю. Хочу ведать, что в твоём сердце творится. Отправишь меня к лешему — так тому и быть. Но скажи правду.

Девица запрокинула голову, чтобы увидеть Гориславово лицо. Оказались они близко. 

Словно против воли поднял плотник руку и едва ощутимо провёл костяшками по щеке. 

От прикосновения затрепетало девичье сердце. Глядела она в глаза красивые. Отражались в них тревога да мука.

— Не надобно правду молвить, — тоскливо сказала Драгана, тяжело выдохнув. — Ни тебе, ни мне от неё легше жить не станет.

Потемнели Гориславовы очи. 

— Тогда заговори меня, — попросил он тихо. — Чтобы не глядел в твою сторону. На помощь приходил, только как покличешь.

От боли и беззащитности в его голосе Драгана невольно горько усмехнулась.

— Думаешь, в силах я тобою играть? Али тем, что сама чувствую? Ни то, ни другое мне неподвластно. Иначе давно бы сделала хоть что-нибудь. Чтобы ни тебя, ни себя не мучать.

Значит, свершилось то, чего боялся Горислав… Знает она о его чувствах хорошо, да только сама ничего не испытывает.

Приказал себе к девице не прикасаться, а лучше вообще отступить, только… не удалось. Рука замерла на щеке, но так он её и не отнял. Даже взгляда не отвёл — в очи зелёные смотрел и, как всегда, тонул. Топи впереди — и то не такими опасными казались.

Уже догадывался, что скажет дальше, да только поразила Драгана его в самое сердце.

— Обычной согласилась бы стать, лишь бы с тобой быть рядом, — прошептала так тихо и с таким отчаянием, будто никогда это произносить не желала, но против воли сдалась.

Встретились их взгляды под лунным светом. И увидели они оба страдание жгучее да тягу пленительную.

В глазах девицы стояли слёзы. Впервые Горислав их увидел, хотя знались с детства. Взгляд был таким беззащитным, что сердце его сжалось. Не поверил словам её, да только очи лгать не могли.

Ему бы думы свои в порядок привесть, только не мог он отказаться от того, чего так долго желал. Толкнула искренность Драганова молодца в бездну.

Припал к её губам. Прижал к себе тонкий стан. Не знал, радоваться или горевать. Казалось, сердце из груди выскочит, в болото по глупости угодит и на дно пойдёт.

Слёзы текли по щекам Драгановым, только отвечала она Гориславу на поцелуй с самозабвением, и трудно ему было вдохнуть, будто по лесу он бежал всю ночь. Да он и готов был сорваться с места и нестись, хоть к смерти навстречу, лишь бы Драгана оставалась рядом.

Вздохнула девица, обняла Горислава. Прижалась к нему всем телом, будто защиты искала.

— Пожалеем оба, а ты больше меня, — грустно сказала Драгана, но плотник только улыбнулся:

— О худом не жалел. А о счастье — тем более.

Улыбку девица на груди у Горислава спрятала.

Почуяли они на себе чужой взгляд. А потом тоненько кто-то тявкнул.

Обернулись оба. В свете луны глядели на них лисы. Пятеро рыжих и пушистых, с внимательными очами. А за ними вдалеке блестели зеленоватые огоньки. Не те, что прежде появлялись, а свои — родные.

Драгана облегчённо выдохнула.

— Подручных моих лес выпустил. Укажут дорогу.

Взглянули друг на друга.

— Идти надобно, — как-то печально молвила девица, но в её глазах Горислав увидел решимость. — Но обещаю, что как воротимся, поговорим.

Он кивнул. Нехотя отступил от девицы, словно расстояние меж ними причиняло боль.

— Обещаю, — тихо повторила Драгана.

И они двинулись за лисами меж болотами вязкими да опасными. Двинулись решительно. На свет блуждающих огоньков.

Леший девку забери! Односельчан только не хватало!

Тотчас Драгана моргнула — и спала пелена. Обернулась знахарка резко.

— Не шелохнись! — закричала девчонка, только кто её слушал.

Взглянула Драгана на незваную гостью. Дородная. Невысокая. Коса толстая, длинная. Одета нехорошо — неплохо. Глаза большие, тёмные. Лицо щекастое. Как у матери. У Любы…

Чтоб их обеих!

— Ожана, нож долой убери, — едва не плюнула знахарка. 

На ноги стала подниматься, та снова заголосила:

— Не шевелись, велю!

— А я велю, нож убери. Не видишь, что ли, к чьему горлу приставила?

Опустила Ожана голову. Взглянула на своего пленника. Горислав голову медленно поднял, ещё больше шею под удар подставив.

Девка ойкнула, вздрогнула и отпрыгнула от плотника. Хорошо с испугу по коже лезвием не чиркнула. 

В отблесках костра её щёки показались пунцовыми. Вцепилась в косу руками, пряди затеребила. Тогда и заметила Драгана полынь.

Так вот отчего не почуяла знахарка, как Ожана к ним приблизилась. Полынь от нечисти неплохо помогала. Не вовремя как раз Драгана обратилася…

— Горислав, прости, Перуна ради! Кто ж знал, что это ты!

За кого же она молодца приняла? Думала, нежить какая с Драганой в ночи по лесам шастает? 

Это она ещё очи девичьи не видала — может, тогда хотя б дёру дала. Драгана усмехнулась, но промолчала.

— Ты-то здесь что делаешь? — вопрошал Горислав, поднявшись на ноги.

Ожана из стороны в сторону металась, будто спрятаться хотела, только не знала, где.

— Брат у меня здесь. Младший.

— И почему же Излат не пришёл? — хмуро буркнула Драгана, прекрасно зная весь выводок Любин. — Чего старшой сестру отправил?

— Разделились мы, — в таком же духе ответила Ожана.

— Смело, — похвалил Горислав. — Коли не побоялась одна к волхвам прокрасться.

Замерла Ожана, будто громом сражённая. Зарделась пуще прежнего. Ладони к щекам приложила, однако почуяла на себе внимание и поспешно руки опустила.

Драгана как раз проходила мимо. На вопросительный взгляд знахарки Горислав только нахмурился растерянно, не понимая, отчего глядит на него так хитро. 

Драгана закатила глаза и вздохнула.

— Такие измывательства? — молвила Ожана, оглядывая насыпи. — Чего ради?

— Волхвы верят, что должен каждый мальчик помереть и народиться заново, но уже мужчиной. Только вот умирают часто, а перерождаются… — недоговорил Горислав. 

Повисла гнетущая тишина.

— Уходить надобно, — подала голос Драгана. 

Лицо Ожанино вытянулось.

— Нынче прям! Не пущу никуда! — кинулась к Драгане.

Неужто схватить её за плечи хотела? 

Опомнилась, испугалась, отпрянула.

— Опять нож к горлу Гориславову приставишь? — вкрадчиво вопрошала знахарка, взглянув Ожане в глаза. — Дерзни. Может, до плеча хотя бы дотянешься, — насмешливо заявила она.

У Ожаны губы затряслись, но отвечала спокойно:

— Помоги моему брату. Видела я, что многих ты исцеляла. 

— И знаешь, где лежит? —  прошептала Драгана, но с такой отравой в голосе, как будто змея ядом прыснула.

Отхлынула кровь от лица Ожаниного — на полотно сделалась похожа.

— Не ведаю. 

— Пока разберёмся, волхвы воротятся, — мягко, но решительно молвил Горислав. 

— Уходили уж, как ты явилась, — подтвердила Драгана. 

— То бишь, не всем помогаете? — укорила Ожана.

Стояли глядели друг на друга девки, как два барана, что дорогу одну не поделили.

— Нелюдимые ведь, — выплюнула знахарка, и в очах Ожаны мелькнула догадка.

— Матушка так сказали? Не слушай её. Боялась она, что сына младшего призовут, вот и болтала лишнее.

— Всю жизнь? С самых юных моих лет? — пристыдила Драгана.

Ожана губы поджала.

— Поможешь, ворочусь, поведаю — никогда больше слова наперекор тебе не молвит, — пообещала девка.

Знахарка могла бы, огонь бы изо рта выпустила — так яростью кипела.

— Сдалась мне милость твоей матушки!

Отвернулась и пошла куда-то вглубь двора, подальше от костра, в темноту под колья.

Ожана как стояла, чуть не упала. Обернулась к Гориславу.

— Завсегда такая юродивая?!

Взглянул молодец вслед знахарке и молвил тихо:

— Ступай за ней да не болтай.

— Где это видано! Она, что вздумается, творит, а людям добрым надобно… — начала было Ожана, но вдруг увидала, куда Драгана направилась, и обомлела.

Горислав уже двинулся к кольям, пока Ожана в себя приходила, а потом стремглав помчалась за ними.

Когда нагнали знахарку, она уж опустилась на землю и раскапывать принялась. Ожана и Горислав начали помогать. Все трое поторапливались — не ровен час волхвы явятся.

Мальчонка носом воздух свежий потянул, но не застонал, в себя не пришёл. Не откликнулся и на причитания Ожанины, когда она вокруг него суетится начала, точно курица над цыплёнком.

— Заберу я его — да и всё тут! Нынче же заберу!

— Заберёшь — и конец. И ему, и тебе, и матери вашей. Старцы такого с рук не спустят. Волхвы — тем более.

— Меланег! Матушка родная! — заплакала Ожана, вытирая кровь запекшуюся на лице, вокруг рта. — Зубы повыбивали!

— Зубы не ноги, — сурово шепнула Драгана. — Не отрастут, но и без них проживёт.

— Как же ты можешь?!.. — начала Ожана, да та таким холодом в лицо ей пахнула, что умолкла и голову подняла.

Как увидала очи Драгановы, глаза девкины расширились от ужаса, а уста приоткрылись в немом крике.

Склонилась знахарка над Меланегом. Прижалась ухом к груди и почуяла, как кровь в её жилах совсем застыла — даже больше, чем обычно, как дар нечеловеческий в себе пробуждала.

— Что? — шепнула с трудом Ожана.

Горислав молча, но внимательно глядел на Драгану.

А та прислушивалась. И с каждым мгновением в груди её собственной ширился мрак.

Едва теплилась жизнь в Меланеге. Дух трепыхался так тихо, как если бы птица какая ранена была и уж по земле каталась — била крыльями в предсмертном припадке.

И не в волхвах было дело. Хоть и приблизили они кончину дитяти, не были её причиною. Такова была воля матери земли. Суждено Меланегу помереть мальчонкой, жизни не познавшим. Не нынче, так дня через два, может, через три. Но не прожить ему дольше.

Отчего так жестоко, кто бы ответил. Истину лишь боги ведать могли, да по людскому ли разуму её понять?..

— Помоги! — взмолилась Ожана, догадавшись по сведённым бровям Драгановым, что плохо дело. — Век волю твою исполнять буду, но заклинаю: спаси! 

— Не велено, — отрезала Драгана. Выпрямилась рядом с Меланегом. 

Ждала, что Ожана осыплет на её проклятиями, да только та настолько испугалась, что слёзы три ручья по щекам потекли. Глядела на знахарку, как на единственного спасителя. Ни властности, ни твёрдости в её очах не осталось. Смотрела на Драгану с отчаянием неприкрытым.

— Как же, миленькая? Неужто совсем ничего не сделать? Спаси, прошу!

Хотела Драгана подняться, да Ожана руки протянула, за ладони знахарку схватила, сжала. Не обращала внимания, какой страшной Драгана была, в очи белые заглядывала с обожанием.

— Прошу тебя, родимая!

Молила девка, а знахарка себе молча твердила, что поглядела дух: слаб он, суждено умереть вскоре. Не надобно в водоворот жизни вмешиваться. Не её ума это дело. Чему быть, тому не миновать. Да и пришла она не за Меланегом. Другой матери дитя спасти обещала. И слово сдержала. Давно пора уходить.

— Родимая…
Издалека донеслись голоса.

— Нет, сказала! — рявкнула Драгана да глазами белыми зло зыркнула. 

Напугать чаяла. И удалось. Отшатнулась девка. Да только ответа не дала, не убежала. Глядела на знахарку заплаканными глазами, а потом вдруг залепетала жалобно: 

— Как же я матушке сознаюсь?

В глазах отразилась бездна.

— Что скажу? Что ничего не сделала? Не уберегла?..

Сжалось сердце Драганово.

Отвернулась от девки. Очами нечеловеческими зашарила по двору.

Жалко Ожану. Да как ей поможешь? Вспомнила Драгана, как на идола деревянного в руках Горислава глядела, как о произволе думала, и как тошно стало от нелёгких дум.

Коли Влас прознает... Конец и мальчику, и Ожане, и… самой знахарке…

«Да кто ж ему расскажет?» — закралась шальная мысль.

Поляндры нигде не видать. Небось, по обыкновению, под окнами родной избы стоит. Сюда не сунется. Гляди ж, смогла бы Драгана незамеченной остаться?

Встретилась взглядом с Гориславом.

Нахмурился молодец. Так и не поведала она ему об обетах непреложных, да и так догадывался, что перед выбором девица очутилась. Перед выбором страшным.

Прежде такого не творила. Неужто нынче решится?

— Матушка помрёт. Велит поджигать… С ним в домовину ляжет. 

Взгляд Ожаны был не более видящим, нежели Драганов. В одну точку смотрела, ничего не слышала. Будто перед собой уже похорон видала.

Повернулась знахарка опять к Гориславу.

— Ты знаешь, что делать, — выдохнула тяжко.

Нахмурился пуще прежнего. Не всю правду знал, но сердцем почуял, что нелегко Драгане решение далось.

Протянула знахаку Гориславу шапку банника.

— Надень. Коли узнают тебя,  жизни в селении не дадут. 

Кивнул Горислав, потянулся за щитом и луком, что недалеко на земле валялись.

— А ты… — обернулась знахарка к девке рыдающей. Та конец Драгану увидала. — Исчезни! А то и тебе не дадут. Хотя, может, и хорошо было бы, — задумчиво добавила знахарка, однако возмутиться Ожана не смогла — не в себе была. 

Да и не поспела бы — раздался издалека шум да крик.

И в лучшие времена нелегко было того, кто на границе миров оказался, на этом свете удержать. А нынче — дело совсем дрянь. Не больше нескольких мгновений на всё про всё. Не совладает знахарка с силой да бегом времени — погибель ждёт не только Меланега, но их всех.

— Укройся! — гаркнул Горислав Ожане, а сам на голову шапку натянул. 

И прям на глазах девичьих в воздухе растворился — и он сам, и лук, и щит, что в руках сжимал…

С трудом крик сдержала Ожана, вскочила, побежала, спотыкаясь и едва не падая, к кольям, во мрак. Подальше от костра, от приближающихся волхвов, подальше от Драганы и своего брата.

Раздался совсем близко — у ворот — крик. 

Мгновений нескольких хватило, чтобы полетели со всех сторон посланники смерти.

Коли бы не прикрывал Горислав и себя, и спину Драганову щитом деревянным, уж проткнули бы гибкий стан девичий десятки стрел.

Нашла Ожана брешь в частоколе, притаилась во мраке, на двор взглянула. Как будто небеса разверзлись, и обрушился на смертных гнев Перунов — такой хаос вокруг воцарился.

Из-за частокола летели стрелы. Врезались в щит, да только куда люду простому было разглядеть? Стоило стрелам вонзится в дерево, как пропадали с глаз — растворялись в воздухе. Ожана видала только Драгану.

Отрешилась знахарка от всего человеческого. Сомкнула веки, руками по Меланегу зашарила, а после — по лбу своему провела — прилипли грязь и кровь, нежную кожу замарали. Сделала глубокий вдох. Расправила плечи. А как подняла веки, вперилась ужасающим взглядом в мальчика перед собой. Зашептала быстро и тревожно. Будто проклинала его, а не спасать собиралась. Кашлянула — словами своими же подавилась? Зашептала так жалобно, будто мгновение — и заплачет. И вдруг… запела.

Тихо, протяжно, жутковато. Неспешно. Словно не бежали сюда из лесу волхвы.

Ни слова понять было невозможно. Вроде наш язык, а вроде бы… и нет. 

Да, неясно, о чём была та колыбельная — только звучало пугающе…

Драгана подтащила Меланега к себе, обхватила руками его голову. Начала станом раскачиваться вперёд-назад, а потом из стороны в сторону — плавно, будто змея затанцевала. А тем временем продолжала шептать. Бормотала без устали. Пока глаза белёсые не замерцали…

В какое-то мгновение привиделось Ожане, будто тело знахарки начало бледнеть и таять, становясь, как вода в реке, прозрачной. А потом засияло оно зеленоватым светом и, будто шкура у змеи, отделилось от самой девицы…

Время замедлилось. Летели стрелы из-за частокола, да только так неспешно, как ни одна стрела не пролетает…

Самой себе Ожана дивилась. Ей бы закричать от ужаса на весь лес. Только морок на разум спустился: смотрела девка тихо-спокойно, как настоящая Драгана сидела не шевелясь, а другая продолжала таять на глазах, пока не проступили очертания косточек… Дух зеленоватый в облике девичьем задвигался и безмолвно закричал. Следом — знахарка очнулась. Будто соединились двое в одно, хоть и продолжала Драгана сиять зеленоватым светом.

Откинула плечи, прогнулась в спине, зажмурилась, а уста так и оставались открыты в немом крике, будто от боли знахарка страдала. Склонилась над Меланегом, а потом снова прогнулась знахарка — пуще прежнего. Точно кто из девки вырваться пытался…

Тогда только заметила Ожана, что со всех сторон  собираются к Драгане лисы да вороны. Как будто на зов чей идут.

В отличие от стрел, обитатели леса двигались расторопно. Вскоре собралось вокруг знахарки зверьё — не меньше дюжины плутовок да двух дюжин птиц. У рыжих уши прижаты, у воронов взоры осмыслены. И те, и другие больше Ожаниного понимают, что тута творится…

Взглянула девка на Драгану. Та начала рубашку у шеи руками раздирать — и вдруг вырвались из груди на волю… птицы…

Такие же зеленоватые да едва видимые были, как прежде — дух Драганов. Закружились вокруг, покачиваясь и наклоняясь, будто только учились летать. Однако же чем лучше им удавалось держаться в воздухе, тем стремительнее сюда слетались настоящие вороны…

И как только знахарка колдовство такое творит?

Опомнилась Ожана, только когда раздался у ворот крик. В то же мгновение стремительно полетели стрелы — словно кто собак с поводка спустил. 

Вбежали во двор волхвы в шкурах да мехах. А с ними вместе — мальчики. Кто не в себе. Кто раненый: едва ногами переставлял, но на землю не падал — сила чья-то злая вперёд тащила…

Похолодело в груди. Нынче увидят рыжие косы Драгановы. Много ли таких огненных в селении?! Небось, тотчас всё старцам поведают — и конец тогда всем придёт! А как ещё прознают, что Меланегу Драгана помогала, тогда останется гадать, кто первым Ожане космы повыдирает — волхвы, старцы или матушка…

Уж хотела броситься вперёд, кто знает, что сделать — хоть предупредить Драгану, чтобы волосы каким колдовством скрыла. Да только взглянула на знахарку — и обомлела…

Волхвы, небось, не то что косы, а и вовсе девку не видали — такой туман чёрный, густой за её спиной растёкся, будто стена какая встала.

Откуда только он взялся? Как дым, клубился да курчавился. Уж и вперёд вырывался — скоро и Ожане ничего не видать будет. 

Казалось, воронов тоже собиралось всё больше. Среди них  только с трудом можно было различить зеленоватых птиц, что вылетали из Драгановой груди.

Ожана с замирающим сердцем глянула на волхвов…

Остановились, хвала богам…

И они, и дети неразумные. Завидели чёрный вихрь, что диковато танцевал над землёй. Пооткрывали рты — растерялись, не знали, как поступить. 

А морок вокруг знахарки и Меланега сгущался. Как и думала Ожана, разглядеть их уже и ей не под силу стало. Совсем заволокло…

Поднялся ветер. Закричали вороны, выдавая, что нечто страшное внутри, за той стеной, творится.  Будто гроза в небе буйствовала, пошли по вихрю оранжевые и зелёные всполохи. Ветер усиливался, распаляя стихию. Чуяла Ожана, что колдовство настоящее нынче вершится. Всё бы отдала, лишь бы заглянуть за ту стену — поведать тайну…

Грудь её расширилась от восхищённого ужаса. А потом… от звериного страха.

А коли что с Меланегом дурное случится? Волхвы и старцы тогда его убьют! А за ним следом и Ожана к праотцам пойдёт — матушка из неё душу, без сомнений, вытрясет.

Дааа,поздно девка спохватилась, эх, поздно…

Ума что ли нет — ведьму о помощи просить? Матушка всегда велела от нелюдимой знахарки подальше держаться, а Ожана… Так отчаялась хотя бы отыскать брата — всех же волхвы в землю паскуды закопали! — что решилась к Драгане обратиться. Теперь что делать?

В мгновение забыла девка о всяких думах: рябью вихри пошли. Засияли пуще прежнего. Ветрище так подуло, что Ожана невольно спиной в частокол вжалась, разорвав и сарафан, и рубашку и даже больно оцарапав кожу.

Собрались все вихри в один, что вспыхнул вдруг ярко-зелёными и красными переливами — даже сомкнутые глаза заслезились.

С оглушительным треском взлетел вихрь на воздух. Никогда прежде ничего подобного Ожана не видала…

Нежданно стало темно.

«Конец всему», — подумалось девке. Небось, рассеется весь морок разом, недолго и увидают волхвы, кто погром такой учинил…

Сердце стучало гулко. Шумела в ушах кровь. Открыла глаза и не дыша взглянула на то, как и правада начал таять туман. А потом он развеялся — и…

На земле осталась лишь невысокая насыпь, под какой Меланег лежал, прежде чем они его раскапывать принялись. Показалась только эта насыпь… А Драганы и след простыл.

— И как же тебе удалось исчезнуть? — вопрошала Ожана, стоило Гориславу привести её в лес.

Не у частокола же было её в самом деле оставлять! Даже если очень хотелось.

— Так как? — потребовала Ожана ответа, но Драгана молчала — только с Гориславом переглянулась.

— А тебе? — наконец молвила, посмотрев на Любину девку.

У той аж рот приоткрылся.

— Тебя-то тоже не видать было, — добавила знахарка. — Или думаешь, волхвы отпустили бы так просто?

Раз за разом открывала и смыкала Ожана уста. Так ничего и не молвила.

Наконец взгляд её упал на красную нить на запястье у Горислава.

Не без разума девка. Не то что её матушка.

— Так вот зачем ты нить и на мою руку перекидывал?! — зашумела Ожана.

Прозвучало восхищённо. А как взгляд Горислава увидала, свой взор потупила. Зарделась пуще, чем на дворе волхвов.

Драгана едва удержалась, чтобы, как в тот раз, глаза не закатить. Знала бы Ожана, что дело не в нити, а в шапке банника, совсем бы с ума сошла.

— Что с моим Меланегом будет? — в голосе Ожаны прозвучал страх. — Что за туманом творилось? 

Не сговариваясь, переглянулись вновь Драгана и Горислав. Знахарка насупилась, пошла медленнее, скоро отстала. Ожана уставилась на молодца со страхом. Всё так плохо, что даже и сказать ничего Драгана не пожелала?

— Сильнее станет, — со вздохом признался он.

— А что ж знахарка промолчала?

Слова не укрылись от чуткого слуха Драганы.

Знахарка. Она усмехнулась. Что бы молвила Люба, коли девку свою нынче услышала бы?

— Неразговорчива, — вкрадчиво молвил Горислав таким тоном, что ясно стало: он такой же, лишнего не поведает.

Зарделась снова Ожана. Светоч покрепче перехватила. Пошла вперёд пошла. Видать, чтобы взглядом ни со знахаркой, ни с плотником впредь не сталкиваться.

Оказались оба рядом. Шли молча. Потом шепнул Горислав:

— Не оберёмся с ней неприятностей.

Хотела Драгана съязвить, да шутить время неподходящее.

— На мне вина лежит, — призналась с тяжёлым выдохом. — Коли не теряла бы сознание, не отвлекла тебя — и тогда Ожана эта к нам бы не привязалась.

— Шутить вздумала? — тихо, но с жаром вопрошал Горислав. Почуяла на себе его взгляд. — За что тебе просить прощения?! Ты там едва не сгинула.

— Однако же не сгинула, — прошептала Драгана, однако и сама понимая, что оправдание глупое.

Молодец покачал головой. Знала девица, ещё что-то он скажет, и продлится эта непростая беседа и дальше. Потому вернулась к прежнему:

— Если матушка её дурная выведает — считай, узнает и всё селение. Но будем надеяться, не расскажет матушке всю правду.

— Отчего же?

Драгана улыбнулась.

— Сдаётся, ты ей по нраву.

Горислав аж споткнулся. Знахарка же шагу не сбавила. 

Догнал её, глянул настороженно, как впереди шла Ожана.

— Молвишь, не заметил? — спросила Драгана с усмешкой.

— Да уж когда было? — сцепив зубы, ответил Горислав. — Когда ты душу из себя вытрясла, чтобы мальчика спасти, али когда волхвы тебя чуть не увидели?!

Резко остановился молодец — едва знахарку с ног не сбил. Против охоты ухватилась за его плечи, лишь бы не упасть. Так и замерли посреди полночной рощи. И во мраке видно было, как очи Гориславовы яростью загорелись.

Шутками здесь всё-таки не отделаешься.

— Благодарствую, — искренне молвила Драгана и услышала, как молодец шумно выдохнул. — И за то, что от стрел закрыл, и за то, что нитью наши руки перевязал, чтобы от волхвов укрыть.

— Благодарность твоя лишняя, — молвил Горислав почти строго. — Ты за меня, я за тебя в ответе. Как и тогда.

В ночь, когда он чуть было не истёк кровью, как нынче мог и Тихомир.

— Ещё бы на рожон не лезла, цены бы тебе не было.

Глядел молодец пристально, и оттого сердце Драганово забилось быстрее.

Надо бы томление ненужное задушить на корню.

— Ведал, на что идём. Испытать судьбу надобно было.

— Что-то пошло не так, — неуклонно сказал Горислав, и брехать ему, как собака, у знахарки совести не хватило:

— Верно.

— Чем поплатишься?

Толком ничего не ведал — да быстро о последствиях догадался.

— Хочется верить, только потерей спокойствия и сна.

— Хочется верить? — Горислав подозрительно сощурился. — Видать, что-то нарушила.

Проницательность его Драгану не удивила, но опечалила.

— Послушай, я сама нынче…

Не успела договорить — вскрикнула впереди Ожана, а потом прикрыла рот ладонями. 

«Ну всё, вот и конец девке!» — ёкнуло сердце у Драганы. 

Кинулись с Гориславом вперёд и… выдохнули разом.

— Что ж ты пугаешь?! — упрекнул молодец.

— Ой, простите, люди добрые: сама испужалась.

Оба выглянули из-за дерева туда, куда смотрела Ожана. Вдалеке, на небольшой поляне, в полной тишине дико плясали волхвы и мальчики. Двигались все по кругу, скакали на месте. И на тех, и на других были надеты звериные шкуры. Завыли вдруг на луну. 

— Что с ними? — прошептала Ожана, и знахарка ответила, хоть и неохотно:

— Дурманом опоили. В бреду нынче. Видения им являются.

— Какие? — ещё тише вопрошала Ожана, не отрываясь от детей.

Так и шарила по ним взглядом — небось, Меланега искала.

— Такие, что детям видеть не надобно.

Голос Драганов так мрачно прозвучал, что глянула на неё Ожана огромными очами.

Ещё надумает себе девка леший-знает-чего. Придётся поведать:

— Видят они, как люди оборачиваются волками, коршунами да медведями. 

