Недостойная невеста

— Молю вас, скажите, что это дурная шутка!

Луиза с надеждой вглядывалась в напряженное лицо отца, но он оставался невозмутимым. Губы поджаты, взгляд обдавал холодом. Луиза посмотрела на тетушку, сидящую в углу комнаты за неизменным вышиванием:

— Тетушка Аделаида, прошу, скажите хоть вы!

Та лишь коротко взглянула и тут же смиренно опустила голову. Промолчала. И только теперь Луиза в полной мере осознала, что отец вовсе не намерен шутить. Она в ужасе отступила на шаг, чувствуя, как ледышкой стынет в груди, а глаза уже щиплет от подступающих слез. С мольбой смотрела на отца:

— Он же старик! Он старше вас!

Тот поджал губы:

— Я не считаю это недостатком. Солидный муж в летах — всегда опора жене.

— Но он уродлив! Он безобразный жирный старик! — Луиза даже притопнула ногой от отчаяния, но, тут же, устыдилась этого жеста.

Отец сделал вид, что не заметил такого непочтения. Лишь приосанился, заложил руки за спину, давая понять, что полон решимости и не намерен терпеть капризы.

— Вас плохо учили добродетели и смирению, Луиза? Внешность — лишь оболочка, которой только глупые юные девицы склонны придавать особое значение. Мэтр Бурделье — уважаемый человек и талантливый коммерсант.

Луиза едва держалась на ногах от отчаяния:

— Но он даже не дворянин!

Кажется, именно этот аргумент дался отцу тяжелее всего. Он поджал губы, многозначительно молчал. Луиза буквально глохла от ужаса, понимая, что отца не удастся сломить или разжалобить. Она уже не могла сдержать слез. Наспех утерлась руками.

— Вы хотите… — это было отвратительно даже произнести. — Вы хотите, чтобы я стала… мадам… Бурделье? Ваша дочь? Дочь барона де Монсо дю Рошар?

Отец демонстративно отвернулся к окну и долго смотрел на запущенный сад, где слуги разбили между деревьев и сорняков овощные грядки, уже зазеленевшие под апрельским солнцем молодыми всходами. Кажется, ему тоже нелегко давался этот отвратительный разговор. Наконец, он опустился в вытертое кожаное кресло, устало откинулся на спинку. Было видно, как на его лбу, несмотря на прохладу комнаты, проступила испарина, которую он тут же утер концом пожелтевшего жабо. Теперь отец казался другим. Не грозным и непреклонным, а растерянным и усталым. Измученным.

— Луиза, ты уже не дитя. — Голос стал тише, глуше. Отец с видом мученика потер переносицу. — В день святой Агнессы тебе минет двадцать. И я вынужден каким-то образом устраивать твою судьбу. Это мой долг, как родителя. Ты должна это понимать. Не забывай, что на моем попечении еще твои сестры.

Луиза кивнула, надеясь найти в этих словах зацепку:

— Все так, отец, но вы торопитесь! Вы принимаете поспешное решение.

Тот лишь тяжело выдохнул:

— Хочешь остаться в старых девах, как Аделаида? На шее у своего брата?

Тетушка бросила на отца быстрый робкий взгляд и склонилась еще ниже над вышиванием, будто пряталась. Молчала.

Луиза живо воскресила в памяти нескладную фигуру низенького, краснолицего, вечно сального и потного мэтра Бурделье, разбогатевшего на торговле серебром. Его отвислую блестящую нижнюю губу под полоской желтоватых зубов; легкие и реденькие локоны с изрядной долей седины; необъятное брюхо, на котором буквально трещали пуговицы камзола. Упитанные ножки в щеголеватых красных чулках, которыми Бурделье так хотел походить на дворянина. Он ежеминутно сморкался, никогда не расставаясь с вышитым платочком. И к горлу подкатывала тошнота. Если бы Луиза только догадывалась, чем грозят его визиты, не была бы так любезна! Да на глаза бы не показывалась! Стать женой подобного сатира? Ложиться в одну постель и сходить с ума от единой только мысли, что он имеет на законную жену все права? Да лучше умереть!

Луиза кинулась к креслу, шурша юбками, опустилась на пол, в ноги отцу. Схватила его руку и прижала к губам:

— Молю вас, не торопитесь. Пожалейте меня, отец. Я не хочу идти за мэтра Бурделье. Я буду очень несчастна. Сыщите кого-то другого. Более… подходящего. Не обрекайте меня!

Отец нервно выдернул руку из ее тонких холодных пальцев. Лицо вновь стало каменным. Он снова поднялся, отошел к окну — подальше от дочери. Обернулся:

— Сыскать другого? Да в уме ли ты? Мы должны благодарить бога за это предложение! — Он картинно пошлепал ладонями по лацканам выгоревшего суконного кафтана, давая понять, что в карманах совершенно пусто. — Где сыскать? Где?!

Луиза растерянно пожала плечами, поднялась с колен. Промолчала. У нее не было ответа.

— Мы бедны, Луиза. Беднее церковных крыс. Потому никому из нас не престало витать в эмпиреях. Мэтр Бурделье единственный, кто за все время посватался к тебе. Единственный — ты слышишь это? Он согласен взять тебя без приданного. Из милости и по открытости сердца!

Тетушка Аделаида неожиданно подняла голову:

— Не из милости, Амори! Не унижайте нас! В обмен на дворянство. И еще неизвестно, что перевесит чашу весов: все состояние мэтра Бурделье или имя де Монсо! К тому же, наша Луиза далеко не дурнушка. И у мэтра, уж конечно, есть глаза!

Отец поджал губы, но оспаривать не посмел. Лишь кивнул:

— Сестра права. Древнее имя де Монсо стоит многого. Честное и благородное имя! Это неплохое приданное. Ты станешь мадам де Монсо, и по факту мало что изменится.

От накатывающего волной жгучего возмущения Луиза выпрямилась, как струна, задрала подбородок:

— Мало что изменится? Для кого? Для вас, отец! Это меня вы хотите принести в жертву! Меня сделать несчастной! — Она отчаянно покачала головой: — Вы меня совсем не любите! Я только обуза для вас!

Отец даже притопнул каблуком:

— Замолчи, сейчас же, неблагодарная! Я лишь ставлю тебя в известность, но не спрашиваю твоего мнения! Ты пойдешь за Бурделье! И завтра же утром я ему дам ответ! Или ты мне не дочь!

