НЕ ВОЗВРАЩАЙСЯ,КОГДА ТЕБЯ ЖДУТ

ПРОЛОГ.

Наше время. Россия. Курганская область. Шатровский район.

Они долго ехали в молчании. Комфортный автомобиль не гарантировал отсутствие семейных ссор.

— Да где же она, эта твоя «малая родина»? — женщина сердилась, снова тыкала в экран телефона. Будто «Дубль Гис» мог ответить ей что-то. — Ни хрена тут нет! И воняет невыносимо.

Пахло гарью. Не просто дымом костра — густым, тягучим смрадом горящей земли. Торфяники. Они тлели где-то под ногами, под колесами. Этот бесконечный лес вдруг стал казаться ловушкой.

— Да здесь она, — пробормотал парень в белой футболке. Он внимательно всматривался в чащу. Но лес не отзывался. Ни знакомых очертаний, ни запаха детства. Угрюмые сосны, черные от копоти. — Я точно помню, здесь, где-то...

Где-то впереди, за поворотом, высоко взметнулось облако дыма. Оранжевые языки пламени лизали верхушки деревьев, пытаясь дотянуться до неба.

— Слушай! — Женщина вцепилась в его плечо. Ногти впились в кожу. — Ну их всех к собакам! Поехали отсюда. Страшно.

Он морщился. Горячий воздух бил в лицо, пахло не только гарью, но и чем-то еще. Сладковатым, гнилым.

— Ну, — неохотно согласился он, — может, и поехали. В другой раз.

Разворачивались медленно, колеса скрипели по разбитой грунтовке. И вдруг — движение.

Из леса. Из самого дыма. На четырех конечностях (или это были руки?), обгорелое, липкое, будто слепленное из расплавленного пластика и кожи. Глаз не было. Только черные провалы. Дымящиеся, как тлеющие угли.

Оно бросилось к машине.

Женщина завизжала. Парень рванул заднюю передачу, мотор взвыл.

А оно остановилось.

Замерло посреди дороги. Капли чего-то темного, чадящего, падали с него на асфальт. Шипели. Существо издало звук — не рык, не вой — что-то вроде скрежета металла по стеклу. Оно бросилось к ним, но вдруг остановилось. Замерло. Потом резко рвануло в сторону. Через дорогу, в кювет, и скрылось в кустах.

— Гони! — кричала женщина.

Он дал по газам. Машина рванула с места. Тормоза завизжали на повороте.

Лес вокруг внезапно стал чужим, враждебным. Казалось, за каждым деревом притаилось оно. Или что-то похуже... Город был не так далеко. Всего двадцать минут езды.

А в зеркале заднего вида, в клубах дыма, мелькнуло что-то. Может, тень. Может, просто показалось.

Город встретил их огнями, шумом, привычной суетой. Молчали.

— Это... Это было... — начала женщина.

Но парень резко перебил:

— Ничего не было. Торф горел. Дым. Глюк от угарного газа. Всё.

Она кивнула. Слишком быстро и нервно.

Но пахло гарью еще долго. Даже дома, заперевшись на все замки, они молча пили чай, избегая взглядов друг друга.

ГЛАВА 1. ДЕТСТВО. МОТЯ РАССКАЗЫВАЕТ.

— Укладывайся-ка поудобнее, Даниилка. Молчи и слушай, — начала сказку Мотя, заботливо поправляя одеяло на внуке.

Её пальцы, узловатые, но всё ещё ловкие, разглаживали складки на стёганом покрывале. В избе тепло и уютно: потрескивали дрова в печи, пахло сушёной мятой и воском от горящей свечи. Опка храпела на полатях. За этой идиллией сквозило что-то незримое — сама тьма за окном притаилась и слушала.

— Очень давно случился раздор в большой лесистой стране, — продолжила бабушка, и её голос приобрёл мерную, завораживающую интонацию. — Не смогли договориться между собой мудрейшие: каждый тянул одеяло на себя. Думал только о своей выгоде. Стали гибнуть люди, один за другим. Брат шёл на брата, отец — на сына. Страшное время было. 

Она замолчала. Глядела в пламя свечи. Тени на её лице задвигались, ожили. 

— И однажды самый младший из мудрейших не выдержал. Собрал он своё многочисленное семейство, да и ушёл далеко. Из самого сердца Руси, да в наши непроходимые северные леса. В самую чащу, где и зверь не всякий водится. И птица не каждая летит. Чтобы не видеть и не слышать страшного. Спасти близких от ненависти, что раздирала мира вокруг. 

Даня притих, уткнувшись подбородком в колени. Он знал — это не просто сказка. 

— Вырубили они там просеку, — продолжала Мотя. — Настроили домов, крепких и добротных, укрыться от непогоды и зверей хищных. Посадили огороды, палисадники, чтобы кормить себя и детей. Завели птицу да прочую домашнюю скотину, и жизнь наладилась. Становилось всё, как и раньше. Жили мирно, работали, не жаловались. Неплохое поселенье получилось. 

Она вздохнула. Точно прошла через всё. О чем говорила...

— Только стала приходить по ночам, а потом утром, вечером, даже днём, серая морось. Она, как редкий туман, тянулась с болот, невидимая и коварная. Приносила с собой несчастья, болезни, испуг…

Даня почувствовал, как по спине пробежал холодок. 

— В деревеньке стало страшно ходить не только по ночам, но и днём. Скотина начала дохнуть. Среди кур пошёл мор. Несли они яйца без скорлупы, да и те все с кровью. Собаки попрятались по углам. Перестали лаять, только выли жалобно, предчувствовали беду. — Бабушка понизила голос до шёпота. — Какие-то огни мелькали над озером. Сети вытаскивали все изорванные, словно их зубами рвали. А рыба, что всё-таки удавалось поймать, была в больших укусах неизвестного зверя. 

Она замолчала. Даня смог представить эту картину. 

— А уж когда несколько молодых здоровых женщин родили мёртвых младенцев, тут уж старейшины ждать не стали. Поняли, что беда пришла непростая.

Даня вздрогнул. Ему стало страшно. Бабушкин голос такой серьёзный и таинственный, что ей нельзя не верить...

— Собрали достойные дары, — продолжала бабушка Мотя, — и пошли в заветное место. В самой тёмной глуши, где никто не живёт. Совершили там обряд древний, стали просить помощи у высших сил.

Она закрыла глаза, будто сама видела это.

— И к ним для великого уговора спустились два старца. Один весь в чёрное одет с головы до ног, а борода и усы серебром отливают. Второй — в белоснежном одеянии, чистом и светлом, точно ангел. Седовласый, с глазами синее неба.

Она сделала длинную паузу. Фантазия Дани разыгралась...

— О чём говорили на этом совете, из простых людей никто не знает. Только после этого Договор был заключён. И с тех пор снова в поселении установился мир и покой. Днем солнце стало светить ярко, а ночи установились тихие и спокойные. 

Бабушка улыбнулась. Но в улыбке не было радости. 

— Скажу тебе больше: скрытые силы стали помогать и поддерживать местных. Даже была своя охрана. Страшная, голодная, но надежная. Расцвела деревенька, богатой и счастливой стала. 

Она вздохнула. Посмотрела на Даню печальным взглядом. 

— А начиналось всё с древнего договора. Так мне в детстве бабка рассказывала, а сейчас я тебе. Договор этот жители деревни когда-то заключили с высшими тёмными силами. Суть его была проста: за защиту и покровительство при жизни мы, обитатели Челобитово, после смерти оставляли часть своей души в этой земле. Она навсегда здесь и оставалась, не могла уйти. И Переходила в одно из ночных существ. Тех, кого днём не увидишь — встретить можно только в кромешной тьме.

Говорили, именно для таких Переходов и возвели ту самую переправу. С виду обычная скрипучая дощечка через болотную трясину. Но на самом деле это был путь в иные миры, неземные, неподвластные человеческой воле. Все, кто был родом из этих мест, могли свободно проходить по ней в Челобитово и обратно, в обычную жизнь. Пока были живы.

Но время шло. Старел и истончался сам Переход. Начинали закрываться и тайные территории, вроде нашей Челобитово. Затягивало их хрустальной паутиной веков, и они исчезали навсегда. Но только не для всех. Как и существовали они тоже не для всех…

А когда-то, ещё в моей молодости, Челобитово считалась людным поселением. Все ходили, ездили туда-сюда. До поры. Потом стало тише…

Вообще, здесь пристанище скрытых темных сил. Таких деревень по России много. И выглядят они почти как все населённые пункты в глуши. Тот же уклад жизни, отношения, крестьянская работа. Днём — ничем не примечательная деревенька. А ночью… все меняется, возвращаясь к своей истинной сути.

Чужаки хоть и редко, но раньше могли попасть в деревню. В основном же приезжали те, кто отсюда родом. И те, кто перебрался в город, или у кого родня оставалась. Но чтобы оказаться именно в Челобитово, надо было пройти через тот самый Переход. Открывался он только местным. Чужих не пропускал. Либо дорогу найти не могли — кружили до изнеможения, либо вообще исчезали. То ли в трясине гибли, то ли в лапах диких зверей. Своеобразной охраны этих мест. Постепенно посторонних и вовсе не стало.

И, знаешь, всё чаще проявляются странные, мистические вещи. Мы относимся к ним спокойно, буднично. Не афишируем даже друг перед другом. Просто принимаем, как естественный ход событий. Как данность.

Даня чувствовал, как его сердце трепетало.

— Моть, а что, есть и другие, такие же деревни?

Мотя скорбно кивала головой, поправляя одеяло.

— Есть, конечно. И деревни. И потерянные частички душ, переселившиеся в странных существ. Много такого всего на нашей древней необъятной земле. Пойди разбери. Кто такие эти местные. Прямо — аборигены!

Она улыбнулась уголками губ.

— Так что не удивляйся, если что увидишь или услышишь. Необычное. Знай, что это наши предки, которые оберегают нас и по сей день. А деревня с тех пор получили название – Челобитово. И мы все с того дня носим фамилию — Челобитовы.

ГЛАВА 2. ДВАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД.

Мать была совсем нехороша уже. Не та цветущая женщина с румянцем во всю щёку, что ещё весной гоняла кур со двора и пела, замешивая тесто. Она теперь больше походила на больного ребёнка. Худая, прозрачная, будто вылинявшая. Кости резко выступили под кожей, особенно на запястьях, где раньше звенели тонкие браслеты. Под глазами залегли тени. Не просто синие, а тёмно-лиловые. Будто кто-то приложил две спелые сливы.

Ходить она уже не могла. Только полулежала в плетёном кресле у окна, подложив под бок свёрнутое одеяло. Смотрела на солнечный двор. Взгляд её скользил по знакомым местам — колодец, огородик, где уже месяц не пололи траву, сарай с расшатанной дверцей. Смотрела и, казалось, ничего не видела. Очень мерзла. Кутала и кутала свои руки. Особенно кисти. И перчатки одевала, сверху наматывала какие-то тряпки. Даниил терялся. Раньше она не была такой. Пока не увидел.

Заметил случайно, когда подал матери кружку с чаем. Она взяла неуклюже, пальцы больше не слушались. Скрюченные, узловатые. Кожа на них теперь неестественно натянута. Прозрачная, как пергамент. Сквозь неё проступали синие жилы, извилистые и толстые. Такие чернильные нити, вплетённые в плоть.

Он не смог сдержаться. Вздохнул. Мать тут же спрятала руки в складках одеяла, как пойманная на чём-то постыдном.

— Это ничего... — прошептала она. Даже голос был пустым. Не ее.

Даниил с тех пор ловил себя на том, что украдкой следил за её руками. Менялись с каждым днём. Суставы выпирали всё больше, пальцы скрючивались. Ногтей не осталось вовсе. Только жёлтые восковые вмятины на кончиках. А странные синие сосуды от кистей теперь ползли вверх. К предплечьям, локтям. Будто невидимая отрава медленно поднималась по жилам.

Иногда, когда думала, что он не видит, она сжимала кулаки. Пыталась разогнуть пальцы... Но они уже не слушались. Тогда она закусывала губу, в глазах мелькало что-то дикое, страшное. Даня тогда думал, что он и не знает ее. Вообще.

А однажды ночью он услышал, как она плакала. Тихие, сдавленные всхлипы. Стыдилась даже собственных слёз. Даниил стоял за дверью. Чувствовал, как что-то тяжёлое подкатывает к горлу.

Но войти не решился.

И ещё. С некоторых пор по ночам вокруг фермы раздавался волчий вой. Не обычный, каким перекликаются звери в дальнем лесу. Особенный. Протяжный, горловой. Кто-то будто нарочно выводил ноты, играл на невидимой дудке. Она очень плохо на это реагировала. Вцеплялась в подлокотники, начинала дрожать мелкой дрожью и крестилась. Как-то нелепо, тыча пальцем то в лоб, то в плечо. Даниил не знал, была она крещёной или нет. Разговоры об этом никогда не заводились. Раньше.

Подошёл день, когда она без всяких предисловий вдруг сказала:

— Поедешь к отцу.

Он замер с ложкой в руке. Гороховый суп в тарелке вмиг стал несъедобным.

— Там тебе будет плохо, — продолжила мать, не глядя на него. Голос ровный. Она будто сообщала о том, что завтра пойдёт дождь. — Ничего, потерпишь. Может, хоть жив останешься.

Что больше потрясло, Даниил не знал. Слово отец не произносилось в их семье никогда. Ни шёпотом, ни вслух, ни в страшных ссорах. Или её свирепая решимость. Будто выносила приговор. Или вся жизнь перевернётся. Опять.

Она ему всё объяснила про Переход. Не сразу. Сначала молчала, сжав губы. Слова застревали где-то внутри. Потом заговорила резко, отрывисто: боялась передумать.

— А выглядело-то всё как у всех! Ты и сам, маленький, помнишь: деревня как деревня. Глухомань. Но такие же огороды, покосы, посиделки на завалинке. И даже чужаки изредка находили дорогу — кто по делам, кто к родне. Но чтобы попасть именно в Челобитово, в её настоящую сердцевину, надо было пройти через Переход. Это не просто слово. Простая старая, скрипучая доска через болотную трясину на краю деревни. С виду — ничего особенного, почти и не мост, а, так, ступенька одна. Но это дверь. Дверь между мирами, измерениями. Как вы сейчас говорите. Она пропускала только своих. Тех, чья душа отмечена здешним местом, кто частью своей уже здесь пребывает. Местные проходили по ней, даже не задумываясь. Раз — и оказывались дома. А чужих она не впускала. Они могли часами кружить и видеть лишь обычную гнилую дощечку над чёрной водой. А могли и вовсе сбиться с пути, исчезнуть. То ли в трясине, то ли став добычей лесного зверья, что служило живой охраной этим границам.

Заставила повторять. Маршрут, слова, которые нужно сказать. Порядок действий. Потому что без подношения к отцу приходить было нельзя. А достойный подарок могли дать только бабки. К ним же можно было попасть только через Переход. И то. Не всем. Но ему — можно.

Одна из них — уже призрак. По договору. Вторая — почти. Всё по тому же договору.

— Иди к ним и делай всё, что скажут, — шептала мать, схватив его за руку. Пальцы холодные, цепкие. — Слово в слово. Шаг в шаг.

Даниил кивал. Волновался: будто что-то сейчас определит его жизнь. Живот сводило, во рту сохло.

Окончательно добил его бойфренд матери. Громоздкий, как старая дубовая колода, фермер. Руки — коряги, спина — доска, лицо — выжженное солнцем поле с редкими морщинами-бороздами. Он не говорил. Зачем? Все и так ясно: земля, работа, мать. Он чувствовал её, как никто. Кожей, нутром, каким-то древним звериным чутьём. Улавливал вздохи, усталость, тихое отчаяние. И молча вставал стеной рядом, как будто одним своим присутствием мог прикрыть от всего.

Поэтому и соседи с ними общались крайне неохотно. Ничего, что касалось матери, делать было нельзя. Нельзя прикасаться, в том числе случайно. Нельзя долго смотреть на нее. Лучше не разговаривать с ней. Кроме дежурных фраз. И, видимо, думать тоже было нельзя.

Если отчим впадал в бешенство, а это случалось, хоть и редко, разбегались все.

Даниил познакомился с ним, когда мать забрала от бабок. Сюда, на ферму. В этот дом, пропахший хлебом, потом и навозом. И странным густым запахом мокрой собачьей шерсти, смешанным с огромной дозой парфюма. Самого агрессивного, который только можно представить. Бойфренд тогда лишь кивнул — мол, живи, коли пригнали. И больше не лез. Не воспитывал, не грузил. Просто был. Не любил и его, Данину, кровь, почему-то. Буквально — шарахался. И Даня знал: порезался — прячься. Но отчим еще и обладал очень тонким для деревенщины обонянием. Мог от мелкого пореза Дани буквально кидаться на стену. Сам был строгим веганом. Без дураков. Очень строго. И конкретно.

А сейчас поднял на Даню глаза. Медленно, тяжело. И покачал головой. Цокал языком, будто лошадь фыркала. Сочувственно. Видимо, всё было настолько плохо, что даже этот молчаливый увалень не смог промолчать. Не словами, так вот этим вот: взглядом, цоканьем, всей своей неподвижной грузной жалостью. И отвратной вонью свалявшейся шерсти.

Стало ещё хуже.

Добирался Даня долго и мучительно. Доехал. От автобусной остановки до деревни Челобитово всего ничего. Полтора километра по узкой тропинке. Меж сосен и кривых берёз. Днём просто лесная дорожка, местами заросшая мхом, протоптанная до глиняного дна. Вечером граница. Переход. Между мирами.

В деревне не был давно. С детства. Но сразу вспомнил, когда подошел. Где-то внутри он знал, как там все устроено. Значит, мать права. В нём текла та же кровь. Многие картинки из его снов таки были наяву. Все в том же детстве. Просто стерты избирательной памятью. Его счастливые моменты. И кошмары. Особенно кошмары.