Ожана прищурилась:

— Так уж то жутко?

Может, и нет, коли бы дурман сильным не был.

— Муки страшные лицезреют, — тщательно подбирая слова, призналась Драгана. — Кажется им, что из кожи людской вон другие дети вылезают. 

Глаза Ожаны вновь огромными сделались. 

— Кровища будто во все стороны хлещет. 

Девка побледнела и вцепилась руками в ближайшие сучья.

— Потом во снах пугающих снится, да только не признается никто, ибо не вспомнит, где такое видал.

Снова на поляну Ожана взглянула и сдавленно выдохнула:

— Меланег!..

И правда, показался среди мальчиков её братец. 

Подскочил так, что шкура с головы слетела, и в лунном свете предстало лицо знакомое. Щекастое. Румяное. К добру.

Выдохнула и сама Драгана. Добре её эта ночь утомила.

Почувствовала на себе внимательный взгляд, да не успели с плотником и словом обмолвится, как запричитала тихо, но страстно Ожана, наблюдая, как один из волхвов к Меланегу приблизился да в руки красную тряпицу сунул.

Редко когда что об испытаниях этих в селении говорили — да только об этом каждый, хоть раз, но слыхал.

Проверяли волхвы детей много раз, а самым сложным заданием был бой с животным. Сдюжает малец или хотя бы изловчиться спастись — будет жить. Да только многие даже ноги унести не успевали…

За сердце Ожана схватилась, как расступились волхвы, пропуская вперёд мужика, что на привязи тащил за собой… медведя.

— Драгана… — прошептала девка, боясь от поляны взгляд отвести и в тот же час косясь на знахарку.

Что хотела? Помощи вновь попросить? На колени броситься?

Ничего Драгана слыхать не желала. Оттого, пока Ожана чего не учудила, за плечи её схватила и развернула полностью к поляне, чтобы та и глянуть на знахарку не смогла.

— Драгана… — начала было Любина девка, но знахарка только рявкнула:

— Гляди!

Спустили медведя с привязи… 

Зарычал тотчас же — раскатисто, злобно.

— Матушка родная! — заголосила Ожана, однако знахарка держала за плечи крепко — спуску не давала.

— Смотри, сказала.

Недолго медведь жертву искал. Не увидал тряпицу — почуял кровь, что её пропитала. Когтями землю взрыл да вперёд кинулся.

Почувствовала Драгана, как сжалась Ожана. Небось, и глаза зажмурила. Знахарка за плечи встряхнула — заставила смотреть.

Стоял Меланег на месте. Не шевелился. Под ноги смотрел.

А медведь бежал. Почти всё расстояние уж преодолел, как вдруг выставил мальчик руку — и зверь, только что рычащий на бегу, неожиданно умолк, замер и сел на задние лапы…

У Ожаны приоткрылся рот.

Меланег, во много раз ниже медведя, спокойно стоял, выставив вперёд руку и медленно водя ею перед лютым зверем. Тот с высоты своего роста глядел на мальчика ошалело как-то, будто о стену головой ударился и в себя прийти не успел.

Волхвы выглядели почти так же. Крутили головами —  смотрели то на Меланега, то на зверя. 

Зашептались.

Мальчик тем временем двинулся к медведю. Без всякого страха схватил его мощную волохатую лапу, присмотрелся к чему-то в лунном свете, перехватил лапу поудобнее и резко дёрнул руку назад. 

Взвыл зверь мученически: выдрал дитя огромный кол, что даже в полумраке видать было.

Опасно завис медведь над мальчиком. Казалось, мгновение — и убьёт одним точным, сильным ударом. Да только зарычал на Меланега оглушающе, а потом резко повернулся и удрал в лес.

Мальчик не шелохнулся. Как скрылся зверь, поглядел по сторонам на растерянных волхвов, пошёл под куст и стал укладываться спать.

Кинулись остолопы к нему, выспрашивали, как медведя одолел, да только было это всё уже неважно.

— А как же?.. — так и не нашла слов Ожана.

— Меланег теперь понимает звериный язык, — пояснил Горислав. — Нужно будет — в лесу сумеет остаться незаметным. А нам уходить пора.

Побрели вперёд. 

Время от времени знахарка и плотник переглядывались на перепутье, молчаливо принимая совместное решение. Ожана тоже молчала — присмирела. И Драгана, и Горислав выглядели отвратительно: измождённые, замученные, одежа где порвана, где кровью замарана. Что же возьмёшь с простой девки, непривычной к лесным трудностям да колдовским ухищрениям?

Ожана шла впереди, Драгана из троих последняя. Тащились из последних сил, пока вдруг не стали их окружать лисы.

— Твои хитрости? — спросил Горислав.

— Не мои. Не знаю, чего хотят.

И шепталась с плутовками Драгана, и шипела на них — ничего не выведала. Те лишь трусили рядом да напряжённо водили ушами из стороны в сторону.

— Торопиться надобно, — наконец молвила знахарка. — И нигде не задерживаться.

Да только и нескольких шагов не прошли, как встала Ожана, будто вкопанная лошадь, у куста брусники. На неё глядел невысокий, большеголовый старичок. Одежда — рвань в заплатах.

Глянул на Ожану жалостливыми очами.

— Ой, добрая девка, спаси бедного неуклюжего старика! — заголосил тоненьким голоском. — Помоги найти корзинку. Вот только что потерял. Ягоды поспели, собирал так долго, да всё поронял. Да и ну их, хоть бы корзинку отыскать. Старая меня без неё увидит, серчать будет — сама плела!

Так печально выглядел, так в очи заглядывал!

— Вот леший! — прорычала Драгана сквозь зубы. — Ожана, не вздумай! Горислав, не дай ей… 

Не успела молвить — девка уже бросилась на помощь.

Они побежали к ней — да поздно. Нечисть на шею Ожане вскочила, голову петлёй стянула, стала водить из стороны в сторону.

Горислав ловил старикашку с одной стороны, Драгана — с другой, а ухватиться никак не получалось. Надобно было его стянуть так, чтобы шею Ожане не свернул, а хватка у него крепкая. 

Махнул Горислав топором раз-другой — в воздухе лезвие засияло. Глаза нечисти чуть на лоб не вылезли, так его это предупреждение из себя вывело. Озверел настолько, что, беснуясь, бдительность утратил — тогда-то Драгана его за ногу и схватила. Дёрнула на себя с нечеловеческой силой.

Он вскрикнул, шею Ожанову от неожиданности отпустил, за волоса схватиться хотел, да как рукой к косе притронулся, аж завопил, руки отнял. Драгана другой раз его на себя потянула — и тогда наконец слетел с девкиных плеч и рухнул на землю.

Спустя мгновение вскочил, на месте закружился, точным движением выудил из-за куста корзинку, что якобы потерял, пригрозил Драгане кулачком и умчался в неизвестном направлении…

Горислав протянул Ожане руку, помог подняться на ноги.

— Это дух леса, — отдышавшись, молвила Драгана. — В ягодных местах водится. Лукав и хитёр. Во мраке прищура его, что ли, не разглядела? Велела же с ним не связываться!

— Так старичок вроде… — начала Ожана, но замолчала, схватившись руками за голову.

— Откуда в лесу ночном старик бы появился? — вмешался Горислав.

— Но он… — начала было девка, однако снова умолкла и поморщилась от гула в голове.

— Он жалоньким только прикидывается, — добавила Драгана. — Это боли-бошка.

Ожана взглянула на знахарку.

— Что?

— Боли. Бошка, — повторила Драгана, указывая пальцем на голову девицы, что та сжимала ладонями.

Ожана болезненно застонала.

— Нельзя поддаваться на его уловки, как бы ни умолял, — назидательно объявила Драгана. — Уступишь — начнёшь о его потере думать, смотреть по сторонам, наклоняться, искать — и тут он на тебя и вскочит. Что мы и видели. А как голова разболится, можно и заблудиться, а то и вовсе пропасть. Хорошо, хоть испугался.

Ожана снова подняла голову.

— Тебя?

Драгана усмехнулась.

— Полыни, дубовая ты бошка. Полынь в твоей косе помогла от нечистой силы.

Девка снова болезненно поморщилась.

— И что теперь?

— Домой теперь. Как велела. Торопливо, да нигде не задерживаясь.

Издалека донёсся мученический, протяжный вой.

— Ещё лучше, — тяжело вздохнула Драгана.

Ожана вся оцепенела. Даже о боли головной позабыла. Белой сделалась, как полотно.

— Что это?

— Ноги целы? — вопросом на вопрос ответила знахарка, отходя в сторону, чтобы среди деревьев узреть Семаргла.

— А что? — испуганно спросила Ожана и глянула на Горислава.

Его лицо было непроницаемо.

— Понадобятся, — задумчиво молвила Драгана, и от её тона по спине Ожаны побежал холодок.

Вой повторился. Ближе.

— Волки? — трясущимся голосом спросила Ожана.

— Лучше бы волки… — с неохотой протянула Горислав, пока Драгана продолжала смотреть на небо.

— Кто же?..

— Волколаки, — выдохнула Драгана и будто очнулась — обернулась к Ожане. 

Лицо её оставалось прежним, но глаза уже покрылись пеленой. Когда заговорила, голос прозвучал, как одновременно десяток чужих — страшно до дрожи:

— Бежим!

Из леса выбрались с первыми лучами солнца. Побитые. Потрёпаные. И то — благодарить надобно петухов: коли б они, родимые, не разорались, живым бы никто из троих не воротился…

— К лешему такие ночи! — устало выдохнула Ожана. — Боли-бошку век не забуду. А бег этот по лесу — тем более.

Смотреть на девку было больно: девка хваталась за голову при каждом произнесённом слове. Попалась злобной нечисти однажды и сама Драгана. Мелкая, правда, была, не то что Ожана — уж кобылица взрослая совсем, но видать, бестолковая.

Долго ещё страдать будет. Но не стала знахарка на том внимание заострять.

— Мяту с ромашкой дома завари да выпей. Легше станет. И выспись.

Взгляды встретились.

— Благодарствую, — тихо молвила и потупила взор. — И за совет, и за то, что… не бросили. Ни Меланега, ни меня…

Знахарка аж с Гориславом переглянулась: не ожидала от Ожаны признательности.

— Глядите! — вскрикнула вдруг девка, из-за деревьев выглядывая на опушку, где уже собрался люд.

Впереди всех — старцы. Кого молодые только придерживали, а кого и на себе тащили. Поодаль матушки да батюшки стояли. Видно было по их осунувшимся лицам, как тяжко ночь далась: бабы плакали, мужики кручинились. И вот нынче замерли и те, и другие перед стеной вековых деревьев. Не то воротятся их сыновья живыми, не то лишь косточки родным отдадут…

В толпе послышались охи-вздохи, причитания и мольбы всем богам, стоило из лесного мрака плказаться детям…

Худо пришлось.

Это было ясно каждому, кто хоть раз глянул на мальчиков. Понятно по тому, с каким трудом они волочили ноги, как медленно двигались, какими грязными были. Давече отправляли в лес в лучших нарядах, а нынче возвращались оборванцами. Но не до тканей было матушкам и батюшкам: коли дитя дышит — и то счастье

Едва удерживали себя родители, чтобы не кинуться, завидев сыновей. И вздыхали, и плакали, и вскрикивали — но на местах стояли. Покуда мальчики по очереди не подходили к старцам, и те заглядывали им в глаза — искали что-то полуслепыми очами. Только спустя бесконечно долгое мгновение — наконец отпускали. И лишь тогда выдыхали с облегчением матушки да батюшки. Спотыкаясь, бросались к своим детям. Сжимали в объятиях. Осыпали поцелуями.

Правда, мальцы чаще брыкались и толкались, чем давались родителям в ласковые руки. То ли слишком  важными теперь стали, то ли своих не сразу узнавали… 

Взоры казались затуманенными, растерянными, словно и не знали мальчики, где оказались. Лица их за одну ночь похмурнели и будто повзрослели не по летам. 

Многие из тех, что пережили обряд, поверят, будто и правда на том свете побывали. Другие будут перед сном богов заклинать, чтобы не являлись даже во снах воспоминания о страшной ночи, проведённой в жестоком лесу.

— Гляди, — шепнул Горислав Драгане, и та заметила, как из леса вышел высокий, тощий, темноволосый малец.

Одной рукой за другую держался. Перевязана была тряпицей, а та пропиталась кровью. 

Выдохнули и Драгана, и Горислав облегчённо. Смотрели, как подошёл Тихомир к старцам, а как те отпустили, к матушке побрёл. Приблизился — видна стала почерневшая кожа. Да то ожог, главное — сам жив.

Рослая Светолика выжидающе протянула к сыну руки, но в объятиях стиснуть не пыталась, как норовили остальные матушки. 

Но и Тихомир таким, как другие, тоже не был.

Взор спокойный, ясный. Подошёл мальчик к матери. Руку на плечо Светолике положил, а как она к нему потянулась, обнял в ответ. 

Повёл носом.
Улыбнулась Драгана. Время надобно, чтобы привык к тому, что запахи вокруг теперь необычно яркие.

— Которым вы помогали, вернулись живые… — молвила Ожана. — Вас должны благодарить, — вдруг выдала и обернулась к Драгане. — Тебя!

— Ерунду не неси, — отозвалась знахарка устало. — Ведаешь, во что старики верят: будто побывав в другом мире, получил будущий охотник дар — звериный нюх и слух, умение понимать язык животных и быть незаметным в лесу.

— Но это ты дарами наделила! — с неожиданным жаром молвила девка.

Знахарка покачала головой.

— Не ты мальчишек умениями наделяешь? — удивилась Ожана. — А кто же?

— Кто ж его ведает, — задумчиво откликнулась Драгана.

— Так старики правы?

— Есть почти у каждого сила. С рождения. У кого-то пробуждается, когда лицом к лицу со смертью сталкивается. У некоторых же спит настолько крепко, что может так и не проснутся. Пока самого человека крепким сном не уложат.

— Пока… не умрёт? — округлила глаза Ожана. — То бишь никогда…

Драгана кивнула.

— Послушай, — взглянула на Любину девку. — Никому ничего не говори о том, что видала. Не то… в лягушку превращу! — намеренно устрашающе рыкнула Драгана, и девка на неё огромными очами уставилась. — И в бане больше не стирайся: не к добру!

На другой стороне опушки раздался крик: из леса начали выносить тела…

Ожана побледнела. Упала на колени.

Все знали: сначала выходят живые, потом приносят погибших. 

Коли среди первых Меланега не было, значит…

Ожана на знахарку не бросилась, в космы не вцепилась. Только заплакала тихо, но так горько, что сердце Драганово сжалось. 

— Матушка родная… — пролепетала девка.

Голову резко вскинула, на опушку глянула, взглядом Любу отыскала. Та ни жива, ни мертва подошла к погибшим, где на траву укладывали тела…

— Молю Перуна, молю Велеса, молю все ветра да все реки… брата моего уберегите! — как во сне, зашептала Ожана сквозь слёзы, не отрывая взгляда от опушки.

Горислав рядом с ней на землю опустился. Даже Драгана приблизилась. Никого не замечала девка —  неотрывно на матушку смотрела.

— Умоляю, милостивые, душу отдам лешему, только пускай Меланега среди мёртвых не окажется…

Люба над умершими склонилась. Зажмурилась, взглянуть не смела.

Батюшка судорожно вдохнул — и грудь его опала. Что-то шепнул, бабу свою обнял, в шею её толстую лицом уткнулся.

Открыла Люба глаза — и потекли по щекам слёзы облегчения… 

— Великие боги… — прошептала Ожана, и такая дрожь её бить начала, что Горислав за плечи схватил, чтобы не упала девка на землю.

Раз среди живых нет — плохо дело. Но что среди мёртвых пока не отыскали — лучше, чем на траве бы нынче лежал.

А вот остальные бабы своих признали и заголосили душераздирающе. В мгновение собрание превратилось в поминки. 

Стенали, забыв обо всём. Увещевания мудрых старцев не помогали. Не слушали их более матушки. Сидели над телами сыновей. Рыдали, кричали, выли. Отцы рядом хмурились, скупую слезу пускали. Пока батюшка чей-то не развернулся и прям на старцев не кинулся с кулаками.

Да только кто бы ему позволил?..

Мужики вперёд вышли — таких люлей дали, что лежал после батюшка погибшего долго —  в себя приходил.

На опушке вдруг воцарилась напряжённая тишина, а потом зашептались, когда из леса медленно вышло дитя…

Едва ноги переставляло: то и дело они заплетались, малец пошатывался. Ещё мгновение — верно, упадёт…

С замиранием сердца глядели люди на ребёнка. Каждая матушка и все без исключения батюшки думали, не им ли такое счастье выпало — своего всё-таки живым увидеть…

Чей он будет, знахарка душою ведала. А вот матушка и батюшка своего не сразу признали.

Да и как можно было? Одежа разорвана, кровью замарана. Голова опущена — лица не видать.

Никто не шелохнулся, покуда дитя до середины поляны не дошкандыбало. Ноги подогнулись — малец упал на колени. 

Только тогда едва заметно — властно кивнули старцы головами, вырвав из груди Драгановой горький, злобный звук, похожий на карканье. Обернулись на него и Ожана, и Горислав, но ничего не объяснила знахарка. Глядела глазами, налитыми кровью, на недобитых старцев. 

Подошли к мальчонке мужики, за плечи схватили вовремя: тот опасно зашатался, небось, упал бы всё-таки без чужой помощи.

Даже голову поднял с трудом.

Всё лицо было в крови…

Если от своих ран, то на всю жизнь, верно, глубокие шрамы останутся. Но хотя бы будет жить.

— Меланег… — зашептала Ожана, не веря своим глазам. — Меланег!

Драгана вымученно улыбнулась.

— Не нужна лешему твоя душа.

Горислав помог девке подняться. Та едва держалась на ногах, а туда же — рвалась вперёд.

— Ступай к брату, — велела знахарка, а потом в догонку пригрозила, но беззлобно:— Да рот держи на замке!

Ожана только кивнула растерянно и бросилась из прилеска. 

Смотрели с Гориславом на опушку. На траве лежала дюжина погибших детей.

— Больше, чем того лета.

Молодец кивнул, а после спросил:

— Думаешь, не скажет? 

— Кто ж её ведает. Остаётся только надеяться, что языком трепать не будет… — призналась девица и умолкла.

Было нечто, о чём волноваться стоило гораздо больше, чем о сплетнях и ябедах...

Подул ветер. Холодный, неприветный. Потянуло из полей прелыми колосьями, а из леса — мёрзлой землёй…

Листьями ветер так зашуршал, будто здоровался с кем. От того по телу Драганову мороз побежал.

Покрутила в руках шапку банника. Горислав заметил и молвил:

— Не возвращай. Хорошая вещица. 

— Желала бы, да не могу, — задумчиво откликнулась Драгана, чуя, как холод её до костей пробирает. — За всякое бесчинство плату надобно платить.

Горислав вглядывался в девичье лицо — хотел понять, что душу её тревожит. Но Драгана вдруг пошатнулась, и он подхватил её крепкой рукой.

При Ожане ещё держалась. А как Меланега живым увидала, выдохнула облегчённо — и последние силы её покинули.

Горислав недолго думал — Драгану подхватил и на руки поднял. Та было воспротивилась, однако молодец не позволил.

— Ты упряма настолько, что тебя и в ступе не утолчёшь. Но будь уж добра, нынче норов усмири.

Говорил строго, только в глазах было столько тепла, что умолкла знахарка против воли. Взор потупила. Обмякла в сильных руках.

Ведала она, что после придётся несладко, но нынче бороться не осталось никаких сил.

Какими бы дарами кто её не наделил, а всё же оставалась она таким же человеком, как и другие, — слабым и беззащитным перед лицом беспощадного мира.

А потому закрыла она глаза — и провалилась во мрак.

Поля после жатвы всегда казались Драгане тоскливыми. То ли дело было, когда пшеница выше колосилась и сияла золотом в заботливых руках Ярило. 

А нынче что? Куда взор не упадёт — пустота. Простор —  это хорошо, но только не накануне холодов. Придёт трескучий мороз, запорошит всё вокруг снегом — вот уж правда, белым свет станет.

Драгане больше было по нраву буйство цветов. Как у огня, что неистовствовал и сумасбродно танцевал, а возле неё, коли надобно, превращался в покладистого пса. Пора пожухлых листьев знахарке тоже приходилась по душе. Хоть и таяла молодость матушки сырой земли, оттого менее красным мир не становился.

А вот белое полотно радовала Драгану не больше, чем осиротевшие поля скошенной пшеницы.

«Кто-то из детей увидел, как обращалась она словно к небу, а вокруг крутилась в вихре высохшая трава да опавшая листва…»

При воспоминании о словах Зоряны знахарка на миг остановилась. Взглянула перед собой. Как будто увидеть могла, как матушка её родная стояла одинёшенька, а вокруг нити красные, как змеи, вились. 

«Часто потом она туда возвращалась. Пока на сносях не очутилась».

Надобно думать, путь этот матушке был хорошо знаком. А нынче ходит по нему Драгана. Какая же её участь ожидает? Что дарует сила — в конечном итоге? Благодать али погибель?..

Уж поля сменились лесом, в который и молодец храбрый ни один не сунется, а нелёгкие думы со знахаркой всё рядом шли, и оттого каждый шаг давался час от часу с большим трудом.

Тропа в лесу затерялась, но даже не из-за этого Драгана остановилась — замерла и попыталась вглубь себя заглянуть. Не просто силу призвать хотела — но в грядущее посмотреть. Что дальше с ней сделается? Что на поляне заветной произойдёт?.. 

Её бы воля, не приходила сюда нынче. И как можно дольше. Да только тем себе только хуже сделала бы. Что бы там судьба не уготовила, надобно смело продолжать путь.

Драгана крепче сжала в руках корзинку. Велела самой себе впредь не останавливаться и даже шаг не сбавлять — и так уж плелась, как лиса, угодившая давече в капкан.

«А что, коли прознал уж всё?»

От этой мысли ёкнуло сердце.

«Не может того быть. Поляндры и в помине рядом не было. А кто ему ещё доложиться мог? Самому следить нет прока. Эка невидаль: дети, погибающие в лесу. Едва ли это могло привлечь внимание того, кто и так смертей повидал несметное число…»

Так Драгана обещала себе думать. Легше ей, правда, не стало. Однако же, послушная принятому решению, знахарка не останавливалась, покуда не очутилась на опушке.

Лисы поглядели на неё издалека — ближе подходить к хорошо известным месту не пожелали. Стояли с навострёнными ушами. Ведали, что земли не родные, в стороне держаться должно.

Драгана вдруг стиснула зубы: на себя саму разозлилась.  Коли трястись так будет, как лист на ветру, небось, уж точно выдаст себя с потрохами! Нечего раньше времени никого хоронить!

Вдохнула поглубше и прошептала едва слышно:

— Виновной себя не чую. Прощенья не прошу. А чему быть, того не миновать.

Снова корзинку покрепче перехватила, будто ею могла хорошенько и треснуть, если кто на дороге внезапно возникнет. 

Ступила из леса на поляну, выдала себя на волю всем ветрам. Взглянула на небо. Хмурилось то — серчало, видать. Коли так пойдёт, совсем чернотою затянет, вода с неба польётся, а то и начнётся буря, чего доброго. Только Перуна лютующего не доставало.

Первые капли ударили по лицу. 

Ну вот.

Знахарка укрылась под кроной ближайшего дуба. Опустилась на траву, обхватила руками колени, положила на них голову. Та гудела от тяжёлых дум. Казалось, превратилась в улей, в коем мысли, как пчёлы, жужжали неустанно. Хотелось тяжёлое что-нибудь приложить, лишь бы из головы всякую думу повыбивать, одно и то же не слушать.

Драгана сомкнула очи. Вокруг звенела тишина. Самым громким звуком казалось дуновение ветра. Ни собаки не лаяли, ни человеческие голоса ниоткуда не доносились. Чему дивиться? В такую даль кто пойдёт?

Драгана глубоко вдохнула, будто не только полной грудью, но и самой душой. Правда в том крылась, что любила она здешнюю опушку и местные леса больше, чем все другие. Называя Драгану нелюдимой, Люба и не ведала, насколько была права. Коли Зоряне по душе пришлось бы, отвела бы знахарка мачеху в дремучий лес или в топи непроходимые, где тишину нарушали лишь размеренный комариный писк да возмущённое лягушачье кваканье. Тогда можно было бы покинуть селение и приходить только по надобности. Даже с Гориславом бы виделись: молодец леса да топи как свои пять пальцев знает. Прийти к избушке ему ничего не стоит. Даже под взором Семаргла. 

Драгана с наслаждением вдохнула насыщенные запахи дикоросов и манящие ароматы грибов, что ни одна человеческая рука так и не соберёт.

Да, хорошо здесь.

Так и сидела с закрытыми глазами. Не то уж сон десятый видела, не то выжидала чего. Сколько времени утекло, и ведать не желала, пока не распогодилось — потому очи и открыла. В нескольких шагах от Драганой стоял некто.. 

Мужиком его назвать язык не поворачивался: в летах уж, а такой моложавый, высокий, крепкий, вычурный. Борода длинная, тонкая, поседевшая. Из-под соболиных бровей глядели очи чёрные. Да только хитрые до того, что, вопреки тёмному цвету, сам взгляд лучился не меньше, чем сам удалец — будто солнцем озарённый. 

В шкуры облачён, мех наружу, перехвачен широким кожаным чересом. На поясе — калита.

Драгана взглянула на небо из-под ветвей. Небо по-прежнему застилали тяжёлые, тёмные тучи, но сам по себе будто сиял удалец, и одно уже это могло вынудить пасть ниц да молить о спасении души человеческой. 

Но то любой из селения так поступил бы. Драгана эе такой, как другие, никогда не была.

Продолжала спокойно сидеть на траве. Глядела снизу вверх на мужчину. Правда, щурилась из-за света, что он источал. Даже ладонью глаза прикрыла.

Мгновения не прошло, как заметил мужчина её движение — и сияние погасло, как не разгоревшийся на сильном ветру огонёк.

— Гостинцев принесла, — раздался низкий раскатистый голос. — Чую. Что ж не предлагаешь? — Мужчина заулыбался пуще прежнего. —   Зоряна стряпала блины али ты сама?

Драгана невесело усмехнулась, с лёгкостью догадываясь, что дальше добрый её знакомый молвит.

— А коли сама?

— Плюнуло-то в тесто? Хоть несколько раз?

Драгана покачала головой, но ничего не ответила. К корзинке потянулась.

— Что ж ты, — посетовал мужчина, а девица, выудив завёрнутый блин, наконец сказала:

— Такую чепуху, а почуять не можешь.

Тот обиженно надул губы.

— Зоряна стряпала. Ясное дело.

Он подошёл к Драгане и взял протянутое ею угощение.

— Если бы ты куховарила, я бы и спрашивать не стал — сразу кинул бы в речку.

Он подмигнул, а потом заливисто засмеялся — в ответ на то, как девица с улыбкой закатила глаза.

Мужчина опустился на траву и с охотою принялся за блины. 

— Не серчай, — молвил с набитым ртом. — Плохо ты готовишь, а я за тебя беспокоюсь.

Драгана искоса на него взглянула.

— Ой ли? — бросила насмешливо, и он ответил:

— Да-да, яфно дело. За тобою глас да глас нужон. А не то софсем распустисся, дефка. Самуш не восьмут…

Не казался нынче ни сердитым, ни недовольным — только взбалмошным. Как обычно.

— Ты федаешь, — откусив ещё, продолжил с умным видом, — фто труд плотничкий всегда тяшким быфал и треповал больфой силы и вынослифости? Оттого и кормили плотников исстари отменно. Мясом, к слову. А как прокормишь, коли стряпаешь так худо?