Слезы текли ручьем. Луиза размазывала их руками, мечтая только об одном — чтобы все это оказалось гадким сном. Это не может быть правдой! Это слишком жестоко!

Она нервно комкала юбку, вдруг, воинственно выступила вперед, словно в какой-то горячке:

— Да лучше в реку! Или в монастырь!

Отец онемело уставился на нее, побледнел. Тетушка Аделаида оторвалась от вышивания и сверлила настороженным пристальным взглядом.

Луиза до боли сжала кулаки, набравшись какой-то нездоровой решимости:

— Если вы станете настаивать на этом браке, отец, — я уйду в монастырь. Клянусь! Уж на это мне не нужно вашего позволения. Но я никогда не стану женой этого ужасного старика!

Барон де Монсо нервно вытер ладони о кафтан, демонстративно направился к двери. Повернулся, желая казаться несгибаемым и волевым:

— Что ж… Если монашество для тебя кажется милее статуса богатой уважаемой замужней дамы… я не буду чинить препятствий. Но я надеюсь, что к утру спесь пройдет, и ты одумаешься. Как и полагается благоразумной девице! Ты слишком юна и глупа, чтобы рассмотреть собственное счастье. Потом благодарить будешь. У тебя есть ночь, Луиза. И утром ты мне дашь ответ. Либо замужество, либо монастырь. Таково мое слово. — Он взялся за ручку двери и бросил на ходу: — Аделаида, образумьте же свою неблагодарную племянницу во имя Господа… если вы хоть на что-то годитесь!

Луиза стояла истуканом, слушая, как от напряжения звенит в ушах. Наконец, словно оттаяла, кинулась к тетке:

— Тетушка, да что же это?!

Она упала на пол, уткнулась заплаканным лицом в серую холстяную теткину юбку. Сотрясалась всем телом от беззвучных рыданий. Охватило такое неодолимое горе, что стало трудно дышать.

Мягкая сухая рука ласково прошлась по спине, тронула волосы:

— Ну, будет, будет, девочка моя. Поднимись. Негоже девице де Монсо в ногах валяться.

Тихий приятный голос тетушки успокаивал, ластился, как теплый летний ветерок. От него всегда становилось легче. Был в Аделаиде какой-то особенный талант умиротворять, скруглять острые углы. А как она пела колыбельные! — как никто на свете.

Луиза, хоть и не сразу, вняла увещеваниям, поднялась, села рядом на скамью, утерла лицо руками:

— Зачем же он так? Так жестоко?

Острота прошла, и теперь в груди осталась какая-то невыразимая тоска, словно выстудившая все внутри. Тетушка Аделаида обняла, прижала к себе. Луиза положила голову на худое плечо, вдохнула знакомый запах. Тетушка всегда пахла ароматными травами. Чаще мятой и душицей. А по осени — яблоками и померанцами, потому что сама готовила изумительное варенье. Наверняка даже при дворе такое не подают.

Аделаида покачивалась из стороны в сторону, будто баюкала младенца:

— Все от любви, деточка. От великой заботы… Ничего… Сейчас успокоишься немного, и по-другому взглянешь. — Она чмокнула Луизу в макушку. — Иногда ведь попервой и не разберешь: где жестокость, а где благо. А обдумаешь, свыкнешься — и уже ничего… Родитель худого не пожелает. Амори никогда не был жестоким.

Луиза отстранилась:

— Так, где же тут благо, тетушка, родненькая? Вы же и сами его видели. Этого Бурделье! Разве же благо?

Тетка Аделаида задумчиво опустила голову, какое-то время смотрела на свое вышивание. Наконец, подняла глаза. Серые, ясные.

— Так все лучше, голубка, чем в старых девах куковать. Обузой всем на свете.

Луиза покачала головой:

— Вы же не обуза. Вы матушку нам заменили. И сестрицам нужны, и брату.

Та грустно улыбнулась:

— В том и все счастье, что в несчастье. Видишь, как выходит… Не прибери Господь вашу матушку, так и мне угла бы не было. Вся и напасть, что сгодилась. Но предложи мне в свое время, хоть вот такой мэтр Бурделье, — тетушка не сдержала вздох, — так до конца дней своих бога бы благодарила. Жить честь по чести, да глаз не прятать. Таков наш женский удел: от рождения — к замужеству да к материнству. Ничего нет важнее.

Луиза утерла лицо — слезы неожиданно высохли:

— Так неужто не предлагали? Никто-никто?

Тетушка Аделаида молча покачала головой.

Луиза нахмурилась:

— Не поверю. Чтобы к вам, да никто!

Та грустно улыбнулась:

— Никто, голубка. Бесприданница никому не нужна.

Луиза молчала, нервно ковыряла ногти. Тетушка врать не станет, но… Луиза подняла голову:

— Отчего бы Бурделье на вас не жениться? Вы тоже урожденная де Монсо. И принесете ему дворянство, как он и мечтает. Чем плохо?

Аделаида грустно улыбнулась:

— Экая ты расторопная. Да кому же я, старуха, теперь нужна? — Она ущипнула Луизу за щеку: — Где уж мне с такой егозой ровняться. Бурделье хоть и в летах, так не слепец! И не дурак, как я посмотрю.

Луиза серьезно покачала головой:

— Вы не старуха. Просто платье дурное. А одень вас в кружева да ленты — настоящей красавицей станете.

Тетушка Аделаида промолчала, лишь крепче обняла:

— А ты подумай, голубка. Как следует, подумай. Ведь замуж берет. Может статься, другого предложения и не дождемся. Так, чтобы честно, да по-людски, по-божески. Смотреть-то многие смотрят, да только смущают. Даже самый захудалый дворянчик сперва на приданное глядит, а уж потом на лицо. И ничего не попишешь. А у тебя из достоинств всего-то и есть, что имя да хорошенькое личико. Будь оно хоть сто раз раскрасивое. Для выгодной партии этого ох как мало.

Тетушка замолчала, отстранилась, теребила в тонких пальцах свою вышивку. Вновь поникла, думая о чем-то своем. Луиза смотрела на нее и невольно размышляла: впрямь бы тетушка Аделаида пошла за такого Бурделье тогда, много лет назад? Или это сейчас так говорит? Впрочем, наверняка не лукавит. Покладистая она, тихая, мягкая. Неперечливая. Такая бы пошла, если бы приказали. Но сама Луиза не могла похвастаться такой кротостью. К добру или к несчастью — один бог ведает…

Она облизала пересохшие губы:

— А, правда, что наши предки когда-то Высшей магией владели?