Даниил шагал медленно. Чувствовал, как с каждым шагом реальность истончается. Будто старая плёнка на стекле. Первые метры ещё принадлежали привычному миру. Под ногами хрустели прошлогодние шишки, воздух пах смолой и нагретой хвоей. Обычный реденький лесок, каких сотни вокруг города. Вот только...

«Странно», — пробормотал Даниил, останавливаясь посреди тропы. В этой внезапной тишине голос прозвучал неестественно громко. Птицы не пели. Ни синиц, ни дроздов, ни даже надоедливых ворон. Будто все пернатые разом онемели или покинули эти места. Только верхушки сосен шевелились от ветра и скрипели. Точь-в-точь как старые двери в заброшенном доме.

Середина пути — граница. Тропинка внезапно сузилась до тонкой ниточки, едва различима среди мха и папоротников. Даниил наступил на серую кочку, поросшую изумрудным мхом. И замер. Рядом отчётливо виднелся свежий след. Чёткий отпечаток босой человеческой ноги, будто кто-то только что прошёл здесь. Но вокруг не было ни души. Ветер резко стих, воздух стал густым и сладким. С лёгким привкусом отвратительного металла.

«Кислородное опьянение», — попытался убедить себя Даниил, чувствуя, как учащается пульс. Но он знал: это не так. Свет странным образом мерк, хотя до заката оставались часы. Яркое и жёлтое минуту назад солнце стало тусклым пятном за плотной пеленой облаков, внезапно сгустившихся над верхушками деревьев.

Болотца-близнецы. По краям тропы появились лужи. Нет, не лужи. Чёрные бездонные глаза, следившие за каждым его движением. Вода в них была неестественно тёмной, матовой. И казалось, будто в глубине что-то шевелится. Даниил резко ускорил шаг, забормотал себе под нос: «Не смотреть. Не думать». Но периферией зрения он видел, как вода в этих «лужах» начинает подниматься. Переливаться через края. Вот уже мокрая трава захлюпала под кроссовками — а дождь не шел уж неделю.

Свет продолжал меркнуть, тени становились длиннее и гуще. Даниил оступился, наступив на что-то скользкое. Едва не упал. «А-а-а!» — вырвалось у него, когда он понял...  Тропа... исчезла. Перед ним расстилалось настоящее болото, пахнущее гнилью и тиной. С пузырями, лопающимися на поверхности. А посреди — старая покорёженная доска. Единственный путь вперёд.

Последние метры. Даниил, стиснув зубы, шагнул на доску. Дерево жалобно прогнулось, застонало. Но выдержало. «Раз-два. Раз-два», — отсчитывал он шаги. Стараясь не думать о том, что снизу что-то булькало и шевелилось в чёрной воде. И, наконец, сухая земля под ногами. Последний поворот. Вот уже и дома виднеются.

Даниил поднял голову. Перед ним стояла деревня Челобитово. Та самая, которую он помнил. Нарочно кто-то вынул из его детства глянцевую открытку и подсунул к самым глазам. Домики яркие, будто игрушечные, с резными наличниками и плотно пригнанными брёвнами. Крепкие заборы, выкрашенные в синь и охру. Крыши то красные, то зелёные. Точно их специально раскрасили для праздника. Палисадники буйствовали «золотыми шарами». Яркие жёлтые головы качались под своим весом. А в огородах выстроились подсолнухи. Высокие, тяжёлые, с чёрными маслянистыми сердцевинами.

Но картинка продержалась всего несколько минут.

Сумрак сгущался. Вдруг всё начало рассыпаться. Края домов поплыли, заборы задрожали. И мир распался на тысячи мелких пикселей. Как изображение на экране старого телевизора перед грозой.

А когда мгла расступилась, перед ним оказалось совсем другое поселение.

И еще. Деревня была отделена от внешнего мира практически незримой, сотканной из тысячи нитей, похожих на паутинки, плотной тканой стеной. И эти нити-паутинки стеклянно поблескивали. И было ощущение, что сжимались. Подгоняли внутрь себя деревенское пространство.

Низкие покосившиеся избы, придавленные небом. Стены, поеденные жучками, с торчащей серой щеткой мха. Окна узкие, подслеповатые. Затянуты мутной плёнкой, за которой чудилось какое-то движение. Заборы кривые, сколоченные наспех из гнилых досок. Со ржавыми гвоздями, торчащими, как клыки. Ни людей, ни собак. Только ветер, сметающий сор с дорожек между домами.

И тишина. Густая, вязкая. Настолько глухая, что слышно, как где-то вдалеке, на краю деревни, монотонно брякал оторванный засов. То ли калитка болтается, то ли кто-то осторожно пробует её приоткрыть.

Даниил замер.

Это была Челобитово.

Но не из его памяти.

Ни лая собак, ни детских голосов, ни даже привычного скрипа колодезного журавля. Только покосившаяся контора с вывеской. И на ней кривыми буквами выведенное: «Добро пожаловать. Поселение образцового содержания». Последние слова слились в одно: краска потекла от дождя.

И знакомый дом. Первый номер у самой кромки деревни. Даниил не сделал и шага вперёд, то. Об этом предупреждала мать. На спине между лопатками возникла острая боль. Точно кто-то щелкнул ножницами с полукруглыми лезвиями. Тонкий порез в форме серпа тут же начал кровоточить. Цена за Переход. Даниил сжал зубы. Чувствуя, как тёплая струйка крови стекает по позвоночнику. Сделал шаг к знакомым воротам.

Деревня встретила запахом прелой соломы и старой древесины. Где-то хлопнула дверь. Но на улице по-прежнему ни души. Только редкие занавески в окнах чуть колыхались. Будто за ними кто-то стоял. Наблюдал за тем, кто пришел. Даниил дотянулся, потрогал порез на спине. Кровь уже сворачивалась. Оставался липкий след. Он глубоко вздохнул и двинулся вперёд. К дому, где его ждали.

Даниил стоял посреди избы. Не в силах шевельнуться. Это были бабки. Из детства. Жили словно в другом измерении. Дом пах не привычной деревенскою затхлостью — чем-то древним. Сушёными травами, воском и... Землёй. Свежей, будто только что выкопали из глубины. Из могилы, например.

Они узнали его сразу.

— Даняка, родненький! — завопила первая. Высокая и костлявая. С темным лицом, изрезанным морщинами глубже, чем кора старого дерева. Пальцы, холодные, узловатые... Впились в его плечи.

Вторая, маленькая, круглая, полупрозрачная, заплакала беззвучно, лишь тряся головой. Слёзы капали на пол. Оставляли странные тёмные пятна.

Они обнимали его так, будто пытались впечатать в память каждую косточку. Пахли старостью, мочёной брусникой и чем-то ещё. Горьким, лекарственным.

— Думала, не дождёмся, — шептала высокая. Голос скрипел. — Уж и ночи считали, и звёзды...

Но едва первые слёзы высохли, они засуетились, забегали по избе. Боялись, что он передумает. Даниил видел, что им страшно. Не за себя. За него. Они собирали его к отцу, как на казнь. И торопили, подталкивали к выходу, будто и здесь остаться было хуже любой участи.

— Да быстрей, быстрей, не задерживайся ни на минуту! — причитала полупрозрачная бабка, запихивая ему в руки узелок. Её пальцы дрожали, задевая его ладонь. Прикосновение было влажным, как мокрые листья.

Он пришёл по приказу матери. Ослушаться не мог. Особенно теперь, когда её словно и не было в живых.

Бабки собрали «провиант в дорогу». Так они это называли. Всё по старинному обычаю. Яйцо, сваренное вкрутую, обёрнутое в льняную тряпицу. Куриную ножку, завёрнутую в пергамент. Жир проступал жёлтыми пятнами. Ломоть ржаного хлеба такой тёмный, что почти чёрный. Огурец, пахнущий не летом, а чем-то очень местным. Всё это в вышитый платочек с причудливыми узорами. Где среди цветов проглядывали странные, не то руны, не то просто кривые стежки. Соль — в бумажном кулёчке. А как? Аккуратно сложенном так, чтобы не рассыпалась.

— Иди, Даняка, — говорили они, перебивая друг друга. — Значит, такая у тебя судьба. Ничего не поделаешь.

Высокая гладила его по голове. Её пальцы путались в волосах.

— Может, и ничего... Привыкнешь...

Круглая шептала:

— Освоишься со временем...

Их голоса сплетались в странную песню.

— Неминучее в быту земном…

— Пути провидения неисповедимы…

— Столько ты перенёс…

— Столько бед…

— А звёздочка твоя всё светит…

— Каждый вечер смотрим…

— Молимся…

— Чтоб не погасла…

Потом они замолчали, словно сговорившись. И высокая полезла под печь. Оттуда донёсся скрежет. Как гвоздём по камню. Она вытащила что-то, завернутое в серую липкую от времени ткань.

Дощечка. Дряхлая, полуистлевшая. Будто пролежала в земле лет сто. На ней — то ли выжженные, то ли выбитые буквы, стёртые до неузнаваемости. Даниил попытался разглядеть и почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Буквы двигались.

Нет, это просто тень от свечи.

Затем — записка. Современная, на обычной бумаге, аккуратным почерком. Адрес.

Они могли писать нормально, когда хотели. Но всегда прикидывались деревенскими дурочками.

Из тени вышла Опка.

Она несла что-то в руках. Небольшую банку — тёмную, размером с кулак. Стекло было настолько грязным, что не разглядеть содержимое.

— Возьми, — сказала она. Голос звучал так, будто доносился из очень далёкого места. — Тоже отдашь ему.

Её глаза были сухими. Пустыми.

Мотя, что ещё недавно бесцветно клубилась у стены, теперь стояла у двери. Держась за косяк.

— Иди, — прошептала она. — Пора тебе, Даняка.

Высокая бабка вдруг закашляла. Звук был таким резким, что Даниил вздрогнул.

— Держись, — выдавила она сквозь кашель.

— Мужайся, любимка, — подхватила круглая. Голос шелестел травой.

— Должен он тебя принять, — хором прошептали они.

Опка отворачивалась. Но Даниил успел заметить, как дрожали её губы.

— К нам не ходи больше. Нечего тебе здесь делать.

Они вытолкали его на крыльцо. И стояли там, обнявшись. Как перед вечной разлукой. Слёзы текли по их морщинам, оставляли блестящие дорожки. Они терли их заскорузлыми пальцами.

Даниил перешёл обратно по той самой дощечке. Болото не задержало его. Но, пока он шёл, вокруг выли волки. Он не видел. Но слышал их слишком хорошо. Вой был совсем близко, будто звери шли за ним по пятам. А о еле видимые паутинки он несколько раз все-таки порезался. Острые они, как стеклянные осколки. И тихо звенят на ветру.

Только когда он вышел к станции, раздался тихий щелчок. Точно кто-то щёлкнул ножницами у него за спиной. Второй порез лег в пару к первому. Вместо месяца образовалась круглая луна.

Они потом долго не заживали, гноились. И даже когда, казалось, всё прошло, вдруг воспалялись снова. Как напоминание. Или клеймо.

ГЛАВА 3. ДВАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД. ЧЕЛОБИТОВ-СТАРШИЙ. ЗНАКОМСТВО.

Двадцать лет назад. Россия. Курганская область. 50 км. от д. Челобитово, Шатровского района.

Даниил замер, задрав голову. Перед ним вздымалось сооружение, которого не должно было быть в этой глуши. В самом центре исторических улиц вырос золотой кристалл. Небоскрёб, сверкавший тысячами граней. Солнце было низкое даже в полдень. Играло лучами на стекле и металле. Переливались, как драгоценность в лучах софитов.

Он подошёл ближе, и здание начало менять цвет. Сначала оно было бледно-жёлтым. Словно слиток. Потом грани наливались медью. А следом становились кроваво-красными. Будто впитали закат. Ветер гудел в ажурных конструкциях. Даниилу почудилось, что кто-то трогал гигантские хрустальные бокалы. Звон едва слышный. Но проникал внутрь.

Двери открылись перед ним беззвучно. Как только Даниил шагнул внутрь здания, сразу понял —здесь его ждали. Никаких проверок, допросов, формальностей. Внутри воздух пах кедром и чем-то ещё. Холодным, очень свежим. Он сделал шаг и вдруг — головокружение: все линии здесь подчинялись какой-то неведомой логике. Полы и потолки были идеально параллельны, колонны сужались к верху с математической точностью. Даже дверные ручки врезались под одним и тем же углом. Стеклянные лифты скользили по фасаду, как капли ртути. В их гранях отражались облака. Искажённые, размноженные, попавшие в зеркальный лабиринт.

Несмотря на непогоду за окнами, внутри царила весна. Тепло исходило отовсюду: из-под пола, от стен, даже от мебели. Он позже узнал: стёкла затемнялись сами собой, но в темноте ловили каждый лучик света. Воздух был свежим. Как после грозы. С лёгким ароматом мха. Его подавали через невидимые диффузоры, как в дорогом отеле.

Даниил бродил по этажам, тщетно пытаясь найти следы обычной жизни. Провода, розетки, вентиляционные решётки. Но розетки выдвигались из столов при касании, вентиляция пряталась за декоративными панелями, а мусорные корзины уходили в ниши сами. На стенах вместо картин мерцали голограммы: северное сияние, молекулы металлов, схемы каких-то сложных механизмов.

Лифт, прозрачный, как слеза, умчал его вниз. На седьмой подземный уровень. Здесь раскинулся целый город. Сервис с роботами-механиками, спортзалы с виртуальными альпийскими видами. Даже сад с пальмами, которые должны были давно замерзнуть в Сибири. На парковке стояли машины без водителей, заряжающиеся от пола.

Через час Даниил понял главное. Здесь не было ничего случайного. Звук работал на впечатление: тишина стояла такая, словно он попал в вакуум. Свет падал так, что у всех людей кожа казалась идеальной. Даже кофе в автоматах был одной температуры — 63 градуса. Ни больше, ни меньше.

Офис?! Нет. Организм. Огромный, сложный, где служащие становились частью системы. На самом верху, за золотыми стёклами, принимались решения, менявшие судьбы. А пока кристалл сверкал кораблем пришельцев, случайно застрявшим на пути к другим мирам.

Насмотревшись, он просто подошёл к ресепшен, где за стойкой сидела девушка неземной красоты. У него на мгновение перехватило дыхание. Её глаза были слишком яркими, подсвеченными изнутри. Когда он назвал своё имя и цель визита, губы растянулись в улыбке, которая не добралась до этих странных глаз.

— Господин Челобитов вас ожидает, — произнесла она идеальным голосом.

Прежде чем Даниил успел что-то ответить, рядом материализовались двое охранников. Высокие, как баскетболисты, в идеально сидящих костюмах. Они не произнесли ни слова. Лишь молча проводили его к лифту.

Лифт оказался капсулой из матового стекла. Когда двери закрылись, у Даниила резко заложило уши. Давление менялось будто он взлетал на реактивном самолёте. Глаза слезились, в висках стучало.

«Лучше бы летел Аэрофлотом», — мелькнула мысль, пока он безуспешно пытался сглотнуть и избавиться от неприятного ощущения.

Двери открылись. Он даже не успел понять, на какой именно этаж поднялся. В просторной приёмной его встретила ещё одна женщина. И если первая казалась просто невероятно красивой, то эта... Она выглядела так, будто её собрали по частям в секретной лаборатории. Взяв всё самое совершенное.

— Господин Челобитов примет вас сейчас, — сказала она. Голос звучал как лучший в мире музыкальный инструмент.

Ему бы предложили остаться здесь навсегда? Согласился бы, не задумываясь. Всё в этом месте гипнотизировало: роскошь, граничащая с безумием; красота, переходящая в нечто пугающее; атмосфера тайны, витающая в воздухе.

Не прошло и часа, как та же совершенная женщина жестом пригласила войти в кабинет. Даниил встал, поправил воротник рубашки и сделал шаг вперёд. Навстречу тому, кто владел и управлял этим странным местом. К отцу.

Кабинет Челобитова оказался огромным. Высокие потолки терялись где-то в вышине, белые бетонные стены плавно перетекали в такую же мебель. Ощущение, будто всё здесь вырезали из одного гигантского куска мрамора. Минимализм и функциональность — ничего лишнего. Только власть, заключённая в строгие формы.

А в центре этого пространства стоял Он. Даниил Даниилович Челобитов. Босс. Тот самый современный российский предприниматель XXI века, каким его представляли в глянцевых журналах. Мужчина в самом расцвете сил, где-то между тридцатью и пятьюдесятью. По крайней мере, так казалось. С лицом, на котором читались опыт и энергия. Совершенный руководитель высшего звена.

Босс посмотрел на него. Почти бесцветные глаза уставились на Даниила с таким вниманием, что стало не по себе. В них не было ни доброты, ни злобы. Только расчёт. Холодный и безошибочный, как у компьютера.

— Так, — начал Босс. В этот момент где-то в глубине здания что-то глухо щёлкнуло, как будто сработал огромный механизм. — Расскажите мне, Даниил, как вы нашли нас?

Вопрос повис в воздухе, смешиваясь с едва уловимым запахом дорогой кожи и металла. Где-то за спиной Босса на стене ожили голограммы — схемы, графики, цифры, мелькающие с головокружительной скоростью. Всё это место вместе со своим хозяином — как часть одной огромной безупречно работающей системы.

Даниил стоял, сжимая в потных ладонях ту самую дряхлую дощечку, которую ему вручили бабки. Босс смотрел на него сверху вниз. Не предлагал сесть. Хотя вокруг хватало кресел, похожих на произведения современного искусства. Его высокое кожаное кресло больше напоминало трон. А сам он — король, разглядывающий ничтожного подданного.

— Ну что, Новый Филиппок! Учиться пришёл? — голос Босса звучал как скрежет металла по стеклу. — Мамка поди отправила, наставила на путь истинный?

— Бабушки, — поправил Даня и почувствовал, как жар разливается по всему телу. Казалось, что покраснели даже колени под джинсами. Так сильно горела от стыда и злости кожа.

Босс не сводил с него глаз. Взгляд холодный и оценивающий, будто он рассматривал не живого человека, а вещь. Вчерашнюю газету. Или дохлую крысу на пороге.