Драгана выпучила глаза.

— Причём тут плотники?! — фыркнула она, прекрасно зная ответ, а потом, глядя, как знакомый набил полный рот и даже жуёт уже с трудом, рассмеялась от души. — Влас, ты от еды-то не отвлекайся. Потом сватать меня будешь.

Мужчина проглотил блин и повернулся к девице.

— По нраву мне, когда настрой твой боевой, — молвил без обиняков тот, кого знахарка назвала Власом. — Гляди, неначе даже тучи расходятся.

Думала, забавлялся знакомый, да взглянула вверх — и правда, будто не так-то и хмуро на небе.

— Нынче Перуна кто расстроил, да прощения попросить сумел… — не договорила Драгана, почуяв, как Влас положил ей руку на затылок, а коснувшись носом волос, втянул аромат.

— А нет, видать, и без стряпни под венец позовут.

Обернулась девица и взглянула на Власа. Тот по-отечески водил рукою по голове, приглаживая волосы.

— Оно и понятно. Недолго тебе в девках сидеть.

— Под венец не собираюсь, — усмехнувшись, отвечала Драгана и протянула Власу второй блин.

Тот с признательностью и охотой его забрал, тотчас откусил и принялся жевать.

— Думаю, есть у тебя на примете достойный молодец. Но ты замуж и правда не торопись. И главное  — старика своего не забывай. Наведывайся в гости. Пущай нечасто, а всё ж. Помни, я водчий на дорогах, потому никогда ты, девонька, не заплутаешь.

Драгана снова усмехнулась.

— Ты в отраженье своё давно ли глядел? Старик. Молодцам ещё удаль покажешь.

— И то ферно, — без стеснения молвил Влас, вызвав у знахарки очередную усмешку.

Посмотрела она на него, как он проглатывал один блин за другим, пока вся дюжина не исчезла, и от сердца отлегло. Задумалась, что вот так кто бы увидел, никогда не замыслил чего худого. Разве похож этот добрый мужчина в летах на кого-то могучего, как медведь, и бывавшего таким же разъярённым, что зверь голодный по весне? Разве похож Влас на того, кто без зазрения совести на обидчика порчу нашлёт? Или на того, у кого от человеческого разве что облик привычный?..

Улыбнулся мужчина широко, заметив задумчивость Драганы. Девица взгляд перехватила, спохватилась — да поздно уж было.

— Больно тихая ты. Иной раз за словом в карман не лезешь. А нынче будто червь тебя какой грызёт.

«Докотился колобок до лисицы. Чего сидела — в думах утопала?..»

— Стряслось, может, чего? — вопрошал Влас, понизив голос, будто в этой безлюдной глуши их кто-то мог услышать.

Судорожно метались мысли в голове. Что ему сказать? Да так, чтобы неладное не почуял.

«А если ведает уже?» — от знакомого страха сердце снова ёкнуло.

— Дети гибнут, — выдала Драгана первое, что пришло в голову.

Влас моргнул. Раз-другой. Затем его взгляд превратился из участливого в подбитый ветерком да подмёрзлый, как крыши соломенной крыши под первым инеем.

— Коли хочешь в спор со старцами да волхвами вступить, как прежде, — накажу тебе, как и в старые времена, — в дела эти не суйся! — строго велел мужчина. Голос ниже сделался, будто Влас нежданно стал старше. — Какие бы нелепости не творили и те, и другие. ведаешь ты, чем разлад круговорота грозит. Хотят беду на себя накликать — пущай неистовствуют. Не твоя ноша — их уму разуму, как детей малых, учить.

Влас не торопился перед братьями за правду вступиться. Драгана буркнула бы, что кому же тогда такая честь выпадет, да только вспомнила в нужный час, что и сама дел натворила. Нынче дерзить совсем не к чему.

— Ты порядки все соблюдаешь, обеты да традиции чтёшь. Если хочется кому нарушить правила — так сполна надобно ему позволить, а после уж правосудие вершить.

Вздохнула знахарка тяжко, но спорить не стала. Быть может, показался бы кому тот выдох недовольным, да только, по правде говоря, был он полным облегчения.

Коли вёл Влас такие речи, не ведал ничего о Драгановом проступке. А коли Паляндра доселе не рассказала — значит, уже не доложится. Посчастливилось знахарке на этот раз.

— Али тебе в чём признаться есть? — вдруг вопрошал мужчина так беззаботно, будто забавлялся, шутки шутить изволил.

Только Драгане-то было совсем не весело…

Взглянула на Власа. Взгляд коварный, у лисиц — и тех такого не бывает.

Мелькнуло в чёрных глазах нечто тревожное, испугалась было уж знахарка. Сердце в пятки ушло. Грудь будто тисками сжали. Но исчез лукавый огонёк так же стремительно, как и появился, и почудилось девице, что это лишь её выдумка — игра встревоженного воображения.

Впредь повторять такое безрассудство, как этой ночью в лесу, знахарка не собиралась, но и прошлого не воротишь. Так что лучше всего будет промолчать, а себе пообещать больше никогда не вмешиваться в круговорот жизни.

— Нет, — молвила Драгана. Поперхнулась, но вовремя сглотнула. — Не в чем, Влас. 

Глядел он на неё задумчиво, будто не замышлял ничего, да только тон её непривычный с толку сбил. Тогда-то и осознала девица свой промах. 

— А ты бы, видать, желал, чтобы нарушила я какой-нибудь обет и с повинной пришла?

Она постаралась произнести это точно тем же думный, почти грустным тоном, что говорила и прежде. А потом, неотрывно глядя в в недоумевающие прищуренные тёмные глаза, очень медленно заулыбалась как можно искреннее, пока не озарила её лик настоящая широкая улыбка.

Несколько долгих, гнетущих мгновений прошло, прежде чем решил Влас, что Драгана над ним подшучивает. Она поняла, что добилась желаемого, когда очи чёрные будто засветились озорством, и прищур стал не подозрительным, а лукавым.

— Играть со мной, девонька, удумала? — вопрошал мужчина, и губы его начали растягиваться в ответной улыбкой. — Привыкла, что провинности любые тебе с рук сходят — вот и решила, будто верёвки вить с меня можешь? — отчитывал Влас, да только тон его был беззлобным, а улыбка широкой. — Что ж, коли виновна, лучше сама признавайся. Ложь — она всегда горше.

Драгана никак не откликнулась, и даже облегчённый вздох удержала в груди, хоть и желалось выдохнуть шумно.

— А погоди же! — вдруг воскликнул Влас.

Так выпучил глаза, что знахарка чуть сама испуганно не выкатила очи, но сдержалась — ничего в лике не дрогнуло.

— Так ты наврала мне! — голос его стал ниже, но в то же время будто громче зазвучал. И даже гром откуда-то донёсся, словно сам Перун рассердился и устремился на эту треклятую опушку.

— В чём же?

В груди трепетно задрожали струны души, будто балалайку кто-то схватил и слишком резко по струнам ударил. Однако Драгана виду не подала и, вопрошая, намеренно приподняла бровь, выражая своё выдуманное недовольство.

Глядел Влас на неё во все глаза. Силу воли, всю, какая была, девке призвать пришлось, чтобы не выдать волнение и не нарушить нелёгкое молчание.

— Ты стряпать научилась — а мне не сказала?!

Моргнула знахарка несколько раз.

Шутит он, стало быть?

Рассмеялся мужчина и дружески хлопнул Драгану по плечу. Пошатнулась: объятья Власовы всегда весомыми были, с ног сбить могли.

Пока веселился он — едва не до слёз, девица наконец выдохнула.

— Ну знаешь ли, — молвил наконец, — такого предательства я бы не потерпел, — в шутку сказал мужчина. — Блины твои когда-нибудь хочу отведать. Коли научишься — скрываться не смей.

Улыбнулась Драгана хитро, как лиса. Хоть и гудело в груди доселе от страха и смятения — будто сильный порыв ветра едва не сорвал лист с ветки — в последний миг посчастливилось уцелеть.

— Плоть лишь вместилище, — отсмеявшись, сказал Влас уже спокойно. — Сама знаешь. Жизненная сила — единственно верный советник. Потому прежде чем помочь, поглядеть дух надобно, — напомнил Влас, как и до того много раз молвил.

В голосе его не таилось угрозы, и Драгана решила задать вопрос — не то чтобы окончательно убедиться, что не подозревает он её ни в чём, не то чтобы в себя наконец прийти. 

А может, просто желала она получить ответ.

— А мачеха моя? — прозвучало тихо и печально.

— Боишься, час пришёл? — вопрошал мужчина настолько участливо, что Драгана даже сама не ожидала.

— Боюсь, — выдохнула.

— А чуешь, что пришёл?

Задумалась на мгновение. К силе в груди прислушалась.

— Нет, — призналась. — А ты что скажешь?

Влас долго молчал.

— Не волнуйся понапрасну, — сказал наконец, повернулся к Драгане и положил ей руку на плечо. — Если не чуешь, значит, и помощь твоя не надобна. Угомонись, девонька. Право имеешь помогать по надобности.

Плечо сжал, кивнул, глядя с чуткостью да душевностью, и поднялся.

Знахарка взглянула на Власа. Высокий да статный — нынче не казался он устрашающим.

— Тебе бы поучиться у меня тут… — начал было, но знахарка вмиг насторожилась, как лисы её: были бы уши, навострила бы. Были бы зубы, может, даже куснула…

Терпеть не могла, когда старый знакомый заводил надоедливую песню. Оттого и скривилась, будто глотнула скисшего молока.

— Только не начинай, — взмолилась, и Влас на удивление быстро сдался:

— Ладно-ладно, нынче не будем.

Во взгляде его промелькнуло снова что-то неуловимое. Но знарка, как и в тот раз, не успела разобраться, что за чувство.

— Ты нынче… — замялся Влас, тем самым удивив Драгану. 

Брови её вверх поползли. Он заметил и скоро взял себя в руки:

— Друг мой верный гостит в лесу. Коли встретишь, норов свой бойкий не выдавай. — Влас усмехнулся. — Напугаешь ещё.

Знахарка хмыкнула.

— Не желаешь, чтоб невольно повстречала?

— Отчего же? — вроде бы искренне удивился Влас. — Свидитесь — может, ещё подружитесь.

— Вряд ли.

Драгана усмехнулась. Знала она друзей его хорошо: кто порчу нашлёт, кто громом разразит — больно надо.

Влас внимательно поглядел на знахарку. В очах отразилась дума.

— С водою знается, — всё-таки признался, и девица на него во все глаза невольно уставилась. 

Не просто так Драгана, как Люба молвила, без малого село водою заливает. Каждый раз, как в бане мылась, с силою морей и рек подружиться порывалась. Да только никогда хорошо не выходило. С огнём легше было управиться. Даже с землёю!

— С водой знается, как ты с пламенем, — подливал масла в огонь мужчина.

Ясно дело, не простой гость. Других у Власа не водится.

— Подумал, увидеть сама пожелаешь, — глаза его засияли улыбкою.

Ведал, негодник, что в душе знахарки интерес пробудил.

— Нездешний он, — добавил уже спокойно. — И правда, не испужай.

— Какой нежный, — пошутила Драгана. — Али это ты меня стыдишься?

Влас показал открытые ладони, намекая, что ничего худого не замышлял.

— Только из-за руки твоей тяжёлой опасаюсь. Изнеженный гость вправду. Ну как взглянешь — сама уразумеешь.

И они пошли каждый своей дорогой. Влас — в сторону степей, путь же Драганов снова лежал через лес. 

На этот раз, может, хоть воздухом знахарка вдоволь надышится? Сюда шла — грудь сдавливало от страха. Но вроде посчастливилось. Зная Власа, уже врагом бы её объявил, с поляны не отпустил домой. Значит, обошлось?

Девица почуяла на себе внимательный взгляд. Обернулась, прежде чем покинуть опушку.

Только Власа уж и след простыл. Как всегда.

Не попалась.

Это всё, о чём могла думать Драгана, бредущая вдоль пёстрого леса.

Подумать страшно, какой была бы её доля, уличи её Влас во лжи. Всегда был добр, однако от таких, как он, неизвестно, чего ждать?..

«А ты кто, если такому солгать решилась?» — шипел внутренний голос, и знахарка споткнулась на ровном месте. Остановилась. Невидящим взором скользила по деревьям, что давно сменили зелёный наряд на пёстрый, а нынче и от того даже начинали избавляться.

И правда. Лгать всемогущим осмеливается или тот, кто страха не ведает, или тот, кто разумом не обзавёлся.

Коли бы Драгана к первым относилась, не дрожали бы нынче руки, не трясло бы всё тело. Ко вторым же — остолопам — саму себя никогда не причисляла, да видно, ошибалась…

Не пойми откуда поднялся ветер. Пронизывал до костей. Драгана юркнула в лесок. Побрела непривычно растерянно, думая о своём, испытывая не то облегчение, не то отчаянье. Не сразу заметила, как странно зазвучали осенние вихри. Когда достучались звуки до её разума, она опять остановилась.

Порывы ветра больше походили на заунывную песню, от коей сама природа, небось, и могла бы оцепенеть — погрузиться в долгий сон.

Играл будто кто на гуслях. Да так искусно, что знахарка невольно заслушалась.

Однако же не Власовы были. Те совсем иначе звучат: когда слушаешь, обо всём забываешь. Знала девица это чувство хорошо, а того лучше — как после нелегко возвращаться из дум.

Нынче же в памяти твёрдой оставалась. Здесь другое что-то...

Играл кто-то ласково, с чуткостью, словно перстами тонкими струн едва касался. И оттого откликались они протяжно, звенели трепетно, задевая что-то хрупкое да ранимое в самой душе…

Побрела Драгана дальше — на звуки чарующей музыки. Манили они, как танец костра. Как колыбельная матушкина, что во снах являлась… Манили, как само колдовство.

Шла вперёд, позабыв обо всех страхах да напастях. Будто впервые за долгое время почуяла нечто знакомое — даже родное.

Испужалась вдруг своих же чувств: где это видано, в лесу далёком сломя голову на игру гуслей мчаться?.. 

Несколько раз замирала, думала, прислушивалась.

Нет, больно хороша игра. Не человеческий это дар — так играть. Кто-то непростой за тем стоит. А разве такой навредит Драгане? Небось, силой какой обладает, а значит, знахарке-то уж опасаться не к чему.

Может, и не стоило так думать, да только сердце громко и призывно шептало, а Драгана привыкла быть чутью послушной: прежде оно никогда её не обманывало.

Внезапно лес изменился. Заместо елей и сосен появились со всех сторон берёзы. Стройные и частые — аж в глазах зарябило.

Мелодия стала совсем громкой — где-то рядом уж умелец. Звуки переплетались с игривым журчанием воды: близёхонько бежала река.

Приблизилась девица к прогалине, освещённой закатным солнечным светом, и замерла…

Не было здесь умельца. Не было и гуслей. Протекала через прогалину неширокая река, а на той стороне стоял худощавый, высокий да статный молодец.

На ногах высокие остроги. Чёрный кафтан расшит пёстрым причудливым орнаментом. Застёгнут на десятки пуговиц. Широкий пояс изукрашен. Непривычно высокий воротник доходил почти до подбородка.

Одежда не из простого полотна, всё из редкого да богатого — как на паздник какой-нибудь. Но даже наряд не удивил Драгану так, как длинная, толстая коса, белая, как снег…

Засмотрелась девица. Невольно прошла вперёд, притаилась у дерева. Ещё шаг — и на прогалину выйдет.

Ни один листочек засохший под ногой не хрустнул, однако же поднял молодец голову и тотчас встретился взглядом со знахаркой, будто точно знал, когда и откуда она явится.

Чепуха полная. Не мог он шаги её услыхать. Только Власу и Гориславу удавалось распознать — так они её всю жизнь знают! А этот молодец впервые видит…

Был облик незнакомца удивительным. Кожа бледная, словно не видала ни работы, ни солнца — аж сияла, как драгоценность какая. Глаза светлые, холодные, отстранённые.

Каким бы ярким ни был орнамент на кафтане, как бы ни пестрели ленты, вплетённые в косу, казался сам молодец почти лишённым красок. Будто глядела на него Драгана очами лисьими вночи. 

Красив настолько, что глаз не отведёшь.

Носом повёл, словно запах учуял необычный и сам не понимал, неприятный или напротив — по нраву.

Верно Драгане показалось: кто-то в лесу завёлся дарами наделённый. 

Эта мысль воротила знахарку к Власовым речам. — В каком же смятении она домой шла, что и не вспомнила ни разу о госте?..

Тишина, которая звенела вокруг несколько долгих мгновений, внезапно прервалась, и вновь зазвучали гусли. Словно уснул игрец, а теперь очнулся и принялся по струнам ударять с ещё большей силой.

Куда звуки пропадали? Марево на Драгану сошло — али колдовство какое?..

— Кто на гуслях играет? — спросила и на прогалину вышла: что толку скрываться от того, кто тебя всё равно ясно видит?

— Гусли-самогуды, — внимательно наблюдая за каждым шагом девицы, ответил незнакомец голосом не низким, не высоким — таким, что слушать приятно. — Не слыхала? Говорят, колдун в этих лесах завёлся.

Показалось Драгане, что улыбнулся молодец, да только быстро лицо его стало вновь спокойным. Может, привиделось… Или всё ж посмеивается над ней?

— В селении тоже давече так говорили, — молвила. — Простым стариком оказался.

— Хорошо, коли так. Опаска лишней никогда не бывает.

Сделала ещё несколько шагов и остановилась. Глаз от Драганы незнакомец не отводил. Опасался её? 

— Нездешний? — прищурившись, вопрошала, хоть и не сомневалась, что повстречала гостя Власова.

— Разве не по-твоему говорю?

Знахарка и сама усмехнулась: в речах ли дело?

На губах молодца тоже появилась улыбка. На этот раз Драгана её хорошо разглядела. Хоть та и погасла очень скоро.

— Выглядишь не по-нашему, — сказала она.

Правда, казалось это и так очевидным. И не столько наряд тому был виною, сколько внешность белёсая.

На вид её немногим старше. В селении такие молодцы до поры до времени сутулились да в землю взглядом утыкались. Этот же стоял посреди прогалины расправив плечи и сложив руки за спиной — смотрел Драгане прямо в глаза, взгляд удерживал дольше принятого. 

— Да и держишься, как чужой, — вдруг невольно призналась Драгана, из-за чего лицо молодца опять озарилось.

«Улыбчивый больно. Точно не наш», — подумалось, но хоть на этот раз промолчала.

— Влас обо мне говорил, — без сомнений молвил.

Драгана согласно веки сомкнула и открыла.

— Стало быть, — тотчас же откликнулся молодец, — ты Агана.

Имя так произнёс, как давече гусли звучали, — осторожно и мягко.

— Предостерёг Влас.

Нынче уж в одно время усмехнулись.

От Власа другого и не приходится чаять. «Предостерёг». Будто она угроза какая.

Имя, значит, настоящее решил назвать. Тоже неудивительно: так матушка наказывала, Влас один из немногих, кто о том знал и прислушивался.

— Откуда будешь родом? — вопрошала Драгана, под внимательным взглядом не решаясь сделать шагу ни вперёд, ни назад.

— Далече живу, — общо ответил молодец. — За морем-океаном.

Видно, правда: одежда потому, небось, диковинная.

— Но ты не о том спросить хотела.

Драгана недоверчиво склонила голову, а молодец вопросительно приподнял брови. 

— Вопрос твой мне произнести? Али сама задашь?

Его слова натолкнули Драгану на мысль, что для этого молодца правдивость дороже учтивости.

Во взгляде промелькнуло лукавства поболее, чем у лисиц родных Драгановых. 

— Какой же? — без зазрения совести солгала, что, мол, ничего не ведает.

Улыбнулся широко.

— Научу, как с водицей сладить.

Ну Влас. Ясно, и о том разболтал. Видать, званый гость.

— Вы ведь не в дружбе. Водица сама поведала, — угадав Драгановы думы, подшутил незнакомец. 

Драгана улыбнулась. Хищно. Со стороны могло показаться даже, будто оскалилась. Только ей было всё равно. Вряд ли этот молодец так прост, что его усмешкой напугать можно.

Когда наконец кивнула знахарка, он добавил с очаровательной улыбкой:

— Буду благодарен, если и ты подсобишь — с огнём подружишь.

— Что умею, покажу, — согласилась Драгана с лёгкостью, которая явно насторожила молодца.

Выждала несколько мгновений, а потом, неотрывно глядя незнакомцу в глаза, протянула сладким голоском:

— Хочется прежде убедиться, что знания твои стоящие.

Другого он, похоже, и не ожидал: улыбнулся так широко, что глаза засияли — даже с этого берега можно было разглядеть.

Молодец поднял руку. Сначала не происходило ничего. А потом воздух завихрился, закурчавился, и прямо над ладонью возникла маленькая плотная, тёмная туча. Миг — и из неё хлынул мелкий, частый дождь. Спустя несколько мгновений он прекратился, а облако медленно превратилось в шар воды, зависший над ладонью.

Драгана вдохнула, но не успела выдохнуть, как шар разорвался на множество маленьких капель — и те растворились в воздухе…

— Ну что, достоин я потраченного тобой времени? — улыбка была сдержанной, но в голосе слышалась плохо скрываемая насмешка.

Что ж, зрелище и правда впечатляло. Только вот Драгане подобные причуды мало чем могли бы помочь. 

— Всё?

Дерзкий вопрос гостя вовсе не смутил — спросил с готовностью:

— Можешь ли ты полыхнуть огнём так же, как очами?

Чтобы впредь не слышать эту насмешку в голосе, знахарка стремительно призвала силу — даже глаза цвет не сменили, как на том берегу, где молодец стоял, трава вспыхнула огнём.

Другой бы отшатнулся тотчас — али хоть удивился. Этот же на Драгану глядел со спокойным восхищением. Огонь уже к ногам почти добрался — тогда только голову склонил, с интересом посмотрел на пламя.

В какой-то момент взгляд изменился. Стал собранным, направленным, а потом и вовсе — отрешённым.

Молодец нахмурился, и его брови красиво изогнулись. Руки, которые он медленно поднимал, едва заметно подрагивали. Неизвестная, но почти осязаемая значимость момента не позволяла Драгане отвести глаз, и она заметила, что вода в речушке стала стремительно прибывать, только когда волна поднялась уже до колен молодца...

Руки напряглись ещё сильнее — и вода хлынула на берег, удушая в своей тесной хватке разыгравшееся пламя. 

Спустя несколько мгновений огонь потух, вода схлынула. Река вернулась в берега.

Знахарка даже не дышала.

Это зрелище не просто впечатляло — оно выглядело поистине чарующим.

Однако молодец не стал задавать вопросов. Даже не улыбался насмешливо, как прежде. Глядели друг на друга, и казалось, что уж безмолвно о совместном колдовстве условились.

— Твои? — вдруг спросил, вытянув шею, чтобы заглянуть Драгане за спину.

Она обернулась. Вокруг собрались лисицы. Хоть ушами и водили в разные стороны, выглядели спокойными. Видать, из любопытства пришли — силу почуяли.

— Мои, — не стала отпираться Драгана.

Молвила одно-единственное слово — и то поперхнусь от внезапной сухости в горле. Пришлось насильно сглотнуть.

— Легко догадаться, кто хозяйка. Такие же красивые, как она.

Знахарка резко обернулась к молодцу.

Не было в голосе его услады. В очах не было ни задоринки, ни заигрывания. Видать, сказал, что думал, потом и сам понял, да на попятную не пошёл.

Улыбнулись один другому спокойно, как старые друзья.

— В селение наше направляешься? — вдруг задумалась Драгана. 

— Здесь останусь. Гость я Власов — и только.

То славно было для селения. Но и худо.

Славно, ибо гости Власовы могли и шуму ненужного наделать. Худо потому, что коли б девицы лишь раз увидели сего гостя, хоть какая-нибудь одна, но нашла бы, как ухитриться — стать его женою. А там глядишь, увёз бы её с собой за море, и жила бы удачливая девка припеваючи.

Подошла Драгана к реке. Поглядела задумчиво. Вода казалась неприветно тёмной. Подняла голову. Небо снова тучами затянуло. Облака поглотили все закатные краски. Повсюду — черным-бело.

— Останусь, покуда не построили мост, — молвил молодец.

Небольшой река была, да только знала Драгана, как после оттепели здешние реки разливаются.

Движение какое-то заметила. Появилась перед ней протянутая рука.

Подняла голову.

В приглушённом свете, на лишённой краске прогалине казался гость на удивление краше, чем прежде.

— Влас просил удружить.

Так и протягивал молодец руку, чая, пока Драгана свою вложит и через реку переступит. 

— Помочь построить, — добавил гость, и в голосе прозвучала прежняя улыбка.

Только нынче знахарка поняла, что про мост шла речь. Сама на ладони глядела: пальцы длинные, тонкие, белые, как и лицо. Такие руки никогда работы не ведали.

«Изнеженный гость. Ну как взглянешь — сама уразумеешь».

Больше бы поверила, что на гуслях играет, нежели Власу с мостом поможет…

— А ты можешь? — вопрошала с плохо скрываемым сомнением, но руку в ладонь молодца вложила.

В тот же миг поднялся ветер, закружил вокруг с такой силой, что волосы Драгановы взлетели, как огонь. Ленты в косе молодца завертелись в воздухе, словно змеи.  Листва вокруг вихрем закружилась. Деревья зашумели кронами. 

Ветер на удивление не был холодным, но по телу Драганы прошла волна дрожи. Сила нечеловеческая прибывала с такой скоростью и упорством, как никогда прежде. Перед глазами то застилало белой пеленой, то прояснялось, и показалось в какой-то миг, что и молодецкие очи такими же белёсыми становятся, как её бывают…

Да то просто цвет такой — серый, едва различимый!

Потоки воздуха девицу с ног едва не сбили, но хватка у молодца была крепкая. Удивительно для таких с виду хрупких рук. Они потянули Драгану вперёд. Она невольно перешагнула реку. И всё вдруг… стихло.

Замерли оба. За руки по-прежнему держались. Друг на друга огромными, удивлёнными глазами смотрели.

Молодец рассматривал знахарку с тем же интересом, что и она его — так, словно по-настоящему увидели друг друга только теперь. Взгляд пробежался по лицу, затем — волосам, а потом перескочил на глаза.

Чем дольше девица на гостя глядела, тем более знакомым он ей казался. В то же время знала она, что прежде точно его никогда не видала — такие неповторимые черты невозможно было бы не запомнить.

— Ты это ощутила? — прошептал едва слышно.

— Да, —  выдохнула знахарка.

Глаза молодца будто светились.

— У тебя очи сияют, — словно вторя её думам, прошептал он восхищённо. — Как свежая трава, покрытая росой.

Только теперь почуяла, какие у гостя руки холодные. А вот глаза каким-то удивительным образом источали тепло.

Как только такие, почти совсем лишённые цвета, такими приветными могли казаться?!..

Отчего-то прилил к щекам жар, словно к коже кто снегу приложил и растёр на морозе.

Драгана отшатнулась от молодца. Одёрнула руку. Зашарила взором вокруг, осматривась. Поодаль, за берёзовой рощицей, начинался еловый лес, и на этой стороне реки почему-то пахло им намного ярче.

Драгана вздохнула полной грудью.

В стороне раздалось фырканье. Мгновение спустя показался среди деревьев конь. Крупный, крепкий. Шерсть чёрная, как вороново крыло. Видать, как хозяин — солнца не видал: после лета знойного ни выгорел — ни рыжим, ни тем более грязно-бурым не сделался.

Чёрный-то он чёрный, да только не вороной — грива и хвост необычайные. Белоснежные.