Тетка удивленно подняла голову, улыбнулась:

— Да сказки все это. В каждом роду такое пересказывают. Только магии этой нет, как не было.

— Но ведь она существует, и теоретически…

Аделаида тронула Луизу за руку:

— Да вижу я, куда ты клонишь, голубка. Только блажь это все. Выбрось из головы. Если бы кто-то из семьи оказался одарен — способности проявились бы с малолетства. Это каждый знает. И будь у тебя хоть крупица — я бы заметила.

Луиза опустила голову. Конечно, глупость. Она уже и сама не понимала, зачем спрашивала. Но проявись Высшая магия у кого-то из сестер или у брата — положение семьи было бы совсем другим. И тогда тетушка Аделаида не считала бы великой милостью сватовство какого-то мещанина Бурделье. Они бы стали вхожи ко двору, и даже для тетушки сыскалась бы блестящая партия. Какой-нибудь герцог… или хотя бы граф. Но это все пустые мечты, Луиза отчетливо это осознавала. А реальность… Хотелось проснуться. Открыть глаза, и чтобы отродясь не существовало никакого Бурделье!

Захотелось побыть в одиночестве. Где-нибудь на валу, где никто не побеспокоит. Луиза понимала, что тетушка тоже не может без остановки твердить одно и то же. А все доводы уже известны.

Она поднялась:

— Я пойду, если позволите. Хочу побыть одна.

Аделаида с пониманием кивнула:

— Конечно, иди. Обещай подумать практично, голубка. Крепко подумать. Брат зла не пожелает. Да и какой монастырь, когда ты никогда и тяги такой не испытывала. А решение против души счастья не принесет. От него вся твоя жизнь зависит. И сейчас, в эти минуты решается.

Луиза кивнула:

— Обещаю.

Она выскользнула за дверь, миновала лесенку и свернула в темный прокопченный коридор, ведущий на задний двор. Только бы не столкнуться с сестрами. Они наверняка извелись от любопытства и немедля станут пытать. Меньше всего Луиза хотела делиться с девочками такими новостями. Сестрицы непременно станут смеяться. Конечно, до тех пор, пока за каждой из них не явится вот такой Бурделье… тогда станет не до смеха.

Луиза выскочила на улицу, обогнула конюшню и почти бегом кинулась к старому крепостному валу, буйно заросшему еще не зацветшей ежевикой и орешником. Слезы снова душили, но здесь их никто не видел — можно нарыдаться вволю. Оставалась лишь одна надежда — что отец назавтра смягчится.

Ночь выдалась скверной. Луиза так и не смогла сомкнуть глаз, ворочалась в липком нервном поту, несмотря на холод. Все чудилось, что вот-вот откроется дверь — и в щель просунется красная физиономия с неизменным носовым платком. Даже мимолетная мысль о том, что этот кошмарный сатир коснется ее хоть пальцем, вызывала приступ тошноты. Какие тут доводы? Какой здравый смысл, на который так уповала тетушка? Нет! Нет! Все что угодно лучше этого кошмарного замужества. Даже монастырь… Уж лучше не доставаться никому!

В одном тетушка была права — отец, действительно, никогда не был злым или жестоким. Но, как говорили: упрямство — семейная черта де Монсо. Луизе приходилось и самой это признать. Зато, какое необыкновенное удовольствие доставляла порой возможность переупрямить отца. Пусть в мелочах, но тот бился за них с таким жаром, будто речь шла, как минимум, о жизни… однако, нередко отступал. Нужно было лишь постараться. А, вдруг, и теперь отступится?..

Эта мысль неожиданно придала уверенности. По всему выходило, что отец не поверил в серьезность ее намерений. А когда поверит — то непременно оставит эту затею. Главное — самой не дрогнуть.

Луиза поежилась в кровати, прижалась к широкой теплой трубе дымохода, грея озябшие пальцы. Ночи еще были по-весеннему холодными, выстуженные за зиму замковые камни превращали комнаты в ледник. Но здесь, в крошечной клетушке над кухней, даже зимой было неплохо. Огромную кухонную печь растапливали рано утром, к полудню угли догорали, но накопленного тепла вполне хватало на день. И эта маленькая комнатка давала уединение, которое Луиза так ценила. Отец не одобрял — не по чину дочери барона было ютиться в каморке прислуги. Но протопить много комнат средства никак не позволяли. Ночевать вместе с сестрами в одной кровати и до драки делить одно одеяло на всех Луизе совершенно не хотелось. Особенно с противной Франсуазой. И в одиночестве можно было читать перед узким оконцем до самой ночи.

Дверь со скрипом приоткрылась, и показалась тетушка, зябко кутаясь в шерстяную шаль:

— Доброе утро, голубка. Как спалось?

Этот визит уже сам по себе не мог служить добрым знаком. Обычно будила Нинон, дочь кухарки, служившая горничной.

Луиза села на постели, поплотнее закуталась в одеяло. Не столько согреться, сколько спрятаться.

— Что-то стряслось, тетушка?

Аделаида опустилась на кровать. Молчала. Нагнулась, прижала к теплой трубе дымохода ладони. Посидела с минуту, вновь спрятала руки в шаль. И взгляд отвела.

— Отец зовет. Велел разбудить.

Ответ не сулил ничего хорошего. Значит, отец не остыл. Луиза покачала головой:

— Не передумал?

Тетушка вздохнула:

— Конечно, нет. Ни на крупицу не переменился. А ты, голубка? Не передумала?

Луиза даже фыркнула:

— Разумеется, нет! И не передумаю.

Аделаида помолчала какое-то время, вновь вздохнула, нервно поджав губы:

— Вижу, на что надеешься, — она не одобряла, но ясно понимала, что уговоры сейчас не имели никакого смысла. — Снова намерилась переупрямить. Но, думается мне, на этот раз никак не выйдет.

— Почему?

— Вопрос больно серьезен. Тут не до шуток. Да и после полудня мэтр Бурделье за ответом придет.

При упоминании этого отвратительного имени Луизу передернуло, и вдоль позвоночника прокатила морозная волна. Не от холода — от отвращения. Она сцепила зубы:

— Ни за что. Ни за что, слышите! Пусть хоть убивает!

Аделаида поспешно перекрестилась:

— Да Господь с тобой, глупая!