— А мать где? — резко спросил он, переходя в наступление.

— Уехала. Далеко. Она очень больна. Ей нужны тишина и покой. — Даниил выдохнул. — Все достаточно плохо, но ей ничего не надо. Она ни о чём не просит.

— Да ну? — Босс усмехнулся, и в этой усмешке было нечто-то хищное. — Совсем ничего? Странно. Такой прожжённой хитрой лисе вдруг стало совсем ничего не надо.

Он наклонился вперёд, тень накрыла Даниила. Как крыло огромной птицы.

— Только вот сынка своего прислала, как козырную карту. Плохо ей, говоришь? Ещё бы! Все только начинается. Для неё!

Он вдруг ударил кулаком по столу. И где-то в глубине здания в ответ глухо щёлкнули какие-то механизмы.

— А ты, ты чего от меня хочешь, Даня? Зачем приехал, чего ждёшь?

Даниил пожал плечами.

Всё здесь ему чужое. Холодные стены из стекла и металла. Люди с пустыми глазами. Даже воздух, пахнущий стерильностью и деньгами. Он положил на край бесконечно длинного стола дощечку. Поставил рядом банку с тёмным содержимым. И развернулся к выходу.

— Стой! — Рёв Босса прокатился по кабинету, заставив задрожать даже стёкла в окнах. Даниил замер, точно наткнувшись на невидимую стену. — Я тебя ещё не отпускал, щенок. И ты эти мамкины штучки — захотел пришёл, захотел ушёл — мне брось. Не прокатит. Я тебе не мамка.

Босс поднялся с трона. Оказалось, что он на голову выше Даниила. Дорогие туфли, сшитые на заказ из кожи неизвестного животного, мягко зашуршали по полу. Каждый шаг был рассчитан. Как движение шахматного Короля.

— С меня точно хватит её концертов, наслушался уже, по горло сыт выходками! — Подошел так близко, что Даниил почувствовал запах его одеколона. Дорогого, но с какими-то звериными нотами. — У меня таких, как ты, полколлектива бегает, сыночков и дочек. И некоторым умные мамки ещё и были очень благодарны. Фамилию мою давали, признавали отцовство. — Он презрительно скривил губы. — Со мной в этом плане сам Илон Маск не сравнится — по части отцовства.

Рука с безупречным маникюром повисла в воздухе. То ли для рукопожатия, то ли чтобы Даниил поцеловал. Перстень.

— Ну, привет, С-с-сы-ы-ы-нок! Добро пожаловать домой! — Он пробовал «сынка» на вкус. И находил отвратительным.

Босс схватил Даниила за руку крепко. Так, что кости хрустнули.

— Может, даже и сработаемся. Хотя вряд ли. Кровь у тебя чёрная, дурная, Челобитовская. — Его глаза сузились до щелочек. — И весь род ваш — один хуже другого. Все какие-то ненормальные, помешанные на колдовстве. Надо же было по молодости, по глупости, породниться так неосторожно, связаться с этой ведьмой. И всем семейством вашим.

Он отпустил руку Даниила так, будто бросил что-то грязное.

— Ладно. Посмотрим, что из тебя выйдет. Работай, учись, старайся, не ленись. Может, на что-то и сгодишься. — Босс повернулся к окну, демонстрируя, что аудиенция окончена. — Если доживешь, конечно, до экзамена.

Даниил уже шёл к двери, когда Босс бросил ему вдогонку:

— А что, у своих старушек когда был?

— Вот, на днях.

— Да ну! — Босс непритворно изумился, в глазах мелькнуло что-то настоящее. Интерес? Беспокойство? — И как они там?

— Нормально. Живы-здоровы, — честно ответил Даниил.

Босс замер, потом резко повернулся. В комнате будто на мгновение стало темнее. И вдруг — странный скрежет когтей по покрытию.

— Иди уже, — прошипел он. — Пока я не передумал.

На огромном экране в холле, куда вышел Даниил, бежала строка: «Быть успешным предпринимателем — это не только о миллиардах на банковском счёте...»

Почему-то снова нестерпимо несло псиной.

Так Даниил оказался в Кампании. Сам пришел.

ГЛАВА 4. НАШЕ ВРЕМЯ. ДАНИИЛ И ГОРОД.

Кампания продолжала работать.

Обычная корпорация. Совершенно рядовая. Просто масштабы деятельности были несколько больше, чем у других. Кампания работала по стандартной схеме: находила ценные ресурсы и приобретала их. Энергоносители, полезные ископаемые, перспективные технологии — всё это представляло интерес.

Ничего сверхъестественного.

Штаб-квартира функционировала в обычном режиме. Круглосуточно. Без перерывов. Многочисленные агенты по всему миру собирали информацию о потенциально ценных объектах. Полученные данные анализировались, потом запускались стандартные процедуры: переговоры о покупке, поглощение конкурентов, устранение препятствий.

Всё как везде.

Иногда процесс проходил гладко. Иногда возникали сложности. Работа в Кампании продолжалась в обычном режиме. Очередные объекты ждали своего часа. Новые задания уже распределялись.

Всё шло по плану.

Кампания росла и развивалась. Совершенно обычными темпами. Ничего выдающегося. Просто бизнес.

Каждый день начинался одинаково. Сотрудники приходили на свои рабочие места. Проверяли почту. Изучали новые отчёты. Составляли планы.

Ничего особенного.

Отдел кадров работал в штатном режиме. Новые сотрудники проходили стандартное обучение. Опытные работники получали повышение.

Всё как положено.

Финансовый отдел вёл учёт. Бухгалтерия сводила баланс. Юридический отдел проверял документы.

Обычная рутина любой крупной организации.

Склады заполнялись приобретёнными активами. Логистика обеспечивала доставку. Технические службы поддерживали оборудование в рабочем состоянии.

Всё функционировало как часы.

Совещания проводились по графику. Презентации готовились заранее. Отчёты сдавались в срок. Никаких задержек. Никаких накладок.

Командировки оформлялись по правилам. Сотрудники получали стандартные суточные. Проживание бронировалось в обычных гостиницах. Никаких излишеств.

Охрана объектов осуществлялась по утверждённым регламентам. Системы безопасности регулярно проверялись. Все меры предосторожности соблюдались.

Закупки производились у проверенных поставщиков. Контракты заключались на выгодных условиях. Партнёрские отношения поддерживались на должном уровне.

Маркетинг проводил стандартные исследования. Аналитики составляли прогнозы. Плановики разрабатывали стратегии.

Всё как в любой другой Кампании.

IT-отдел обслуживал компьютерный парк. Техподдержка решала текущие проблемы. Программисты писали нужные программы. Обычная работа офисных сотрудников.

Стандартная Кампания. Стандартная структура. Обычные отделы. Обычные сотрудники. Ничего примечательного. Ничего выдающегося. Просто бизнес.

Некоторые активы Кампании требовали особого подхода. Не потому что они были сложными технологически или юридически. Просто их охраняли те, кого не было видно.

Иногда процесс проходил гладко. Иногда возникали сложности. Особенно когда речь шла о не совсем обычных активах. Тех, что находились под своеобразной «охраной».

Духи местности, древние сущности, хранители забытых мест — по-разному называется. В Кампании их именовали стандартно — «ГИБРИДНЫЕ АБОРИГЕНЫ». Неохотно расставались с тем, что считали своим. Не подчинялись корпоративным правилам. Не реагировали на типовые методы воздействия. Их позиция всегда проста и неизменна: «Не вы нас сюда заселили, не вам нас отсюда и прибирать».

Для таких случаев в Кампании существовал специальный отдел. Официально он числился как «Отдел контактов с гибридными аборигенами на местах разработок в полевых условиях». «Полевые переговорщики» — среди сотрудников. Где брали кандидатов? Через рекрутские агентства со специальными моделями опросников и многочисленными тестами.

Отбор в отдел проводился жёсткий. Нужны были люди с особыми способностями.

Те, кто могли видеть и реагировать на атипичное.

Те, кто понимали и принимали скрытые формы коммуникаций.

Те, кто умели договариваться с теми или тем, кто или что в принципе не хотело идти на контакт.

Обучение длилось месяцами. Кандидаты изучали традиции и верования разных народов и объединений, языки, на которых уже давно никто не говорил, методы невербальной коммуникации, техники выживания в аномальных зонах.

Даниила взяли стажёром. Подошёл идеально. Показал блестящие результаты на тестах, проявил необычные способности во время полевых испытаний. Его первое задание было простым — наблюдать и запоминать.

Работа отдела строилась по чёткому алгоритму.

Первое — разведка. Сбор информации о «хранителях».

Второе — подготовка. Выбор стратегии взаимодействия.

Третье — контакт. Непосредственные переговоры.

Четвертое — закрепление результата.

Методы варьировались в зависимости от ситуации. Иногда достаточно было правильно преподнести дар. Иногда приходилось идти на хитрость. Подстраивать «случайные» события, которые меняли расстановку сил. В редких случаях — применять силу. Но только специально подготовленными средствами.

Арсенал отдела включал старинные артефакты-посредники, специально разработанные акустические приборы, химические составы, влияющие на тонкие материи; коллекцию редких ритуальных предметов.

Каждый случай документировался. Успешные стратегии заносились в базу знаний. Провалы тщательно анализировались.

Даниил быстро освоился. Через три месяца его перевели из стажёров в младшие специалисты. Через полгода он уже самостоятельно вёл несложные переговоры.

Кампания между тем продолжала работать. Новые объекты появлялись в планах. Задачи выставлялись на совещаниях.

Всё как обычно.

Если бы Даниилу тогда сказали, что он занимается странноватыми вещами, просто пожал бы плечами. В местах, где прошло его детство и не такое бывало. И ничего. Все относились к подобным штукам как к естественному ходу событий. Принимали как должное.

ГЛАВА 5. ДВАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД. ДАНЯ И ЕЖИ.

Самое начало пути в этой странной и чуждой Кампании. Даня познакомился с Ежи. Высокий, худой альбинос, болтающим без остановки. У него в голове будто включена непрерывная передача. Он никогда не огорчался. И не закрывал своего рта. Бесконечные шутки и истории — нелепые, но всегда какие-то искренние и добрые.

И они даже смогли подружиться. Насколько это вообще было возможно в таком пропитанном цинизмом безразличном месте. Странное ощущение — ты находишься рядом с совершенно чужим человеком, но доверяешь ему и готов во всём поддержать. И даже подражать в чём-то.

Это случилось в самом начале совместной работы. Оба были неопытными стажёрами. Полные иллюзий, надежд. Первый проект по урегулированию присутствия гибридных существ. Первый выезд на настоящее задание. Предстояло проявить себя. Показать, чему они научились. Оказание доверия плюс проверка на прочность. Ожидание чего-то невероятного, необычного.

У новичков всегда так.

Наставником Ежи и Даниила стал К0. Суровый профессионал. Высокий, сухощавый мужчина с холодными глазами. Полностью лишенный эмпатии, циничный и безжалостный. Решили, что в нём нет ничего человеческого. Скорее всего, психопат.

Ещё во время полета к месту назначения, когда они находились в закрытом неприветливом транспорте, К0 приказал им вызубрить наизусть две аксиомы. Которые должны были стать их главным жизненным принципом. Не вмешиваться и не привыкать.

«Будете соблюдать эти два простых правила, сможете спокойно прожить жизнь и не заработать седых волос раньше срока, — говорил К0. Голос холодный и отстраненный. — Слушайте меня, салаги, внимательно. И не высовывайтесь! Бросьте все ваши гуманистические позывы. Выбросьте их из головы. Здесь всё взаправду. По-настоящему. Либо вы, либо вас. Без вариантов. Или ты охотник, или добыча. Третьего не дано».

Новички слушали его, кивали головами. Соглашались формально. Но внутри отрицали. Считали  примитивным солдафоном, не понимающим жизни. «Что он знает, этот сухой, бездушный человек», — хихикали они.

Приехали в глухую степь. Ни одного жилья на многие десятки километров вокруг. На месте им обозначили проблему. Основную задачу.

«Территория разработок должна быть зачищена и обращена в нейтральную безопасную зону для работы. Без всех существ, которые там обитали. Особенно без гибридных. Выполнить как можно скорее. Лучше — вчера».

А там, в этой бескрайней степи, всегда обитали кентавры. Не те, не греческие, которых они изучали в истории. Другой подвид, более дикий и примитивный. Коротконогие, покрытые густой шерстью. Коренастые гибриды лошадок и таких же, э-э-э, человеков.

Единственное, что врезалось Даниилу в память на всю жизнь — это волосы кентавриц. Столько лет, проведённых в Штаб-квартире. В этой серой, безликой рутине. И Даня начисто забыл, что существуют длинные мягкие женские волосы. Привык видеть на головах девочек короткий щетинистый ежик. По стандарту, как у солдат. А там красота гибридных женщин оценивалась по волосам. И вряд ли удастся забыть, как рано утром неслись к водопою кентавры, а за ними по ветру развевалось облако цвета червонного золота. Казалось, оно закрывало собой всё небо.

Пока налаживался контакт, велись переговоры, устанавливались допустимые пределы уступок. Ежи забыл вторую заповедь — не привыкать, не привязываться. Он был просто влюблён в златокудрых кентавров. Очарован их красотой и свободой. Они платили ему взаимностью, вежливой привязанностью и доверием.

К0 посмеивался над своими стажёрами. Но стал замечать, что одна из дев-кентавров слишком часто появляется в обществе Ежи — лицо помрачнело.

Заговорил о первой и второй заповеди. О нарушении инструкций.

В ответ на это Ежи разразился пламенной речью. Смысл сводился к тому, что необходимо менять отжившие правила. Что пора сломать систему. И чем скорее, тем лучше.

«Прогресс не остановить, — говорил он. — А редкие представители фауны нуждаются в бережном отношении и даже защите».

Ещё Даня никогда не забудет, как хохотал тогда наставник, глядя на них.

«Ошибаешься, Ежи. Это ты для них — редкая фауна! Но вообще не ценная, совсем. Так, ходячий продукт, расходный материал, пушечное мясо. Ничего нельзя изменить. Глупый ты птенец! — сквозь смех хрипел К0, глядя на наивного стажера с презрением. — О, как ты заблуждаешься!!! Мы здесь не для того, чтобы что-то налаживать. Строить светлое будущее и менять правила. Мы здесь для того, чтобы приносить доход Кампании. Извлекать прибыль любыми способами. Старыми, новыми. Используя все доступные резервы. Действуя быстро и конкретно. Без сантиментов. Без соплей. Без детских игр. Очень-очень скоро вы все убедитесь в этом на собственной шкуре. Если выживете, конечно. Жаль, птенец. Птичек жаль всегда».

Так закончил он. Качая головой.

Потом кентавры внезапно исчезли, словно их и не было вовсе. Растворились в степном мареве. Ежи ходил сумрачный, подавленный. На насмешливые реплики наставника отвечал лишь гордым молчанием. Стараясь не показывать обиды.

Время переговоров подходило к концу. И, словно по волшебству, кентавры вернулись. Тихо распрямлялись побитые дождем травы и потянулись к солнцу. По узким темно-зеленым стеблям, блеснув, скатывались холодные капли. Словно слезы. Издалека слышался мерный стук копыт. Приближающийся с каждой секундой.

Плотным табуном неслись кентавры. Дикие мустанги, вырвавшиеся на свободу. Матово сияли стелющиеся по ветру гривы. Цвета червонного золота. Солнце блестело на замшевых, запорошенных ледяными капельками лошадиных спинах, создавая волшебный эффект.

Взлетали над светящейся травой стройные ноги, переплетаясь в танце. Золотые кудри то обрушивались на лица, закрывая их. То взмывали крыльями вверх. И тогда казалось, что над табуном плывет огромное низкое облако. Сотканное из золота. Тонко смеялся маленький кентавр. Потешно взбрыкивал хрупкими ножками-палочками. Как жеребенок. Радующийся жизни. Новый представитель табуна, только появившийся на свет.

— Стой! Не подходи! — предостерегающе крикнул наставник, но было уже поздно. Ежи, завороженный, стоял, любуясь маленьким кентавром. Не чувствуя опасности. Тот доверчиво тянулся к нему.

Итак. Стажер-птенец осторожно гладил кентавра по хрупким ломким плечам. А к нему неслись два яростных огромных представителя местной нежити-фауны. Готовые разорвать любого, кто приблизится к их детёнышу. Сказка кончилась, наступила жестокая реальность.

Кентаврица подоспела первой. Её копыто-лезвие вскользь прошлось по щеке стажера. Глубоко рассекло землю. Оставило кровавый след. Ежи, можно сказать, повезло. Он сразу потерял сознание от удара. Не слышал гневный рев гибридных существ, уносящих с собой тело соплеменницы.

Наставник поразил разъяренную кентаврицу точным выстрелом. Когда она уже занесла копыто, чтобы добить миротворца. К0 убил её лишь вторым залпом. Решил положить конец «телячьим нежностям». Проучить наивных новичков. Преподать жестокий урок. Даниил навсегда запомнил этот жуткий эпизод.

А следующей ночью Даня увидел, что значит настоящая месть нежити. Что такое гнев разгневанной Мары. Они налетели на лагерь ужасной темной массой. Свист и скрежет стоял, что лопались барабанные перепонки. Всё содрогалось от ужаса. Никаких милых лошадок. И в помине. Пришел ужас. Уничтожить всё, что может быть живо.

Табун нежити сносил всё на своём пути. Не оставлял ничего живого. Обращал местность в выжженное, вытоптанное пространство. На разлагающихся телах светились дыры с торчащими белыми рёбрами и тазовыми костями. Насмехаясь. Остатки грив свисали с шей. Части длинных белых черепов болтались внизу на лоскутах кожи. Некоторые держались, как ни странно. И было видно, как из оскаленных зубов выпадали черные языки. Кругом ошмётки крови. Зловоние, исходящее от разлагающихся тел. Змеи, извивающиеся вместо хвостов. Уродливые копыта на костяных ногах с вывернутыми разбитыми бабками, не дающие покоя земле. Лошадиные мёртвые головы харкали огнём, изрыгающие пламя и проклятия. А тела лили нечистоты, отравляющие всё вокруг.