И правда: какой наездник, такой и конь…

Коли поглядеть вот так на неё да на него, и правда легко понять, где чьё зверьё.

Будет ли серчать, если сказать, что конь на него похож? Али поймёт, о чём она?

Решила промолчать. Пошла к коню напрямик, обрадовавшись, что нашла, чем себя занять может.

Подошла к вороному. Тот пофырчал для виду, но после угомонился — как только вынула девица из-за пазухи яблоко. Протянула угощение — тот к себе подпустил.

Усмехнулись — и молодец, и знахарка, и как будто даже сам недо-вороной.

Погладила по крупу. Шерсть аж лоснилась.

Вдруг задумалась. Значит, её имя Влас поведал, а гость не представился.

— Как звать-то тебя?

— Вихрь.

Знахарка искренне засмеялась.

— Не коня. 

Обернулась. Молодец тоже улыбался. Но в глазах удивления было не отыскать. Значит, над ней подтрунивал.

— Касьяном, — ответил наконец.

Имя подходит. «Не по-нашему звучит».

Вдруг похмурнел гость. Брови свёл. 

— Молва ходит, давече мальчиков в лес провожали, а нынче по утру уж встретили?

— Верно, — согласилась Драгана и по сторонам оглянулась.

Нынче только вспомнила, что темнеет уж, домой воротиться давно пора было.

— Верно, не всех? — молвил Касьян так тихо, что знахарка едва услышала.

Печаль в его голосе вернула девицу к жизни привычной. Кажется, даже гусли притихли. То ли ветер сменился? Почти не слышно было мелодию.

Взглянули друг на друга. Снова в груди девичьей кольнуло чувство, будто давно знакомы. Что за чепуха такая?!..

— Идти мне надобно, — сказала Драгана, желая избавиться от непривычного ощущения.

Молодец согласно кивнул.

Отошла от коня, собиралась уж к речке двинуться, как Касьян окликнул, и девица обернулась.

— Когда слышишь гусли-самогуды, осторожна будь. Искусно они играют, только угрозу таят.

— Эти?

— И эти. А другие — больше этих.

— Какую же угрозу? 

— Всякий может заслушаться, да только не каждый противиться. Особливо тем, что принадлежат владыке леса.

— А ты знаешь, как противиться?

— Ветер призови — только в его власти чары развеять.

— Не любит меня Стрибог — огонь ветер не жалует: то распаляет, то затушить норовит. Всегда так было. Зачем же нынче Стрибогу мне помогать?

— Призови. Среди ветров найдётся тот, что тебе поможет.

* * *

Радовалась Драгана своей скорой дружбе с водою недолго — покуда не приблизилась к дому и не остановилась, завидев царство мёртвых.

В лесу за околицей селения выстраивали уж пристанище для детей, что от волхвов не воротились живыми. 

Срубы стояли на высоких пнях, что нынешним вечером окуряли дымом.

Завтра избы смерти на них поставят, и на закате уж похоронят, покуда тела разлагаться не начали. А после прах в домовины поместят. Родные будут туда приходить и тайком о детях своих горевать.

Ещё поутру нынче, как из леса выбрались, пошли к плотникам матушки да батюшки. Домовины построить наказывали. Добротные, с двускатной крышей, чтобы в точности напоминали прежние дома, в которых росли их дети.

Дюжину лес проглотил. Ещё не все листья с деревьев осыпались, земля мёрзлой не сделалась, можно было бы в одной яме закопать. Однако же решило каждое семейство сыну своему любому по обыкновению домовину построить. Чтобы никто из мальчиков в земле не мёрз да добычей хищников не становился. Раз уж не принял их лес при жизни, пускай же найдёт им место после кончины.

Так подумалось родным. Правда, не ведали они, что не лес всему виною, а старцы да волхвы.

Может, и ведали, только изменить многолетний уклад, им казалось, не под силу.

А может, и правда было то не под силу ни кому-либо в селении, ни в целом свете…

В избе народу собралось столько, что дышать было нечем. Драгана втягивала воздух, только будто не попадал он внутрь. Оттого казалось, сжало грудь тисками. Голова закружилась. В сознании помутнело.

Пока никто не видал, выскочила во двор, завернула за угол. Прислонилась спиной к стене. Сомкнула очи.

Матушку живой не застала. Ни тётки, ни дядьки. Ни сестры, ни брата. Только отец. Но росла одна. Как перекати поле, скиталась. Куда ветра покличут — туда и бежит. 

Однако же никогда прежде не было тяжко, как нынче — когда избу заполонили чужие сватья да онуки.

Иной род, иное племя. Незнакомая кровь. Решил батюшка, что мать нужна, а ему самому — вдовцу — жена новая. Как без неё прежде справлялись?! Быстро нашлась девица молоденькая, лицом красная — скоро свататься отец пошёл, скоро невесту ему пообещали.

И с тех пор как наводнили родимый дом люди незнакомые. А потом и того горше: потащили Драгану неизвестно куда — на чужое крыльцо, в не родную горницу. Покуда наряжали, покуда отпевали невесту, ещё сидела Драгана тихо-мирно в тёмном углу. Слушала, как галдели, смотрела, как суетились. Но как готова была невеста к жениху выйти, тошно стало девоньке. Оттого и дышать перестала бедолага, во двор выбежала.

— Боишься чего? — раздался отцовский голос.

Драгана обернулась и увидала батюшку. Волоса вымыты и собраны, наряд чистый, опрятный. Пришёл, видать, час. Не избежишь участи — явится в дом чужая девка, командовать начнёт.

— Ничего! — фыркнула Драгана. 

Восемь ей было от роду, а уже норов имела бойкий.

— А то! — с готовностью молвил батюшка, но показался его голос насмешливым.

Девонька обернулась и правда увидала улыбку, что он в бороде прятал.

— Знамо дело, — добавил. — В оконце погляди.

Сделала, как велел.

— Что видишь?

Драгана помолчала — упрямилась. Но после всё-таки молвила:

— Девицу.

— И что ты видишь? — повторил батюшка, но на этот раз другое слово выделил.

Драгана склонила голову, вгляделась в полумрак избы. Стояла посреди горницы невеста. Чёрный сарафан. Чёрная фата. Лицо бледно. Щёки осунулись. Глаза покраснели от слёз.

Недолго осталось девке страдать. Скоро платье сменят на красное — и отправят под венец.

Не ведала Драгана, что батюшка слышать хочет, но сказала, что думала:

— Молодая совсем.

На удивление угадала.

— Верно, — согласился отец. — На десяток лет тебя старше. Не так-то и много. А ещё что подметить можешь?

Драгана присмотрелась внимательнее. Бегали вокруг девицы бабы, голосили да причитали. А она ни жива ни мертва стояла, не двигалась.

— Страшно ей… — прошептала девочка.

— Верно, — сказал батюшка, а потом добавил: — Отныне матушкой тебе будет.

Драгана вскинула голову. Глазюки огромными сделались. Батюшка только кивнул в подтверждение своих же слов.

— Так десять годков же…

— Слушай, что говорю! — молвил строго, но в меру. — Будет тебе матушкой, хоть и в сёстры сгодилась бы. Связаны вы теперь. А потому… — батюшка присел и взглянул дочери прямо в глаза своими — такими же, как у неё — зелёными, ясными.

— Смотри в оба, Драгана. Никогда с матушки взгляда не спускай. Поняла?! 

Смотрели друг на друга не отрываясь.

— Я знаю, что ты и не то можешь, — тихо добавил он и поднялся на ноги.

Заглянули оба в оконце. Девицы горестной и след простыл. Стояла посреди горницы молодая невеста. Сарафан красный, расшитый. Румяном щёки покрылись, уж и глаза не такие заплаканные. Как всё переменилось!..

Лишь взгляд по-прежнему был растерянным... 

Как и у самой Драганы.

Батюшка прав: ступать даже по неизведанной тропе, но вместе — и то не так страшно, как в одиночку. А значит, надобно матушку свою беречь, даже если она тебе вовсе не матушка.

Обернулась к отцу — и закричала во весь голос…

Едва ли был похож был на батюшку родного. Глаза потемнели, кровью налились. Шея и щёки волохатые — мохнатой шерстью покрылись. Зубы длинные, изо рта выпирают, а на концах их — кровь алеет…

* * *

Закричала девица — и глаза распахнула. Вскочила на лавке, за край её с трудом удержалась, чуть на половицы не рухнула. Спустя мгновенье поняла, что лучше бы рухнула, чем… это.

Возвышался над Драганою Шерстнатый.

Мохнатый, обросший мягкой шерстью. Руки, как у человека, гладкие, но ногти длинные, острые. Из-за спины выглядывал длиннющий хвост. До того тёмный — мрачнее полумрака в избе!

Уселся на лавке, над девицей склонился. Рожа уродливая. Красные глазища горели в темноте. Рот клыкастый скалился. Лапы уж на шею девичью положил, душить во сне удумал.

Такая ярость Драгану взяла, будто в груди кто зажёг огневицу.

С силой Шерстнатому кулаком снизу в челюсть влепила, тот с одного удару руки разжал и чуть не до стены долетел.

— Ты на кого посягаешь?! — рыкнула девица хрипло, но злобно и запустила ещё в догонку, что под руку попалось.

Чудище хвост поджало и заскулило жалобно, как собака, когда прилетел ему в башку дурную глиняный горшок.

— Озверела уже совсем нечисть, — буркнула Драгана, потирая шею и наблюдая, как Шерстнатый испуганно во мрак бросился и с темнотою слился. 

Слинял, стало быть. Трус.

— Страх потеряла, — проворчала девица.

Шумом потревоженные, завозились — за печкой домовой, а на печке — Зоряна.

Села матушка, ноги свесила, на падчерицу поглядела мутным взором.

— Ты чего нынче так рано? — спросила, зевая.

— Не рано уж, — отвечала Драгана, и с улицы донёсся петушиный крик.

Поднялась поспешно, пошла в бабий кут, над тазом склонилась, водой прохладной в лицо себе плеснула.

«Только сон», — повторяла настойчиво, однако же легше почему-то не становилось. Ни когда умылась, ни когда поели, ни когда делами домашними занялись. 

Зоряне не созналась, что батюшку во сне видала. Знала, как начнёт та квохтать-приговаривать, что, мол, не видение это бестолковое, а знак какой — предостережение, так Драгане совсем тошно станет. Тем более, что может Зоряна и правой оказаться.

Погружалась знахарка в тяжкие думы, пока курей кормила да двор прибирала. Даже и не слышала, как в избе переполох какой-то поднялся. Очнулась, уж когда Зоряна чуть не в ухо заорала:

— Дочка!

Та уставилась на мачеху отрешённым взглядом.

— Чего кричишь?

— Чего, — передразнила та. — В дом иди! Сама подмету.

Выхватила у Драганы метлу, та перечить и упираться хотела, но не успела.

— Давай-давай! — поторопила Зоряна. — Поживее!

Поплелась знахарка к избе. Вошла в горницу — да так и замерла на пороге…

Заставлен дом был дарами.

Корзинки с наливными яблоками, с грибами и ягодами. Мешки с зерном. Горшки глиняные, чугунки от мала до велика. Сукно льняное, конопляное, белое да разноцветное. А помимо того — внушительный сундук, заполненных невесть каким скарбом…

Перед всем этим добром стояла Светолика.

Растерялась бойкая Драгана. Вперёд прошла, на бабу взирала так, будто впервые видела. Потом на скарбы. Думы её закрутили, не знала, с чего начать.

— Молва о тебе всегда ходила хорошая, — тем временем молвила Светолика. — Вижу, она правдива. За всё благодарствую. Если чаво понадобится, где отыскать меня, знаешь.

— Погоди! — пришла в себя Драгана. — Много же… — обернулась, да только Светолики и след простыл. 

«Ну уж нет!» — решила знахарка. Побежала за бабой прытко, да только в дверях налетела на кого-то высокого и крепкого. Друг друга схватили за плечи, чтобы не упасть. Запах леса обнял, и не глядя Драгана догадалась, что за гость к ней пришёл. Не стала и головы поднимать, прижалась к другу, спряталась на груди. Тот дыхание задержал, а потом обнял девицу и выдохнул с облегчением.

— Ходила, куда было надобно? — прошептал Горислав.

Девица кивнула.

— Поводы есть для кручины?

Она замотала головой. Он протяжно выдохнул.

О тревогах своих Драгана больше не молвила — да и не надобно было. Чуяло сердце Гориславово, что тяжко девице, а она ощущала, что рядом с ним как будто легше становилось. 

Как и прежде.

Долго стояли — покуда во дворе кто не зашумел.

Отступила Драгана. Взглянула в глаза тёплые, медовые.

— С дарами твоими не сравнится, — молвил Горислав, и на губах его расцвела несмелая улыбка. — Однако же что наказывала, всё сделал.

Не успела девица ответить, как распахнулись двери, и внесли молодцы высокую, добротную ступу. Поставили её по центру горницы и, даже не взглянув по сторонам, откланялись и ушли.

Стояла Драгана, глядела на ступу. Больше никаких даров вокруг не видала…

Выдолбленная из берёзы в форме конуса на круглой подставке. Вверх шли три ножки, что наверняка придавали устойчивости.

Руками провела. Обтёсывал Горислав умело: ступа была такой гладкой, что нельзя даже кожу нежную оцарапать.

Внутрь заглянула. Внизу камень уложен: видать, чтобы легше было растирать да измельчать.

Коснулась песта, что из ступы торчал. Конец железом обит, а всерёдке перемычка-перехват виднелся. Сподручно сделал. Как обещал.

Взглянула на Горислава, в глаза родные, тёплые да темнеющие, как лес в эту вечернюю пору. 

Не ведала, что сказать. Слова будто все позабыла.

Взяла молодца за руку, но отвлеклась, как почуяла под пальцами обожжённую кожу. 

Поднесла к лицу, осмотрела рану. Немалый обжог: небось, добре огонь цапнул. 

Зашептала едва слышно. А потом губами к ладони притронулась. 

— Легше? — вопрошала, но молодец не ответил, а как голову подняла, ясно стало, почему: видать, не дышал даже.

— Как случилось?

— Осьмуше помочь хотел, — голос прозвучал хрипло, и Горислав прочистил горло. — Да помешал больше.

Никогда его пламя не жаловало. С самого детства не признавало. Как Драгану — вода. Потому, наверное, про Тихомира узнав, понеслась сразу в лес. Бывало уж подобное. Никогда не забудет. Ни знахарка, ни Горислав.

Нынче же надобно вновь примирить молодца с огнём, хоча б ещё на лето-другое хватило.

Глядели друг на друга долго.

Когда уж привыкнет девица в пчелу превращаться да в меду утопать?..

Послышались за околицей звуки. Протяжные, а потом веселые — и снова печальные. И так по кругу.

К окну оба подошли. Выглянули и взглядами проследили, как понесли тело кого-то из мальчиков на опушку, к свежим домовинам.

Живым дитя лес не признал. Может, хоть мёртвого радушно примет. 

Скоро уж всё селение на окраине соберётся. И поднимется дым над костром, какого с прошлого раза никто не видал. Проведут мальчиков в последний путь. И начнутся до следующего лета чужие батюшки и матушки молиться богам, дабы их детей не постигла такая же участь, как нынешних…

* * *

Драгана с наслаждением откусила хрустящее яблоко. 

Ты только погляди, у него не только бочок румяный, оно ещё и сладкое, как мёд! 

Страсть как такие любила. Жевала, а сама по привычке в окно выглянула. 

Так и таскали тела мальчиков.

Как увидала вереницу, тотчас на языке почуяла мерзкую кислинку. Выругалась Драгана себе под нос и спешно отошла от окна.

— Когда пойдёшь? — вопрошала Зоряна, глядя на падчерицу с прищуром.

Девица медленно доела яблоко, и только потом ответила — да так так, будто яд сплюнула:

— Не пойду.

Не удивилась матушка — знала дочь слишком хорошо.

— Как же так? — спросила тихо-спокойно, и её терпение и кротость задули Драганову ярость, как ветер — пламя свечи. Растерявши весь пыл, сказала уже вымученно:

— Не на что там смотреть.

— Старцы будут недовольны, — прошептала Зоряна, однако ни укора, ни даже недовольства в её голосе не промелькнуло.

Знахарка тяжко выдохнула и молвила удивительно спокойно:

— Да пшли бы они…

Недоговорила, а матушка не выдержала — запричитала:

— Эхма, Драга! Знаешь сама, как они тебя недолюбливают. Охота тебе нынче судьбу испытывать. И так в ночи шаталась, правду мне не говоришь, но догадываюсь, что пара-тройка мальчиков жизнью теперь тебе обязаны. А может, и больше…

— Да сил нет, Зоряна, никаких, — призналась девица. — Всё селение в страхе держат. Детям жить не дают. Самим уж час в домовину, оттого и других губят.

Матушка покачала головой, но перечить не стала.

— Ещё и волхвов властью наделили, а те и рады. Им ведь только и надобны жертвоприношения да общеплеменные толпы. Хлебом не корми, дай кого укорить в отступничестве от отчего. 

— Говорят, мол, стихии заклинают и за потусторонним бдят, — неуверенно сказала Зоряна.

Драгана аж скривилась: видать, послевкусие от яблок совсем кислым сделалось.

— Они сами так говорят. Тем других и убедили, — девица махнула рукой: — Да и леший с ними со всеми! Тебя лучше посмотрю, — и направилась к матушке.

Зоряна глаза округлила. 

— Который раз за день?! Хорош меня глядеть! Не по себе мне, как холод от тебя исходит.

Попятилась, будто, правда, испужалась.

«Глаза ещё мои не видала», — усмехнулась про себя Драгана. За всю жизнь как-то ухитрилась матушке так и не показаться. Чуяла, стоит ей один раз поглядеть — век шарахаться будет.

— Не смеши меня, — девица неумолимо приближалась к мачехе. — За столько лет — и до сего дня не привыкла?

— Невозможно к этому привыкнуть, — пробормотала Зоряна, когда подошла к ней падчерица.

— Никуда всё же от меня не денешься, — участливо молвила знахарка. — Не станешь же по избе от меня бегать?

— Куда мне? — повержено откликнулась Зоряна, чем вызвала у девицы усмешку.

Драгана опустилась на колени, чтобы оказаться напротив материной груди. Прижалась ухом. Вдохнула, выдохнула по обыкновению. Закрывала, открывала очи. Почуяла силу. Зоряна в тот же миг почуяла неживой холод. Сковало её оттого ужасом. Дышать перестала.

Заглянула девица внутрь. Перед закрытыми очами встала изба, тускло озарённая светом Семаргла. На печи лежала Зоряна. Не кашляла, не хрипела — никаких вообще звуков не издавала. Сладко, видать, спала. Ни о чём не беспокоилась.

Знахарка проморгалась и отпустила матушку. Та с охотою от падчерицы отпрянула.

— Довольна? — проворчала беззлобно, когда Драгана поднялась и выпрямилась.

— Очень, — не обращая внимания на тон, отвечала девица. — Нынче очень. 

— Неужто на здоровую я похожа?

— Как никогда прежде. И правда, лучшего времени и не упомню. С тех пор как…

Захворала. Но вслух не стала молвить.

— Нынче хорошо спать будешь.

— Коли так, может, передумаешь? Раз со мною всё добре, сходи на тризну, а?! Как положено.

— Зоряна… — начала, было, Драгана, но матушку залепетала:

— Сходи, дочь! Там не только печально будет… — замялась, как поняла, что не то это слово, не подходит. Лучшего не удумала, дальше заговорила: — Но и хорошо…  — Снова чепуху сморозила. — После. Как…

Схоронят.

Вслух не произнесла. Как прежде Драгана, на полуслове умолкла.

Была Зоряна права. Да только упрямилась знахарка. Сама понимала. Но всё ещё приводили в слепую ярость и обряды волховские, и обычай сразу после похорон пир на весь мир закатывать.

— Поди, родимая, — решила Зоряна откровенно клянчить, понимая, что ей не удастся что-то разумное молвить. — Может, кому помощь твоя надобна будет. Ну знаешь, матушки, батюшки… — начала, было, да сникла под строгим взглядом Драганы.

Матушки, батюшки. Все уж отрыдали. Кто в беспамятство впал, тем не поможешь — уж точно не нынче. Потом, как время придёт — может быть. Но не сего дня. 

Помощь Драганова, а вернее защита, могла только одному человеку пригодится. Однако же она всем сердцем надеялась, что до этого не дойдёт…

Видела насквозь мачеху. За одну только падчерицу и волновалась. Не придёт, глядишь, старцы рассвирепеют. Зоряне немощной слова лихого не скажут, а молодке, которую ещё и недолюбливают, лихое и скажут, и сделают.

Видать, смягчилось лицо девичье, потому что улыбнулась Зоряна.

— А как веселье начнётся, останься там! — молвила мачеха с ласкою во взгляде. — Лучше до утра не возвращайся. На то молодость и дана, дабы проводить её с такими же, как ты, — розовощёкими и удалыми. А ещё, — хитро улыбнулась Зоряна, — чтобы после было, что вспомнить.

Едва ли что могло Драгану от дум тяжких отвлечь, однако же матушке подыграла:

— Значит, и тебе есть, о чём вспоминать? Чудила?

Хоть и строго звучал голос знахаркин, подхватила Зоряна, радая уж тому, что падчерица и вовсе вовлеклась в игру.

— Ну был один… — стыдливо молвила матушка, и брови Драгановы полезли на лоб. — До батюшки! — поспешно пояснила Зоряна, а потом лукаво улыбнулась. — Да и много себе не позволял. А жаль.

Знахарка головой покачала, но на губах расцвела всё-таки улыбка, пускай и бледная.

— Но как твоя матушка в лес бегала, за ней никому не угнаться было. 

Подмигнула, и Драгана наконец улыбнулась по-настоящему.

— Ох Зоряна, тебе ещё озорничать и озорничать. 

— И не говори! Коли бы не хворь, по всем бы избам прошмыгнулась, мужичка какого покраше отыскала бы.

Здоровая сидела бы дома, слёзы по батюшке век лила. Обе это знали, но не стали о том говорить.

— Домовому хлеб за печкой оставь и ступай, — уже спокойно молвила Зоряна. — Сумасбродство старцев и волхвов — это не только смерть, это ещё и жизнь такая. Вот и живи. Если ты не сумеешь, то кто вообще?

Упрямиться Драгане было по норову, но Зоряна права. Потому вздохнула девица и обречённо пошла в угол. Долго и зорко глядела на сарафан, что не так давно полоскала в реке. 

Прежде был её лучшим. Да только приготовила она его, видать, на тризну, а не на празднество. Стиснула девка кулаки. Сомкнула очи. Вспомнилась молодая Зоряна посреди тёмной избы в чёрном сарафане и чёрной фате. Вот в каком убранстве надо бы нынче к старцам заявиться. Вооружившись бледным лицом, осунувшимися щеками и глазами, покрасневшими от слёз. Дабы стало им если не совестно, то хотя бы неспокойно.

Открыла глаза. Упал взгляд на сундук, что Светолика подарила. Как в тумане, подошла, распахнула, и первое же полотно оказалось ярким да приветным. Подняла, раскрутила. Тяжёлое! 

Зашуршало что-то, а потом и зазвенело. Тихо, но на слух дорого. 

Да это же сарафан!

Красный, каким бывает Ярило, когда к полям вечером склоняется. Алый, как сама кровь…

Нижняя рубашка щедро расшита была нитью такого же оттенка, как и у сарафана. Широкий пояс украшали крупные камни, что поблёскивали красным бочком даже в полумраке избы. Агат…

— Какая ляпота! — восхитилась Зоряна, приближаясь к Драгане медленно, боясь, то ли что сарафан исчезнет, то ли что Драгана передумает и откажется идти на тризну. — Замуж шла — и то не в таком великолепии!

Знахарка и сама вспомнила красный сарафан мачехи, как стояла молодая Зоряна посреди всё то же мрачной горницы, но уже не выглядела столь горестной, как прежде. Лишь взгляд оставался растерянным.

Матушка права: нужно жить. Как светило, что на небо каждое утро поднимается, невзирая ни на что, так и людям следует придерживаться своей стёжки и от неё не отбиваться.

Тропа Драганы — помогать и исцелять. Вот и делом пора заняться. Даже коли на этот раз к жизни вернуть надобно собственное измученное сердце.

Костры выложили из дубовых дров. Вокруг соорудили изгородь из снопов сена, сверху накидали ветки и солому. Помосты сделали повыше, чтобы души возносились к небу без заслонов и преткновения.

Родные собрались вокруг тел. В руках держали огневицы. То и дело налетал порывистый ветер. Грозил помешать похоронам, но как только поднесли пламя к помостам, даже Стрибог притих…

Костры подожгла дрогнувшая рука чьего-то батюшки, и старшому сыну, выжившему в лесу в прошлое лето, пришлось отеческую руку придержать, чтобы священная стихия могла добраться до младшего. Нынче лежал он на помосте…

Занялся огонь.

Рвались в небо дубы тонкие, 

Но расти хотели высоко.

До поры были стволики робкие — 

Раздобреть должны были широко.

Щебетали вокруг дубов пташки,

И пылал тогда вечер красный.

Как спустился Ярило в упряжке,

Поменялось всё, будто в сказке.

Налетели Стрибога верные,

Слуги злобные, ненасытные.

И порывами их непомерными

Поломало дубы беззащитные.

Нет теперь на поляне стволиков,

Что однажды могучими б сделались.

Там отныне глухо и холодно.

Ветры злые, что вы наделали?

От дубов не осталось и веточки — 

Всех их в пух и прах уничтожили. 

Только старые, дедовы песенки,

Их помянут словами пригожими.

Протяжно зазвучала песня. Приглушённо, как в непроходимом лесу, топко, будто среди болот.

Разгорелись костры. Пламя, подхваченное ветром, достало до неба. Само хорошо: душам сподручнее будет.

Родные уже не стенали — не велено.  Однако же катились по щекам всё равно слёзы, пускай и молчаливые. Склонили батюшки и матушки головы низко. У многих, кроме погибшего, сыновей пара-тройка была. Разгневаются старики из-за неповиновения — ещё гляди, других призовут! 

Защити, домовой! Скрой в печи, а своих не выдавай…

Да, глядели родные нынче в землю. А вот Драгана, напротив, задрала подбородок выше некуда.

Стояла перед горящими помостами. Сама как пожарище. Прежде на ветру полы сарафана развевались, а как присмирел Стрибог, предстала во всём своём великолепии. Пылал наряд, а пуще него — ворох рыжих волос.

Толстая перекинута была через плечо коса. Из десятка других сплелась, и напоминала клубок змей. Пряди выбились из косы и с малейшим ветерком ходили ходуном, как живые. Будто гадуниц кто потревожил. Нет-нет — и яростно зашипят на любого, кто посмел нарушить их покой.

Может, и была на то способна Драгана — чудо какое сотворить и перепугать всех вокруг. Даже до тех, кто нынче детей потерял, достучаться. Грозно выглядела. Даже вплетённые в косу травы казались угрожающим предупреждением.

Так мог кто-нибудь решить. Будто назло старцам нос задрала. И то было недалеко от истины. Однако же, в груди лелеяла знахарку причину иную. 

Не могла взглядом под ноги утыкаться, когда взывали к ней детские души…

Глядела перед собой — и даже очи нечеловеческие были не надобны. И так видала, как в дыму над кострами свет забрезжил, как заметались беспокойно тени. Чуяла будто кожей страдания. Помимо гари в воздухе витали несбывшиеся надежды и не воплотившиеся помысли.