Луиза упрямо задрала подбородок:

— Отец отступится, вот увидите. У меня… предчувствие.

Тетушка даже грустно улыбнулась:

— Предчувствие… С каких же пор ты вдруг пророчить стала, голубка? А если и впрямь до пострига дойдет?

Луиза покачала головой:

— Не дойдет. Вот увидите.

Аделаида поднялась, кивнула:

— Тогда собирайся — и сама пойди, скажи, как есть.

Луиза решительно поджала губы:

— И скажу. А вы ступайте, тетушка, оставьте меня одну. Кликните Нинон, пусть поможет одеться. И отцу передайте, что я спускаюсь. И передайте… — Луиза тут же осеклась, покачала головой: — Нет. Больше ничего…

Аделаида ничего не ответила, вышла. Ей тоже было не по себе. Отец нарочно прислал тетушку. Все еще надеялся, что образумит, мягко уговорит. Ну, уж, нет! Тут и десять тетушек не помогут. Никогда и ни за что! Жених никогда не должен быть таким отвратительным. Мерзким, что хуже и не бывает!

Луиза снова поежилась от отвращения, поднялась, подошла к тазу с ледяной водой на столике, склонилась, глядя на свое отражение, подернутое легкой рябью:

— Только не Бурделье! Только не Бурделье! — твердила, как заклинание. —Господи, только не Бурделье!

Она набрала в легкие побольше воздуха и опустила лицо в воду, сжав кулаки от обжигающего холода.

Нинон явилась быстро. Помогла одеться, без энтузиазма затянув корсет. Она всегда жалела, и, несмотря на наказы тетушки Аделаиды шнуровать, как следует, оставляла возможность свободно дышать. Дородная и краснолицая Нинон и вообразить не могла на себе подобные оковы. Она ловко собрала волосы Луизы, воткнула шпильки. Отстранилась на шаг, оглядывая свою работу:

— Мадемуазель Луиза, неужто правду говорят, что вам жениха сыскали? Богатого?

Луиза повернулась, сидя на табурете, уставилась в налитое лицо горничной:

— Кто говорит?

Та пожала округлыми плечами:

— Да, почитай, все говорят, что дело за малым.

Луиза поднялась, подошла к Нинон:

— Врут. Так и знай. И сама впредь глупостей не повторяй. Ни о какой свадьбе и речи нет! Поняла?

Служанка потупила глаза:

— Поняла, сударыня. Вы, уж, меня извините…

Луиза ничего не ответила, вышла из комнаты.

Какая гадость… Значит, уже все всё знают… И мусолят по углам… Какая гадость!

Она нашла отца там же, где и вчера. Он сидел в знакомом кресле, вытянув длинные ноги в истертых сапогах. Но начищенные серебряные пряжки неизменно блестели.

Барон одарил Луизу нарочито холодным взглядом:

— Ну… ты образумилась? — он старался быть снисходительным. — Надеюсь, ночь пошла на пользу, и твое решение переменилось. Я хочу услышать, что ты раскаялась.

Луиза выпрямилась, задрала подбородок. Упрямо покачала головой:

— Нет, отец. Я не стану питать вас ложными надеждами. Я ни за что не пойду за Бурделье. Хоть режьте! Таково мое слово.

Было ясно видно, как отец вцепился в подлокотники кресла до побеления костяшек. Вены на его висках угрожающе вздулись, лицо побагровело. Нет, он не ожидал такого ответа. Несмотря ни на что. Впрямь надеялся, что Луиза образумится.

Наконец, он с трудом разомкнул губы:

— Да как ты смеешь… перечить отцу? Ты — моя дочь, ты должна быть послушной, как и подобает дочери.

Луиза ни капли не смутилась. Нет, сегодня не было слез, как вчера. И не будет. Ни единой слезинки. Слезы означают бессилие. Теперь же Луиза чувствовала решимость постоять за себя. И ни отец, ни тетушка, ни все на свете священники не склонят ее к этому отвратительному браку. Да сам король бы не смог и не принудил против воли! Ни за что и никогда!

Она все же отвела глаза, в конце концов, это, впрямь, было непочтительно.

— У вас есть еще четыре дочери, отец. Надеюсь, все они порадуют вас послушанием.

Барон де Монсо даже притопнул от гнева:

— Неблагодарная бесстыдница!

— Простите, отец, но если вы продолжите настаивать, я выберу монастырь. Я никогда не соглашусь на этот брак.

Отец поднялся, заложил руки за спину. Мерил шагами старый паркет, нервно цокая каблуками. Его лицо светлело, но лоснилось от испарины. Наконец, он поднял руку, оттянул намотанный вокруг шеи галстук, словно ему не хватало воздуха. Шумно вздохнул несколько раз.

— Монастырь… — он кивнул, пожевывая губу. — Прекрасно! Никто тебя за язык не тянул!

Луиза замерла, холодея. Это было банальным блефом. Сколько бы она не твердила о монастыре — сама в это не верила. Всего лишь громкие слова. Оставалось надеяться, что отец тоже блефовал. Но теперь она опасливо молчала, видя, как лицо отца снова багровеет. Он вновь кивнул:

— Монастырь… Будь по твоему. — Он вздернул голову: — Отныне тебе нет места в этом доме. Завтра же на рассвете мы отправимся в Брез. И решай сама, дочь моя: либо ты останешься там навсегда, либо выйдешь женой мэтра Бурделье. Таково мое окончательное слово.

Дорожная тряска сводила с ума. Луиза чувствовала себя мешком с орехами, в котором ежесекундно подскакивало все содержимое. К горлу подкатывал ком тошноты, и приходилось тайком выдыхать через рот, чтобы справиться с этим ощущением. И все под делано-безразличным взглядом отца, сидящего напротив. Оставалось только порадоваться, что в салоне старой скрипучей кареты было сумрачно, несмотря на ясное солнечное утро.