Служащие Кампании выстроились вокруг походного отсека. Туда загнали всех перепуганных стажёров. От беснующегося табуна их отделяла наспех насыпанная полоса из вещества, похожего на серую соль. Как магический барьер, призванный остановить нечисть.

— Мара разгневалась, — цедил сквозь зубы К0. Лицо искажено злобой. — Нам это даром не пройдёт. Босс будет в ярости. Головы полетят.

Всю ночь бесновался табун, сотрясая землю своим безумным топотом. И только краешек солнца показался из-за горизонта, и, как по команде, они исчезли. Растворились в утреннем тумане.

Вокруг лагеря остался огромный круг пепелища, изрытый копытами. Всюду мёртвые птицы. Мелкие грызуны, вывороченные копытами из нор. Лица тех, кто стоял снаружи, тоже были обожжены. Кожа покраснела, потрескалась. А в воздухе стоял невыносимый запах палёной тухлятины. Будто кто-то жарил гнилое мясо. А когда подул ветер, с неба стал падать черный, жирный, крупный пепел. Густо засыпал всё вокруг.

После этого «кентавры» больше не появлялись около лагеря. А специалисты Кампании срочно собрали оборудование, побросали вещи в рюкзаки и вернулись в Штаб-квартиру. Привезя с собой груз 200. Тело погибшего. Невосполнимые потери.

Ежи не уволили. И сам он почему-то остался. Как потом объяснил Даниилу, чтобы не стать таким, как К0. Не дать тьме поглотить свою душу.

Больше они ни разу не упоминали в разговорах «кентавров». Этого словно никогда не было. Но, кто-либо говорил слово «лошадь», и Ежи мрачнел. Вмиг замкнутый и угрюмый. А Даниил вспоминал тяжелые волосы, летящие по ветру. Бесконечный золотой поток. Жестокий урок был усвоен прочно. Даниил свято держался этих двух заповедей. Не вмешиваться и не привыкать. Ни разу не разочаровался в них.

Самое удивительное — Марта в этом вопросе не разделяла его убеждений. Она также следовала заповедям. Но, услышав от Даниила много позже эту историю, задумалась и вынесла неожиданный вердикт.

«Бедный Ежи… А ведь он счастливее нас, Даня. Много счастливее. Он ещё верит, что способен чувствовать и даже сопереживать. А мы давно уже разучились это делать, превратились в бездушные машины. А жаль».

ГЛАВА 6. НАШЕ ВРЕМЯ. ДАНИИЛ И КАМПАНИЯ

Даниил считался хроническим пессимистом. Не то чтобы он ненавидел людей. Прекратил верить в их добрые намерения. В Кампании это называли «профессиональной деформацией». Но Даниил знал правду. Его мир был устроен так, что выживали только параноики.

Годы, проведённые в отделе по изучению аномальных явлений, отбили всякую склонность к оптимизму. Он видел, как «явления» ломают людей. И не только тела. Разум. Как коллеги, ещё вчера смеявшиеся над суевериями, сегодня шептались с тенями в углу кабинета. Его собственные сны постепенно наполнялись образами, которых не должно существовать.

Поэтому, когда Марта сказала: «Нам нужно расстаться», он лишь кивнул. Ждал. Читал в её глазах ещё месяц назад, когда вернулся из командировки. После которой перестал спать по ночам. Замечал — её пальцы сжимались в кулаки, когда он проверял по несколько раз дверные замки. Она перестала спрашивать, куда и зачем он едет.

— Может, когда-нибудь... — её голос дрогнул. Пальцы теребили подвеску из чёрного янтаря. Подарок после «инцидента в шахте №4».

— Домик у моря? — Даниил щёлкнул зажигалкой. (Подарок Марты, на корпусе — царапины от чего-то со слишком длинными ногтями). — Мы с тобой не для домиков.

Он видел, как она содрогнулась. Они оба знали правду. Кампания не отпускает. Ни с пенсией, ни с «уважительными причинами». Только вперёд. И пока не сломаешься. Или пока не сломают.

Она видела его настоящего. Даню, который задыхался в душных коридорах Кампании. Его стихию. Липкий пот на спине перед входом в аномальные зоны. Чувства, разъедающие нутро, когда слышался хруст костей под сапогами. (Своих или чужих — уже не важно). Тот особый запах страха, что въедался в кожу и не отмывался месяцами.

И Кампания знала это. Использовала. «Разведчик первого класса». Так значилось в деле. «Склонен к неоправданному риску». А это уже из заключения психолога.

Марта же видела другое. Как после каждой командировки он на три дня запирался в ванной. Как отскребал ногтями черную жижу, пахнущую медью и гнилыми яйцами. Как его глаза, обычно холодные и сосредоточенные, на секунду теряли фокус, когда в темноте что-то шевелилось не там, где должно.

«Мы могли бы...» — начинала она иногда по ночам. Но он тут же переворачивался на другой бок, делая вид, что спит.

«Домик у моря». Это был не просто розовый фантик. Это проблеск другой жизни. Где вместо тревожного чемоданчика у кровати — смешные тапочки в виде рыб или Гуффи. Вместо еженедельных допросов в отделе кадров — споры, какой фильм посмотреть. Замена вечного ожидания звонка о «срочном выезде». Её рука на его плече. Настоящая, а не призрак, мерещащийся после особенно тяжелых заданий.

Но, когда она наконец решилась сказать это вслух, он рассмеялся. Не от злости. От ужаса. Потому что понял: она предлагала ему отказаться от единственного способа существования, который он знал. И мог так жить.

Он почувствовал не боль, а жуткое облегчение. Теперь можно не притворяться нормальным. Теперь можно снова нырнуть в эту воронку. Снова в знакомый мрак, где нет глупых вопросов. Снова всё просто: выживешь — не выживешь. Она понимала его лучше, чем он сам. Даниил не был создан для душных офисов, где люди годами перебирают бумаги, притворяясь, что мир устроен логично. Его стихия — это трещины в этой логике. Тёмные пятна на картах, которые Кампания помечала красным.

Каждый их выезд оставлял шрамы. На теле. На душе. Хотя бы тот случай в заброшенной больнице. Приборы показывали пустоту, а они чувствовали чьё-то дыхание у себя за спиной. Или «дело о зеркалах», после которого Ежи три месяца не мог смотреть на своё отражение.

Но именно это и цепляло. Момент, когда рациональное объяснение рассыпается. Остаётся только оно. Необъяснимое, не укладывающееся в графики и отчёты. Как наркотик, от которого невозможно отказаться. Адреналин, чего уж там.

Марта знала это. Видела, как его глаза загораются нездоровым блеском, когда он говорил о новых аномалиях. Как пальцы непроизвольно сжимаются при словах «плановый отпуск».

— Мы могли бы... — Начинала она, но тут же замолкала.

Они оба понимали: «нормальная жизнь» — это иллюзия. Через месяц он бы сходил с ума от тишины. Еще дети? Он даже племянника не мог нормально обнять после того случая с «подменышем». Единственного сына не мог сводить в зоопарк. Не мог. И все.

Когда она, наконец, сказала «всё кончено», в её голосе не было злости. Только усталость. Та же, что он видел у старых оперативников. Перед тем как они «случайно» пускали себе пулю в лоб.

Даниил молчал. Не потому, что нечего было сказать. А потому что каждая попытка объяснения звучала бы как оправдание маньяка.

Она ушла быстро. Резко захлопнула дверь, оставив на столе ключи и ту самую подвеску из чёрного янтаря. Сын, как всегда, жил у её родителей. Очень удобно. Последняя связь с тем временем, когда они ещё верили, что всё может быть иначе.

Она погибла случайно. Через несколько лет после того, как они расстались. Как всё самое ужасное в этом мире. Внезапно, нелепо. И без намёка на торжественность или высший смысл. Без шанса подготовиться. И без возможности что-то изменить. Обычная разведывательная экспедиция, грунтовая дорога в глуши. Даже не маршрут для гонок. Путь из точки А в точку Б. Никаких экстремальных путей — сбор данных в спокойном секторе. Лёгкий занос, удар о сосну. Мгновение. И всё. Ни шанса на спасение, ни последних слов. Глупая автокатастрофа там, где даже дорог-то толком не было. Никто не успел даже крикнуть.

Сегодня в главном зале Кампании официальный траурный сбор. Как всегда в таких случаях.

Всё строго по протоколу.

Минута молчания.

Речь начальника отдела кадров.

Презентация с фотографиями.

Сухие статистические выкладки. «За последний квартал это третья потеря среди специалистов вашего уровня».

Говорили много правильных слов. О профессионализме. О преданности делу. О невосполнимой утрате для Кампании. Коллеги по очереди выходили к кафедре, произносили заученные фразы.

Даниил сидел в третьем ряду. Знал, что никто здесь на самом деле не вспоминает Марту. И не знал ее. Настоящую.

Не ту, что значилась в отчётах как «Специалист 2-го класса Группы анализа». Другую. Которая смеялась, когда у неё запотевали очки. Которая ненавидела кофе, но пила его литрами во время ночных смен. Которая хранила в планшете фотографию дворняги, которую подобрала в детстве.

И еще пару старых фотографии, когда у них было все хорошо.

У стены мерцает огромное изображение. Короткие светлые волосы «ёжиком». Упрямо сжатые губы. Глубокая морщина между бровей. Та самая, что появлялась, когда она о чём-то яростно спорила.

Даниил сидел, стиснув челюсти. Фразы, как бумажные цветы на могилу. Яркие. Безжизненные. Он-то помнил, как Марта смеялась, запрокидывая голову. Злилась, когда проигрывала в шахматы. Вообще не любила проигрывать. Как однажды, после особенно тяжелого задания, плакала в подсобке, уткнувшись лицом в старую куртку. Морщила нос. Как проспала шестнадцать часов подряд. И её пришлось будить уколом стимулятора. Серые глаза, как дождь над промзоной, загорались азартом, когда она находила нужную зацепку.

Для Кампании — просто строчка о потерях. Статья расходов. Повод пересмотреть страховые выплаты.

Они хоронили не Марту. Они хоронили единицу в отчётности.

Даниил с трудом разлепил веки. Бессонная ночь. И свинцовая тяжесть. Перед ним, во всю стену, проецировалось изображение Марты. Официальное, парадное.

Первая встреча. Даниил закрывает глаза. Сразу увидел её.

Зима. Базовый лагерь на севере. Она стояла на пороге, отряхивая снег с плеч. С ресницами, побелевшими от инея. Маленькая, хрупкая. «Серая птичка». Так он мысленно назвал её тогда.

— Новенькая? — спросил он, протягивая ей кружку с обжигающим чаем.

Марта взглянула на него, и в тот же миг что-то ёкнуло в груди. Не любовь с первого взгляда. Не страсть. А странное щемящее чувство. Он узнал. Её. Будто они уже давно искали друг друга.

Он не собирался этого делать.

Просто стоял под её окном. Курил. Смотрел, как снег падает в свете фонаря. Думал поговорить. Высказать. Разрядить эту странную тяжесть в груди, которая давила с того самого дня, как она появилась в лагере.

Но когда он окликнул её шёпотом:

 — Марта!

А она высунулась в распахнутую форточку. Сонная, с растрёпанными волосами. С глазами, широко раскрытыми в темноте. Всё пошло не по плану.

— Ты?

Она даже не удивилась. Ждала.

Он кивнул.

Она исчезла в тёмном проёме окна и через мгновение выскользнула через дверь. Босая, в одном тонком свитере на голое тело, в тренировочных штанах. Дрожала. Но не от холода.

— Что случилось?

Он хотел сказать «пойдём прогуляемся» или «мне нужно тебе кое-что сказать». Но вместо этого схватил её за лицо и притянул к себе.

Их губы столкнулись грубо. Почти болезненно. Она вскрикнула в его рот. Не испуг. Нет. Что-то горячее, нетерпеливое.

И вцепилась в его куртку.

Потом всё смешалось.

Они спотыкались о сугробы, цеплялись за стены казармы. Задыхались от поцелуев. Её руки под его одеждой. Ледяные, жадные. Его пальцы в её волосах. Грубые, не знающие меры.

— Тут... Могут увидеть... — шептала она, но сама прижималась к нему всем телом.

Он не ответил. Просто подхватил её на руки. Она была легче, чем он думал. И зашёл за угол. В слепую зону, между складами.

Там прижал её к холодной стене. Он, наконец, прикоснулся к ней. К тёплой коже под свитером, к тонкой талии. К рёбрам, которые вздымались так часто. Будто она бежала.

— Мы с ума сошли...

Она закусила губу, когда его рука скользнула ниже.

— Да.

Они действительно вели себя как сумасшедшие. Торопливые. Неумелые. Дрожащие. Снег падал им на головы. Таял на горячей коже.

Когда она расстегивала его ремень, пальцы вздрагивали.

— Ты уверена? — Он едва узнал свой голос.

В ответ она только притянула его ближе.

Потом горячее дыхание в шею. Её ноги вокруг его бёдер. Стена, впивающаяся в спину. Быстро. Неровно. Безрассудно.

Они не говорили. Только дышали, держались друг за друга. Боялись, что, если один исчезнет, все разрушится.

Когда закончилось, она рассмеялась. Тихо. Смущённо пряча лицо у него на плече.

— Я думала, ты хотел поговорить.

Он провёл рукой по её спине, чувствуя каждый позвонок.

— Передумал.

Она подняла на него глаза. Серые, огромные, с каплями талого снега на ресницах.

И он понял, что всё. Больше никаких сомнений. Она — та самая. Его.

___

Сейчас она улыбалась. Напряжённо, как всегда на официальных изображениях. Так, если бы она решила уйти красиво, избавившись наконец от этого изматывающего пути. Но нет. Марта никогда не сдавалась. Она всегда шла до конца. И у нее был Матвей. Уйти — предать. Она никогда никого не предавала. И не предала бы. Никого и никогда.

Он помнил тот день до мельчайших деталей.

Кабинет начальника. Душный воздух. Марта, сжимающая в руках бумажную салфетку. По краям шли голубые снежинки, насмешка над их несбывшимися мечтами.

— Несовместимость по всем параметрам, — монотонно вещал психолог, листая отчёт. — Рекомендуем расформировать пару.

Они вышли молча. В коридоре Марта вдруг резко развернулась.

— Мы оба знаем. Ты слишком... — Она замолчала, сглотнула. — Ты слишком похож на меня. А Кампании нужны просто исполнители. Не зеркала. Только результат.

В Кампании не запрещали романы. Но были правила.

Либо один из пары уходит, чтобы не было конфликта интересов.

Либо оба доказывают, что могут работать вместе эффективно.

Они выбрали второе.

— Мы пройдём все тесты! — горячилась Марта. — Станем лучшей командой!

Но радость длилась недолго. Их «отбраковали» после первого же совместного опыта. Вердикт звучал как приговор.

— Несовместимы по психотипу. Низкие показатели совместной эффективности.

Она сидела напротив него в пустой столовой. Мяла в руках салфетку с голубыми снежинками по краям.

— Они правы, — голос Марты дрожал. — Мы разрушаем друг друга.

Даниил молчал. Смотрел. Как снежинки на салфетке превращаются в мокрый комок.

— Прости, — сказала она, спрятав глаза. На следующий день её перевели. Далеко. Там, где холодно и опасно. А он остался.

Шло время. Боль притупилась. Он научился не думать о ней. Закапывать воспоминания под слоем работы, алкоголя, случайных связей. Научился жить без неё. Не вздрагивать, когда в коридоре слышался похожий смех. Перестал искать её профиль в толпе на утренних планерках.

До этого проклятого собрания, где её лицо на экране смотрело прямо на него.

Кто-то сказал:

— Почтим память минутой молчания.

Кто-то из новых спросил небрежно в полголоса:

— А кто это вообще?

А он, вместо того чтобы врезать наглецу, просто опустил голову. Потому что настоящая боль другая. Она дышит. Закрывает тебя целиком. И душит. Пока ты не развалишься на куски.

И в тишине Даниил вдруг осознал. Он — единственный здесь. Кто действительно помнит. Кто знал, как она пахла после душа. Как ворчала по утрам. Как боялась пауков, но никогда в этом не признавалась.

Он встал и тихо вышел.

Хватит.

На улице лил дождь. Холодный и бессмысленный. Как её смерть.

Даниил запрокинул голову и закричал. Ему так показалось. На самом деле стоял, пялился в небо с разинутым ртом. Просто... Конец.

Похороны прошли слишком быстро. Тихо. Как будто Кампания спешила. Стереть память о Марте. Гроб был закрыт сразу. Официальная версия гласила, что тело сильно повреждено. Но Даниил знал правду. Он видел снимки перед тем, как их уничтожили. Её глаза... Их не просто закрыли. Их не было. Как и удаленного сердца.

Очаровательная автокатастрофа.

Три недели он провёл в пустой квартире, где каждый угол напоминал о ней. О том, как она смеялась, когда он впервые принёс этот дурацкий кактус. Как злилась, когда он снова уезжал в командировку. Как плакала в ту последнюю ночь. Перед тем как уйти.

Даниил многому научился. Не видеть, когда в столовой кто-то заказывал её любимый бутерброд с лососем. Проходить мимо её бывшего кабинета. Не замедляя шаг. Отвечать: «Спасибо, ничего» на вопрос: «Как дела?».

Иногда ему даже казалось, что все закончилось.

Он ошибался. Как всегда.

Рапорт об уходе писался наспех дрожащей рукой. Формальность. Все в Кампании знали — уходят только ногами вперёд. Или как Марта. Или как Ежи, который сейчас нервно курил у окна, избегая его взгляда.

— Ты уверен? — спросил Ежи, разминая перебитые когда-то пальцы. — Её маршрут... Там что-то не так. Отчёты — враньё. Я проверял.

Даниил молчал. Что он мог сказать? Что каждую ночь видит тот лес? Что слышит её голос, зовущий его? Что вчера нашёл в своём шкафу её шарф, хотя точно помнил, как выбрасывал все её вещи?