Разглядеть могла в мороке грядущее, что нынче уж никогда не свершится, жизнь, которую эти мальчики не проживут. Поведало нахарке пламя, каким вырос бы каждый из них, каким мужем стал, каким отцом. Узрела в огне самые счастливые мгновения их жизни: как под венец бы шли, как избы свои сколачивали, как новорождённых на руках держали бы да пестовали…

Никогда уж им не баловаться. Не бегать по двору с криками радости. Никогда не вдохнуть более свежего воздуха. 

Мёрзлые домовины, свист ветра меж деревьев да уханье совы в чаще — вот отныне их удел.

А старцы глядели на всё жадно, хоть и были их глаза уже слепы. Глядели едва ли с не улыбающимися лицами. К счастью Зоряновому, не обращали внимание ни на кого больше — даже на Драгану, в груди которой при одном взгляде на торжествующих старцев клокотала ярость. И сердце девичье заходилось пламенем таким, что, кто мог бы его увидеть, даже помосты пылающие с ним бы не сравнили.

Чтоб корчились они в муках нечеловеческих! Чтобы умирали долго и терзались без меры. И чтобы забыл их белый свет в тот же миг, как они испустят дух.

Не пробил тогда час для тех мальчиков. Жить бы им ещё и жить, коли б не старики бессердечные. Всем им, окроме…

На опушке в сей час только одному человеку суждено было погибнуть в ту ночь в лесу. 

Однако же стоял он среди живых. И Драгане оставалось лишь уповать на то, что покуда она обманывала всемогущих, те не обвели давно вокруг пальца её саму.

* * *

Закончилось сожжение погибших. Матушки и батюшки собрали пепел и обгоревшие остатки костей и пошли за околицу — понесли в домовины. 

Остальные того уже будто не замечали. Впереди ждало великое празднество. Вместо скорби по покойнику надобно радоваться да веселиться: играть на гуслях, петь и плясать. Ко всему ночь эта совпала с днём поминовения умерших за весь год родичей и духов природы, а их провожать надобно с музыкою и кострами.

Люди двинулись к длинному столу — наступал час поминальной трапезы.

Недолго прошло, как полилась медовуха через край, зазвенел отовсюду хмельной смех, и вот уже белый свет совсем не горевал из-за того, что дюжина ни в чём не повинных мальчиков никогда не отведает ни каравая, ни мёду…

Скверный у Драганы был лад. Села за стол только под строгим взглядом полуслепых старческих глаз. Потому, что так надобно. Потому, что обещала Зоряне не искать бед на свою голову.

Но внутри у девицы всё кипело. Тела умерших, может, и можно сжечь, а вот ненависть из души никаким огнём не изгонишь, как ни пытайся.

Поморщилась Драгана, глядя на восседающих во главе стола старцев. Громко они переговаривались —  вещали на всю округу о том, как важно чтить традиции.

Заскользила знахарка взглядом по народу, лишь бы на старцев не смотреть. Заметила за столом Яромилу. Сидела баба подле своего мужика непривычно тихо. Он наливал себе кружку за кружкой, а когда велел жестом, Яромила повторяла за ним и молча опрокидывала хмель в рот.. Наказов не высказывала. Норов не показывала. Не болтала без умолку, как прежде. Выглядела в диковинку смирно.

Видать, не просто так заговор Яромила просила. Хоть и желала наверняка другой, получила верный — тот, что душе взаправду нужн был.

Заметила Драгана за столом и Светолику с Тихомиром. При виде их сердце её ёкнуло. И долго потом ещё тихо радовалось — даже когда взгляд выхватил из толпы Любу, а за её спиной — Ожану, Излата и Меланега.

Что бы там знахарка себе прежде ни думала, за что бы ни опасалась — враз обо всём позабыла. Нет ничего лучше и вернее живых детей. Даже Любиных. Так должно быть. Так есть — и это главное. Неужто бог какой за спасение жизни карать её станет? Небось, наказы раздают, а сами радуются, когда кто смерть обмануть сможет…

Все мысли окончательно вылетели из головы, когда увидала, как к столу приблизился Горислав. Не один. Всё семейство нынче собралось. — А как же иначе? Плотникам — достойным да почтенным — не пристало воли старцев перечить.

Взглянули Драгана и Горислав друг на друга единовременно, так точно, будто каждый из них наверняка знал, где за столом другой сидит. 

От такой слаженности сердце девичье в груди встрепенулось, забилось взволнованно, как испуганная пташка. 

Взгляд Гориславов замер — будто изумлённо, когда осознал молодец, на ком такой нарядный сарафан.

Разной Драгану видал. Замаранной. В грязи. В крови. Но только не в таком наряде — ослепительном, как сам Ярило…

Всего на несколько мгновений встретились их взгляды. А потом вдруг склонился к молодцу батюшка, молвил что-то, и услыхав, Горислав резко отпрянул. Взглянул волком. И заспорили они так жарко, что впору бежать разнимать. Но старцы во главе стола поманили рукой кого-то из мальчиков, и когда Драгана поняла, кого же, у неё на миг остановилось сердце…

Всё семейство дитяти выглядело перепуганным. Люба вцепилась в рукав сына. Ожана побелела, как полотно. Муж и старший сын Любу за руки схватили, давай от сына оттаскивать. Мальчик нахмурился и с явной неохотой, но всё-таки пошёл вперёд, оставив позади оцепеневших родных.

Один из старцев — тот, у которого лицо было покрыто морщинами больше, чем у других, — поднялся на ноги. Заметив это, все за столом бросили свои дела и притихли.

Старец провозгласил громко — неожиданно для мужика в преклонных летах:

— Всяко бывает в лесу в час испытаний. Кто-то поражает своими умениями, а кто-то такое творит, что от ошеломления забываешь, где ты и как поступить надобно. Смотришь и дивишься. А что за чудом тем скрывается, даже не ведаешь. На этот раз желаем об одном особое молвить.

Мальчик с трудом сглотнул. Драгана почувствовала, как у неё самой в горле пересохло.

Наклонилась знахарка, едва в яства не закопалась. Даже не заметила, что в запечённого кабана лицо сунула, пока запах в нос не ударил. Они лишь немного выпрямилась и так, чтобы никто не увидел, к силе потихоньку призвала.

Внутренним взором шарила по грядущему. Искала какую-то подсказку, чего чаять, — хоть что-нибудь! Но к своему ужасу, ничего отыскать не выходило.

«Тебе бы поучиться у меня тут…» — зазучал в голове знакомый голос, и Драгана не сдержалась — как плюнула в сердцах. 

Хорошо, сосед лыка уже не вязал — подумал, будто не по душе яство.

— Вот и я говорю, Матрёна, кабан у тебя нынче не тот! Мясо старое, что ль, а ли стряпать разучилась?!

— Пшёл вон! — процедила Драгана.

— Ну да, можно и так сварить как ты молвишь. Тоже вкусно.

В плечо вцепился, затряс. Благо, хоть старцы на мгновенье в сторону мужика взглянули, и баба его сразу испуганно к себе мужа потянула. Как дала звонкую оплеуху, все за столом оглянулась — но всяк доволен остался.

Знахарка же не отрывала взгляда от старцев. Смотрела исподлобья: леший знает, чего от этих дубин стаеросовых чаять. Ещё упрекнут, будто мальчик напрасно кол из лапы медвежьей выудил…

Небось, сами его туда и воткнули, дабы зверя в ярость привести.

Хорошо, ещё скажут, что не надобно было вынимать. А то и вовсе в колдовстве обвинят!..

Сердце застучало быстрее.

Почуяла Драгана на себе внимательный взгляд. В сторону посмотрела — переглянулись с Гориславом. Потом вместе взгляды на Любу перевели.

У всего семейства лица от ужаса были перекошены. Не ведали, какой беды ждать.

Знахарка вперилась взглядом в старца. Тот наконец продолжил, теперь с явной усладой в голосе — и оттого пугающей:

— Сего раза так и приключилось. Пришли мы в обитель поглядеть на наших мальчиков. А там… 

Помолчал. Толпа задержала дыхание. 

— Один из них такое вытворял.

Снова тишина.

С каждым мгновением всё труднее становилось. И старалась Драгана не подавать виду, но как и остальные, неотрывно на старца смотрела.

— Лисы да вороны вокруг кружились, неначе неладное почуяли. Ветер такой поднялся! С ног сбивал.

«Ну точно, в колдовстве обвинят!» — про себя испугалась знахарка.

— Морок сгустился…

Чтоб его! Нарочито так тянет. Уж и Люба вся извелась: неровен час — на старца кинется. 

«И поделом ему будет!»

— Тут-то и увидали мы, что всё это творилось… над Меланегом. Мальчик же… спал крепким сном.

С трудом Драгана скрыла горькую усмешку. Едва ли можно было назвать сном положение дитяти, когда он под землёй лежал и дышал ли вообще, неведомо. Не решились старцы вещи своими именами называть. Спал, значит.

— Тогда мы поняли, что сие означает.

Люба испуганно схватилась за сердце. Драгана задержала дыхание.

— Боги его благословили!

Знахарка судорожно выдохнула. Люба аж вслух запричитала.

Стало быть, чествуют.

— Ясно, что в этот раз лучше всех себя Меланег показал. Хвала ему и честь!

Толпа радостно загудела. Застучали кружками. Мёд через край перелился.

Драгана и Горислав переглянулись. Молодец покачал головой.

Нет тут хорошего. Но лучше уж так, чем обвинили бы в чём — да наказали.

Меланега старцы ещё подле себя подержали и отпустили наконец к перепуганному семейству. 

Люба вцепилась всына так, будто отнимать его собирались. Ожана вертели головой — только успевала принимать от соседей поздравленьица. В какой-то миг упал её взгляд на Драгану...

Перестала Ожана улыбаться — с лица сошла. 

Знахарка же, недолго думая, приложила палец к губам. В очах Любиной девки мелькнуло понимание. Она медленно кивнула в ответ.

Похоже, до сего часа никому она ни в чём не призналась. Даже матери.

Что ж. Хорошо, коли так.

Долго ли коротко ли превратилась гулянка в разгул…

К жабе прикасаться было и то не так омерзительно, как глядеть, с каким остервенением люд торжествовал: пироги целыми во рты запихивали, мёд кадушками заливали. Бросился народ в пляс. После выпитого движения были не только нескладными, но где и совсем постыдными. Молодняк охотно ринулся в омут вслед за старшими. И как Семаргл на небо поднялся, шум на поляне учинился такой, что умершим, небось, в лесу — и то слышно было.

Драгане же кусок в горло не лез. Невольно испепеляла взглядом каждого, у кого мёд через край лился да по бороде тёк. Не по-людски ей казалось так веселиться, когда только что детей схоронили. Хоть и мнилось старцам иначе, в душе девицы пожарище пылало ярко, дым столбом стоял, оттого очи и метали молнии, будто сам Перун разгневался.

«А ведь они как раз чтут слово старших», — исподтишка шептал голос, и Драгане хотелось ударить себя по лбу, лишь бы выбить из головы эти думы.

Да, скверный у знахарки был лад. В светозарном платье сама она казалась мрачнее тучи. Как ещё к ней никто не подошёл да уму-разуму научать не стал? Хоть какой-то прок от хмеля: всем не до наставлений.

Драгана снова заскользила взглядом по народу. Однако же на этот раз не увидала ни Любу с Меланегом, ни Светолику с Тихомиром. Увели, небось, выживших сыновей домой — подальше от подвыпивших старцев. Да и не только эти бабы, другие матушки также поступили.

Взглянула Драгана на старцев. Ели. Пили. Шумели. Вели себя, как простой люд — глупый да неотёсанный. Уж точно не как умудрённые летами, достойнейшие люди в селении. Не нашлось бы нынче в их взоре ни проницательности, ни премудрости, ни чуткости… 

— Боги им пускай будут судьями! — бормотала себе под нос Драгана, сжимая кулаки и пытаясь себя саму от беды уберечь.

Тот старец, что речь толкал, засмеялся — так громко, что мёдом подавился, и тот потёк по подбородку и бороде. Старец поперхнулся, закашлялся, и мёд полетел ещё и водопадом.

— Вот бы не оправился! — в сердцах бросила Драгана и даже осматриваться не стала: коли услышит кто, там тому и быть.

Старец, что рядом сидел, следом громко засмеялся, и у него, как и у первого, потекло по бороде.

Воротились матушки и батюшки погибших. Сели за стол. Однако же старцы на них никакого внимания не обратили — неистовствовали дальше.

Тогда не выдержала знахарка — вскочила и ринулась вдоль стола, что ломился под тяжестью яств. Прямиком к старцам.

Учинила бы какую вольность, как пить дать! Учинила бы, если бы на неё кто не налетел — не потянул Драгану в сторону. Этот кто-то был ниже и слабее знахарки, но ему удалось застать её врасплох, а потому девица невольно поддалась.

— Вижу по глазам, о чём думаешь, — молвил девичий голос. — Но прежде чем старцев разнести решишь, позволь узнать, когда сарафан твой из синего красным сделался? Так выстирала, что аж цвет сменил?

— Сарафан… — непривычно растерянно повторила Драгана. Взглянула на себя. — Ах да. Сарафан.

Дарина удивлённо приподняла брови, глядя на подругу.

— Сарафан, — протянула она. — Вот и я говорю, что за сарафан-то?

В тот миг в толпе, откуда ни возьмись, Светолика показалась. Тихомира рядом не было. Вернулась, стало быть, сама?

Пересеклись их с Драганой взоры. Кивнули друг другу, и скрылась баба среди люда.

Дарина перехватила взгляд знахарки. 

— О том лишним ушам ведать не надобно, — сказала Дарина тихо.

Ну ясно дело, догадалась сразу, с чьей руки дары.

Надобно и ей что-нибудь вручить. С её подачи к Драгане ходят. Так и не решились бы, небось, никому помогать. Знахарка своим нравом бы всех распугала. А может, и хорошо было бы?..

Старцы зашумели так озорно, что Драгана вновь взгляд в них вперила, как орёл на мышь полевую глядит. 

Только нынче осознала, что и правда в ярости к старцам ринулась. И что делать собиралась? Пришибить всех?

Дарина за руку подругу схватила, а саму аж трясло.

— Ой, пойдём-ка отсюда подобру-поздорову, — молвила дрожащим голоском и потянула Драгану за собой.

Та, однако же, на поводу шла недолго. 

— Что б им пусто было… — ворчала, выйдя вперёд Дарины, протискиваясь между людьми и распихивая веселящихся локтями.

Стар и млад кричал, пел, плясал, не видя ничего вокруг и даже не замечая болезненных тумаков, коими Драгана всех щедро одаривала.

Покуда не выбралась из толпы и Дарину за собой не вывела. Оказались на окраине поляны, где те, кто устал от обжорства и попойки, принялись состязаться в силе, ловкости и догадливости.

Вокруг одной бабы в кружок собрались девки. Держались руками за верёвочку. Баба же обходила всех кругом, приветствуя каждую поговорками али присказками.

Пора девушке замуж

За старостина сына.

Калина-малина моя!

У старостина сына 

Прянички сладкие,

Мёд сычёной.

Калина-малина моя!

Драгана так бы мимо и пронеслась, если бы невольно не зашла в круг. Играющие тотчас оттолкнули её в сторону, когда баба вдруг вскрикнула:

— Кого люблю, тому скажу.

Девки затаили дыхание.  Баба остановилась и обвела всех пристальным взглядом. Выбрала одну — в сарафане светлом, как недавно рождённый курёночек.

— Тебе скажу, моя душа красавица.

Обернулась и взглянула на другую — в сарафане голубом, как чистое небо.

— Не ломай руки белые, бери руку суженого.

Девка сглотнула, а баба тем временем отвернулась от неё и молвила задумчиво:

— Одной-то нет, одной-то нет.

Баба пошла по кругу. Девки вцепились в верёвку и напряжённо глядели на круговую.

— Она ждёт да пождёт друга милого суженого, — медленно протягивала баба, скользя взглядом по девичьим лицам.

В какое-то мгновение бросилась она вперёд, вытянув руку, пытаясь коснуться ладони одной из девиц, но та успела вовремя отпустить верёвку.

Баба цокнула и вновь начала всё заново:

— Кого люблю, тому скажу…

Глядела Драгана, как играют, покуда наконец не коснулась круговая какой-то девки, и та взвизгнула испуганно, а после — горестно, раздосадованная тем, что проиграла. Остальные же засмеялись от души, радуясь чужому промаху и надеясь на то, что сами смогут и впредь оставаться начеку.

Девка погоревала, однако же смирно вошла в круг, заняла место бабы — и всё началось заново.

Дарина тоже улыбалась. У Драганы же лад окончательно и бесповоротно испоганился: даже за чужими неудачами наблюдать было невесело.

Ринулась она через толпу, но кто-то на неё налетел, едва с ног не сбил. Прощения просить не стал.

Скинула девица голову и увидела Ратибора. Рядом всё его семейство — от мала до велика.

С Дариной сразу поздоровкался, а Драгане явно не рад был мужик — скрывать того и не думал. Однако же, пожевав губами, всё ж себя пересилил:

— Здрав буди, Драгана.

— И ты, Ратибор, — в ответ до земли поклонилась.

Выпрямилась. Мужик всё ещё угрюмо на неё глядел, да какая разница? Рядом с ним другой был — моложе, краснее, а главное — приветнее.

Молчал Горислав. Да только глаза казались в полумраке ещё теплее, чем обычно.

— Апчхи! — раздалось на всю округу, и Драгана усмехнулась.

Сколько себя помнила, всегда Светозар рядом с ней чихал. Видать, нетерпимость к колдовству у него была. Да только не понял пока. Но уразумеет. Как его отец. Чихать перестанет, а вот глядеть исподлобья начнёт.

На плече в кожаном чехле висел у мальчика топор. Рукоять опрятная, ровненькая — совсем не то, что в прошлый раз. Значит, всё-таки принёс тогда к утру новую. Али канючил, пока брат не смастерил.

— Можно идти?! — страдальчески протянул Светозар.

— Иди уж — хвастай, какой ты удалец, — с улыбкой молвил Горислав, и они с Драганой ненамеренно переглянулись.

Ой подсказывало ей сердечко, что не сам Светозар с топором справился! Но никто о том, верно, не знал. Ратибор — тем более.

— Ступай, — согласился отец семейства, всё ещё буравя Драгану злобливым взглядом. 

Оставалось только надеяться, что обращался он всё-таки к Светозару.

Мальчик тоже не понял, смутился, но спустя мгновение побежал в толпу, пока батюшка не передумал.

Долго ещё Ратибор стоял, губами жевал, будто сказать что хотел. Однако под напряжённым взглядом Горислава всё ж решил только доброго празднества пожелать. И то Дарине, знамо дело. А после — ушёл восвояси, прихватив всех сыновей. Всех, кроме старшого.

— Да, празднества бы всем хорошего… А я… пойду…

Дарина замешкалась, но тоже скоро скрылась в толпе.

Взглянули Драгана и Горислав друг к другу в глаза. Что было сказать? 

Жаль, что всех уберечь не удалось?

Отчего же так несправедливо свет устроен?

Как можно и дальше к бессердечным людям прислушиваться?..

Всё это каждый из них и без того ведал. Только думами погибших не воротишь. Коли б делами можно было — но и то недосягаемо. Оттого на душе тоскливо было, и ширилась тоска, покуда во мрак не превратилась и не разлилась по всей груди, что будто сжали тисками.

Глядели Драгана и Горислав друг на друга, а вокруг шумел народ. И казалось, только эти двое вместо веселья один лишь холод чуяли. 

Холод мёрзлых изб смерти, в коих покоились отныне павшие.

Толстую верёвку за концы держали двое. Как только завертели ею, молодец, что посредине стоял — высокий да стройный, будто молодой тополь — начал прыгать с большою ловкостью, уклоняясь то в одну сторону, то в другую.

От сильного верчения верёвка яростно рассекала воздух и пыталась поразить молодца по голове и ушам. Его же скачки бывали столь ловкими, что невольно изумляли. Толпа то задерживала дыхание, то шумно выдыхала в один голос.

Удалец долго не сдавался, однако же ужище оказалось проворней и ловчее. Какую оборотливость и проворство игрок не показал, всё ж получил по щекам, когда верёвка налетела с громким свистом и ударила молодца. 

Все вокруг заохали, запричитали, поддерживали добрым словом. Молодец же отошёл в сторону, потирая ушибленное место.

Игроки стали сменять друг друга слишком часто — мгновения не проходило, как ударяла их верёвка раз за разом. На чужие страдания глядеть не лучше, чем самому их испытывать, потому собралась Драгана пойти прочь, как из толпы вышла знакомая девица и бесстрашно двинулась к ужищу. 

Вертели молодцы верёвкой, та свистела, извивалась и шипела, как змея, с каждым мгновением всё злее впиваясь в воздух. Однако долго продержалась Ожана. Так долго, как никто прежде. А потому стала первой, кто справился с первым кругом.

Старший зашумел — молодцы остановились. 

Запыхавшаяся Ожана переводила дух, когда мужик спросил у неё, кого выберет в помощники. Девица обернулась и зыркнула своими большими глазищами.

Драгана почуяла, как замер за её спиной молодец, когда Ожана указала старшему на него.

В помощи отказывать не надобно — таковы устои.

Драгана не обернулась. Хоть и стало ей вдруг весело. 

Усмешку же не сдержала. Ни когда выбранный к ней приблизился, ни когда плечом её легонько задел.

Смотрела перед собой, а после — на широкую спину, когда вышел выбранный вперёд и остановился перед ужищем.

Нередко затягивали в эту игру Горислава. Всех поражало, как с таким ростом да крепостью тела можно так ловко избегать верёвки. Любо глазам было лишний раз поглядеть, с какой лёгкостью молодец управится.

Тут ещё Ожана. В лесу уж краснела от одного Гориславова взгляда. Знамо дело, стоило её спросить, кого в игру позвать, не стала долго девка думать.

Ну, а он… Раз не уразумел тогда, теперь вот пускай выкручивается.

Ещё улыбка на губах Драганы не истаяла — только за руки взялись Горислав и Ожана, как завертелось ужище. Крутилось в воздухе пуще прежнего, свистело на всю округу. Под такой оборот коли попадёшь, полученную оплеуху запомнишь надолго.

Вертелось ужище, а вместе с ней прыгали Ожана и Горислав. Хоть и ожидаема была их победа, нелегко далась. Но вот уже время истекло, и стояли оба — пот катился градом. 

Ожана задыхалась, а времени даром не теряла — плелась вьюном вокруг Горислава. И болтала без умолку, и смеялась от души. Он ей отвечал в своём духе — сдержанно и понуро.

Забавно было за тем наблюдать. Только мысли вдруг незваные в голову закрались…

Замечал молодец девиц или нет, Драгана и без злых взоров его отца понимала, что быть Гориславу с лучшей надобно — той, что обогреет, борщом накормит, спать уложит… А не с ворожеей, что вместо еды на стол зелье поставит, а ночью не теплом одарит, а в подполе заговоры будет читать.

Тошно стало от своих дум. Заметила что ещё и Горислав, как остановился, на неё глядел так, будто насквозь видел — словно все тёмные думы мог услышать. Неужто с лица Драгана сошла?..

К счастью, долго передохнуть игрокам не дали — утянули в новый круг. Когда и во второй, и в третий раз хлестнуть верёвкой их не вышло, запросил старший снова, кого Ожана ещё в помощники позовёт.

Усмехнулась знахарка горько, почуяв на себе взгляды обоих. 

Ещё чего не хватало! Одна бы — или пусть даже с Гориславом — может, и пошла, но только не с Ожаной.

Подумала — и тотчас проворно скрылась среди люда. Даже коли звали её, не докликались.

Драга тем временем подошла к следующему костру, от коего рекой лились крики да ругань. Настрой был таким, словно в лес ворвались разгневанные батюшки — и побежали прямиком к волхвам. 

Загляденье просто. То, что нынче надобно.

Драгана протиснулась среди людей и увидала, что в кругу шёл кулачный бой. 

Дрались двое озверело, будто какая личная вражда между ними зародилась. Лица уже подбитые, синяками разукрашенные. У одного бровь рассечена, по коже кровь струилась. Глядели друг на друга враждебно. Танцевали по кругу, оба запыхались, видать, давно шёл бой, только никак решить не могли, кто сильнее.

Вдруг бросился вперёд тот молодец, что был поменьше второго, — и с такой прытью, аж не успел ничего поделать его крепкий противник. Снесли богатыря с ног. Упал он оземь — ударился, видно, крепко. Не вставал долго, хоть и глядел на своего врага — взгляда не отводил.

— Лежачего не бей! — закричал кто-то в толпе.

Спустя мгновение другой голос возвестил:

— Микула выиграл! Так держать, Микула!

Толпа весело загудела. 

Микулу со всех сторон обхватили — восторгались да поздравляли. О поверженном же забыли. А может, за голосящими людьми его просто было не разглядеть.

Собиралась Драгана дальше пойти, как вдруг близёхонько раздался вой — и она замерла. 

Люди тоже затаили дыхание. Никто с места не сдвинулся, хотя каждый крутил головой во все стороны.

Вой повторился.

Толпа расступилась, невольно снова создавая круг, какой был во время боя. Внутри показалась дюжина мужиков с натянутыми на головы и плечи волчьими шкурами.

Только вот не волкам они уподоблялись.

Завыли все одновременно, поднимая лицо к небу, а затем закричали в один голос.

Людьми когда-то бывали,

Да по-людски поступать не пытались.

К ворожею пошли — 

Свою долю нашли.

Нынче в лесу стенаем — 

Светила пожираем,

Пугаем простой люд.

Не сыскать домашний уют!

— Волколаки, — раздался рядом с Драганой знакомый девичий голос. 

В прошлый раз спрашивала, а нынче сама признала — даже понарошку одетых.

Не обернулась знахарка, но чуяла, что помимо Ожаны остановился за спиной и Горислав.

Так втроём и смотрели, как ряженные скалились, подобно волколакам, прыгали вдоль людей, что выстроились в круг, бросались то на одного, то на другого, выли, взывая к Семарглу. А потом один из них прокричал:

— Кто не страшится — в круг войти согласится?

Вперёд вышли молодцев десять, да красных девиц с пяток.

— Один, два, три — погибель свою прими! — крикнул другой недо-волколак, после чего завыл, и все его все мужики, одетые в шкуры и меха, бросились на тех, что вышли в круг.

Люди от выдуманных волколаков отбивались, а те за людьми повсюду гонялись, пока не завыл снова самый главный — мол, вожак стаи.

Глядели Драгана, Горислав и Ожана на то, как неистово хватали ненастоящие волколаки людей, делали вид, что кусали за плечи, ударяли по коже растертой свёклой так, что сок будто кровь во все стороны летела. Пойманные визжали и звали на помощь. Те, коих волколаки догнали и притворились, что ранили, выбывали из игры.

А трое всё стояли и смотрели. 

Выглядело ужасающе. У кого-то будто пена у рта виднелась, кто-то рычал так, будто под шкурой, и правда, нечисть притаилась.

Не сговариваясь, думали все трое о том, что с ними сталось бы, не унеси они ноги от настоящих волколаков…

Победный вой игроков ничуть не похож был на тот, что трое слышали в лесу взаправду, однако же и без того вспомнил каждый из них, как он звучал на самом деле. 

Будто снова кровь в жилах застыла...

Уж и раненные, и недо-волколаки расходится стали, а Драгана, Горислав и Ожана так и стояли на месте и глядели на замаранную свёклой одежу.

Очнулись все трое только когда совсем близко громко заиграли гусли, ложки да бубны. Люд собирался в хоровод, и одни затягивали в него других — тех, что замешкались. Победившие и побеждённые, владыки ужища, волколаки и другие ряженые — всех вбирал в себя хоровод.