Прощание было невыносимым. Девочки рыдали, толком не понимая, что происходит, семилетний брат недоуменно стоял в стороне и смотрел исподлобья. Тетушка Аделаида молчала больше обычного. Лишь, обнимая, умоляла все это прекратить. Говорила о том, какой будет стыд, когда все откроется, когда придется вернуться. А придется! Но Луиза пыталась скрыть все страхи, держаться непреклонно и гордо. В тот момент она и впрямь уверилась в чем-то вроде предчувствия, и сама не могла его объяснить. В конце концов, до Бреза было около девяти лье — это целый день в дороге, если не загонять лошадей. И за это время произойти может что угодно. Может, сломается карета. Может, дорогу развезет. А может, отец утомится и все же передумает... Но экипаж уже выезжал на старую римскую дорогу, а барон де Монсо не обнаруживал ни малейшей склонности к переменам…

Чтобы чем-то занять себя, а еще больше, не сидеть лицом к отцу, Луиза прильнула к окошку. Еще совсем немного, и покажутся остатки старого крепостного вала с руинами сторожевой башни. Она знаменовала собой границу, дальше которой Луиза никогда не выезжала.

Башня осталась позади, карета покатилась чуть ровнее по укатанной дороге. По обе стороны тянулись бесконечные поля, покрытые чистой зеленью всходов, работали крестьяне, паслись стада. Изредка попадались верховые, встречные телеги, которые неизменно жались к краю, давая дорогу гербовому экипажу. Небо было лазурно-чистым, солнце — ярким и теплым. Скоро наступит лето, зацветут яблони и померанцы. На валу созреет ежевика, и девочки станут ходить исцарапанными, как сорванцы…

Луиза отстранилась от окна, спряталась в глубине салона и опустила голову, чувствуя, как подкатывают едкие слезы. В монастыре, запертая в келье, она ничего этого не увидит. И лета не увидит… Но будет ли лето иметь хоть какое-то значение, если она станет женой отвратительного старика? Конечно, нет! Это еще хуже.

Отец подался вперед, пытливо вглядывался в лицо Луизы:

— Что с тобой? Не хочешь ехать? Еще не поздно вернуться. Только скажи.

За всю дорогу, как уселись в салон, он не проронил ни слова. Просто молчал. Из упрямства.

Луиза выпрямилась, облизала губы:

— С чего вы взяли, отец? Я не хочу возвращаться.

Ей показалось, что он с плохо скрываемым сожалением выдохнул. Но промолчал. И снова тряска в упрямой немой тишине. Отчаянно хотелось рыдать.

К вечеру на горизонте показалась темная полоса деревьев, над которой наливалась полная луна. Когда въехали в подлесок, уже было серо от сумерек, и сердце кольнуло страхом. Луиза еще никогда не оказывалась ночью в лесу.

Она не выдержала:

— Что это за лес, отец?

— Лес Тронсе. До обители осталось с четверть лье — к ночи приедем, не беспокойся.

Луиза готова была поклясться, что отец тоже боялся, лишь скрытничал. Но почему не повернул? Почему оказался так упрям? Словно его на аркане тащили. Какая глупость! Но пусть даже четверть лье — по ночной лесной дороге это целая вечность. В конце концов, здесь зверье…

Вдруг карета остановилась, Луиза вздрогнула, когда скрипнула дверца, и показался Пьер в желтом свете мутного фонаря. Усталый, настороженный. Он уставился на отца:

— Господин барон, в лес въезжаем. Может, поворотить? — Он помялся, бегло перекрестился: — Боязно до жути, клянусь душой!

Только сейчас Луиза заметила за кушаком старого слуги пистолет и рукоять ножа.

Отец какое-то время молчал. В его зеленых глазах дрожало хорошо различимое беспокойство:

— Я полагал, успеем до темноты… — Он вновь помолчал, сосредоточенно обдумывая. — Некуда поворачивать. До ближайшего жилья дальше, чем до обители. И лошадям нужна вода, иначе уморим. — Он сокрушенно покачал головой: — Надо было в ночь выезжать…

Луиза с замиранием сердца смотрела, как отец вышел из кареты, подалась вперед:

— Куда вы, отец?

Он тронул ее за руку, сжал:

— Не бойся. Я на козлы к Пьеру, чтобы этот старик не спятил от страха. Через какой-нибудь час все закончится.

Луиза осталась одна в полной темноте. Карета тронулась, въехала в чащу. Оставалось лишь молиться, слыша, как ветви скребут по кузову, как скрипит экипаж. Казалось, этот звук разносится по округе, привлекая всю ночную нечисть. Господи, как же страшно… Но ведь отец никогда не был глупым. Упрямым. Вспыльчивым и упрямым, как стадо ослов! Но не безрассудным. Он наверняка уже одумался за это время сотню раз, просто не находил сил признать.

Вдруг экипаж начал набирать скорость. Луиза прильнула к оконцу, но различала лишь едва заметную смазанную рябь деревьев. Не виднелось ни единого просвета. А лошади все разгонялись, карету заносило. Пришлось хвататься за что попало, чтобы удержать равновесие. Сердце колотилось набатом, отдаваясь тягостным предчувствием беды. Что-то стряслось. Может, волки? Даже показалось, что послышался выстрел. И не один. Вдруг карета подскочила, хрустнула, и резко остановилась, завалившись. Судя по всему, слетело колесо.

Луиза затаилась в углу, прислушиваясь. Доносилось лишь конское ржание. Вдруг в оконце ударил яркий свет факела, перекошенная дверца отворилась рывком, и ослепленная Луиза услышала незнакомый мужской голос:

— Прошу, мадам.

Луиза замерла, даже перестала дышать. Не знала, отозваться или затаиться. Она ясно понимала, что перед ней чужак. Тогда что это были за выстрелы, и что с отцом? Со старым Пьером? От ужаса сердце съежилось, заколотилось.

— Прошу, мадам, — в голосе слышалось нескрываемое нетерпение. Незнакомец едва сдерживался, и лишь чудо предостерегало его от грубости. — Не заставляйте меня быть неучтивым. Ну же, выходите!

В салон протянулась рука, обтянутая грубой черной перчаткой. Луиза нервно облизала пересохшие губы. Ее бросало в жар, точно обдавали кипятком. Ничего не оставалось, кроме как принять эту предложенную руку. Хотя бы для того, чтобы убедиться, что с отцом все в порядке. Но она не хотела показывать свой страх.

Луиза сделала глубокий вдох, выпрямилась, задрала подбородок. Оперлась на предложенную руку и ступила на перекошенную подножку. Почти вслепую вышла из экипажа, потому что в глаза бил яркий свет факелов. Она бегло осмотрелась. Двое с факелами, еще двое вцепились в брыкающегося отца. И главарь… Итого пятеро, если кто-то еще не скрывался в темноте. Пьер лежал на земле, и сердце кольнуло от ужасной мысли, что старик убит, но тот, кряхтя, завозился. Скорее всего, ранен…

Подавший руку незнакомец был крепким, коренастым, с загорелым выбритым лицом под широкополой шляпой. Не слишком молод, но и далеко не стар. Его одежда оставляла желать лучшего, тем не менее, на боку висела шпага. Луиза хотела что-то сказать, но от страха не могла выдавить ни слова. Лишь косилась на отца, который в ужасе замер. Чужая лапища зажимала его рот.