Отец принял заявление молча. Только пальцы слегка постукивали по столу. Раз-два-три. Их семейный код. Предупреждение. Сказал: «Мы еще поговорим». Как отрезал. Но Даниилу было всё равно.

Коллеги смотрели на него как на предателя.

Династия Челобитных не прерывается. Не может прерваться. Его дед прошёл лагеря тридцать седьмого года. Отец пережил девяностые. А он... Он просто сломался. Из-за женщины и ночных кошмаров.

Вечером, собирая рюкзак, он нашёл в ящике её блокнот. Страницы с последнего задания были вырваны. Остались только клочки фраз. «...не соответствует параметрам...» и «...глаза не закрываются». И рисунок. Кривое дерево со слишком длинными ветвями. Как пальцы. Или царапины на его зажигалке.

Ежи принёс бутылку. Они пили молча. На прощание Ежи сунул ему в карман что-то маленькое и холодное.

— На всякий случай, — пробормотал он. — Там... Там такое, что пуля может оказаться милосердием.

Они познакомились пятнадцать лет назад на «курсах выживания» Кампании. Тех самых, после которых треть новобранцев писала заявления об уходе. Ежи тогда уже хромал. (Первая экспедиция — «дело о кричащих стенах».) Но умудрялся шутить громче всех. Они спали на соседних койках, вместе отрабатывали приемы. Как обычные, вроде допроса. Так и специфические. Например, как отличить настоящего человека от того, что только притворяется человеком.

Ежи видел его настоящим. Не агентом Кампании, не наследником «дела Челобитных», а просто Даниилом. Кто боится спать без света после того случая с зеркалами. И до сих пор вздрагивает от звонка телефона в три ночи. Хранит в ящике стола фотографию Марты. Хотя официально все её снимки должны были быть уничтожены.

— Ты устал, — сказал Ежи, разминая свою повреждённую руку. Его белёсые ресницы нервно дрожали. — Не оправдывайся. Я сам видел отчёты.

Они сидели в подсобке архива. Единственное место, где не было камер. Ежи достал из кармана смятую пачку сигарет, одну из которых разломил пополам. Старый их код: «разговор не для протокола».

— Этот проклятый мир... — Ежи резко затянулся, и дым вырвался клубами из его носа. — Он высосал нас досуха. А теперь берётся за новых. Вчера видел стажёров — дети, ей-богу. Одному, думаю, нет и восемнадцати.

Даниил молча наблюдал, как дрожит рука Ежи. Та самая рука, что когда-то без единого колебания стреляла в «то, что притворялось его матерью».

— Я подам рапорт следом за тобой, — внезапно выдохнул Ежи. — Хватит. Пусть молодые идут в мясорубку. Мы своё отслужили.

Они обменялись рукопожатием. Особым, каким обычно заканчивали самые мерзкие задания. Три коротких сжатия. Пауза. Ещё два. «Береги себя. Они везде».

Прошло две недели. Ежи не вернулся из планового обхода.

Его нашли у подножия обрыва с выражением ужаса на лице. Официальная версия — поскользнулся. Но те, кто видел тело, шептались о странностях.

О, да... Это странно, когда у упавшего с обрыва изъято сердце и вырваны глаза.

Даниил не спал. Он сидел у окна и смотрел. Первые лучи солнца на стене, где когда-то висела их совместная фотография. Теперь там остался только след. Прямоугольник. Чуть светлее обоев.

ГЛАВА 7. НАШЕ ВРЕМЯ. МАТВЕЙ.

Даниил с горечью осознавал, как мало времени уделял Матвею. Работа в Кампании поглощала всё. Дни, ночи, мысли. Казалось, так живут все. Марта с головой ушла в карьеру, он — в аномалии и тайны, а их сын... Учился на отлично, занимался спортом, никогда не жаловался. Матвей рос сам по себе. Самостоятельный, упрямый, с холодноватым взглядом серых глаз, так напоминавших Мартины.

Тот день, когда она, сияя, сообщила, что Матвея приняли в элитный ВУЗ Кампании, перевернул всё.

— Он пойдёт по нашим стопам! — гордилась Марта.

Даниил сжал кулаки. Он-то знал истинную цену этой «чести». Изломанные судьбы, пустые койки в медблоке, тихие похороны без гроба. Или гроб без покойника. Так тоже бывает.

— Ты с ума сошла! — хрипло прошептал он. — Это же...

— Наш сын! — перебила Марта. В её глазах горел фанатичный огонь, что когда-то свел их вместе. — Он сделал выбор.

Уговоры не помогли. Матвей, высокий и подтянутый, с морщинкой между бровей, лишь пожимал плечами.

— Я справлюсь. Сам.

Отпрыск пробивал себе дорогу без чьей-либо помощи. Успешно.

Их последний разговор перед производственной практикой выпускника давил на сердце тяжелее любого аномального объекта.

— Хочешь, устрою тебя ко мне на стажировку? — выдохнул Даня, чувствуя, как жгучий стыд разливался по телу. За все пропущенные дни рождения. За несыгранный футбол во дворе. За то, что не заметил, как он вырос.

Матвей покачал головой.

— Нет.

Он стоял у окна. Залитый вечерним светом. Точная копия Марты в мужском обличии. Только взгляд жёстче. Спортивный, высокий, жёсткий. Молодой уверенный в себе мужчина. И взгляд человека, который уже видел достаточно много для своих лет.

— Сначала я ждал, что вы будете рядом, — тихо сказал он. — Теперь мне важно доказать, что я...

Голос дрогнул. Даня впервые увидел в этом «совершеннолетнем агенте» того самого мальчишку, что когда-то боялся темноты.

— Можно ли заранее проверить... Несовместимость? — вдруг спросил Матвей.

Даня понял, о чём он. Их с Мартой провальный тест. Их разрыв.

— Нет. Только в деле видно, кто ты на самом деле.

— Значит, в офисе вы бы...

— В офисе нам было тесно. Вдвоём, — горько усмехнулся Даниил.

Матвей резко встал.

— Пойдём, тебе завтра рано вставать.

— Ты не думай, — прервал его сын, заметив, что отец погрузился в мрачные мысли. — Я всё понимаю, только мне немного страшно, если честно.

Даня осторожно привлек к себе этого серьёзного парня, своего взрослого сына, которого он практически не знал. Постояли немного молча, обнявшись. Потом Матвей решительно высвободился.

— Хватит. Идём.

— «Да помогут звездным бродягам…» — начал Даниил, вспоминая старое заклинание.

— «…те, что станут их ждать на Земле!» — подхватил Матвей, улыбаясь. Этому заклинанию отца и сына научила Марта. Говорила, оно помогает в трудностях, спасает от дурного глаза и т. д., т. п. Применять в ограниченных дозах, по необходимости.

— Знаешь, — тихо сказал сын, когда они уже подошли к дому. — Когда я был с мамой на первой практике, мы поднимались высоко-высоко в горы. Там находился объект. Мы видели восход солнца. Это великолепно! Оно круглое и яркое, как апельсин. Странно, правда?

— Да?! — не понял Даниил.

— Да, такой маленький тёплый апельсинчик. Хочется протянуть руку и поддержать его, чтобы не упал. Слушай, — сын крепко стиснул его руку. — Ты возвращайся, пожалуйста. Хорошо? Так ведь не может быть, чтобы не вернулись оба родителя. Я буду знать, что ты вернулся. Мне будет проще. Там. Потом ты, может быть, и уйдешь из Кампании, но это ничего. Я-то буду здесь. Буду приезжать иногда. Смогу видеть тебя. Только ты должен вернуться. И не вляпывайся в неприятности, пожалуйста! Ты молчи сейчас, но мысленно обещай. Хорошо? А если увидишь солнце, обязательно вспомни про апельсин. Посмотри. Действительно похоже. Ты обязан вернуться, — вдруг еще сильнее стиснул его запястье Матвей. Глаза блестели. — Чтобы было кому ждать меня.

Тогда Даниил осознал.

Сын боялся. Знал, что Марта не вернулась. И теперь цеплялся за него, как за последний якорь. Взрослый ребёнок. Сирота при живом отце.

ГЛАВА 8. НАШЕ ВРЕМЯ. ДАНИИЛ И ГОРОД. ПЕРВЫЙ РАЗГОВОР.

Солнце здесь ничего не останавливало. Оно врывалось в кабинет, отбрасывая косые полосы света на элегантную офисную мебель. Подчёркивало дороговизну и статус. Даня сидел, ожидая Босса. Отца. Кабинет надменный и строгий, как и сам Даниил Даниилович Челобитов-старший. Давил своим великолепием. Напоминал о дистанции, которая всегда существовала между ними. О месте каждого в этой иерархии.

Даниил работал в Корпорации, занимая скромную должность в Отделе контактов с гибридными аборигенами. Его все всегда устраивало. Никаких сближений. Отец все еще злился на мать. Держал его на расстоянии. И слава Богу! За всё его двадцатилетнее нахождение в Кампании, они вряд ли виделись один на один раз десять. Всегда по производственной необходимости.

Год выдался тяжелый. Двое близких погибли за очень короткий период. При странных обстоятельствах. Сначала Марта, потом Ежи.

Босс… Выразил формальные соболезнования, прочитал заученный текст. И тут же вернулся к работе. Только сухое, отстранённое: «Держись, Даня. Жизнь продолжается, ты должен быть сильным».

Дверь кабинета открылась. Вошёл Даниил Челобитов-старший. Босс. Сегодня он был не похож на себя. Каким Даня привык его видеть. В глазах плескалась непривычная усталость, точно его мучила бессонница. На лице пролегли тени. И то, как он знакомо прятал кисти рук, настораживало.

— Привет, Даня, — сказал он, опускаясь в кресло. — Как жизнь?

Даня знал, что этот внезапный вызов к отцу не сулит ничего хорошего. Предчувствовал.

— Я вызвал тебя, потому что должен кое-что тебе сообщить, — начал Челобитов-старший, глядя прямо в глаза. Сканировал его. — Я болен.

Даниил нахмурился. Не понимая, к чему он клонит.

— Что случилось?

— Не важно. Времени осталось немного. Оказывается, это могло случиться и со мной.

Даниил стоял у окна. Прижимался ладонями к холодному стеклу. Пытаясь удержаться в реальности, которая с каждым словом отца рушилась. Как карточный домик.

В углу кабинета что-то шевельнулось. Тень? Или…

Даниил напрягся. Ему почудилось тяжелое хриплое дыхание.

Волк?

Он оглянулся — ничего. Но запах шерсти стал резче.

В этот момент за спиной у Даниила раздался тихий влажный звук. Будто что-то облизнулось.

Он резко обернулся.

— Ты что-то слышал? — спросил он. Не в силах игнорировать это ощущение.

Отец нахмурился.

— О чём ты?

— Кажется, здесь кто-то есть…

— В кабинете, кроме нас, никого нет, — холодно ответил Челобитов. — Ты отвлекаешься.

Но Даниил не мог не отвлекаться. Он чувствовал это. Чьё-то дыхание. Тяжелое и горячее. Запах шерсти, влажной от дождя…

Весь его опыт говорил... Опасность!

— Чего ты вообще хочешь от меня? — выдохнул он. Вернулся к разговору. Но теперь его голос дрожал от напряжения.

Уголок губы Челобитово-старшего дернулся.

— Я хочу, чтобы ты, наконец, понял. Кто ты. И перестал бегать от себя.

В кабинете повисла напряженная тишина. Воздух застыл, затрудняя дыхание. Тянуло затхлым запахом мокрой собачьей шерсти. В углу будто притаился огромный зверь. Выжидающий момента.

Даниил напряженно втянул носом воздух. Отец сидел неподвижно. Его лицо — каменная маска.

Может, это игра воображения?

Но нет. Где-то за спиной послышался шорох. Едва уловимое движение. Точно кто-то осторожно переступал с лапы на лапу.

Даниил молчал. Переваривал услышанное. Не знал, что сказать. С одной стороны, он чувствовал какое-то злорадное удовлетворение. Возмездие настигло и отца. Он всегда был для него монстром. Злобным, холодным и отстраненным. Бездушный робот.

Теперь он увидел его другим. Уязвимый и беспомощный. Как обычный человек.

Ситуация складывалась трагично. Жизнь переворачивалась с ног на голову. В который раз.

— Мне жаль, — произнес Даниил, стараясь говорить искренне. В глубине противоречиво... Противоречиво...

— Не надо, — отрезал Челобитов-старший, резким жестом отмахнувшись. Как от назойливой мухи. — Не для этого звал. Я привык действовать. А не жалеть себя. От тебя я жду другого. Преданности. Я видел твое заявление. Сейчас не время.

Челобитов-старший медленно поднялся из-за стола. Хищная грация.

Тень, искаженная светом лампы, легла на стену, приняв неестественно вытянутые очертания.

— Я ухожу, — сказал он тихо. — Но не так, как ты думаешь. И перед этим мне нужно быть уверенным, что ты не подведешь.

В этот момент где-то раздался низкий хриплый вздох. Точно волк, прижавшийся к стене, готовился к прыжку. Даниил резко вскинул голову.

— Ты… Ты это слышал? — Его голос дрогнул.

Отец лишь усмехнулся.

— Воображение, сынок. У тебя всегда было слишком живое.

Отец стоял и смотрел на Даниила. Неподвижный как изваяние. Лицо Челобитова-старшего не двигалось. Холодный расчетливый блеск в глазах.

Преданности? Даниил едва сдержал горькую усмешку. После всего, что было между ними? Всех этих лет отчуждения? Он хочет преданности?

Отец даже не моргнул.

— Наследник, — повторил он. Словно это объясняло все. — Ты мой законный сын.

— Какой еще наследник? — голос Даниила дрогнул. — Ты же всегда говорил, что половина работающего коллектива — твои внебрачные отпрыски. При чем тут я? Что, закончились достойные?

Где-то за спиной послышался шорох. Даниил резко обернулся. Но снова — ничего. Отец же лишь раздраженно нахмурился. Как будто сын отвлекал от действительно важного.

— Вот именно. Внебрачные, — произнес он с ледяным спокойствием. — А ты самый что ни на есть настоящий. С твоей матерью мы были женаты. Прожили несколько счастливых лет. Пока вся родня не снесла ей башку так, что она бросила все в один миг. Украла моего законного ребенка, бежала из страны. И это в те-то времена!

Даниил почувствовал, как почва уходит из-под ног. Мать никогда не говорила. Никогда.

— Закончим на этом, — отец резко отвернулся, прерывая поток мыслей сына. — Не время для выяснения отношений. Сейчас речь идет о моей жизни.

— И что ты предлагаешь? — Даниил скрестил руки на груди. Как пытаясь защититься от удара. — Что ты хочешь от меня?

Отец медленно подошел к окну, за которым клубился серый туман.

— Ты займешь мое место. Временно. Пока я разберусь с… Некоторыми обстоятельствами.

— Какими обстоятельствами?

Но Челобитов-старший уже не слушал. Его взгляд скользнул куда-то за спину Даниила. В угол кабинета. Где тьма сгущалась плотнее обычного.

— Есть один шанс. Призрачный, один на сотни миллионов. И я хочу им воспользоваться. — Голос звучал устало. — Мне нужно попасть в Челобитово. В родовое гнездо, так сказать. И ты мне должен с этим помочь.

— У тебя целый департамент по решению подобных вопросов! — удивился Даниил. — К чему такие сложности? И что ты собираешься там найти?

Теперь он отчетливо услышал клацанье зубов.

Впервые Босс занервничал. Даниил увидел темные синие знаки на его руках. Как у матери.

— Кого, — тихо сказал отец. — Кого. Опку. Твою бабушку.

Сказал, словно выстрелил Даниилу в лицо.

Даня удивлённо посмотрел на отца. Даже брови поползли вверх от изумления. Бабушка Опка… Старая деревенская женщина, когда-то жившая в глуши. Вдали от цивилизации, в своем закрытом мире. Ходили слухи, что она цыганская колдунья. Знахарка, обладающая какими-то тайными знаниями. Способная исцелять болезни. Но отец?! Единовластный хозяин Кампании, для которой разобраться с гибридными аборигенами не представлялось труда. Да какие угодно знахари сделают все, что он захочет (если захочет), просто ища благосклонности.

А насчет Опки… Даниил был в длительной вынужденной командировке. Вернулся в Кампанию через полгода. Пришлось повозиться на месте с решением проблем. С коллаборацией. И уже дома получил все известия. О том, что она больна. И зовёт его. Звала. Полгода назад. Босс сделал всё, чтобы Даниил не смог этого узнать. Чтобы он не поехал к ней. Какие-то старые обиды. Мелкая месть. А теперь вдруг всё изменилось.

— Она умерла, — произнёс Даниил. Голос дрогнул. Он испытывал реальную боль. — В мучениях, одна. Просила меня приехать, хотела видеть. Я не приехал. Ты знаешь, почему. И что сейчас? Что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Ты не понимаешь. — Взгляд стал отрешенным. — Там всё не так просто. Там другой мир. Другая реальность. Я не знаю, во что верю. Во что мне верить... — Метался в сомнениях. — Но я готов попробовать. Готов рискнуть. Врачи не помогут. Да и никто не поможет. А она мой последний шанс. Надежда на спасение.

— Почему я? — Даня недоумевал. — Почему ты сам не можешь туда обратиться? Попросить помощи?

— Не примут, — ответил Даниил Даниилович, вздыхая, словно у него вырвали сердце. — Я же много лет назад отрёкся от них. От неё, от всего их мира. Господи, да я же вырос на этом! В воде — водяницы, в лесу — грибницы, в доме — блудницы! Дома наших родителей стояли напротив друг друга. «Туда не ходи», «сюда не смотри», «того не ешь», «этого не пей». Нельзя. А жить-то когда?! Я молодой был, горячий. Хотел свободы. Весь мир передо мной! Я сюда хотел! К людям. Нормальным! Без всяких этих заговоров-наговоров. Без суеверий. Уже тогда Переход начал устанавливаться. Потихоньку. Помаленьку. Просто я не понимал, что происходит. А место это, проклятое, Челобитово, как колпаком накрывалось. И вот. Кампания есть, корабли бороздят моря. Самолеты летают. Целый департамент работает по этим твоим аборигенам. Другим с такими проблемами помогаем. А в эту глушь нет входа. И все. Последний, кто туда прошел и вышел — ты. Со своей дощечкой и банкой, с «Вечным оком». Спасибо. Вот. На двадцать лет хватило. А теперь все. Закончилось. Нужно еще. А нет. Сколько партий туда отправлял — бесполезно. Без всяких продвижений. Да еще и почти никто не вернулся. Вот тебе и вся история. Почти. Но с тебя хватит.