Драгана, Горислав и Ожана опомниться не успели, как водрузили им на головы венки и потащили в круг. Закружили так, что они водили вместе с остальными хоровод, а потом оказались разбиты подвое — кто с кем встал, так и пошли в пляс. За одним танцем пошёл второй, а там и третий. С кем только Драгна не плясала. Даже с Ожаной оказались вместе — благо ненадолго. Но девки, развеселившись от общего радостного настроя, рукой на всё махнули, встали вместе да по кругу пошли. 

Творилось на поляне настоящее празднество. Не забыла Драгана о том, что умершие с ними никогда же не станцуют. Но в то же время, в отличие от застолья, показалось всё вдруг если не верным, то хотя б допустимым. Искрился жаждой жизни сам воздух.

Может, и правда, души покойных увидят, и им легше будет отыскать стёжку к предкам?..

Вновь в танцы Драгану затянули. Менялись люди друг с дружкой местами. Закружилась голова от постоянного вращения. Но даже когда расплываться стала поляна, не столько увидела, сколько почуяла Драгана рядом неожиданно родное плечо.

Умолкла на мгновение музыка, встали в паре один напротив другого. Мужская ладонь ласково, но крепко обхватила девичью. Запахло мёдом и лесом, и запах родной вскружил голову сильнее, чем если бы Драгана напилась хмеля. Догадалась знахарка, с кем танцевать нынче будет. В серебре лунного света и ярких отблесках костра взглянула на молодца. В потемневших, до боли знакомых глазах с жёлтыми приветными крапинками спряталсь улыбка.

Дыхание, и без того сбившееся, совсем затаилось. Биение сердца, и прежде быстрое, ещё больше ускорилось…

Как полилась музыка, утянул Горислав Драгану за собой. По спине забила коса, и девица перекинула её на плечо.

Всегда танцевал Горислав, не в обиду молодцам, лучше других — легко и непринуждённо. Странно, что огонь его недолюбливал: двигались схоже — как родные.

Мир вокруг вращался, а Драгана видела только смеющиеся глаза напротив. Сердце билось, аж выпрыгивало. В жар бросало. Задыхались оба, но танцевать не прекращали.

Свобода.

Вот единственно верное слово. Вот что чувствовала Драгана всем своим существом.

Не было нынче в её груди ни опасений, ни сожалений. Крепко к себе Горислав прижимал, казалось, даже ногами она не передвигала — прямо по воздуху в его объятиях летела. Чуяла сквозь одежду жар молодецкого тела, сердцебиение, такое же неистовое, как у неё самой, и растворилась в этом мгновении.

Ни богов, ни людей — только они вдвоём.

Музыка оборвалась так же внезапно, как и заиграла. Остановились, но Горислав Драгану не отпустил. Костёр догорал. И вокруг шумели девицы да молодцы. Начали скидывать чувяки — через костёр прыгать собирались. А Драгана и Горислав так и стояли посреди поляны. 

Пытались оба дух перевести. Только от близости друг к другу разве можно было хотя бы один вдох глубокий сделать? Грудь часто вздымалась, а урвать воздух никак не получалось. 

Драгана подняла голову и наткнулась взглядом на приоткрытые губы.

Силилась слова подходящие найти. Да что там подходящие! — Хоть какие-нибудь. Только ничего в голову не шло. Притаилась вся и только Горислава видела, его взгляд, что и сам блуждал по её лицу.

Позабыв обо всём, приподнялась знахарка на носочки, как в толпе раздался возглас:

— Драга! Жив Курилка! Драгана!

Отпрянули друг от друга, но взгляды так и не разлучились. Стояли смотрели друг на друга растерянно, пока Дарина не подбежала. Только тогда опомнились.

Поглядела девица на одного, на другую, но затопленная воодушевлением, подстёгиваемая запалом, не обращала ни на что внимание и снова заголосила:

— Драга, тебя ждём! Сыграй с нами!

Сердце стучало гулко, однако взяла наконец себя в руки. Кивнула Дарине, переглянулась с Гориславом и нехотя пошла в круг.

Сели, зажгли лучинку, стали передавать её друг другу. Одна девица с толстой русой косою затянула песню, и все подхватили.

Протяжная была. Унылая. От её неспешного ритма сердце кручинилось, а душа тосковала.

Жив, жив Курилка,

Жив, жив и умер.

Счастлив тот, кто умел любить,

Но пуще тот, кто не играл любовью.

Потерпевший её однажды,

После не согреет сердце прежним чувством.

Жил, жил Курилка,

Жил, жил и — умер.

Ветер дул внезапно, порывисто, злобливо — то, что надобно для подобной игры.

Передавали лучинку по кругу, и каждый с опаской прикрывал пламя рукою, лишь бы не погасло. Проигрывать не хотелось: у кого пламя будет затухать чаще, чем у других, тому и желание всеобщее выполнять.

Почуяла Драгана на себе взгляд и, своего не подымая, догадалась, что в игру вступил вслед за нею и Горислав. Потом Ожану заметила, но усмехнуться не успела — погнали лучинку по первому кругу. 

Погасла почти сразу же — у третьей от начала девицы. Та с жалостливым лицом, но всё же смиренно приняла из рук старшего короткую сухую ветку.

— Курилка — пламень любви, — тихо, со значимостью проговорил старший, поднеся к лучинке свечу. — Как скоро потухает лучинка, так скоро гибнет любовь. Коли желаешь пробудить, воспламени сердце, — молодец зажёг лучинку вновь. — Ничто не может бытовать без любви. Без неё всё мертво. 

Драгана подняла голову, и их с Гориславом взгляды встретились.

Обычно медовые глаза нынче казались совсем чёрными, и лишь пламя лучинки, что оказалась в руках молодца, отбрасывала блики, кои танцевали во тьме яркими всполохами.

Налетел порыв ветра. 

Погасла лучина. 

Старший вручил Гориславу ветку.

Что ж. Видать, совсем взбеленился огонь. Оно и ожидаемо: много времени утекло с тех пор, как последний раз Драгана о побрайтайстве их пеклась. Пора бы и повторить действо сокровенное.

Как очередь до знахарки дошла, взяла она в руки лучину. Со скучающим видом на неё глядела. По обыкновению, уж передать следующему хотела, как вдруг порыв ветра — и… погасла лучина.

Все в кругу невольно ахнули.

Невидано... 

Отродясь в селении никто не становился свидетелем тому, чтобы в руках Драганы пламя потухло. Хоть каким бы маленьким оно ни было...

Правду, наверное, говорят: всё когда-нибудь случается впервые.

Забрала ветку с гордо поднятой головой. Переглянулись с Дариной. Знахарка пожала плечами: ветер, мол, нынче безжалостный.

Пошли дальше — один круг за другим. Гасла лучинка снова и снова. У разных молодцев и девиц. Но у Горислава других чаще. 

«Разве не знак то, какие вы разные?» — зашептал внутри недобрый дух, а другой ему отвечал: «Самой нынче не счастливится. Не такие уж разные!» — «Враньё! Тебе впервые, а у Горислава всегда так».

С собственной совестью разве справишься? 

К тому же, чуяла Драгана знакомый проницательный взгляд, и от мысли, что и Горислав о том же, что и она, думает, ещё горше становилось.

На круге пятом али четвёртом, как вернулась лучина к знахарке, снова против обыкновения вдруг погасла…

Все во второй раз изумлённо ахнули. А Драгане аж не по себе стало. Это когда такое было?! 

Но всё было позабыто как неважное, стоило лучинке оказаться в руках Горислава…

Задержали дыхание — и…

Повторилось, как прежде. 

— Коли так дело пойдёт, исполнять тебе наказ наш общий, — весело кинул кто-то из толпы.

Молодец молчал. По-прежнему играл со знахаркой в гляделки.

— Последний круг! — объявил наконец старший. — По веткам ясно: если ветер не переменится, участь выпадет или Гориславу, или Драгомыслу, или… Драгане.

Взгляды схлестнулись с новою силой. Шёпот вокруг расползался, будто кубло змеиное кто потревожил. 

Дошла очередь до знахарки. Все затаили дыхание.

Девица виду не подала, однако же про себя слово-другое проговорила. Чтоб наверняка.

Уж передавала лучину, как… — надо же! Снова пламя погасло! Кажись, и порыва ветра не было, а лучинка всё равно затухла!..

Ну где это видано?! Чтобы огонь — и ветру, и своей прихоти подчинялся охотнее, чем Драгане! 

Окаменела она под всеобщим взглядом, а пуще других — под Гориславовым.

Не на шутку осерчала. Уже не скрываясь зашептала одними губами. И покуда переходила лучинка из рук в руки, так гасла и гасла. Даже у тех, кому прежде боги покровительствовали.

Люди один за другим досадливо вздыхали, цокали, дивились, как это без порывов сильных — и то не горит огонь. Начали перешёптываться, вопросами задаваться, по сторонам глядеть.

Один только Горислав ответов не искал — смотрел на Драгану понимающим взглядом. 

Ожана, заметив это, и сама вперилась в знахарку. Пытливо.

Притихи люди, только лишь, когда попала лучина к Гориславу. Глядели, как медленно, не дыша, передавал молодец её девице слева, да только… не успел.

— Ветки считать не будем, — молвил старший на удивление участливо. 

Поглядел на плотника, что озадаченно перебирал короткие, сухие указания на свои проигрыши. 

— Что ж для молодца сего вы задумали? — деланно весело спросил старший у сидящих, хотя они и сами головы понурили: какой-то нечестной казалась им игра. 

Как могло столько раз одному и тому же не повезти?..

— Какой же будет ваша воля? — повторил ведущий, однако Драгана слушать не стала.

Как только народ нехотя засовещался, поднялась стремительно. Никому, даже Дарине, хорошего вечера не пожелав, пошла восвояси. На Горислава не взглянула, хоть его взгляд на себе ясно чуяла.

Бывало уж так. Нынче или плясать попросят весь вечер — с каждой по очереди — от молодки до старухи. Али ещё чего придумают. Нынче не было сил на то глядеть. Дума угнетала. Таинство совершать надобно было.

Шла Драгана быстро, и даже если кто её звал, то, как и прежде, не докликался.

Брела по людным улицам. Одинокая в толпе. Глядела перед собой, будто стёжку боялась из виду потерять. За ней по пятам, казалось, крался злой дух, что своим присутствием омрачал саму Драгану.

Голову понурила. Едва не под нос что-то ворчала. Шла вперёд, между людьми прокрадывалась юрко — так умело, что никто её будто не замечал.

Как из толпы выбралась на свежий воздух, инула в сердцах:

— Хороша колдовка! С пламенем — и с тем не совладает!

Бурчала, пока до родимого двора не дошла. Встала перед калиткою. На мгновение глаза её белыми сделались. Голову склонила, прислушиваясь.

В избе царила тишина. Матушка во сне не кашляла — дышала размеренно. 

Драгана сомкнула веки. Перед закрытыми очами встала тускло озарённая изба. На печи лежала Зоряна — сладко спала, ни о чём не беспокоилась.

Видала это прежде. Грядущее стало настоящим. Хоть то к добру.

Знахарка прокралась мимо избы, прошла за баню и скрылась от Семаргла в полумраке клети. Провела ладонью над свечами, и те зашлись пламенем.

Зашептала над огнём. Откликнулся ей тот мерцанием да трепетом на ветру. 

Нынче не тух, паскудник. Видать, по душе ему были нвынче слова Драгановы, что бы она там не шептала. 

Только вот не для себя знахарка просила. Для молодца.

До наступления холодов всегда сие проводила. Побрайтайство со стихиею любому на пользу, а тому, кого та стихия не любит, — дело неотъемлемое. В трескучие морозы от огня подальше не удержишься: как печь затопишь, хочешь не хочешь, а с пламенем столкнёшься. Коли не жалует тебе, быть беде.

Скинула лапти и онучи. Босыми ногами почувствовала сухую, колючую траву. Земля уже промерзала, но Драгана на такую ерунду внимания не обращала. Упершись руками в стол, шептала и раскачивалась, словно превращалась сама в лучину трепещущую.

Хорошо бы Горислав здесь был, но нынче ждать его — глупость. Как девки закружат, из их тисков не выберется. А действо провесть надобно как можно скорее. Значит, пускай и впервые без молодца, а должна справиться.

Глаза побелели. Вдохнула глубоко. Почуяла, как в груди пылает, будто лучина внутри оказалась.

— Прочь! — с жаром прошептала Драгана, пытаясь от собственных непрошеных чувств отрешиться.

Мешали ей страшно, да только не выходило их оттолкнуть, и злилась от того знахарка пуще прежнего.

Так и видела пред взором то Ожану, то какую другую подходящую Гориславу девицу, что сумела бы его сделать счастливым.

— Прочь сказала! — выплюнула зло и вдруг замерла, услыхав за спиной шаги.

— Прочь давно меня гонишь. Должна понимать, что не уйду.

Даже глаза человеческие воротить не успела, как уже обернулась и вперилась жуткими белыми глазищами в единственного, кто никогда её не боялся. 

Ни в одном облике.

Каким бы отталкивающим тот ни был.

— Воротимся — поговорим. А сама ускользаешь. Снова и снова.

Молвил то Горислав грустно, будто в самое сердце его Драгана ранила. Да только при том даже не винил — только печалился.

Не стала знахарка моргать. На молодца по-прежнему глядела зловещими глазами. Но он взгляда не отводил.

— Не думала, что тебя так скоро отпустят, — произнесла пугающе, и зазвучали множество чужих голосов — и девичьих, и мужских, и детских — даже каких-то нечеловеческих. — Не хотела торопить.

Видать, оправдание это было, но учитывая тон, звучало, как проклятие.

— Меня и не отпустили, — не обращая никакого внимания на ужасающие голоса, откликнулся Горислав. — Я ушёл тотчас за тобой.

Стала приближаться к молодцу. Двигалась рвано, то замирая, то пробуждаясь.

— А как же желание народа? — заскрипела, не останавливаясь, надеясь молодца смутить, чтоб неуютно ему стало. — Не велено проигравшему…

— Велено — не велено, — отрезал Горислав, не боясь прервать множество голосов, — играть пошёл только чтоб тебя наконец-то нагнать. Но ты снова упорхнула.

Драгана подошла близко. Молодцу пришлось склонить голову, чтобы не потерять из виду её лицо.

Смотрела на него хищными глазами, белыми, с маленькими зрачками, едва заметными в глубине паволоки. Глядела наивно, как дитя не мыслящее, но с предупреждением, будто не ровен час распахнёт пасть, полную острых зубов и вцепится в шею, как нечисть какая-нибудь.

Кто такое увидал бы и почуял, убежал бы в страхе. 

Горислав же склонился над Драганой, явно не чувствуя никакого неудобства или опаски. Смотрел в белые глаза завороженно. 

— Не смущают? — рыкнула не по-человечески.

— Не думала, что своими глазами скорее притягиваешь, нежели пугаешь? Ожана вон как их увидала, за тобой повсюду волочится. Как…

«Как я».

Застыло между ними одно неозвученное слово.

— Смешно, — фыркнуть, видать, Драгана хотела, но прозвучало угрожающе, будто предупреждала, что скоро нападёт. — За тобой она волочится.

— А то как же, — усмехнулся Горислав. — Не я тому причина, что она всё время рядом с тобой.

А ведь и правда: весь вечер ловила на себе знахарка Ожанин взгляд. Но подумала, из-за того, что Горислав неподалёку.

— Любопытно ей, что ты есть. Смирись: после того, как брата ей спасла, в покое тебя не скоро оставит.

Драгана сделала ещё один шаг к Гориславу, прижалась холодным телом. Молодец не просто не отступил, а как будто к ней поддался, склонился, и лица их оказались совсем близко. 

Кто со стороны бы увидел, решил, что околдовала молодца какая-то нежить, и страх он оттого позабыл.

— Привык. Не боишься, — проскрежетала Драгана.

— Не боюсь, — подтвердил Горислав. 

Взгляд скользнул по девичьему лицу. Приблизил руку и едва ощутимо коснулся костяшками пальцев холодной щеки.

Драгана вдохнула. Забыла, что воздух ей не надобен.

Намеренно так поступал или сам не замечал, что с ней делал?

— Но не потому что привык, — произнёс Горислав, по-прежнему изучая взглядом черты до боли знакомого лица.

— С ума никак сошёл, — зловеще усмехнулись голоса. — Ещё скажи, что хороша собой.

Молодец глубоко вдохнул, словно время выиграть хотел, а потом всё-таки молвил:

— А что если так и скажу? Сама не испугаешься? — голос Горислава понизился до шёпота. 

Заметил вдруг, что пальцами щёку гладит. Однако не отпрянул, наоборот, сильнее к Драгане прижался. Другой рукой девичью ладонь обхватил. Пускай и ледяная она была, а знахарка невольно сжала его руку в ответ.

— Ты это всё творишь зачем — чаешь меня встревожить? — прошептал Горислав, заглядывая Драгане в глаза. — Неужто за все лета не поняла, что белыми глазами да чужими голосами меня не напугать? Хочешь прогнать — сказать придётся. Своим голосом.

Слова его упали в самую душу. А от настойчивости и хриплого голоса сердце застывшее трепыхнулось и, вопреки обыкновению, погнало кровь по венам. Не должны были, а навернулись на глаза слёзы. Заморгала Драгана против воли — и белая пелена спала.

При виде привычной зелени глаза Горислава засияли в полумраке.

— Твой батюшка прав: плохо на тебя влияю, — своим голосом заметила Драгана.

После чужих да таящих в себе угрозу, показался родной слабым, едва не дрожащим.

Почувствовала, как под руками молодца нагревается её кожа, и отступила. Он не шелохнулся, в лице не изменился, только ладонь, которой к щеке прикасался, безвольно упала.

В глазах промелькнула тоска.

Взгляд знахаркин прошёлся по красивому лицу, а потом ненароком выхватил из полумрака тёмные пряди, что закручивались на концах. Венка на голове уже не было.

Какая-нибудь Ожана, небось, уже успела стащить. Не по своей же воле кому-нибудь подарил? Или же?..

Разозлилась на себя Драгана. Молодца гонит, а сама о чём сокрушается? Что ей сердце своё не дарует?

В сердцах сорвала свой венок с головы и бросила на землю.

Горислав проследил взглядом.

— Ты коли разговоры наши подслушиваешь — или вернее в своих видениях подсматриваешь, хоть нужные отыскивай, — с насмешкой в голосе молвил Горислав, пока Драгана отвернулась от него и бесцельно зашарила по столу в поисках чего-то ей самой неведомого. — Те разговоры, что чего-то да стоят.

Невыносимо было сносить плохо сдерживаемое подначивание молодца, потому выпалила знахарка первое, что пришло в голову:

— Вы жарко спорили за столом.

— Дааа, — протянул Горислав сдержанно, но явно с довольством, — об этом разговоре и толкую. Значит, ему не стала свидетелем?

Радость в голосе молодца подсказывала, что Драгане и не стоило тот разговор слышать. А потому, даже знала бы, о чём говорили, не призналась бы. Горислав легко о том догадался и сам сказал:

— О тебе спорили.

Не хватало ещё, чтоб рассказал, о чём говорили. Чувствовала знахарка, что ей это не понравится.

— Как раз перед тем, как мы встретились, а потом пошли плясать. Нынче вечер был особенным, много кто с кем встретился. Вот Яромилу видала… 

Попыталась было Драгана разговор в другое русло увести, но молодец только усмехнулся её неумелой, так ещё и, видать, тщетной попытке.

Спиной девица ощутила жар, что исходил от Горислава, когда он склонился над её ухом и прошептал:

— Агана, я сказал ему, что женюсь только на тебе.

Надеялась знахарка, что будет нынче молодец ходить вокруг да около, а он…

Застигнутая врасплох, аж обернулась. Горислав упёрся о стол, и Драгана оказалась в кольце его сильных рук.

— Горислав…

Нос к носу замерли. Их лица были так близко, что даже в полумраке знахарка могла рассмотреть крапинки в глазах.

Сердце билось неукротимо, так же безумно, как на поляне, когда танцевали вокруг костра. Грудь у обоих судорожно вздымалась и опадала. 

Задул ветер. Свежий, прохладный. Если спугнуть хотел, то наоборот подсобил — обдул разгорячённую кожу, что нагрелась от бушующего внутри пожара.

Драгана боялась даже вдох сделать. Его губы застыли рядом с её,  она почувствовала горячее дыхание.

Хищный голод толкал отворить все затворы. От желания прикоснуться к красивому лицу Горислава кончики пальцев покалывало. Будто она приблизила ладони к огню, и языки пламени пытались достать до кожи, но в то же время боялись обжечь.

Он отстранился совсем немного — и его потемневший взгляд упал на её губы, что приоткрылись на выдохе.

Так близко.

Однако губ не коснулся. Замер, будто сомневался, позволено ли. 

От этой заминки сердце Драганово сжалось.

Невольно вцепилась руками в рубашку на твёрдой груди, пытаясь себя удержать от того, чтобы кинуться молодцу на шею.

Он сдавленно сглотнул, наклонил голову и провёл носом вдоль девичьей щеки, что пылала жаром. 

— После родительской время сватовства и свадеб. Знаю, что под венец нынче не согласишься, — прошептал на ухо. — Но сделаю всё, чтобы ты не сомневалась во мне, не убегала, позволила быть рядом. Чтобы однажды ты уже не ответила отказом.

Он отстранился, но не отступил. 

Смысл слов не сразу дошёл до затуманенного разума Драганы. А когда осознала их и увидела в глазах Горислава, что правда он в это верит, внутри всё перевернулось.

— Боги, Горислав, в тебе ли дело?! — зашептала с таким изумлением, что он нахмурился, пытаясь понять, что её так поразило.

— А в чём же? — вопрошал растерянно.

Огромными глазами взирала на него знахарка.

— Ты думаешь, потому убегаю?

— Не знаю, — признался Горислав. 

Его взгляд был открытым и беззащитным, и сердце Драганово сжалось ещё сильнее, как от боли. 

— Поведай.

Что ж, от нечисти — и той знахарка бегала только если рядом кто из сельских оказывался. Не по норову ей было от трудностей прятаться. Тем более от разговора. Каким бы судьбоносным он ни был.

— Знаю я, что без меня тебе легше будет, — прошептала девица, но с таким неожиданным напором, будто на всю округу прокричать хотела. —  Что живут в селении девицы достойные. Млеют при виде тебя. Хоть нынче веди их под венец. Один не останешься. И ведь сделали бы тебя счастливым! А я что? Стряпаю ужасно: моими блинами Зоряна — и та давится, а она привычная, с детства меня взращивала. Исправить, однако же, не сумела. Рядом со мной от зельев вонючих отдыха не будет: то скотина помирать будет, то совесть чья подыхать под гнётом совершённого. По ночам во сне о грядущем заболтаю, а когда и кричать начну, кого проклиная. Как проснусь, в подполе спрячусь и до утра никого к себе не пущу, тебя — особливо. Глаза белые, лицо белое, тело холодное. С мертвецом готов жить?!

Будто река разлилась и берега затопила — так потекли слова из уст Драганановых. Впервые в жизни всё это — истину — живой душе говорила, а как начала, не сумела вовремя остановиться.

Горислава этот напор никак не смутил. Стоял спокойно, смотрела на знахарку, словно другого от неё и не ожидал. 

Только как то возможно? Она же и сама не ведала, что так её понесёт…

— А знаешь, что самое ужасное?! — не сдержалась Драгана. — Вот решу в очередной раз забросить всё к лешему — откажу одному, другому, а души их в груди так и трепыхаются, взывают ко мне во сне и наяву. Всё в голове думы множатся, что могла помочь, а не пожелала. А там с каждым днём всё тоскливее, пока сама не зачахну. И не могу я с этим ничего поделать. Связана с жизнями тех, кто в этом селении, и не ведаю, как связь прервать. Нынче одна я, спустя мгновение — другая. Закружу тебя невольно. А тебе смирная нужна, послушная, ласковая. Я же… — воздух в груди закончился, и чуть было не поперхнулась Драгана. — Не такая.

Горислав не сводил с неё глаз. Молчал долго. 

Знахарка, не ожидавшая, что он так спокойно её выслушает, сама голову подняла, со взглядом встретилась.

— Я тебя всю жизнь знаю, — тихо сказал молодец. 

Речь её, похоже, никак его не побеспокоила.

— Больше твоего, возможно, понимаю.

Глаза Горислава всё так же открыто смотрели на неё, как и прежде. В них отражался не только лунный свет, но и приветность, а ещё… принятие.

Тяжко было то вынести. Оставалось только сделать то, что и всегда, — попытаться норовом своим молодца оттолкнуть.

Драгана с вызовом вздёрнула подбородок:

— И что же ты понимаешь? 

На тон девичий не повёлся. Только улыбнулся уголком губ, и таились в той улыбке проницательность и снисхождение к знахаркиным выходкам.

— Ты действительно бываешь разной, — начал Горислав. — Говорят, когда девок от змей спасаешь, смеёшься. Я же видел, как ты, даже поистине жутких тварей повстречав, и бровью не ведёшь. Порой бываешь похитительницей — когда шапку у банника соседского воруешь. В другой раз становишься воительницей, когда с нечистью вступаешь в бой — казалось бы, неравный. Но что бы ни случалось, всегда остаёшься дарительницей.

Слова молодца, доверительный тон, коим он всё это молвил, заставили Драгану растерянно взирать на Горислава. Горло перехватило, и лишь шёпотом она смогла спросить:

— Когда же?..

— Жизни спасаешь? Даже нынче.

— Нынче же никого не… 

Горислав договорить не позволил:

— Меня.

Драгана нахмурилась, не понимая, о чём он.

— С того дня, как впервые в лесу уберегла, когда сама была ещё дитём, так и всю жизнь заставляешь меня чувствовать себя живым.

Знахарка сглотнула. Рот открыла ответить, да так и не нашлась, что сказать.

Вот уж озадачил: вовек за словом в карман не лезла, а тут…

— Так что лишь в одном ты права, — Горислав, видать, никакого ответа и не ждал. — Норов твой непредсказуемый, как игра огня. Сама ты как огонь.

Не то от того, что не знала, как поступить, не то и правда только сейчас встрепенулась, но ухватилась знахарка за слова молодца.

— Примириться с огнём тебе надобно.

Ускользнуть хотела — сбежать, но Горислав только сильнее её к столу прижал и обернуться не позволил.

— Ты сказала, что обычной бы стала, лишь бы со мной быть, — никак не признав очередной попытки улизнуть, проговорил молодец. —  Не нужна мне обычная. Не желаю другую, я только тебя… — осёкся и умолк, но слова уже и не нужны были…

«На то молодость и дана, чтобы после было, что вспомнить».

И так как на лезвие ножа Драганово самообладание оказалось. А тут ещё слова Зоряны не вовремя вспомнились…

Взгляды встретились. Сердца стучали оглушительно, но в унисон. Не прикасались друг к другу, да оттого жар между ними меньше не сделался.

— Необычным бы хотел стать, лишь бы ты со мной была, — прошептал молодец, задевая её губы своими — горячими. 

Он полностью перекрутил её недавнюю речь, полностью изменив смысл, и говорило то лишь об одном: чувствуют оба одно и то же. 

Как Гориславу не нужна была обычная, так и Драгана о диковинном никогда не мечтала. Желала всего только одного…

Слова молодца стали последней каплей — сорвалась девица с обрыва: приподнялась на носочки и поцеловала Горислава.

Его глухой стон отозвался пожарищем, что понеслось по телу.

Он сжал её в объятиях крепко, так, что трудно стало дышать, но настолько бережно, будто и не видел никогда, какую трёпку она задавала нечисти.

Кипела кровь. Жар шипел под девичьей кожей, что обжигала молодецкие руки.