Незнакомец опустил руку, лишая Луизу опоры:

— Имею ли я честь говорить с герцогиней де Ларош-Гийон?

Луиза молчала, понимая, что все это чудовищная ошибка. Но не знала, как вести себя дальше. Как безопаснее? Отрицать или соглашаться? Такое высокое имя либо спасет, либо погубит… Если с герцогиней, судя по всему, они намеревались обращаться довольно почтительно, станут ли церемониться с дочерью захудалого барона? Она все еще бессильно молчала, и мерзавец принял это молчание за утвердительный ответ. Он коротко кивнул, приветствуя, но, скорее, в качестве издевки. В этом жесте не сквозило почтением.

— Отдайте то, что вы везете, мадам. И мы избавим вас от своего общества, не причиняя вреда вашим людям.

Так это грабители? Их заботят багажные сундуки? Луиза кивнула:

— Берите все, что хотите.

Мерзавец жестом подал команду, и двое факельщиков живо стащили с запяток кареты дорожный сундук с нехитрым содержимым. Они рылись, сваливая вещи прямо на землю. Внимательно рассматривали гребни для волос, но в итоге швырнули их в общую кучу. Потом обшарили экипаж и доложили главарю, что ничего не нашли.

Тот цокнул языком, уставился на Луизу, щурясь:

— Предсказуемо… Мадам знает толк в тайниках…

Он надвигался, и Луиза была вынуждена в ужасе попятиться.

— Отдадите сами, или желаете предоставить это мне? — его темные глаза азартно блеснули в свете факелов. — Я охотно проверю этот тайник. Собственноручно.

Намек был вполне прозрачным — мерзавец намеревался обыскать ее. Дальше вести эту игру было глупо. Луиза облизала губы:

— Вы ошиблись, сударь, я не мадам де Ларош-Гийон. Я мадемуазель де Монсо, а это, — она кивнула в сторону, — мой отец. Барон де Монсо дю Рошар. И наш слуга. Мы едем в Брез, в обитель. Молиться.

Разбойник сначала недоуменно смотрел в пустоту, потом словно очнулся, оглядел Луизу растерянным взглядом, отстранился почти брезгливо.

— О да… Всему виной темнота и мое неважное зрение. Какая же вы, к дьяволу, герцогиня! Если вы — герцогиня, то я, — он хрипло хохотнул, — король!

Луиза с облегчением выдохнула. Уже намерилась подбежать к отцу, раз недоразумение разрешилось, но мерзавец резко подался вперед и прижал ее к карете всем телом. Дышал прямо в лицо винными парами:

— Она поехала через Ла-Перш, верно? — в голосе слышалась ярость.

Луиза уперлась руками в его бычью грудь, пытаясь оттолкнуть:

— Я не знаю. Богом клянусь! Я никогда не встречалась с герцогиней Ларош-Гийон. Мы с отцом едем из Рошара в Брез. В монастырь. Забирайте все и позвольте нам продолжить путь.

Главарь поджал губы:

— Клянусь душой, вы лжете, сударыня. Иначе, какого черта вы всем святым семейством шатаетесь по ночным дорогам? Практичные и благоразумные люди находят в подобном случае постоялый двор. А заботливые отцы берегут своих… девиц. Конечно, если у девиц еще осталось что-то, что можно было бы сберечь. Стало быть, вы все уже растеряли?

Грязный намек был омерзителен. Луиза бы с удовольствием влепила этому ничтожеству пощечину, если бы только могла освободить руки.

— Вы отвратительны.

Мерзавец навалился еще сильнее:

— А вы чертовски аппетитны, клянусь душой! И чтобы вам было спокойнее, сударыня, спешу сообщить, что я дворянин.

— Дворянин, который промышляет на дорогах, марая дворянскую честь? — Луиза понимала, что слова могут быть опасными, но не находила в себе благоразумной выдержки. Она была глубоко оскорблена.

Наглец грустно усмехнулся:

— У всех свои причины, моя красавица. Кто-то имеет причины, чтобы выйти на дорогу, а кто-то — проезжать ночью через лес Тронсе…

Луиза пыталась вырваться, но это вызывало на лице главаря лишь улыбку. Впрочем, как и на рожах факельщиков, которые услужливо стояли рядом, давая больше света. Происходящее доставляло им удовольствие.

— По-вашему, никто в целом свете не проезжает по лесу ночью?

— Отчего же, сударыня. Тот, кто очень торопится. В таком случае, каковы же должны быть ваши грехи, если вы так стремитесь в обитель, чтобы скорее отмолить их?

— Они, уж точно, не страшнее ваших. Поэтому желаю вам тоже, как можно скорее, озаботиться спасением души.

Главарь вновь усмехнулся:

— Пожалуй, вы правы, моя красавица. Я так и сделаю… только, как следует, согрешу напоследок, чего и вам желаю. Господу милее один раскаявшийся грешник, чем толпа постных праведников. — Он дернул Луизу на запятки кареты: — Здесь будет лучше. Подальше от глаз вашего почтенного батюшки.

Луиза похолодела, морозцем пробрало до корней волос:

— Вы не посмеете! Пустите меня!

— Ну… — мерзавец снял перчатку и провел по ее щеке шершавым пальцем: — Все вы так начинаете. А потом умоляете остаться.

— Пустите, прошу! Во имя всего святого. Не губите.

Он усмехнулся:

— Так вы еще девица… какой ценный клад. Я бы советовал вашему батюшке быть осмотрительнее и не возить такое сокровище со столь ничтожной охраной. Тем более, по ночам.

Слезы наворачивались на глаза. Луиза колотила слабеющими руками в широкую грудь мерзавца:

— Если в вас есть хоть капля чести, оставьте меня.

— Оставлю, — он усмехнулся. — Потом непременно оставлю.

Вдруг Луиза вздрогнула всем телом, услышав другой мужской голос.

— Оставите сейчас же, раз дама об этом просит!