Теперь отец смотрел в окно. Тени легли на белое лицо. Казалось, череп просвечивает сквозь кожу.

— С глупости все началось, глупостью и закончилось. Из Челобитово только одна из сестер уехала. Агата. Замуж вышла за серьезного человека. Родня его давным-давно уехала из этой чертовой деревни. Мать твою родила. Вот когда я в город рванул, меня Агата с её мужем служащим приютили на первое время. Помогли. И главное, он — Даниил Даниилович Челобитов. И я — Даниил Даниилович Челобитов. В этой дрянной деревеньке у всех одна фамилия, а с именами — так уж сложилось. И все вокруг стали шептаться — династия!

А потом и в городе началось то же самое, только в другом обличии. «Бу-Бу-Бу, Челобитово, Челобитово…» Этот служащий всё добивался от Агаты чего-то, что-то нужно было ему от этого пропащего места. Покоя никому не давал, словно вытягивало из него последние соки поселение. Это потом, когда он взлетел на самый верх ни с того ни с сего, мне многое стало понятно. Что именно ему было нужно. Как Агата съездит в деревеньку, так у них прибыль. Как съездит, то чин новый у него, то ещё какие значительные блага. Словно он заключал сделки с тёмными силами. Она оттуда ему привозила такие же банки и дощечки, отчего он становился все сильнее и сильнее. Могущественнее, не вру, вот те крест, тьфу. Какой еще крест, там и церкви никогда не было. Не поверишь, в лотерею выигрывал легко! Что ни билет, то выигрыш! Удача преследовала его. Только Агата всё печальней и печальней становилась. Понимала, чем всё это закончится. А он вдруг научно-исследовательский институт возглавил, который постепенно в какую-то мутную контору превратили. И не в одну. Во множество мутных контор. Тогда она совсем поникла, сломалась. Стала говорить, что уйдет от него. К другому.

И ездить к сестрам отказалась. Боялась чего-то. Чувствовала приближение беды. Предвидела. Какие были скандалы! Какие ссоры! Он давил на неё. Заставлял подчиниться. А она не сдавалась, стояла на своём. Потом поехала. И всё. Ни Агаты, ни племянницы её, Опкиной дочери. Точно их никогда и не было. Растворились в воздухе, исчезли бесследно. Опка этого не простила. Видела его насквозь. Больше служащему так не везло. Отвернулась удача. Он пытался и сам справляться. Без Агаты. Да куда там. Все начало рушиться. Дочь их выросла, красотка. Мать твоя, гордость моя. Любил я её, очень. Женился, ты родился. Постепенно тесть все свои права и обязанности по конторам мне передал. Поставил во главе Империи. Заметь, истерзанной, обескровленной, разрушающейся империи. Я тоже хотел удачи. Я же всегда был одним из них! Я — Челобитов! И я же женился на их девке! А они! Всегда держались, как будто я быдло, отброс, примак! Обманул несчастную девочку, обобрал, обрюхатил! А я имел право на всё. Им же, деревенским, не надо было ничего! А мне надо и тогда, и сейчас! Я же работал как раб, имел право! Она была моей женой! Ну, не мне, ей бы отдали то, что полагалось! Тебе, ради тебя бы отдали!!! Нет! Никогда. Ни за что.

Босс тяжело зашелся сухим хриплым кашлем. Задыхался. Жилы на шее вздулись. Как канаты. Лицо налилось краснотой, сосуды в глазах полопались. Он пытался выдохнуть. И не мог.

Наконец приступ закончился. Теперь дышал мелко. С открытым ртом. С посиневшими губами. Будто рыба, выброшенная на берег.

— Хорошо, — произнес Даня, глядя на отца с состраданием. Но без особого доверия. — Я попробую. Но ничего не обещаю. Не уверен, что это сработает.

Босс хрипло захохотал, закаркал. Отплевываясь и сипя. Из темного угла ему вторил еле слышный рык.

— Подожди, не всё ещё. Исповедуюсь. Как перед смертью.

А ведь Даниил уже слышал эту историю. Давно. В детстве. Как и много других историй. От Моти. Младшей из пяти сестер.

ГЛАВА 9. ДЕТСТВО. МОТЯ РАССКАЗЫВАЕТ.

— Один ты у нас на всех, Даняка, так уж вышло, — вздыхала Мотя.

В её глазах, потускневших от времени, мелькнуло что-то давнее, тёплое. Она сидела, сгорбившись. Пальцами узловатыми, измождёнными. Теребила край фартука. Будто в этой потрёпанной ткани была зашита вся её жизнь.

— Я так и осталась в девушках. Одна-одинёшенька.

Слова текли, как старая песня. Печальная, знакомая до боли. Заговорила снова.

— Был у меня жених…

Губы дрогнули. Она зажмурилась, и на миг перед ней встал он. Высокий, сильный. С улыбкой, от которой сердце замирало.

— Красавец мужчина. Усатый, кудрявый, широкоплечий. Глаз не отвести. Подхватит меня на руки, закружит... Прижмёт к себе, словно пушинку...

Она даже закачалась слегка. Снова чувствовала его руки. Тёплые и твёрдые.

— Любил он меня. Берёг. А я его любила. До безумия.

Она умолкла. Глотая ком, вставший в горле.

— Он ещё только собирался ко мне прийти, повести на гулянку, а я уже знала. Чувствовала. Ждала.

Тень пробежала по лицу. Глаза пустые.

— Ушёл он в армию. И не вернулся.

Словно выдох. Она развела руками.

Жест бессилия, с которым прожила полвека.

— Словно в воду канул. Пропал. Сколько запросов я написала. Сколько слёз выплакала.

Она провела ладонью по щеке. Стирала невидимые следы.

— Куда только не обращалась, ответ один. «Нет его. И всё. Ищите, где хотите».

Голос стал тише. Она стеснялась, что услышат. Другие.

— Ко мне потом многие сватались. Женихи приходили. Я ж мастерица была. На вес золота. Тогда это ценилось. Сейчас никому не нужно стало.

Она горько усмехнулась. Пальцы, покрытые морщинами и шрамами от иголок, разжала.

— Кружево плела. Шила. Вышивала… Всё умела. Всё могла.

Она замолчала. Будто вспоминала что-то. Глаза на миг блеснули.

— И пела хорошо. Говорят, как соловей заливалась. Заслушаться можно было. Многим нравилась. Глаз не могли отвести.

Потухли глаза. Губы дрогнули. Сама вздохнула.

— А я… Своего усатого забыть не смогла. Всё ждала. Надеялась, что вернётся. А потом закрутилось. Понеслось. Не до того стало. Совсем другие заботы появились. А он так и не вернулся.

Махнула рукой, точно отгоняя призраков. Сидела, сгорбившись. И время вокруг неё остановилось.

А потом добавила шёпотом. Боялась, что услышат даже стены.

— У Опки другая беда случилась.

Голос старухи трепетал, как осиновый лист на ветру. В углу лампа коптила, отбрасывая на стены прыгающие тени. Пальцы сжимают край платка. Губы подрагивают. Как будто и сейчас, спустя полвека, стыд жжёт.

— Полюбила она человека женатого. Не устояла. Это и сейчас ничего хорошего, а тогда…

Она замолкла. Вслушивалась в вой ветра.

— Тогда просто страшно было. Какие слухи ходили... Что ей, бедной, пришлось выдержать.

Глаза её снова мутные.

— Двое деток у неё умерли. Один некрещёным. Не успели крестить-то. Церкви у нас и не было никогда. А зимы тогда стояли страшные.

Руки сами сложились в крестное знамение. Привычка, въевшаяся в плоть, хоть и уверяла, что жили без Бога.

Горькая усмешка.

— А последнюю девочку, Вареньку, уж так мы берегли.

Голос её внезапно потеплел. Нежный. Она словно гладила ребёнка по голове...

— Бабушка твоя, Агата, с рук её не спускала. Словно заговорённая.

Старуха сощурилась. Она словно вглядывалась в прошлое...

— Они даже похожи были. Как две капли воды. Обе беленькие, кудрявые, с ямочками на щёчках. Словно ангелы.

Пальцы чертили в воздухе силуэты.

— А Опка… Чернявая, как галка. Совсем не похожа. Видишь ли…

Она понизала голос, хотя в доме кроме них ни души.

— Опкина мать была цыганка. Наш батянька её из города привёз.

Шёпот едва слышный.

— Вот только не стало её. И батянька на нашей маменьке женился.

Глаза блестели в полумраке.

— И мы… Остальные четыре сестры… Уже их совместные дети. Но все — одна кровь. Так вот. Все и принимали Вареньку за дочку Агаты.

Вздохнула. Поправила платок. Губы скривились в горькой улыбке.

— Опка даже сердилась иногда… Ревновала.

Вдруг — резкий стук в трубе.

Оба вздрогнули. Старуха сморщилась, будто что-то неприятное вспомнила.

Махала рукой.

— Потом… В деревню приехал городской специалист. Родня у него дальняя у нас жила. Что-то они тут строить собирались — большой завод или фабрику. Поездили-поездили… Да и бросили.

Плюнула в угол. Привычка, от которой не могла отучиться.

— Передумали. Решили строить в другом месте.

Голос её жестче.

— А вот Агату специалист высмотрел. Приметил себе. И в город её увёз. Не поверишь, какое совпадение. Звали того специалиста — Челобитов Даниил Даниилович. Поженились, маму твою родили. Всё как положено, — рассказывала Мотя.

В избе пахло дымом и сушёной мятой.

— Приехала Агата нас повидать. Приехала одна. Без мужа. Долго они с Опкой шептались. Что-то Агата доказывала. Опка сердилась и ругалась. Ни до чего не договорились, только поссорились. Наговорили друг другу гадостей. Как враги... Два дня не разговаривали друг с другом, как чужие, — продолжала Мотя. — А Варенька так переживала, так огорчалась, плакала по ночам. Что Опка, скрипя сердцем, первая мириться стала.

Она замолчала, потом нехотя добавила:

— Пообещала, что Вареньку с Агатой в город отпустит. В цирк развлечься. Ведь наши-то здесь кроме леса да речки ничего не видели. Не знали, что такое городская жизнь. Не хотелось Опке слово сдержать, тяжело было расставаться с Варенькой. Но пришлось.

Она выдохнула. Словно выпустила из груди что-то тяжёлое.

— Приехала за Агатой машина. Шикарная.

Глаза Моти расширились. Словно она снова видела тот блеск.

— Такую и не видели тут никогда — вся блестит. А за рулём наш, Челобитовский парнишка. Дом его родителей напротив нашего стоял.

Она замолчала, вслушиваясь в тишину.

— Он совсем недавно решил в город податься. У Агатиного мужа и работал. Вот стояли две наши девочки у лакового бока. Красивые, весёлые, смеющиеся. Ждут. Что-то хорошее у них должно быть.

Голос снова тихий, как шёпот.

— И Опка рядом, как чёрная ворона, нахохленная стоит. Мрачная и печальная.

Она подражала Опке. Горбила плечи.

— Монистом своим клацает, отгоняет чего. Уехали они, счастливые. А к вечеру водитель приполз обратно. Еле живой. Весь в крови и грязи.

Тень пробежала по её лицу. Последние слова вылетели:

— Слетела машина с дороги, не справился с управлением. Упала в самую топь, в болото, в бездну. Пока деревенские туда добрались, в город сообщили… Пока приехала помощь. В общем, не нашли никого.

Теперь голос стал глухим, точно доносился из-под земли.

— Словно и не было их там. Растворились в воздухе. Ни живых, ни мёртвых. Всё болото перерыли, безрезультатно. Городской-то сильно по Агате убивался. Горевал, что осиротел, говорил, что с дочерью вдвоем остался.

Мотя скривила губы, будто пробуя на вкус это слово. В её голосе прозвучала горькая ирония.

— Солдаты искали на болоте, лесники, егеря прочесали каждый куст. Но всё тщетно. Нет их. Как сквозь землю провалились. Машину вытащили... А женщин не нашли.

Она развела руками. Глаза стеклянные, неподвижные.

Бессилие. Отчаяние.

— Только... Говорят, в машине нашли волчью тушу. С выколотыми глазами. И вырванным сердцем.

Мотя нервно оглянулась. Боялась, что подслушают.

— И разговоры эти велели прекратить. Не бередить народ, не сеять панику.

Она усмехнулась сухо, безрадостно.

— А Опка… Она рассудком помутилась. Лишилась разума. Каждый день ходила на болото, всё искала, звала Вареньку и Агату. Шарила по болоту до изнеможения, как одержимая. Думали, сама утопится от горя. Но к зиме её отпускать стало, немного успокоилась.

Пальцы Моти разжались. Выпустила невидимую нить.

— Только не разговаривала долго, потеряла дар речи. А как заговорила, сказала, что договорилась она. Нашла выход. С кем договорилась?.. О чём?..

Мотя пожала плечами.

— И расспрашивать не стали. Муж сделал могилу Агате. Пустую, на городском кладбище.

Скривила губы.

— Отдал ей последний долг.

Пауза.

— А Опка... Категорически отказалась. Воспротивилась этому.

Глаза Моти сверкнули.

— Пока, говорит, тела нет, никаких могил и памятников. Ждать буду. Найдутся они.

Махнула рукой.

— Ну, что ж, ей видней. Так и решили, не стали спорить. Видишь, Даня, там фото в рамочке на стене висит? — Она указала на пожелтевший снимок. — Это мы... Пятеро сестёр. Молодые и красивые.

Голос её потеплел.

— Вот я... Вон с серьгами и монистами — Опка...

Пальцы дрожали, когда она водила по воздуху, показывая.

— Вот Агата... Красивая, хохочет, ямочки на щеках... Чистый ангел. А это Нина и Тося. Нина вышла замуж, уехала в Азию с мужем. — Мотя усмехнулась. — Мы о ней ничего не знаем. — Она понизила голос. — Муж у неё был... Важный человек. По иностранным делам. Одно слово — шпион.

Пауза.

— Тосю убили на войне...

Глаза наполнились слезами.

— А мы... Так вот и живём. Каждая по-своему, как можем.

ГЛАВА 10. НАШЕ ВРЕМЯ. Ч 2. ИСПОВЕДЬ.

Босс опять зашелся в кашле. Долго пытался отдышаться.

— Знаешь ты или нет, — начал он, откашлявшись. Готовился произнести нечто такое, что давно уже лежало на сердце камнем. — Есть в Кампании одно скрытое отделение. Самое что ни на есть тихое. Под самым полом. И занималось оно всегда одним-единственным — этим самым Переходом. Деревней Челобитово. За всё время существования... — Он многозначительно поднял палец. Палец этот казался необычайно важным теперь. — Состав там полностью сменился раз десять. Как минимум! Потери, сынок, невосполнимые. Сплошные невосполнимые потери.

Он помолчал. Дал этим словам просочиться в сознание. Как пролитому на скатерть красному вину.

— И Марта… — голос дрогнул. Но Босс овладел собой. — Марта, когда вы с ней всё… Ну, расплевались… Она сама, добровольно, изъявила желание работать там. Сама! Поехать в те места. Никто не неволил, не заставлял. Могла и отказаться. Могла сказать нет. Но она, надо признать, отчаянная была. Авантюристка по натуре. И несчастная, чёрт возьми! Точно нарочно искала приключений на свою… Ну, ты понял… Чтобы забыть. О чём-то. Или о ком-то… — он горько усмехнулся. — Видимо, такие уж мы, Даниилы Челобитовы. Породы дикой. Делаем женщин несчастными. Это у нас, видно, в крови сидит.

Он отхлебнул из стакана. Поставил со стуком.

— А про богатства-то эти… Про немыслимые сокровища в тех краях… Ох, сколько сплетен ходило! И не сосчитать. Легенды рассказывали, будто там золотое дно. Точно стоит только руку протянуть. Думаю, она и решила: найду сокровища и заживу в своё удовольствие. Не буду ни от кого зависеть. Она ведь и уходить хотела, из Кампании уволиться. Будто что-то тут её тяготило. Мне… Мне докладывали.

Отец посмотрел на Даниила исподлобья, оценивая эффект. В глазах плескалось что-то липкое и удовлетворенное.

— Поэтому, когда я ей предложил, в личной беседе, присмотреться к тем местам, провести небольшие исследовательские работы, послушать, что люди говорят, она согласилась. А то, что тебе не сказала…

Он развёл руками. И в жесте была какая-то деланная, почти актёрская беспомощность.

— Так это, сынок, уже ваши личные дела. Я тут при чём? Я работодатель. Ни больше ни меньше. У меня с ней сугубо деловые отношения. Были.

Он помолчал. Дал это усвоить.

— А дружок твой, Ежи, за ней понесся. Уж не знаю, из каких таких соображений. Вернее... — Он тяжело вздохнул. Вздох был полон скорби. Настолько фальшивой, что от неё тошнило. — Знаю. Это ты, лопушок, всё по-правильному: дружба, честь... А она ведь давным-давно трахалась с твоим Ежи. Да-да!

Он повысил голос, видя, как белело, а затем багровело лицо сына. Как в глазах застывала сначала непонимание, а потом дикая животная боль.

— И это мне тоже докладывали. И заметь, я опять не полез разнимать вас, учить. Не моё это дело. Думаю, Ежи хотел сам докопаться, что там произошло. Ну, я и не стал мешать. Пусть ищет. Вот он и докопался. Нашёл. Смерть свою.