— Горислав, не ведаю, что сила моя учинить может, — судорожно глотнув воздуха, молвила Драгана едва не испуганно, пока его губы спустились ей на шею и покрывали поцелуями нежную кожу. 

Откуда ей было знать? У когр спросить? Не к Власу же за советами любовными идти?

— Не знаю, какой вред может принести…

— Что бы ещё ни сделала, всё приму. Давно будто околдовала. Ворожи, как по сердцу. Только не сбегай.

Горислав выпрямился. Их взгляды встретились, а затем губы слились вновь.

Сколько целовались, то только Семаргл ведал, но вдруг где-то у ворот что-то громыхнуло, люди засвистели да засмеялись: видать, бродила ещё молодёжь после тризны.

Не отпрянув от Горислава, Драгана потянула его за собой.

Раз за разом спотыкались на ровном месте, не в силах друг от друга отвлечься, чтобы под ноги поглядеть. Налетали на стену неудачливой бани, друг друга к ней прижимали с бережливостью, но крепко. Сами с себя посмеивались, а оторваться один от другого не могли. Бедной бане — старой да немощной — только чудом удалось уцелеть.

Обнял Горислав Драгану так, что аж в воздух поднял, а сам то не сразу заметил.

— Лёгкая ты, как пёрышко, — удивлённо прошептал девице в губы, обжигая их горячим, рваным дыханием. — Откуда только сила в тебе богатырская берётся?

Смех в горле застрял, когда Горислав поднял руку и едва не коснулся рыжей косы. Но убрал в последнее мгновение. Вовремя спохватился — как и давече.

Драгана только хитро улыбнулась, пообещав самой себе, что в последний раз так случается.

Как добрались наконец до двери, дёрнула её знахарка, не глядя. На улицу заструилось сохранившееся ещё в стенах тепло. Внутрь ввалились — мимо раздевалки сразу в моечную. Дверь за ними захлопнулась — и дошёл до разума обоих раздавшийся звук выплеснутой на раскалённые камни воды.

Повалил молодой пар. Смешался с ароматным дымком потрескивающих на огне поленьев.

Замерли за печкой в объятиях, в полумраке вглядываясь друг другу в глаза и отчётливо понимая, что они здесь не одни.

Не то смеяться, не то плакать.

— Вернула шапку? — догадавшись, в чём дело, прошептал Горислав очень тихо, но неуместно весело, опьянённый близостью Драганы. — Нынче бы пригодилась.

То верно: хоть и не скрыла бы шапка от глаз, хоть бы использовали как отвлекающую вещицу.

— Это точно, — едва слышным шёпотом согласилась знахарка, с трудом сдерживая рвущийся из груди смех.

А стоило бы быть осторожнее. Если обидится — месть надолго запомнят.

 — Что делать? — в голосе Горислава всё ещё слышалась радость, хоть и пополам с растерянностью.

— Убегать умеючи, — задумчиво шепнула Драгана, — то есть задом наперёд. 

— А иначе? 

— Может и совсем запарить. Сделает так, чтобы все подумали, будто угорела молодёжь.

— Свой же, — удивился Горислав.

— Оттого и злее других, — усмехнулась Драгана.

Чем дольше оставались здесь, тем хуже. Потому заморгала знахарка, пока глаза белым не засияли, и потихоньку выглянула из-за печи.

Стоял над тазом голенький страшненький банник ещё отвратительнее соседского.

Видала Драгана его лет пяток назад, да за это время он, поди, ещё краше сделался. Растолстел и обрюзг. Слишком часто, видать, хлебом и молоком угощала. Надо бы впредь попридержать. К тому же, приличия явно все растерял, раз стоял, в чём его мать сыра земля породила.

Уже насторожился. Носом водил — людей чуял.

Не было тут хорошего исхода. Потому выдохнула знахарка.

— Во весь дух! — прохрипели её голоса.

В первое же мгновение, как, держась за руки, выбежали Драгана и Горислав из-за печи, послышались хрип и храп, вой и свист — и сразу же накинулся на них банник.

Он к такой наглости не привык. Явились после полуночи, когда весь двор спит — да ещё и в день поминовения умерших за весь год родичей1

Не положено уже по баням шататься. А тут, понимаешь!..

Рванули из бани спиной вперёд. Потому видела Драгана, как банник стал бросаться в них горячими камнями да плескаться кипятком. 

Небольшая была баня, а казалось, до двери вечность бежали. Едва ноги унесли.

Вылетели на свежий воздух раскрасневшиеся. Ветер сразу же холодом неприветно обдал. Но они, навалившись на дверь, только засмеялись. 

Банник с той стороны застучал, бранил на чём свет стоит, но таким визгливым голосом, что всерьёз воспринимать его проклятия просто не было сил.

Вот же невидаль! Волколакам — и тем можно на орехи дать, а банника нельзя обидеть, даже если он в тебя горячими камнями бросается. 

Вернее можно, конечно. Только потом тебе же хуже будет.

Оправиться от смеха не успели, как зашептала что-то Драгана тихо и быстро, время от времени так и улыбаясь вовсю Гориславу.

Выпрямилась и вдруг дверь… отпустила. Глаза её сделались зелёными.

Молодец как увидал это, аж сильнее всем телом приложился.

— Он же выберется…

Драгана рассмеялась в ответ на его встревоженный тон и очевидное недовольство знахаркой. 

— Отпусти, — снисходительно и спокойно молвила она, и Горислав догадался, что чего-то не знает.

С опаской, но отпустил дверь.

Банник продолжал орать изнутри, стучать веником, однако же дверь не отворилась. 

Тогда молодец сделала несколько шагов назад.

— Как возможно?

Откровенное восхищение в голосе Горислава заставило Драгану улыбнуться ещё радостнее, чем прежде.

— Домового на помощь позвала. Выручить попросила.

Горислав усмехнулся. 

Заметив, как знахарка обхватила себя руками, словно замёрзла, подошёл ближе и закрыл своим телом от порывистого ветра.

— Теперь не подпустит тебя — помыться спокойно не даст, — сказал тихо, всё ещё с весельем в голосе. 

— Переживёт, — отмахнулась Драгана, прижавшись к сильному молодецкому телу. — Утром чёрную курицу ему в дар принесу — быстро всё простит.

— Хорошо, коли не злобливый, — откликнулся Горислав, но отстранённо, покуда взгляды их встретились, и веселье уступило место совсем иному чувству.

Провела руками по его телу, почуяла ладонь, где рубашка промокла от горячей воды, а, может, и от каменьев. Значит, всё ж попал окаянный!

— Навредил, — не спрашивала Драгана, но молодец ответил — беспечно:

— Забудь. У меня от тебя ожог сильнее, чем от кипятка.

Он улыбнулся, но взгляд знахарки оставался серьёзным. Молодец и сам похмурнел, когда почувствовал, как Драгана вдоль обожжённого места рукой по воздуху водит, но не прикасаясь. За предплечье схватил, отнять хотел, чтобы силы на такую ерунду не тратила, но замер, заворожённый очами, что заблестели зеленоватым светом.

Исцелила Драгана быстро и, пока Горислав ничего не заподозрил, обняла его, потянув за собой, как прежде в баню, но только нынче — в житницу.

Зерна здесь было достаточно, но помимо него было и сено — пускай немного. Так уж у них с Зоряной повелось, что бросили как-то в угол несколько тюков — так они здесь и хранились. 

Взгляд Горислава заскользило по косе, которую Драгана перекинула на плечо. Знахарка успела заметить, как дёрнулась его рука, прежде чем он сжал её в кулак.

Ну уж нет, только не снова!

Она подошла к молодцу, коснулась его ладони, приложила к своей щеке, а потом провела ею вдоль косы, так что костяшки пальцев задели выбившиеся пряди.

— Агана… — затаив дыхание, Горислав попытался отнять руку, но девица только ближе подошла и ладонь убрать не позволила — удержала в своей руке.

Приподнялась, чтобы до ключиц хоть достать, и коснулась губами шеи.

Горислав резко вздохнул и с вымученным стоном запрокинул голову.

— Агана, я не думал…

Язык его явно не слушался, а слова никак не подбирались.

— Не того ли желал? — тихо прошептала она, наблюдая, как щёки молодца покрылись ярким румянцем.

Столько лет его знала, впервые увидела, чтобы покраснел.

— Не сегодня... Не так. Надеялся, что хотя бы гнать меня от себя не станешь. Что долго буду после за тобой ходить, покуда заслужу твоё расположение. Сделаем. Всё. По заветам.

Каждое слово давалось с трудом. А беззащитный взгляд, как и прежде, вынуждал Драганово сердце болезненно сжиматься.

Вновь легонько подтолкнула руку молодца, и костяшки пальцев снова заскользили по косе.

Видела по глазам, как боролся сам с собой Горислав. И чувствовала, что близок молодец к признанию поражения.

— Сам говорил: скоро время сватовства и свадеб начнётся. Успеется всё сделать, как надобно.

Горислав вскинул голову, уставился на Драгану, не веря услышанному. Во взгляде промелькнул нескрываемый страх.

Тишина сковала пространство между ними. В сравнении с нею ветра за стенами житницы так зашумели, будто ненастье нешуточное надвигалось.

Словно оцепенел молодец. Тогда, надеясь, что её поступки убедят его лучше слов, Драгана потянула за ленту.

Даже не моргал Горислав, наблюдая, как распалась коса. От его пристального внимания к щекам самой знахарки жар прилил. Но не от смущения — от предвкушения. Руки дрожали от значимости момента, а сердце пело от ожидания желанного.

— Словно огонь… — с благоговейным трепетом прошептал молодец.

Долгое мгновение смотрел откровенно ласкающим взором, что темнел с каждым мигом, пока во взгляде осталась только жажда.

Сильная рука нежно обхватила затылок, притянула девицу к горячим губам.

Целовал Горислав до беспамятства, а знахарка и не хотела ничего помнить, наоборот, позабыть бы обо всём в мире — о других людях, обо всех устоях, о волхвах, старцах, о богах…

И она позабыла. Стоило сильным рукам бережно заскользить по шее, спуститься к пышной груди и нежно её сжать. Драгана невольно изогнулась, как змея, всем телом подавшись к молодцу.

Шумно выдохнула, закрыв глаза и отдавшись нежным рукам.

Тепло заструилось в воздухе. Танцевало, покуда не превратилось в пламя, охватившее обоих. Было бы оно видимым для простого люда, тогда тушили бы сельчане в ту ночь не только житницу, но и весь Драганов двор. Но покуда народ ни узреть, ни измерить любовь не умел, осталось это чувство достоянием двоих, что спрятались ото всего мира в старой клети.

Её руки забрались Гориславу под рубашку в поисках открытой кожи. Стоило ей провести по его груди, как молодец вздрогнул и глухо простонал.

Утопая в колком сене, уже не думала Драгана ни о чём — лишь молчаливо радовалась тому, что Горислав её чарам поддался. 

Только радоваться пришлось недолго.

Лишь решила знахарка, что её взяла, как молодец перехватил её ладони — над головой будто в плен взял.

По-прежнему прижимались они друг к другу так тесно, что и сомнений в их взаимности не оставалось. Но и в решительности Гориславу равных никогда не было. 

Он поцеловал каждую часть открытой Драгановой кожи, а когда, не в силах совладать с собой, девица жалостливо застонала и выгнулась, чтобы оказаться ещё ближе, молодец прошептал ей на ухо медовым голосом:

— Ты пойдёшь со мной под венец?

Было столько разных слов, которые она могла посчитать подходящими, однако в этот миг — после его ласкового, но серьёзного тона — от насмешливости в её голове не осталось и следа. И теперь единственное, о чём она подумала, — в селении этого не поймут, Ратибор никогда не смирится, а если Драгана не сможет сделать Горислава счастливым, то поломает ему всю судьбу…

Он отстранился лишь немного, чтобы увидеть её лицо.

Девица закусила губу. Намеренно прижалась к молодцу ближе, почувствовав, как всё его тело напряглось.

— Правду сказал: больше жизни этого желаю, — в его охрипшем голосе слышалась неприкрытая мука. — Потому прошу: пожалей меня и… прекрати.

Она потянулась к его губам, но он не позволил, по-прежнему вглядываясь в её глаза. 

Долгое мгновение они молчали.

Меньше всего ей хотелось нарушать лучший миг в её жизни. Тем паче, когда в глазах молодца пылал огонь, дыхание было рваным, а тело горело. Но взгляд его призывал к честности. И она поддалась.

— Не пойду, — выдохнула Драгана, и её губы приоткрылись.

Взгляд Горислава тотчас спустился к ним и как будто прилип.

Он горько усмехнулся. А потом прижался губами ко лбу.

— Упрямая, — прошептал со смирением и — вместе с тем — с гордостью. — Благодарю за правду.

Он обнимал её, пока их дыхание не успокоилось.

Драгана проваливалась в безмятежный сон. За околицей, не успев разыграться, стихла непогода. Горислав засобирался уходить. Но стоило ему пошевелиться, как знахарка вскочила — села тюке сена. 

Её глаза были огромными, полными ужаса. Дышала рвано, будто только что едва не задохнусь. За сердце схватилась. Наклонилась вперёд, пытаясь прийти в себя, пока Горислав крепко обнимал её и шептал слова утешения.

— Дурное что приснилось? — спросил тихо, когда девица перевела дух.

— Да… привидеться же… всякое… — откликнулась она загнанно, посмотрела на Горислава — и вдруг взгляд её прояснился. — Куда ты? — страх, что прозвучал в голосе, заставил его замереть.

Пока ответ подыскивал, пролепетала Драгана:

— Останься. Прошу. Давай хотя б просто рядом побудем. В эту ночь.

Горислав опустился на сено и протянул руку, чтобы девица могла на неё лечь. 

Знахарка улыбнулась так нежно и выдохнула с таким облегчением, что сердце молодецкое заболело.

Она прижалась ухом к его груди. Задержала дыхание, будто прислушивалась. Похолодела на мгновение. 

Узнав знакомое чувство, уже думал Горислав услышать десятки голосов. Но кожа Драганы потеплела, и девица прошептала — своим голосом:

— Гулко бьётся. Пускай веки-вечные будет так.

Прозвучало как заклинание. И с чистым сердцем оба уснули.

Едва не приплясывая, бегала Драгана всё утро по двору. 

Воды с колодца принесла, сорняки изничтожила, подмела повсюду.

О данном себе обещании памятуя, ещё до зари прытко в курятник побежала. Отыскала самую красивую, но неудачливую чёрную курицу, да пока та ото сна не оправилась, в мешок, а потом… задушила.

Даждьбога застала. Стояла посреди двора, на небо белыми очами глядела, наблюдала, как пересекал он небосклон на ладье, запряжённой гусями и утками. 

После за работу принялась: перьев ощипывать не стала, давече только под порогом бани курицу чёрную закапала.

— Не серчай, батюшка, — прошептала в воздух и, поднявшись, добавила: — Потревожили тебя, но и задобрили. Зла не держи.

«Надобно и домовому гостинец за печкой припрятать, покуда выручил ночью знатно», — решила Драгана и направилась к дому.

Из избы долго никаких звуков не доносилось: видать, спала матушка нынче крепко. И хорошо: ей то лишь на пользу. 

Да знахарке и самой бы прилечь хоть на чуток не помешало: как Семаргл за деревья укатился, проснулись с Гориславом — больше очей не сомкнули, миловались да ворковали, разлучились с трудом.

И нынче в голове голос плотника звучал: «Избу построю такую, что даже тебе в душу западёт. Сего же дня за лесом отправлюсь».

«Куда же в холода?» — дивилась Драгана, а сама улыбалась так счастливо, как никогда прежде.

«А ты снега не растопишь, коли надобно будет?» — с интересом вопрошал Горислав, и знахарка согласилась: «Растоплю, коли надобно».

От воспоминаний, как в макушку целовал ласково, в груди теплело, а от мыслей, как к себе с жаром прижимал, сердце заходилось да кровь к щекам приливала.

Вошла девица в избу, прошла к горнице, но на миг остановилась, когда перед внутренним взором возникли медовые глаза.

«Стань мне женою», — зазвучал в голове утренний шёпот, и Драгана прислонилась к двери, мечтательно глядя перед собой в пустоту.

Столько от Горислава бегает — от себя самой уберечь чает, а как просьбу его слышит, переполняет счастье. «Не поймёшь нас, девок», — подумалось Драгане. 

Она улыбнулась, вошла в горницу и замерла на пороге...

Никогда их домовой показываться не любил. Даже своей семье. Даже Зоряне, что всегда ему хлеб да  молоко за печкой оставляла. 

Нынче же не просто завозился — в горницу вышел, на половицы рухнул и плакал так отчаянно, что слёзы катились по замаранным щекам в три ручья. 

«Боги! Неужто из-за меня? Так банник обидел?»

Двинулась Драгана вперёд на цыпочках, чтобы домового не спугнуть. Да только, как бы половицы ни скрипели, не обращал он, на удивление, никакого внимания.

Не к добру. 

Сжалось девичьей сердце. 

Пошла к домовому быстрее. Не рыдал он — всхлипывал, но оттого только больший страх внушал.

Драгана подобралась совсем близко, склонилась над ним — никак не откликнулся. Что ж это, и вправду, такое? 

Кольнуло в груди, будто простыла вдруг знахарка.

Что тут творится?! Надо сей же час матушку будить. 

Подбежала к печи, на лавку запрыгнула. 

Зоряна укуталась в одеяло с головой. Плач домового, видать, даже не слыхала.

— Матушка! — произнесла Драгана, не дозволяя тревоге просочиться в голос, и потянула край одеяла. 

Не ответила Зоряна, но и одеяло не выпустила — оно знахарке не поддалось. 

Домовой пуще прежнего заплакал.

— Зоряна! — недовольно проворчала знахарка, уж громче. — Долго я тебя не будила, но третьи петухи сто лет назад пропели. Пора!

За спиной домовой откровенно зарыдал, и грудь знахарке так сжало, словно на неё Шерстнатый средь бела дня взгромоздился. Аж дышать стало тяжко.

— Друг мой верный, — начала Драгана строго, но голос её вдруг, незнамо почему, дрогнул, и по спине пробежал холодок. — Зоряна, не пугай так. Что за шутки?! Схлопочешь у мен...

Ухватилась Драгана за одеяло — и дёрнула с силой. 

Оно поддалось и открыло Зоряну. 

Только вот матушка ни на громкий голос знахарки, ни на движение никак не откликнулась. Даже не шелохнулась. Руки под головой держала, глаза были сомкнуты.

— Это ж надо так спать! — воскликнула девица.

Собственный голос показался ей чуждым — высоким, напуганным.

Склонилась к Зоряне. Коснулась её волос, провела легонько по голове, чтобы не напугать, но и разбудить — и почуяла вдруг, какая она… холодная.

— Зоряна! — прошептала знахарка, склонившись к матушке совсем близко. — Что ж ты, миленькая, замёрзла?!

Обняла её, к себе прижала, да только так и не пошевелилась матушка.

Огромными глазами девица глядела на Зоряну. Взгляд бегал по морщинистому лицу. 

— Матушка… — произнесла Драгана севшим голосом.

Руки задрожали, потом вся затряслась.

За плечи Зоряну схватила, развернула бережно, но с силой, ухо с размаху к груди приложила — и обмерла…

Отшатнулась. Снова обняла. Снова отпрянула. Глядела на умиротворённое лицо.

— Ну нет же! — зашептала с жаром. — Нет! Матушка!

Схватила Зоряну за плечи, к себе подтянула, ухо опять приложила к груди. Саму лихорадило, оттого и матушкино тело немощное затрясла.

— Зоряна… — голос свой не узнавала.

Снова и снова в лицо всматривалась. Снова и снова прислушивалась. Только… не трепыхалась в груди Зоряновой… душа.

Что бы Драгана ни делала.

Как бы дыхание ни задерживала.

Что бы ни шептала.

— Зоряна…

Замерла над матушкой. Невидящим взглядом на неё глядела. А из груди будто сердце вырвали...

Утих вдруг домовой. Словно только нынче Драгану заметил.

— Зоряна…

Удивилась девица, почуяв на губах соль…

Что-то в груди так резануло, словно всадили в неё нож.

И тогда всё селение услышало самый отчаянный, душераздирающий, протяжный крик на своём веку.

— Ты вот говоришь, будто собираю я самые сухие листья, когда во много раз красивее имеются — те, что пылают разными цветами. А я отвечу, что сухие мне по нраву! Да, отошла их пора. Но только взгляни: не грустят, что иссохли-состарились. Каждый бы свои лета на молодые променял, но только не лес. Раз от разу умирает, а ему хоть бы что.

— Так то лес — снова возродится. Людям сие недоступно.

— Однако мы можем так же мудро отзываться.

— И в чём же мудрость?

— Мы можем сносить, что уготовано, с высоко поднятой головой. С достоинством. Что бы там ни было.

Драгана остановилась и подняла голову.

Горел лес, будто костёр, и плевался красками самыми разными. Жёлтые листья, бурые, алые, рыжие. Бледные и яркие. Подсохшие и только начавшие увядать. Отчаявшиеся — что, не успев постареть, бросались с сучьев. Упрямые — что за ветку до последнего держались, даже когда ничего уже, кроме зачерствевшего стебелька, от них не оставалось.

Глядела знахарка на разных, а в голове будто звучал голос Радомира.

— Драгана, миленькая, нынче всё село тута окажется. Прошу, подымайся, если не желаешь, чтобы видели тебя такой!

Слушала, как домовой всхлипывая, потащился за печку. Смотрела на мальчика, чьё вновь замаранное лицо окружали спутанные волоса. Но в то же время будто никого и ничего разглядеть не могла.

— Велишь, чтобы не входили? Накажешь никого не впускать? — вопрошал Радомир, когда Драгана даже не шелохнулась — сидела на половицах, в лицо мальчишечье вперилась неподвижным взором.

Бывало обижали Зоряну, но большинство сельчан любили. Запрещать с нею попрощаться знахарка и не думала.

— Драгана?

Сделала вдох, но неглубокий. Закашлялась.

— Пускай заходят, — прохрипела так, будто несколько лун уже лежала на печи, застуженная в лютый мороз.

Стала подниматься — так ноги не слушались. Радомир подхватил, аж перегнулся, такой тяжёлой Драгана вдруг стала. Видать, камень на шее её появился — и саму к земле сгибал, и всякого, кто помочь ей пытался.

Заметила, как мальчику тяжко — руки тотчас отпустила, отшатнулась от дитя, едва не упала. Но сдюжила, потому что в этот самый миг распахнулась дверь настежь…

— Дары осеннего леса вкусные, сладкие, как запоздалые калина, малина, костяника. Особливо любо их видеть, когда краснеют среди ещё не пожухлой листвы, даже если все другие ягоды уже сгнили али высохли…

Целое селение сбежалось. Как люд в избу ворвался, мужики застучали сапогами по половицам. Запричитали громко. Бабы заголосили. Так, что домовой за печкой испуганнее завозился, прячась понадёжнее. По ушам знахаркиным каждый визг проходил оглушающей бурей. 

Кричали что-то про ушедшую юность, о которой Зоряна давно уж ничего не ведала. Плакали о добрых людях, что ушли первыми. Каркали о тёмных предзнаменованиях да о священной воле богов…

Боги. Вот единственное, что слышала Драгана. 

Однако спрятала она слово это в своей груди так глубоко, как яд опасный — в самом далёком сундуке, дабы позже в одиночестве отворить его и плеснуть на блюдце, для познания.

Драгана перевела взгляд с кустов, усеянных поздними, нынче спелыми ягодами, на тройку приунывших берёзок — все в наростах тёмной, твёрдой чаги. Чуть поодаль нашлось семейство боровиков, что спряталось под перекошенным, молодым дубом. Жались друг дружке, а в то же время каждый выше взять пытался — тянулся вверх упругой, белой ножкой, чтобы показать свои коричневые шляпки восей красе — похвастать ими на всю округу.

Поглядела — и дальше пошла своей дорогой.

— Задористое это дело — рыскать среди деревьев и выискивать вожделенные грибочки в опавшей листве. Самые лакомые — это опята, хоть многие говорят, мол, ядовитые. Чепуха! Всю жизнь ем. Так что быстрее их в лукошко, и охота прям бежать домой да стряпать. Всё селение можно накормить — ещё добавки попросят.

Всё селение глядело на Драгану мрачными лицами. Светолика хмурилась. Чёрные волосы из-под платка торчали. Рядом сын её стоял. И тих, и смирен — верно матушка его нарекла.

Недалеко остановилась Люба. Странно было видеть в злых глазах участие. Потому-то поспешно перевела Драгана взгляд — и наткнулась на Ожану.

На девичьем лице скорби было в достатке — ещё больше, чем у матери. 

Драгана бегло взглянула на старшого — Излата, потом меньшого —  Меланега — и пошла своей дорогой.

Кто-то её задел. Прощения просить не стал.

Когда голову подняла, встретилась взглядом с Ратибором. 

Ну знамо дело.

В лице, как всегда, узнавались те же черты, что и Гориславу принадлежали, но в то же время совсем иными они были — старше, резче, злее.

В сей час равнодушие надобнее всего, потому взор знахарка не отвела.

— Светозар к тебе рвался, — тихо молвил мужик и добавил: — Не пустил. 

— Нечего ему здесь делать, — согласилась Драгана безразлично, и Ратибор исподлобья взглянул туда, где стояли Тихомир и Меланег. 

Оба тех же лет были, что и меньшой сын плотника. Но ему боги благоволили, оттого не бывал до сей поры в обители волхвов.

— Не гневайся, — прошептала знахарка, и в голосе её послышалась окаянная усталость. — Те двое на той стороне уж побывали. Нечего им нынче смущаться. Светозару другая доля уготована покамест. К добру это. 

Выслушал Ратибор спокойно. Кивнул. В кои-то веки не стал спорить. Поняли друг друга. Редкость большая, чем когда птицы, собираясь в стаи, готовятся к перелёту в тёплые края.

Остановилась Драгана — осмотрелась. С удивлением заметила, что места незнакомые. Не туда что ли пошла?..

Округу взором обозрела, нужную стёжку, уж почти заросшую, отыскала. Воротилась немного да по знакомой пошла дальше.

Жизнь в лесу кипела. Белки запасались: прыгали с ветки на ветку, передавали друг дружке орехи, а самые лакомые сами бежали перепрятывать.

— Все с лисами сходства ищут. Отчего же ты Бельчонкой кличешь? 

— А ты погляди, какие они маленькие — да сильные, милые — а хитрые. Чем ты не такая? 

Да, жизнь в лесу продолжалась. А вот сам лес… таял. Умирал — и была та смерть зрелищем завораживающе ярким. Только деревья, обнажившие свои усохшие, немощные тела, выглядели не лучше Зоряны, когда её в избе переодевали, придирчиво следили за тем, чтобы ни пояса, ни завязок никаких в узлах не осталось.

Люди сказали, что завидная участь — во сне, тихо, мирно. Да кто ж теперь поведает, как она ушла? Может, страдала в ночи, пока Драгана миловалась да тешилась? Вдруг звала — да только на зов никто не явился?!..

Знахарка и не заметила, как быстро вперёд понеслась. Оттого на ровном месте споткнулась и полетела бы на землю, коли не вцепилась в изогнутый ствол молодого деревца.

Полагалось рядом с Зоряной оставаться! Должна была!..

Очнулась Драгана и поняла, что вновь от стёжки отбиться пытается. Опять не туда идёт. Что ж всё норовит она отбиться с хорошо известной ей дорожки?.. 

Когда стал люд немного расходится, стояла знахарка перед Зоряной. Не почуяла даже, что Дарина её обняла за плечи — пока та не зашептала на ухо тихо-тихо, чтобы никто больше не слышал:

— Когда схоронишь?