Мерзавец неожиданно замер, его наглое лицо исказилось страхом. Снова послышался тот же голос, приятный и насмешливый:

— Сейчас я начну считать до трех, и с каждым счетом вы, месье, станете делать шаг назад. Вы, двое, — он обратился к факельщикам, — воткните факелы в землю, бросьте оружие и отойдите на пять шагов. Иначе в вашем предводителе появится дыра. Вы окружены, господа, поэтому не советую делать глупости. Вы, за каретой, отпустите этого господина, иначе мои люди пристрелят вас прежде, чем вы дернетесь. Это будет глупая смерть.

В доказательство этих слов где-то совсем рядом прозвучал выстрел, который окончательно убедил негодяев.

Сердце Луизы отчаянно забилось — наверняка они отпустили отца. Этот незнакомец приказывал так, что ослушается разве что совершенный безумец. В его тоне было столько уверенности и какой-то скрытой силы, что хотелось безоговорочно довериться. Она с восторгом осознала, что неожиданный спаситель стоит позади разбойника — в отсветах факелов видела широкие поля его шляпы, но не различала лица. Судя по всему, он целил в спину наглеца из пистолета или острием клинка. Луиза повернула голову: факельщики растерянно таращились на главаря.

Тот прошипел:

— Чего встали? Делайте, что говорят… живо!

Разбойники отступили даже дальше, чем требовалось. На землю упали кинжалы и пистолеты.

Незнакомец повысил голос:

— Анри, собери оружие.

Тут же из темноты выскочил шустрый паренек, быстро пробежался и вернулся с приличной добычей. В неверном свете факелов казалось, что он очень молод, почти мальчишка. Лет пятнадцать, никак не больше.

Снова приказ:

— У этого тоже.

Глаза главаря полыхнули гневом. Он стиснул зубы, вынужденный терпеть, как мальчик с лязгом вытягивает его шпагу из ножен. Для дворянина это было настоящим унижением.

Незнакомец продолжил:

— Я начинаю счет, сударь. Раз…

Главарь, как и велели, сделал шаг назад, прожигая Луизу ненавидящим взглядом.

— Два…

Еще шаг.

— Три… Прекрасно. А теперь, когда вы оказались на почтительном расстоянии, принесите даме извинения за вашу грубость.

Негодяй медлил, но это было к лучшему. Луиза нервно оправила юбку, чувствуя в груди воинственную решимость:

— Мне не нужны извинения такого мерзавца!

Она подошла, занесла руку и со всей силой, на которую только была способна, отвесила звонкую пощечину, от которой зажгло ладонь. Разбойник зашипел и скривился, а незнакомец искренне расхохотался:

— Браво, мадемуазель!

Главарь пристально посмотрел на нее, испепеляя взглядом, процедил едва слышно:

— Такую пощечину сложно… позабыть… Не сомневайтесь.

Разбойников связали. Главарь больше не проронил ни слова, лишь косился голодным волком.

Луиза выглянула, спеша убедиться, что с отцом все в порядке — тот уже склонился над старым Пьером и помог ему сесть. Но отойти без благодарности не решилась. Она подняла голову:

— Мы все безмерно благодарны вам, сударь. Если бы не вы…

Она не выдержала и смущенно отвела глаза, чувствуя, что предательски заливается краской. Сердце колотилось так сильно, что становилось страшно. Она уже почти позабыла обо всем кроме этого нестерпимого смущения и испытывала настоящий стыд от вывороченного рядом жалкого содержимого дорожного сундука. Стыдилась своего скромного платья. Незнакомец казался в свете факелов таким красивым, что Луиза буквально теряла дар речи, а в груди пульсировало что-то незнакомо-странное. Высокий, темноволосый, в элегантном, нарочито-простом дорожном платье, которое лишь оттеняло блеск чистых серых глаз и четкие черты. Рядом с ним Луиза почувствовала себя жалкой дурнушкой, недостойной такого спасителя.

Пауза неловко затягивалась. Чтобы скрыть неловкость, Луиза вновь посмотрела на разбойников.

— Что будет с этими людьми?

Незнакомец усмехнулся, сверкнув полоской ровных белых зубов:

— Я доверю их судьбу вам. Вершите, сударыня. Можете казнить или миловать. Как будет угодно.

Луиза даже замерла от неожиданности. Внутри пахнуло холодом, и она на миг забыла о смущении:

— Я?

— Я считаю это справедливым. Так что мне с ними сделать?

Она снова молчала. Наконец, решительно покачала головой:

— Что угодно, только сохраните им жизнь. Не хочу брать на себя грех. Мы едем в монастырь в Брезе. Не хочу пересечь порог обители, обагрившись кровью.

Собеседник кивнул, вновь улыбнувшись:

— У вас мягкое сердце… третье достоинство. Кто бы мог подумать…

Луиза нахмурилась:

— Третье?

Он кивнул:

— Да, сударыня. Судя по всему, вы состоите из одних достоинств, которые сделают честь любой женщине. Красота, доброта и добродетель. Это такая редкость, мадемуазель… особенно при дворе. — Он помолчал несколько мгновений и окликнул мальчика: — Анри!

Тот подбежал незамедлительно:

— Слушаю, монсеньор?

— Отведите их в лес и привяжите. Предоставим Господу своей волей решить их судьбу.

Луизу точно ошпарило — монсеньор… Это означало, что этот человек, по меньшей мере, герцог. Вот так, на ночной дороге?.. Она готова была провалиться от неловкости. Анри ушел, а незнакомец, будто опомнившись, снял шляпу и почтительно склонил голову:

— Я был неучтив, сударыня. Луи д`Отье герцог де Виллар, к вашим услугам…

Луиза готова была провалиться от смущения. Она мгновенно забыла о своем страхе, об ужасной сцене, которая разыгралась тут всего несколько минут назад, об опасности, только что грозившей отцу и ей самой. Да и о причине, вынудившей отправиться в Брез. Мэтр Бурделье в ее воображении мгновенно раздулся, как мыльный пузырь, и лопнул, исчезнув без следа. Остался лишь стыд от того, что герцог де Виллар видит ее такой жалкой. Дурно одетой, просто причесанной. Этот вельможа назвал ее красивой, но то, без сомнения, была лишь банальная вежливость, о которой лучше забыть. Он принят ко двору. Не хватит фантазии даже вообразить, каких необыкновенных дам там можно встретить, какие туалеты, какие манеры, какое изящество!