Он откинулся на спинку кресла. Лицо выражало теперь нескрываемое отвращение.

— Противно было смотреть, как они из тебя, моего сына, дурака делали. В открытую. А ты и рад. Веришь, как последний лох. Честно, даже жаль было смотреть, как ты с этим... Её ребёнком возишься. Нянчишься. Словно он твой.

Многозначительная пауза. Он вглядывался в Даниила. Наслаждался каждым мгновением его агонии.

— Хотя, кто его знает... Гены, они такая штука. Может, он и вправду чей-то... Родной. Только уж явно не нашего рода. Посмотри на него. Ничего нашего в нём нет. Ни одной черты. И Даниилом его называть она ведь категорически отказалась. Не подошло ей наше имя.

Даниил поднял на него глаза. Лицо горело, как от десятка пощёчин. Внутри всё рухнуло.

Осколки воспоминаний. Улыбка Марты. Хлопок Ежи по плечу. Её счастливое лицо, когда держала на руках маленького Матвея.

Впивались в самое нутро. Причиняли физическую боль. Горло сжал спазм. Он сглотнул ком, такой горький, что аж запершило.

Весь мир сузился до этого кабинета, до ухмыляющегося отца, до оглушающего гула в ушах. Он хотел закричать, врезать, сбежать. Но тело было ватным, пригвождённым к креслу.

Он опустил голову, уставившись в стол. Глаза горели.

Ну уж нет. Не перед ним. Никогда перед ним.

Прошла минута. Другая. Тишину резало лишь его собственное тяжёлое, сдавленное дыхание.

И тогда он поднял взгляд. Глаза влажные, красные от лопнувших сосудов. Но в них ни капитуляции, ни мольбы. Только пустота и какая-то ледяная отчаянная решимость.

— А волки-то вокруг… — проговорил он с усилием.

В углу кабинета опять послышался скрежет, резкое, короткое повизгивание.

— При чём здесь волки?

— Волки?

Отец пожевал губами, избегая прямого взгляда.

— Это не волки, Даня. Это такие… Сущности. Охрана. Много бы мы не наработали, особенно в твоём отделе. Гибридном-то, со всеми этими… тварями на полставки. Если бы не были заключены договорённости с кинокефалами. С песьеглавцами, проще говоря. Сам святой Христофор — слыхал, поди, о таком? В некоторых вариантах православной иконографии, особенно у старообрядцев, изображался с головой собаки. Был, говорят, красавец, но попросил у Бога обличье безобразное, чтобы избежать соблазнов. Да, это противоречит некоторым… правилам. И даже нарушает закон. Но… — Он развёл руками. — Что поделать? С нами, знаешь ли, не по законам работают. Особенно твои, гибридные. А невидимыми они могут быть долго. Только вот звуки издают. Скребутся, повизгивают. Никуда от этого не денешься. А когда уж пасть в крови… Всё. Конец невидимости. Пока снова не проголодаются. Такая уж у них натура. Цена нашего спокойствия. И молчания.

— Постой, погоди… — Мысли метались, словно испуганные птицы в тесной клетке, не находя выхода. — Если бы договор был, оформленный, по факту… Я бы знал. Не могло такого быть. Столько лет, все допуски у меня есть, я бы видел…

Отец стоял к нему спиной. Уставился в мутное стекло, за которым копошился вечерний город. Утонувший в рыжем свете фонарей и собственной лжи.

— Это было давно, — проговорил он. Не оборачивался. Голос плоский, безжизненный. Точно он читал давно заученный никому не нужный доклад. — Очень давно. И никакого фактического документального свидетельства не осталось. Да какая, в сущности, разница? Я согласился принять на себя ответственность. И совершил для этого… Процедуру. Инициацию –— назовем это так. Мне передали… Тушу. Песьеглавца. Я вынул то, что должен был вынуть.

Тут он медленно, очень медленно повернулся. Лицо серое, изможденное. А глаза — сухие, злые, сверкающие каким-то внутренним холодным огнем.

— После того... — Он продолжил. Каждое слово падало, как камень. — Как отдал кинокефалам тех, кто был им… Нужнее, чем мне. Теперь вот, подкармливаю иногда. А они мне верны. Как никто и никогда не был.

Даниил почувствовал, как комната поплыла у него перед глазами. Голова раскалывалась от боли. В висках стучало. Дышать стало нечем. Воздух словно загустел, превратился в тягучую смолистую массу. Сердце колотилось где-то в горле. Бешено, неровно. Предвещая худшее.

— Песьеглавцы... — Голос хриплый. Чужой, надтреснутый тон... Он заставил себя говорить ровно. — Ты сказал, они… Реагируют на кровь. На родственную кровь. Это правда?

Отец смотрел на него с нескрываемым интересом. Как учёный на удачный эксперимент. Уголок рта дрогнул в намёке на улыбку. Он видел боль. Видел, как рухнул мир его сына. Видел, что тот, стиснув зубы, продолжает идти вперёд сквозь эту боль. Возможно, в этом Босс даже узнавал себя.

— В подробностях не знаю, – ответил он наконец, размягчив голос. Сделав почти сочувственным. Игра продолжалась. — Древние механизмы. Инстинкты. Они стерегут что-то. Что-то очень важное. И чужая кровь… Особенно кровь того рода, что их когда-то призвал… Для них как сигнал. Как вызов. Почему спрашиваешь?

Даниил не ответил. Он просто сидел. Сжимал под столом кулаки так, что ногти впивались в ладони. И слушал, заставляя свой разум работать сквозь кошмар. Он теперь в нём жил.

— Подожди, не всё ещё, — голос отца стал глухим, уставшим. Будто он выговаривал слова, ворочая камни на дне собственной души. — Ты должен знать. Исповедуюсь. Как перед смертью.

Он замолчал. Глядел в стену. Но видел не её, а то давнее выжженное в памяти поле.

— Жили мы с твоей матерью... хорошо. Я её обожал. Ты родился — я был счастлив. Но грызли меня мысли, Даня, как черви под корой. Планы были большие, грандиозные, а средств… средств не хватало. И удачи, что ли. Удачи, которая есть у других, а у меня будто кто-то её вёдрами вычерпывал. Стал я уговаривать жену. Чтобы она, по старой крови, как Агата когда-то тестю, привезла от бабок этих… штук непонятных. Силу дающих. Удачу. Денег.

Он горько усмехнулся. И звук был похож на сухой треск.

— И что ты думаешь? Она ни в какую. Нет, да и всё. Словно не о деньгах, а о жизни её просил. Не поверишь — на коленях стоял. Ноги ей целовал. Не как мужчина, а как последний раб. Просил о тебе подумать, о твоём будущем. «Для Дани, для сына!» — кричал я ей. И... Сломал. Поехали.

Отец провёл рукой по лицу, смахивая невидимую влагу.

— Думали, быстро доедем, обернёмся за день. Ан нет, судьба, видно, распорядилась иначе. Заблудились в трёх соснах, будто нас кто-то специально водил по кругу. Лес вокруг стал густым, тёмным, незнакомым. Стволы кривые, в муках застыли. Мы тогда вдрызг разругались. Она не любила оставлять тебя надолго. Ты для неё всегда был главным сокровищем. А не эти, мои дурацкие планы... Заехали вообще в какую-то глухомань, в самую чащу. Кругом горы каких-то камней гигантских навалены, что твои пирамиды Египта. Стоят, молчат, немые стражи. Давят своим молчанием. Газа прямо… Остановился я, вышел из машины покурить, успокоиться. Достала меня женушка своими криками. Смотрю — огонёк. В двух шагах, меж камней, будто свечка в склепе. Пошёл на свет. А там, на самом высоком камне, знакомые мне по рассказам вещицы нашлись. Банка стоит, грязная, мерзкая на вид. Будто из-под земли её выкопали. А под неё дощечка подложена, со знаками. Взял я всё, спрятал за пазуху. Вроде как украл. Вернулся в машину. Ничего говорить не стал: зачем? Думал, дома покажу, объясню. Может, обрадуется.

Он замолк. Дыхание тяжёлое. Как перед приступом.

— Выкрутились как-то, на дорогу вырулили. Ну, думаю, ладно. Буду считать, они мне отдали. Немножко. Чуть-чуть. Мы же молодые, нам надо! Если ещё удастся выпросить… Вечерело уже. Солнце клонилось, и тени от деревьев стали длинными-предлинными. Цепкими, как щупальца. И вот тут пошло все не так.

Глаза его расширились... В них вспыхнул отблеск того давнего ужаса.

— На безлюдной дороге, вдруг откуда ни возьмись… Баба. Чудо, как хороша. В белом платье до пят, и в руках у неё серп. Дорога, ночь на носу... Какие бабы, с какими такими серпами?! Стоит, будто из тумана возникла. Я сигналю — ноль внимания. А потом как побежит! Навстречу. Прямо на машину бросилась. Сумасшедшая! Я по тормозам, но поздно было. Слишком. Удар… И тишина.

Отец зажмурился. Пальцы впились в колени.

— И не помню больше ничего. Провал. Точно кто-то кусок памяти вырезал. Глаза открыл — лежу на земле. Холодной. Как лёд. Рубаха рядом валяется, вся в крови, а надо мной… Птица. Огромная, страшная, нездешняя. На огромную кукушку похожа, только половина перьев синяя. И клюв жуткий, а когти железные. Лапищей своей мне на грудь наступила и давит, давит. Рёбра трещат. Пытается раздавить, как орех. И клювом своим тянется к лицу, к глазам. Вырвать их хочет! Всё ближе, ближе. Я чувствовал её смрад. Гнилой, слащавый. Хотел кричать, а не могу, воздуха не хватает. Меня словно парализовало. Хотел спихнуть лапу птичью, а она тяжёлая, каменная. Руки-ноги не слушаются. Как чужие. Понял я — конец. Всё. И тут — слышу, мать твоя кричит. Голос, как из другого мира: «Оставь Даню, оставь его!»

Он замолчал. В тишине офиса лишь его прерывистое дыхание и чавкающие влажные звуки. Из темного угла.

— А птица к ней обернулась. И говорит голосом не своим, не птичьим — древним, полным безразличия и власти: «Не приходи сюда больше. И не проси ничего. Нет тут для тебя больше никакого наследия. Кончилось».

Отскочила эта чума от меня. Словно я гадюкой прикинулся. Да еще и лапу свою костяную о щебень вытерла. Точно я не человек, а прах смердящий. Меня такая злость взяла. Белая, слепая. Что жилы на висках вздулись. Приподнялся я, весь избитый, кровь с губ солёной струйкой течёт. А в голове одна мысль: что будет, то будет. Подыхать, так с музыкой.

Говорю ей, тихо так, с хрипотцой, но каждое слово — гвоздь в её вечность: «Сдохнешь же, падаль, одна сдохнешь. Подавись своими чудесами. И богатствами твоими, которые на костях да на детских слезах стоят». Голос крепчал, переходил в рёв. В нем и боль, и вся накипевшая за годы унижений ярость. «А места эти ваши, благодатные, спалю дотла! Останутся одни головешки да пепел! А потом, чтоб и трава не росла, солью засыплю и мазутом вонючим залью! Все вы, нечисть поганая, или отравитесь, или сгорите!»

Дышу тяжело, как кузнечный мех, а из меня всё лезет... Вся горечь, что копилась, пока я пробивался, а они, чистенькие, из своего болота на меня смотрели.

«Чертово, — говорю, — вы племя проклятое! Своих всех угробили, ни корня не оставили. Ни счастья не дали никому! И нас, пришлых, раздавили, не дали пожить по-человечески!»

«Справедливости, — кричу, — хочу! Жаль, нет на вас управы! Никто не сможет мне помочь семью сохранить, прокормить! Никто не даст мне исполнить всё, что задумал!»

И тут меня понесло. В глазах потемнело. Я увидел не тёмный лес, а свой золотой сон. Ради которого всё и затеял. «Для слабых создать защиту! — голос срывался. — Накормить всех голодных! Слёзы сирот вытереть! Спасти всех, кто просит лично у меня! Да милую мою, законную, спасти! И сынка нашего, единственного среди вас, падали, живого наследника!»

«Сдохну, — говорю, — здесь! И пусть это место навсегда памятником вашей злобы станет! Позавидовали вы мне! Моему простому человеческому счастью! Дитю позавидовали, что есть и будет! У вас-то не выжил ни один, сожрали вы своё чудо, а теперь и меня убиваете!»

Она птицей-то отскочила, а потом смотрю — уже не птица. Стоит сестра бабки твоей, Опка. Та самая, у которой девчонка в болоте пропала. Стоит и смотрит на меня. А ночь кругом, тишина гробовая, только моё сердце колотится. Говорит она хриплым, глухим голосом: «Всего я тебя вижу. Врёшь ты всё. Делал ты страшное и будешь делать. Не верю ни одному твоему слову».

Помолчала, и тишина тяжелее камня была.

«В одном ты прав. Ты отец нашего общего мальчика. Муж, законный, нашей девочки. Может, и сделаешь чего со своей головой ущербной. Может, даже и спасешься».

Повернулась к матери твоей, что стояла бледная, как смерть. Спрашивает, а голос у неё страшный, без единой ноты тепла: «А ты-то сама ему веришь? Если он обманет всех, тебе, как жене, ответ с ним держать. Так же, как он, ответишь. И если ты детёныша, и вправду нашего единственного наследника, с собой поведешь, и будет он жить и смотреть, как вы всякое неправильное творите, то будет он за ваши грехи наказан. Казнён страшной казнью. Готова ли ты поклясться за своего мужа, имея все знания?»

И стоит моя кукушка безголовая, трясётся вся. А глаза горят, как у затравленной волчицы. Волосы растрёпаны, ногой в грязь топнула.

«Верю! — кричит. И голос режет ночь, как стекло. — Люблю больше жизни и верю!»

Вдруг откуда-то жаром понесло. Сухим пустынным ветром. И будто полоса света ярче солнца прорезала тьму, ослепив на миг. И мимо нас по этой пустынной дороге старец прошел. В белых хитро вышитых одеждах, с бородой, что сияла, как лён на морозе. А вокруг головы у него, не поверишь, не венец, а сияние живое. Как хвост павлиний. Из шестнадцати глаз состоит. Глаза те смотрели на всё и сразу. Неподвижные, как у мертвой рыбы, с бельмами мутными. И ничего в них не отражалось. Ни звёзд, ни нашего ужаса. И рта как бы и нет. Слеплено лицо навсегда в безмолвном приговоре.

Остановился, развернулся к нам. Руки поднял и встал как весы. Руками воздух измеряет, будто взвешивает невидимые гири наших душ. Кивнул сам себе. Решение принял. На Опку махнул, мол, отстань, нечистая. Дело не твоё. Та и растаяла в воздухе. Будто и не было.

Ко мне повернулся. Не поверишь, простёр ладонь в мою сторону. Не для удара. И как будто меня сквозь сито просеял. Вся боль ушла, синяки, ссадины. Точно их сдуло. Я заново родился в тот же миг. В том же теле, но просветленный. Исчез старец. И свет исчез. Опять темнота кругом.

Я встал. Машина стоит. Целая. Как мы только с дороги слетели? Руки-ноги целы. Только в душе пустота, как всё выжгли калёным железом. Пора было убираться оттуда. Завёл. Тарахтит мотор. Звук знакомый, успокаивающий. Поехали. А за спиной осталась ночь и тот приговор, что был вынесен без единого слова. Понял — прощенья мне не будет. Никогда.

Страшно стало. И от страха этого я свалял дурака. Последнего в своей жизни. Смотрю на твою мать, а она сидит, не дышит. Побледнела так, что краше в гроб кладут. Глаза пустые. В себя не приходит.

Говорю ей ласково так. Успокаиваю: «Не бойся, любимка моя. Мы не так уж и беззащитны. И не так бедны, как думаешь». Пошарил рукой под сиденьем, нащупал холодный металл. Достал банку. Ту самую — грязную. Показываю ей. «Вот, смотри. Наш козырь».

А она как шарахнется от меня к дверце. Будто змею принёс. Губы у неё посинели. Глаза — в пол-лица. Одни белки. Мне бы, Даня, заткнуться в тот миг. Осёкся бы и заткнулся. А я — нет. Не остановился. В этом себя до сих пор виню. Каждый день. Каждую ночь. Вывалил на неё свою самую чёрную грязную тайну.

Рассказал ей, как вскрыл того самого Песьеглавца. Как положено, на глазах их Альфы. Должен был по наказу твоего деда глаза его да сердце отнести. Ему. Тестю. Не отнёс. Не закопал. Я их… Даня… Съел. Сырыми. С кровью. Чтобы сила перешла ко мне. Чтобы они, твари поганые, меня признали. И признали. Не сразу. Нет. Месяцы я потом с постели не вставал. Бредил, кровью харкал. Но к тому времени, как эти события происходили, они уже все были со мной. Слушались. От этого и удача мне требовалась, чтобы их прокормить. Сила-то чужая, голодная.

А она сидит, смотрит на меня во все свои огромные глазищи и спрашивает…

Даниил теперь тоже смотрел на отца во все глаза. Не мигая. Даже клацанье зубов из углов и противный звук капающей на пол слюны — всё отступило. Перестало существовать.

Только лицо отца, искажённое мукой воспоминаний.

— И… Кого же ты им отдал? Из своих? — еле ворочая языком, спросил Даниил. Голос его стал тихим и чужим.

Отец горько усмехнулся. Беззвучно, одними губами:

— Ты прямо как она. В одно и то же слово. Зачем спрашиваешь, если и так всё понял? Молод я был. Глуп, слеп. Хотел всё и сразу. Сейчас, может, уже и не сделал бы так. Не посмел. А тогда… Пришлось. Двух зайцев, понимаешь ли, одним выстрелом. И конкурента убрал, и новых союзников прикормил. А Альфе все равно было с кем под договор идти.

Он замолк. В глазах плескалось что-то тёмное. Нечеловеческое почти.

— И вот, опустила она голову, волосы на лицо упали. Тихо так, шёпотом, говорит: «Теперь внимательно за руками смотри. Руки, что берут то, что им не принадлежит, отвалятся первыми. А про кинекифалов… Так ведь тебе придётся регулярно их кормить. Теми, кто тебе не чужой. Кто следующий?»