— Как Горислав воротиться, —  пересохшими губами ответила Драгана.

Голос звучал хрипло, как будто молчала век — али кричала столько же.

— Из-за домовины?

Только ему Драгана новое пристанище для Зоряны доверит.

Кивнула знахарка.

— Где он?

Драгана медленно закрыла веки. По щеке скатилась молчаливая слеза.

— За лесом поехал.

— Дом кто хочет строить? 

Знахарка открыла глаза и кивнула. Взора  не сводила с Зоряны, что лежала спокойная, мирная, даже будто улыбалась.

Кивнула Драгана.

— Чудной народ, — удивилась Дарина. — Кто же в холода дом строит?

Ни плечами не повела. Ни к подруге не воротилась.

— Много даров осенний лес приносит. Но главный — тишина.

Шла Драгана по стёжке. Под ногами шуршали листья. По сторонам потрескивали ветки. Уже не возились в воздухе докучливые насекомые. Только сыпались на землю семена и падали жёлуди. Едва слышно раскрывались шишки. Изредка доносился издалека стук дятла.

Безмолвствие задумчивое и умиротворяющее.

— Неужто даже кто из старцев пришёл? — прошептала Дарина, вытягивая шею и выглядывая кого-то в толпе.

И правда пришкандыбал. Тот, что помоложе был. И то сгибался в три погибели. Когда пил да ел на тризне, так не ссутулился.

Благо, хоть бормотал слова утешительные недолго. Провёл часу в избе не меньше, но и не больше положенного и побежал из неё намного быстрее, чем давече в горницу.

Душно было.

Не выдержала Драгана — из дома выскочила. 

Прислонилась к стене, вдоль неё пошла, лишь бы ото всех спрятаться. Не заметила, как, обходя дом, за угол повернула, и во дворе, подальше от крыльца, укрылась.

Глядела перед собой, а в голове последние слова Зорянины звучали.

— Домовому хлеб за печкой оставь и ступай… Сумасбродство старцев и волхвов — это не только смерть, это ещё и жизнь такая. Вот и живи. Если ты не сумеешь, то кто вообще?

Вдруг распахнулось над Драганой окно, и послышались голоса.

— Такая молодка, а никому не позволила увидеть себя в отчаянье. Как держится, видали?

— Да, верно! Всё снесла достойно. С высоко поднятой головой. Небось, так Зоряна и учила.

— Бедная Драгана. Как же нынче будет?

— Сильная она — справится!

— Справится, знамо дело. Но как без матушки? Так её любила!

— Любила! — вдруг сказал бабий голос, но явно что его обладательница хотела — не всё молвила. 

Люди присмирели — ждали продолжения.

— А ведь даже она — даже её… не уберегла.

Будто Перун небо надвое расколол…

Привиделось Драгане, что все уж прознали, как стоит она под окном — на неё теперь глядели, неначе видели сквозь деревянную стену, осуждали, проклинали…

От этой-то мысли и бежала знахарка по лесу. Как красная нить, вела она Драгану подальше от селения. 

К тому единственному, кто мог поведать правду…

Как же так случилось? Прежде чутьё никогда не обманывало. Отчего же давече впервые подвело?..

«Обмануло ли?» — зашептал голос совести язвительно.

Ведь неспокойно было на душе! Вскочила в ночи! Привиделось, что сердце совсем рядом… замерло — и больше не застучало.

Так то не Гориславов дух упорхнуть силился — Зорянов ушёл…

Почему, как счастливой побыть Драгана решилась, приключилась такая беда?..

Как не узнала знахарка, что матушке уготовано? Слушала ведь душеньку, бойко крыльями та била — что после стрялось?! 

Отчего не явилось грядущее?.. 

— Никому то не под силу — долю изменить, — молвила Люба, только тогда знахарка даже не обратила внимания, что в кои-то веки на её защиту баба встала.

Не до того было.

Голову к небу подняла. Затылком раз за разом о стену билась. Губы закусывала. А слёзы горячие по щекам текли и на землю холодную с высоты бросались.

— Верно, однако же… — неумолимо продолжала незнакомая баба — уж не совесть ли Драганова?! — … кто думает, что с долей может силой меряться, тому не сдобровать.

— А она и не мерялась, — вступилась Светолика. — Коли другим девица помогает, ещё не значит…

Не слышала Драгана ничего: в ушах зашумело.

Свежим был воздух в лесу, вот только вдохнуть не удавалось. Как и в избе давече…

За грудь схватилась. Шаталась. По сторонам смотрела, ничего не видела. Будто ослепла девица от боли воспоминаний. От боли утраты.

Лес окутывал туман, такой же — в каком пребывал и разум Драганов.

Не сразу заметила, что вновь не туда путь держит… 

Никак не дойти.

Вдруг ветер издалека принёс отзвуки тихой, усыпляющей музыки. Кто-то играл на гуслях умело, да только… хитро.

Встрепенулась девица, руками всплеснула, забормотала под нос отборную брань.

Так вот отчего она нынче плутает?! Вот почему слепнет?! И давно, небось, её бдительность усыпляли — паскудники! — а она и не чует, не ведает!

Ох не Касьяна то были гусли! Старого знакомого…

Сундук, что Драгана, стоя в родной избе перед Зоряной среди толпы запрятала глубоко в своём сердце, открылся — и вырвалось из него одно-единственное слово: боги…

«Помни, я водчий на дорогах, потому никогда ты, девонька, не заплутаешь».

Вот же ж, окаянный!..

Зарыдать бы на весь лес — но нет уж! 

Снова отыскала стёжку. С ещё большей прытью вперёд побежала.

Гусли свои достал! Хотел её запутать! Прятаться удумал?! И зачем? Знает, что виноват? Ведал грядущее — да не сознался?! Так, значит, с нею поступить решил?!

Ну что б ему пусто бы…

Вылетела Драгана на поляну едва не кубарем. Однако тотчас вскочила, отряхнулась.

— Здрав буди? — раздался знакомый голос, но девица промолчала.

Подняла голову и вперилась взглядом сначала в кружку мёда, что Влас держал в руке, а потом в чёрные, бездонные глаза, что улыбались хитро и безжалостно.

— Водчий на дорогах! — не скрывая гнева, молвила Драгана. — Нигде не заплутаю, говорил?

Влас и бровью не повёл — глядел прямо, но беззлобно. Если и улыбался, пряталась та улыбка в бороде. А вот глаза искрились, как и прежде: видать, в ответ на слова знахарки.

— И тебе доброго дня. — Влас шумно отхлебнул из кружки. — Проходи, девонька, — и усмехнулся.

Только вот девоньке было совсем не до смеха — смотрела на мужчину исподлобья. 

Влас же или не замечал того, или делал вид.

— Нынче мёд сварил. Будто небесный. Попробуй.

Драгана так и не поздоровалась, на приглашение не ответила и с места не сдвинулась. Тогда Влас приподнял бровь, безмолвно вопрошая.

— Нет, уж, благодарствую, — после долгого молчания всё же отозвалась девица.

А потом добавила ровным, как свежий пепел на ложе в домовине: 

— Разве что за упокой. Но только не твоё веселящее пойло.

Хоть борода скрывала губы, заметно было, как вмиг сошла улыбка с Власова лица.

Знахарке бы в руках себя держать, да только кипела кровь в жилах — слова с языка сами сорвались.

Влас настороженно наклонил голову и поглядел на девицу. В тёмных глазах промелькнула тревога.

— Что стряслось? — спросил без тени былого лукавства.

Драгана вскинула брови. 

— Не знаешь, дескать? — съехидничала.

Кто другой уже и приструнил бы молодку, но старый знакомый препираться не стал. Сделал несколько стремительных шагов к знахарке, заглянул в очи. 

— Говори, что случилось! — призвал не грозно, но угрюмо.

Драгана взгляда не отвела, однако не ответила.

Несколько мгновений всматривался Влас в её глаза, лицо становилось всё встревоженнее, а потом не выдержал наконец:

— Да что же ты томишь! Беда какая?!

Драгана в свою очередь в его глазах тоже нечто искала. Что же? Сама бы ведала. Может, правду? Может, намёк на то, что он о горе скором что-нибудь знал…

Морщины вдруг избороздили обычно моложавое лицо. Глаза потемнели пуще прежнего, хотя казалось, чернее уже невозможно.

Влас выглядел не просто обеспокоенным — напуганным. И против ожидания самой девицы, всполошённый взгляд её обезоружил.

— Агана… — начал было натужным голосом, но знахарка сдалась — выдохнула шумно и молвила:

— Зоряна… умерла.

Произносить слова оказалось… мучительно.

Дыханье спёрло. Голос звучал чуждо. С нечеловеческим даром — и то провзучало бы не так ужасающе. 

Влас уронил руку, и мёд из кружки выплеснулся на землю.

Молчание ощущалась вязче, чем непроходимые топи, хотя вокруг, сколько мог дотянуться взор, раскинулись луга и лесочки. Издалека доносились шум ветра да шорох листьев, что пока упористо не сдавались приближающимся холодам.

Глядела Драгана прямо перед собой, Влас — куда-то вдаль. Друг на друга не смотрели, а всё же чувствовали, как скорбь обнимает каждого, подобно ночи, что укрывает накидкою тех, кто милуется до рассвета.

— Грядущее казалось другим… — прошептала знахарка.

Ветер тотчас подхватил её слова и унёс с собой.

— Попробуй нынче, — неуверенно молвил Влас.

Непривычно было видеть его притихшим.

— Почто уж нынче? — пробурчала Драгана.

Однако же внутрь себя попыталась заглянуть. 

Будто ниткою красною связана была с нечеловеческим даром. Призвала его — словно потянула за нить, и с другой стороны кто-то в ответ дёрнул.

На мгновение глаза побелели, а у самой знахарки перед очами всё поплыло. Тужилась вперёд заглянуть — ощущалось так, как если бы смотрела на Ярило долго, пока он её не ослепил.

Не явилось грядущее. Ни сейчас. Ни, тем более, в ту ночь.

— Ну?

Девица проморгалась. Что толку к силе взывать, когда ясно как белый день: ускользает правда.

— Ничего.

В груди ширилась чернота — всепоглощающая, как самый глубокий омут, какой можно было бы сыскать в здешних лесах. Растекалась лужей крови, что незримо хлынула из Драгановой души — души, изнывающей от боли, молчаливо стенающей на всю округу.

—  Отчего так? — не выдержав того, как сдавливает сердце, шепнула девица.

Ветер вдруг притих, будто расслышать желал слова знахаркины.

— Как могла не знать?..

Голос прозвучал жалобно: такой от неё, небось, никто за всю жизнь и не слыхал. Даже когда Благовест за ней по лесам гонялся.

Слёзы жгли глаза, но Драгана упрямо не моргала, не позволяя им сорваться с очей.

— Я ведь слушала… я ведь… — залепетала так сокрушённо, будто дитя чьё грозились от матушки оторвать и в лес дремучий унесть. — Я же всё делала… 

Голос надломился. Открытыми глаза знахарка не удержала, и покатились настырные слёзы по щекам.

Влас будто почувствовал, как у девицы что-то в груди оборвалось и по всему телу гулом отозвалась болезненная мука.

Он поднял голову и взглянул на Драгану. Та дрожала, будто лист на ветру в предсмертном припадке. 

Однако взгляда не отвела, пока он молчал и смотрел на неё с участливостью, но и… будто обречённо.

— Сделала ты всё, что могла, — молвил утешающе, однако вместе с тем как-то… с решимостью. — Что могла, — повторил, бросил кружку не глядя, и та с глухим стуком ударилась о землю. 

Поднял руки, обхватил знахарку за плечи и заглянул в глаза.

— Послушай меня, девонька.

Глубоко вдохнул, а потом выдохнул, и Драгана невольно за ним повторила, будто птенец за старшим повторял да учился.

— Лица на тебе, девонька, нет. Знаю, что Зоряна для тебя значила. Знаю, сколько вместе вы прошли.

Девица упёрлась взглядом в землю, и слёзы катились по щекам без остановки.

— Матушку родную не застала. Кто заменить может? Никто, знамо дело. И Зоряне тоже не под силу было. Однако же, она стала для тебя… — Влас нахмурился, взглянул на Драгану. 

Ни жива ни мертва девица.

Встряхнул за плечи. Вздрогнула и задрожала, как безвольная обережка, набитая сеном.

— Кем она для тебя стала? 

Взгляд Власа растерянно бродил по лицу девичьему, будто так даже — без слов — мог узнать ответ.

Скривилась Драгана, как от боли. 

Так оно и было: одолевали её страдания. Кололо в груди, словно воздуха не хватало.

— Кем? 

Кустистые брови сошлись на переносице, пока Влас нависал над девицей.

Снова встряхнул. На этот раз сорвалась с щеки лишь одна — одинокая слеза. 

— Скажи и отпусти с ветром.

Силилась Драгана так и поступить. Только слова застряли в горле — царапали подобно острым каменьям.

Влас затряс сильнее. Да без толку. 

Тогда цокнул мужик и со всей силы притянул знахарку к себе. Обнял сильными ручищами, а она уткнулась лбом ему в грудь. Запахло мехом и лесом — и накрыло Драгану теплом. Оттого растопился вставший в душе лёд — и полились слёзы пуще прежнего.

— Я с тобой, — прошептал Влас в макушку, и, почувствовав, как крепко её в руках держат, завыла Драгана так, будто в одночасье в неё вонзилась дюжина стрел…

Крик, что в селении издала, когда Зоряну мёртвой отыскала, — то ничто было в сравнении с этим стенаньем. 

Коли кто в лесу услышал бы, решил, что недалеко какого-то несчастного волки грызут…

— Плачь, девонька, — утешал Влас.

Коли бы накрепко к себе знахарку не прижимал, упала бы уже — ноги не держали. Тело содрогалось с каждым новым рыданием, но крик звучат глухо, утопая в меховой накидке.

— Болнво… — пробилось одно-единственное слово сквозь неразборчивый плач.

Влас сжал в объятьях ещё сильнее.

— Знаю, — шептал в ответ. — Помню, как ты опасалась. Помню, как трепетала при одной только мысли… 

Текли слёзы без спросу, как разливается с оттепелью река.

— Так случается, — пытался найти подходящие слова Влас. — И что ни делай, всё напрасно. Время приходит…

— Но я слуфала… Проферяла…

Слёз не осталось, и Драгана только всхлипывала раз от разу, по-прежнему утыкаясь лицом в мужскую грудь.

— Старики такие. Нынче хорошо, а дня не проходит — становится хуже.

Влас глядел куда-то вдаль, но взгляд его был пустым, отрешённым.

— Не сумела бы ты каждое мгновение слушать, когда дело на них пошло. Да и уличила бы миг — и что тогда? Коли душа вдруг приготовилась бы упорхнуть…

Замерла Драгана, судорожно вдохнула и…

—  не в твоей власти было бы противиться.

…и умолкла.

— Што? — глухо прозвучал голос. Но сурово.

Влас почуял миг, когда всё изменилось. 

— Что ты сказал? 

Взгляд Власа по-прежнему оставался пустым.

— Час настал…

От этих слов окаменела Драгана. Даже отшатнуться — и на то не было сил.

— Что?..

Взгляд Власа прояснился. Медленно мужик отстранился, но за плечи так и держал — крепко, ибо чувствовал, что на своих двоих знахарка не стояла.

Кто увидал бы нынче девичье лицо…

Не было на нём белых глаз. Не была кожа мертвецки бледной и холодной. Нет. Но глаза горели такой яростью, что взгляни Драгана на какую-нибудь нечисть, та не рискнула бы медлить и первой нанесла бы удар.

Али сбежала…

— Ты же молвил… — шёпот знахаркин прогремел, как угроза, но не договорила девица.

Ветер зашумел вдалеке, а потом будто самой Драганы забоялся — и резко умолк.

Влас ни её взгляд, ни голос никак не тронул. Смотрел спокойно, только глаза казались невозможно тёмными.

— И что же? — вопрошал тихо.

— Ты… — зарычала Драгана.

— Я. Говори же.

Вдох сделала, но не выдохнула — угрожающе задержала дыхание.

— Вопрошала тебя, что чуешь, — едва слышно, но с плохо сдерживаемым гневом произнесла знахарка. — Ты сказал… — не совладала — перехватило дыхание.

Влас бесстрашно держал её за плечи.

— Что же?

Думы заметались.

Что сказал тогда? Помнила только, что молчал долго. Думала, почуять пытался — правду для неё выяснял. А он — что же? Уж всё знал? Думал, что не сберечь уже Зоряну? Что всё напрасно?

«Не волнуйся…», — всплыли в голове наконец слова. Вслух их произнесла в одночасье с Власом:

— Не волнуйся понапрасну.

Услышав голос Власов — будто признание в брехне, Драгана наконец отшатнулась и вперилась взглядом старому знакомому в лицо, которое вдруг показалось ей совершенно незнакомым.

Его руки всё ещё сжимали девичьи плечи. Но она сама того не замечала.

— Если не чуешь, значит, и помощь твоя не надобна,—  зашептала Драгана слова Власовы и дальше. — Угомонись, девонька…

— Право имеешь помогать по надобности, — закончил Влас, пока знахарка буравила его взглядом.

Значит, о другом то говорилось… Не надобна помощь, потому что недолго Зоряне оставалось?.

Плескалась в зелёных глазах едва сдерживаемая ярость. Танцевала, как пламя поминального костра. Дунет ветер — и загорится всё в округе.

— Ты знал! — бросила знахарка, скривившись так, словно только что яд из чьей раны вытянула и прямо в лицо Власу его плюнула. 

Он не отводил взгляда. Что искала Драгана, в тёмных глазах найти было не суждено. Ни стыда там не было. Ни раскаяния. Ни жалости…

— Ты знал, — повторила губами — побелевшими, будто саму жизнь у неё вдруг отняли. — Ты знал…

Отпираться даже не думал. Наоборот — откликнулся кисло:

— И ты знала! Не впервой ведь столкнулась с этим. Бывало и прежде. Всегда тебе говорил: не будешь силу кормить, она не станет подчиняться. Грядущее по своей воле не сумеешь видеть. Чтобы совладать — учиться надобно, с другими стихиями примириться. На то время нужно. И не в селении…

— Ты меня обманул, — твердила Драгана, будто остального и не слышала. — Ты сказал так, что по-разному понять можно было. Однако же ты знал, о чём я толковала…

— А ты слышишь, о чём я тебе нынче толкую? — загудел Влас. 

Драгана медленно выпутывалась из хватки, но словно сама того не замечала. Однако Влас схватил за руку и удержал на месте.

— Даже сказал бы тебе — и что бы ты сделала?! — навис над ней и затараторил. — Плоха была Зоряна. Знала бы ты правду, исход был один: либо мгновение упустила бы и не спасла всё равно, либо…

— Сидела бы над ней дни и ночи! — зашумела Драгана. — Не спала бы, не ела — слушала душу!..

— Да опомнись! — воскликнул Влас, до боли сжимая девичью руку, потрясая ею так, что всё тело знахаркино задрожало, как пугало на сильном ветру. — Попыталась бы спасти — устои нарушила бы! Зачем тебе было знать?!

— Да к лешему устои! — взревела Драгана и с такой силой вырвалась из рук Власовых, что за умирающую её уже никак невозможно было принять. — Нарушила бы! Для Зоряны любой бы преступила!

— Не под силу тебе! — зашумел Влас, подошёл впритык. — Устои нарушать так, чтобы на голову небо не упало, надобно умеючи! Следовало покинуть селение и ко мне перебраться! Меня не слушала никогда. А теперь чего добилась? Бежала через лес, скорбела. Глядела по сторонам. О, опята! Самые лакомые — всю жизнь ела! — закричал Влас, передразнивал голос Зоряны из Драгановых воспоминаний. 

При виде нависающего над ней богатыря не отступила девица, хоть и втрое меньшая. А каждое слово и било, как оплеуха иль пощёчин:

— На Бельчонку ты похожа, потому и кличу так! Тишина леса — всего дороже! Померла твоя Зоряна. Не думала ты, что в тебе дело? А нынче пришла меня обвинять! Только что это изменит?!

Наконец иссяк поток слов, и Влас перевёл дыхание. А вот Драгана едва ли вообще дышала…

— Устои если нарушаешь, разверзается, думаешь, небо и бросает тебе на голову кару?

Влас прошептал так тихо, что до слуха знахаркиного едва слова дошли. А до разума — и подавно…

— Кара? — бездумно повторила она, но Влас того не заметил.

— Устои когда нарушают, конца света белого ждут. Но не будет его. Тихо судят боги. Когда — какой. Бог, — Влас словно разговаривал с самим собой, глядел отрешённо. — От человека то зависит…

Словно сбился с мысли. Задумался. А потом продолжил:

— Всегда тебя предупреждал: коли спасаешь душу, коей не положено жить, плата может быть любой.

— Плата… — повторила шёпотом Драгана. — Плата…

Во рту пересохло так, будто воды знахарка годами не знала.

Плата.

Одно слово обдало кипятком. 

Знахарка вскинула голову и уставилась на Власа во все глаза.

— Так смерть Зоряны — это, что же… плата?..

Их взгляды встретились. Чёрные глаза Власа безмолвно пригвоздили к земле. 

Чуяла себя Драгана так, словно пряталась благодаря шапке банника, а тут вдруг видимой оказалась. Застигнутой врасплох. Будто она ничтожный вор, пойманным за руку.

Проницательным был взгляд Власа. Пронзал насквозь. Проникал прямо в душу.

«Если хочется кому правила нарушать — так сполна надобно ему позволить, а после уж правосудие вершить».

Громом прозвучали в голове прежние слова Власовы…

Драгану затрясло. В груди запылало. А потом дыхание… прервалось.

— Так ты обо всём знаешь… — прохрипела Драгана.

Сердце ухнуло в пятки. Оно уже чуяло ответ, но разум не поддавался — не хотел понять очевидное.

Паляндра рассказала? Боги увидели? Сам почуял?.. — Какая разница? Главное — правда ему известна…

Влас не кивнул. Не покачал головой. Только нахмурился и смотреть на девицу.

Понимание между ними натянулось, как невидимая красная нить.

«Конец света белого…» — мелькнуло в голове, но даже под страхом смерти Драгана не согласилась бы выдать свой ужас.

Только не Власу. Только не нынче.

Она гордо вздёрнула подбородок, хотя смотрела на Влас снизу вверх.

— И кто же должен меня судить? — прошептала едва слышно.

Его глаза оставались неприступно чёрными.

Драгана уже и вовсе не дышала, когда Влас наконец с неохотою признался:

— За какого смертного отвечаешь, того сам и судишь.

Значит то, судьба её всегда была в его власти.

Падлы. Падлы эти боги. Или только Влас?..

Что ж, помирать — так с песней.

Драгана сделала глубокий вдох. Такой, что в груди больно стало. Вобрала в себя запахи леса, предстоящей грозы, аромат мёда — как последнего дара перед настоящей погибелью.

— Что уж скрывать, — выдохнула знахарка, глядя Власу в глаза. — Да, это была я — я спасла невинного дитя! И за то ты наказал меня смертью Зоряны? Бог ты в ответе — лешего паскудство!

Последние слова она произнесла тихо, но с таким жаром, что лицо Власа покрылось морщинами. Прямо на глазах девицы становился он будто волохатее и мохнатее, крупнее, старше. А глаза всё бесчеловечнее.

Другая бы на месте Драганы упала ниц, стала бы молить о спасении, о прощении. А знахарка…

Всё одно ей вдруг стало, какая её ждёт доля — пришибёт тотчас али долго мучать будет.

— Уже ничего не важно, — откликнулся Влас неожиданно тихо, обречённо... — Как и прежде, велю тебе силою овладеть по-настоящему. Оставайся со мной — я научу. В селении делать больше нечего. Может, хотя бы теперь, когда ты свободна…

Свободна?

— Когда тебя никто не держит…

Никто не…

— …ведь Зоряны нет, и ты можешь остаться.

— Что? — омертвело вопрошала Драгана. — Пугать меня вздумал, владыка лесов? — молвила бесчувственно.

Издалека донеслась игра на гуслях.

— Пугать? Разве пугает тебя мысль о том, чтобы избавиться от боли? — прогремел Влас голосом ещё более низким, угрожающим — что никак не вязался со смыслом слов.

Что-то трепыхнулось в оцепеневшей груди Драганы. Словно какое-то предубеждение.

— Избавиться от боли?

Что сие значит?

Ожесточившийся взгляд Власа на мгновение потеплел.

— Сама собой пройдёт. Как забудешь Зоряну.

Гусли…

Изо всех сил Драгана цеплялась за думу. Только перебор — нежный, тихий — так голову туманил, что уж и вспомнить что-то казалось недостижимым…

— Агана! Ветер призови — только в его власти развеять чары.

— Зачем же Стрибогу мне помогать?

— Призови. Среди ветров найдётся тот, что тебе поможет.

Голос Касьянов зазвучал в голове приглушённо, но было то воспоминание как утопающему соломинка.

И знахарка крепко за неё схватилась.

К силе потянулась, моргнула раз-другой, а как глаза белыми сделались, приставила ладони ко рту и прошептала не своим голосом:

— Призываю и помощи прошу. Защити меня. Разгони чары.

Отпустила руки — будто бросила слова на ветер.

Налетели порывы тотчас же. Зашумели леса. Вихрями начала закручиваться листва. 

Нескольких мгновений не прошло, как прояснилось в разуме. Будто правда метлой чары из головы вымел.

Влас задумчиво наклонил голову. Искоса поглядывал на знахарку.

— Девонька…

— Не называй меня так! — взъерепенилась. — Драгана я для тебя!

Влас выпрямился и взглянул на девицу прямо.

— Как батюшка завещал, — улыбнулся хитро и в то же время горько. — Что ж, таково твоё слово?

Казалось, что спрашивая об имени, говорил Влас сразу и о судьбе, которую выбирала прямо в сей миг Драгана.

Хоть и не веда до конца, чем выбор тот ей грозит…

Она долго смотрела на Власа, а потом молвила с жаром:

— Катись ты!

И покуда игру на гуслях ветра развеивали, побежала по лесу. Подальше от Власа. Подальше от треклятой божьей воли…

Бежала, пока не изранилась о ветви. Пока не упала на землю и не закричала на весь лес. Эхом разлетелось страдание.

Издалека донёсся вой. Загудел ветер. Зашумели деревья.

Воздух покинул грудь, и Драгана вонзила ногти в землю, стала загребать её руками. 

Вот можно было бы Зоряну раскопать, как мальчиков в обители волхвов!

«Сумасбродство — это не только смерть, это ещё и жизнь такая. Вот и живи. Если ты не сумеешь, то кто вообще?» 

В последний раз прозвучал в голове голос Зорянов, и наступило в мире безмолвствие.

Как. Жить?

Как нынче жить, зная, что Зоряны больше нет? Что утратила Драгана человека самого родного и близкого? Не уберегла, как бы в грядущее ни пыталась взглянуть. Не ведала, какими жестокими бывают боги?

Как жить?..

Что-то белое упало перед Драганой на землю. С удивлением она поняла, что это замёрзшая вода.

Подняла голову. На лицо легла и растаяла снежинка, потом другая. Пошёл первый снег. 

Видать, нынче и осень умереть решила? Хотела она того или нет? Али просто так судьба повелела? Должно всему живому идти дальше. Покуда не иссохла, как опавшие листья, и сама Драгана, выбора у неё-то не было. Желаешь или нет — дышать придётся.

Знахарка безучастно глядела, как мимо тёмного леса упрямо летел белый снег. Летел — и падал на землю. Не таял. Делал, что велено — предвещал о приходе зимы.

Что ж. Новая жизнь?

Значит, так тому и быть.