Я на неё цыкнул. Зашипел, чтобы не болтала лишнего. Помнила, при ком она находится. Кто в доме хозяин. Молчи, мол, и всё. Доехали до города, мать к тебе, в наш дом побежала. А я в больничку поехал. Нехорошо мне стало, скрутило всего. Сердце колотилось, прям выпрыгивало. Голова раскалывалась. Думал, на час.

Когда вернулся, ни её, ни тебя уже не было. Окно в твоей детской вынесено. И все в крови вокруг... Словно вас и не существовало вовсе. Точно всё это: и она, и ты — один большой светлый сон. Исчезли. Растворились в воздухе. Без следа, без объяснений. Только твоя маленькая машинка под кроватью валялась.

И слышал: Альфа исчез. С тех пор его в наших краях не видел и не слышал никто. Для кинекифалов это и неважно. Вот когда договор будут передавать далее, он появится. У них это чётко.

На груди у меня, прямо над сердцем, ожог глубокий оказался. Точно кто-то раскалённой печатью прижёг. Печатью Каина. Заживал долго. Гноился, мучил меня. Всё напоминал, что дурак я последний. Связался с грязными колдовскими делами, да ещё и цену настоящую не узнал сперва. Как будто на Руси мало мест заговоренных. И девки есть краше, и приданого побогаче будет. А в тех местах, знаю, несколько дней спустя лесной пожар бушевал. Страшный. Неконтролируемый. Говорят, торф горел, болота же сплошные. Но мне и самому ехать туда не хотелось. Меня что-то отталкивало, назад тянуло невидимой рукой. Боялся я. И рассказывать некому было. Кому такое, сынок, расскажешь? Примут за сумасшедшего, в психушку упрячут. А у меня уже дела были. Солидные. И Песьеглавцы за спиной стояли. Молчаливые. Верные. Голодные.

Мать твою я больше не видел. Никогда. Так и не узнал, что с ней случилось. Где она. Жива ли. Словно земля поглотила. Или её у меня просто… Отняли. Потом ты приехал. Вырос, возмужал. Стал мне интересен. Единственная ниточка, связывающая меня с тем, что когда-то было жизнью.

Только со встречи той, с глазастым стариком, с этой птицей адской… Меня как будто золотым перстом отметили. Наградили и прокляли одновременно. Сила пошла. Необъяснимая. Всё, к чему я прикасался, давало дикие доходы. Развивалось как бешеное, даже без усилий с моей стороны. Как кто-то вёл за руку, подталкивал в спину, расстилал дорожку к успеху. Везло во всём. Невероятно. До одури. Конкуренты лопались, чиновники сами шли навстречу. Деньги текли рекой.

Врать не буду — кайфовал. Много раз был доволен до слёз. Горд собой. Наслаждался успехом, силой. Спасали меня. Многократно. В ситуациях, где и помыслить не мог, что выживу, — отходил с мелкими царапинами. Как будто невидимая стена меня прикрывала. Не Бог, нет. Что-то другое.

Церквей, да, строил много. Купола золотил, иконостасы заказывал. Жертвовал мешки денег на сирот, на больных. Искренне пытался, понимаешь? Искупить. Может, они там, наверху, зачтут. И в деревне Челобитово хотел поставить. Помню же, там раньше даже место было выделено и отгорожено. А вдруг с самого верха приходит ответ — нет. Ни в коем случае. Запрет. Табу. Отступил.

А вот счастлив не был. Ни разу. Ни на секунду. Как будто способность эту во мне вырезали тем самым серпом. И не любил больше. Точно мать твоя сердце у меня унесла. Баб было — море. Все пустые, корявые, ненужные. Да, детей мне нарожали — вагон. Не хотел ни видеть, ни общаться. Вкуса не было. Наслаждения не могу испытать. Радости. Только работа. Пустота, как в склепе. И страх.

Спать без света не могу до сих пор. Боюсь темноты. Как ребёнок. В ней что-то шевелится. Подходит, дышит... Кошмары… Не то слово. Не сны. Это они приходят. Напоминают. О долге. О цене. Смотрят на меня шестнадцатью бельмами. Молчат. И ждут.

Вот, собственно, вся моя история. Не геройская, как ты видишь. Дурацкая и пошлая. История идиота, который хотел слишком многого и не рассчитал сил. Получил всё и потерял всё. Теперь ты знаешь. Всё, Даня, — закончил босс. Он поднял на сына воспаленные глаза. В них — какая-то странная смесь. Надежда, усталость. И давно окаменевшая жестокость. — Такая уж моя история. Вся правда. Ну, что? Поможешь мне? Родня, как-никак. Не чужие люди. А уж о том, чтобы ты занял подобающее место в жизни… И в Кампании… Я позабочусь. Озолотишься. Пару себе найдешь достойную. Какие твои годы? И дети еще будут. Твои. Челобитовские. Забудешь все, как страшный сон. По рукам?

И он протянул руку. Странную, неестественную. Искривленную, с синими набухшими жгутами чего-то, лишь отдаленно напоминающего вены. Жутко выпирающими прямо из-под кожи.

Даниил не двинулся с места. Он медленно поднялся. Точно очнулся от тяжелого удушающего сна. Ему с трудом удалось разомкнуть спекшиеся губы. Рот был сухим. Точно его и в самом деле зашили наглухо.

— Нет, — выдохнул он, глядя прямо в глаза отцу. Взгляд пуст. Ни гнева. Ни страха. Лишь ледяное всепоглощающее отчуждение.

Он не сказал больше ни слова. Развернулся. И получил в спину. Ещё.

— Не удивлен. И правильно, что этих двух, Марту и Ежи твоих, кинекифалы сожрали. Хоть чем-то пригодились. И заодно перестали семью позорить. Туда и дорога. И тебе. Вместе с ними.

Даниил вышел из кабинета. Не оборачиваясь. Шаг тверд, но внутри все дрожало и рушилось. Прочь. Прочь отсюда. От этого запаха лжи и тления. От этих стен, видевших слишком много.

Далеко. Навсегда.

Дверь за ним захлопнулась, похоронив в тишине кабинета последние остатки чего-то, что когда-то могло стать семьей. Возможно.

ГЛАВА 11. НАШЕ ВРЕМЯ. ДАНИИЛ И ГОРОД.

Дверь кабинета Босса закрылась за Даниилом с оглушительным хлопком, будто крышка гроба, навеки замкнувшись над всем его прошлым. И всё, что было раньше — эти бессонные ночи, мелкое противное честолюбие, унизительная жажда доказать что-то отцу — всё это осталось там. За спиной. Обиды не было. Совсем. Вместо неё накатило странное, почти необъяснимое чувство облегчения. Точно с плеч сбросил непосильный груз, который тащил, сам того не замечая, всю свою жизнь.

Он зашёл в свой офис. Крошечный, убогий, жалкий по сравнению с отцовскими хоромами, но за эти годы ставший своим. Окинул взглядом знакомые стены, заляпанный кофе стол, запылённые полки. Прощался. Взял старый, видавший виды ноутбук. Единственное, что было по-настоящему его. Свидетель жизни. Положил на стол пропуск. Блестящую пластиковую карточку. Почувствовал, как ставит этим жестом жирную окончательную точку.

Выйдя из здания Кампании, он зажмурился от непривычно яркого солнца. Сделал глубокий вдох. Воздух, не отравленный кондиционерами и страхом, показался ему пьянящим. Чудесным. Он улыбнулся. Впервые за долгое время. Вкус свободы. Той самой, о которой он почти забыл.

Подошёл к своей машине, старенькому «Фольксвагену Гольфу» — верному и потрёпанному товарищу. Сел за руль. Бежать. Как можно дальше от этого города. Кампании. Умирающего Босса. Всего прогнившего насквозь мира. Нужно было найти Опку. Отыскать в той глуши, где она пропала. А вдруг она спасёт? Всех. Как умела. Раньше.

Даниил выехал на трассу, вдавив педаль газа в пол. Пытался вырвать с корнем сам асфальт из-под колёс. Городской пейзаж за окном отступал. Расплылся грязными мазками и начал медленно таять в зеркале заднего вида. Уменьшаясь, как дурной сон, от которого невозможно проснуться. Он мчался, пытаясь убежать не столько от возможных преследователей, сколько от самого себя. И хаоса в своей голове.

Мысли бились, как злобная стая голодных тварей. Рвали в клочья душу.

Марта и Ежи. Ещё при нём. Смеялись вместе с ним. А потом… И без него. За его спиной. Жена и лучший друг. Та и другой — единственные. Каждое прикосновение, улыбка, которую он считал искренней... Теперь удар. Всё ложь. Прошлая жизнь, счастье оказались грязным липким фарсом.

Он сглотнул, стиснув зубы до хруста. Руки на руле побелели в судорожной хватке.

В чём он теперь ещё должен усомниться? Абсолютно во всём. Даже в…

Мысль — ядовитая, чёрная проскользнула в сознании, отравляя его. Матвей. Сын. Его кровь. Маленький мальчик… Не его?

— Нет!

Он крикнул это вслух в грохот мотора и свист ветра. Голос сорвался в хрип. Слёзы, наконец, вырвались наружу. Жгучие и яростные. Он смахивал их тыльной стороной ладони, не снижая скорости.

Что бы там ни было. Что бы ни нашептывал этот ядовитый голос в его голове. Сына он не отдаст. Никому. И никогда. Матвей — его. Плоть и кровь. Единственное, что осталось чистым и настоящим в этом мире грязи и предательства. Его крепость, причина дышать.

Но тут же, как из-под земли, вырастала другая мысль. Холодная и отчётливая. Голосом его отца: «Подкармливал. Чем, интересно? Глазами и сердцами? Тех, кто был недостаточно предан».

Вдруг затошнило. Он резко свернул на обочину, выскочил из машины и упал на колени в колючую придорожную траву. Тело выкручивал сухой мучительный спазм. Не от скорости и усталости. От осознания всей этой чудовищной неподъёмной мерзости.

«Зачем? — билось в такт пульсу в висках. — Зачем это обилие страшной грязной информации о двух покойниках? Сломать окончательно? Отнять всё, даже память, право скорбеть? Чтобы остался абсолютно пустым, готовым для какой-то новой дикой цели?»

Поднял голову. В лицо ударил холодный ветер. Где-то вдали гремел гром, предвещая грозу. Даниил медленно поднялся, опираясь на холодный бок машины. Трясло. Но внутри сквозь боль, рвоту, невыносимую тяжесть, пробивалось одно-единственное чувство. Ясное и острое, как лезвие.

Он не позволит им это сделать. Ни мертвецам, ни живым. Он найдёт ответы. Не для того, чтобы оправдать кого бы то ни было. А понять, ради чего они его предали. Чтобы защитить единственное, что осталось. Матвея. Хотя бы его.

Даниил заметил не сразу. Они появились словно из ниоткуда. Два тёмных солидных внедорожника, возникшие в зеркале. Мрачные предзнаменования. Они не приближались. Не пытались обогнать. Просто висели на хвосте. Неотступно и спокойно. С какой-то даже ленивой уверенностью. Даня почувствовал холодок под лопатками. Это была охота. За тем, кто для песьеглавцев имел большее значение, чем для отца. Замечательно.

Он вжал педаль газа в пол, надеясь на скорость и свой опыт. Сколько пришлось освоить за годы работы с неизведанным! Но внедорожники не отставали. Они шли за ним, как тени. Не прячась и не напрягаясь. На трассе было не скрыться. Это он понял сразу.

Оставалось одно — уйти в лес, свернуть с дороги. Там, среди чащи, можно было затеряться, выиграть время. Даня резко, почти на грани срыва в штопор, вывернул руль и рванул на проселочную бетонку. Машину затрясло. Подбрасывало на ухабах, но он не сбавлял ходу. Не жалел ни машину, ни себя. Понимал, что это единственный шанс. Возможность вырваться из капкана, что уже начал сжиматься.

Дорога, и без того тощая и убогая, вскоре окончательно испортилась. Превратилась сперва в разбитую грунтовку. Потом в едва заметную колею, утопающую в холодной хляби. Затем и вовсе в звериную тропу, заросшую колючим кустарником и молодым осинником. Даня понимал: его старенький «Гольф», верный товарищ, долго не выдержит такой лихой пытки. Сейчас он развалится на части. Как карточный домик. Похоронив под своими обломками последние надежды.

В ответ на его мрачные мысли двигатель кашлянул, захрипел, злобно чихнул чёрным дымом и затих. Выдохся. Окончательно и бесповоротно. Даня в ярости дёргал ключ зажигания, но стартер лишь беспомощно и тоскливо взвывал впустую. В это самое мгновение сзади, с тихим шипением тормозов, замерли два тёмных внедорожника. Аккуратно перегородив дорогу назад. Бежать стало некуда.

Из машин, не спеша, просочившись из самой тьмы, вышли несколько мужчин в идеально сидящих чёрных костюмах. Ну, конечно... «Люди в чёрном». Куда же без них? Лица спокойны и пусты, а движения точны и выверены.

Схватив с заднего сиденья свой старый потрёпанный ноутбук, Даня распахнул дверь и рванул прочь. В спасительную чащу леса. Он бежал, не разбирая дороги. Как безумец, гонимый самим адом. Корни деревьев норовили цапнуть его. Цепкие ветки хлестали по лицу. Оставались на коже тонкие горящие кровяные полосы. Он не чувствовал боли. Лишь леденящий ужас, сжимавший горло. И дикое, животное желание выжить.

Тут он почуял их. Услышал. Сначала это был едва уловимый звук. Не то тяжёлое дыхание, не то приглушённое повизгивание, доносящееся откуда-то сбоку. Прямо из самой гущи. Потом в нос ударил резкий тошнотворный запах. Смесь мокрой шерсти, прели и чего-то медного сладковатого. Сердце бешено заколотилось.

Они были здесь. Не только люди в костюмах. Прозрачные, но ощутимые кожей, эти… Сущности. Охранники — невидимое войско Кампании. Те самые, о которых с таким холодным спокойствием говорил его отец. Любители глаз и свежевырванных сердец. Они шли рядом, не доступные зрению, но оттого лишь ещё более жуткие. Слышался их мерный топот, не совпадающий с шагом людей. Хриплое прерывистое пыхтение. Они играли с ним. Гнали, направляя в нужную сторону. Точно стая гончих, загоняющая зверя.

Сквозь частокол стволов вдруг мелькнул просвет. Небольшая заброшенная на вид автобусная станция. За ней тянулся лес, переходящий в топкую гиблую болотину. Но там виднелась дорога, а значит — люди, машины, шанс затеряться, раствориться в толпе. Это был его единственный, последний шанс на спасение.

Собрав всю свою волю, остатки сил, Даня рванулся вперёд. К этому призрачному спасению. Он бежал. И за спиной, в кромешной тьме леса, слышались тяжёлое победное урчание и довольный визг. Охота подходила к концу.

Он не стал задерживаться у станции. Все было напрасно. Она оказалась заброшенной и разрушающейся. Никаких людей и машин. Но впереди, как заноза в памяти, сидело знание о другом пути. О Переходе. Том самом, что уже однажды спас их с матерью. Вот только темнело. А чавкающе-скулящие звуки были совсем близко. За спиной.

Сердце выстукивало в висках один-единственный приказ: беги туда.

Он свернул с едва заметной тропинки. Ему уже подсказывала не логика, а что-то глубокое, почти забытое. Мышечная память, обоняние, смутный образ матери. Его прошлый Переход. Двадцать лет назад.

Первый шаг по знакомой дороге отозвался странным эхом. Воздух, только что наполненный криками погони, вдруг застыл. Пение птиц оборвалось на полутоне, точно кто-то выключил звук. Под ногами ещё хрустели прошлогодние шишки. Пахло смолой и хвоей, но была уже не та живая чаща. Только бутафория, декорация, которая вот-вот должна была рухнуть.

Он шёл. И с каждым шагом привычная реальность истончалась. Как старая плёнка на стекле, сквозь которую проступает совсем иная картина. Свет мерк. Хотя до заката были часы. Солнце стало блеклым пятном за внезапно набежавшей пеленой облаков. Тропинка, ещё недавно такая отчётливая, начала расплываться. А потом сужаться до тонкой ниточки. Едва заметной среди внезапно пышно разросшегося мха и папоротников.

Воздух с противным привкусом медного купороса на языке. Он больше не обманывал себя мыслями про «кислородное опьянение». Он знал. Это был запах границы. Запах самого Перехода. Безразличного. Затягивающего. Ожидающего свою жертву.

По краям тропы застыли чёрные бездонные лужицы. Матовые, как глаза слепого великана. Они следили за каждым его движением. Периферией зрения ему мерещилось, что в их тёмной глубине что-то шевелится. Вода вот-вот перельётся через край и потянет за собой липкими холодными щупальцами. Он шёл, не глядя по сторонам, стиснув зубы, повторяя про себя: «Не смотреть. Не думать. Вперёд».

И вот она — последняя преграда. Болото, пахнущее гнилью и тиной. С пузырями, лопающимися на чёрной поверхности. И посреди — старая, покорёженная, знакомая до чертиков доска. Единственный путь.

Раздался тот самый, навсегда врезавшийся в память, тихий щелчок. И на спине, под лопаткой, жгучей болью отозвался старый шрам. Метка в форме полумесяца. Псы позади завыли в унисон. То ли от ярости, то ли от триумфа.

Он ступил на доску. Дерево жалобно прогнулось, застонало под его весом. Точь-в-точь как тогда, в детстве и юности. Снизу донеслось бульканье, шевеление в чёрной маслянистой воде. Он шёл, не дыша. А мир позади, из которого он бежал, начинал рассыпаться. Сворачиваться. Будто киноплёнка в огне.

Он делал последние шаги. Навстречу тому месту, где серая искажённая сказка его прошлого должна была снова превратиться в цветную. Даниил молился об этом.

Навстречу спасению или проклятию. Он уже не знал, какая между ними разница.