— Вы смутились, сударыня?

В тоне герцога послышалась мягкая насмешка. Он стянул свою серую замшевую перчатку, завладел рукой Луизы и поднес к губам, задержавшись дольше, чем это требовала учтивость. Его губы показались раскаленными, и Луиза с ужасом почувствовала, что заливается краской до корней волос. Она молчала, и мысленно кляла себя за это. Теперь герцог сочтет ее дурочкой, которая не может связать и пары слов.

— Я действительно рад встретить в этом лесу такую очаровательную нимфу. И, тем более, оказаться полезным.

Казалось, де Виллар говорил искренне. Так хотелось в это верить… Он выпрямился, но все еще держал руку Луизы. А она даже не могла опомниться, чтобы отнять. Простояла бы так вечность, лишь бы не разрушить магию момента. Луиза впервые в жизни чувствовала этот необъяснимый трепет, заставляющий сердце колотиться так часто, что становилось страшно. Будто где-то внутри били крыльями бабочки.

Но отец все испортил… спешил к благодетелю, пошатываясь на неверных от пережитого ужаса ногах. Лицо лоснилось, он откуда-то выудил платок и утирался на ходу:

— Сударь! Сударь! Позвольте представиться: барон де Монсо дю Рошар, — он снял шляпу с жиденьким пером и согнулся, иступлено возя ею в пыли. Наконец, выпрямился — лицо стало пунцовым. Он кивнул на Луизу: — Моя дочь… Мадемуазель де Монсо. Скажите, ради всего святого, кому мы обязаны своим спасением?

По мере того, как герцог представлялся, лицо отца вытягивалось и бледнело. Луиза корила себя, но испытывала что-то вроде злорадства вперемежку с отчаянием. Почему отец не задержался еще какое-то время рядом с Пьером? Теперь ничего не возвратить… Стало досадно до слез. Она смотрела, как отец разливался в благодарностях соловьем, но герцогу эти излияния были откровенно скучны.

Анри избавил господина от отцовских вилеречий. Подошел, поклонился барону и обратился к герцогу:

— Все сделано, монсеньор.

Виллар удовлетворенно кивнул, посмотрел на отца:

— Мой паж. Анри де Париньяк.

Мальчик вновь поклонился, повернулся к Луизе:

— Сударыня… — но руки не поцеловал. Вдруг, посмотрел куда-то в сторону: — Монсеньор, мадам!

Луиза проследила его взгляд, и сердце оборвалось прежде, чем она успела подумать, насколько это глупо. Мадам… Разумеется, его жена… Луиза почти возненавидела эту незнакомую даму, показавшуюся в круге света. И стало стыло и тоскливо.

Дама изящно отвела от лица хлесткую ветку, покрытую молодой листвой:

— Во имя всего святого, кузен, что здесь происходит? Вы бросили меня и унеслись, словно за вами гнались черти.

Луиза с огромным трудом скрыла восторженную улыбку — кузен! Хвала Господу! Кузен! Но мысль о том, какая непреодолимая пропасть разверзалась между нею и Вилларом заставила снова помрачнеть. Воистину, глупости. Через несколько минут о них с отцом даже не вспомнят.

Герцог отмахнулся:

— Всего лишь горстка разбойников, мадам. Но они уже не опасны.

Луиза успела заметить, как красивое лицо дамы на мгновение напряглось, но тут же вернулась радушная улыбка. Эта женщина была просто ослепительна, несмотря на дорожную одежду и не самый юный возраст. Светловолосая, ясноглазая, с изумительным фарфоровым лицом и дивной шеей. Она казалась богиней, сошедшей с полотна искусного мастера.

Виллар подошел к ней:

— Мадам, позвольте представить вам барона де Монсо дю Рошар и его прелестную дочь мадемуазель Луизу. Барон, перед вами ее светлость герцогиня де Ларош-Гийон.

Отец вновь принялся возить в пыли шляпу, а Луиза присела в реверансе, думая о том, что именно этим именем назвал ее разбойник. Ларош-Гийон… Но сама мысль о том, что ее могли хоть на мгновение перепутать с такой блестящей дамой откровенно льстила.

Герцогиня одарила ее ослепительной улыбкой:

— Мадемуазель де Монсо, вы чрезвычайно хороши.

Луиза вновь поклонилась, сама не своя от восторга:

— Благодарю, мадам.

Та повернулась к кузену:

— Виллар, заканчивайте здесь! Я хочу, наконец, добраться до кровати, пусть и монастырской, но не подыхать ночью в дорожной тряске!

Герцогиня тоже направлялась в Брез для ночлега и любезно согласилась подвезти в своем экипаже Луизу с отцом. Распряженных лошадей повел Анри. Баронскую карету пришлось бросить, немного стащив в кусты. Починят утром, когда пришлют тележника из монастыря. И тогда отец сможет уехать домой… если все же не смягчится…

Луиза предпочитала об этом не думать. После, утром. А сейчас… хотелось насладиться этим странным вечером, невероятным знакомством. И не омрачать тягостными мыслями.

Больше всего она надеялась, что герцог де Виллар тоже окажется в экипаже, но тот тронулся верхом впереди кареты вместе со своим пажом. Удастся ли увидеть его утром? Перед тем, как они уедут навсегда?

Сундук Луизы приладили на запятках герцогского экипажа, там же устроился старый Пьер, который, к счастью, оказался не ранен, а просто сбит с ног и перепуган. Но было жаль девушку-служанку, которую мадам де Ларош-Гийон немилосердно прогнала к кучеру на козлы, несмотря на то, что в салоне вполне можно было отыскать место. Будто просто не хотела ее присутствия.

Экипаж тронулся, плавно закачался, почти без скрипа. Здесь пахло необыкновенными тонкими духами герцогини, и этот запах казался поистине райским. В салоне покачивались два масляных фонаря, и Луиза, сидящая рядом с отцом спиной к дороге, могла хорошо видеть напротив мадам де Ларош-Гийон, но опускала голову, боясь показаться бестактной. Но та цепко перехватывала каждый ее взгляд. И отчего-то становилось не по себе.

Отец, не желая казаться невежей, завел непринужденный разговор, но выходило плохо — он не привык к подобному обществу. Да и говорить было особо не о чем: что интересного он мог сказать этой блестящей даме?

Мадам какое-то время лениво обмахивалась веером, пристально глядя на смущенную Луизу, сложила его и обратилась к отцу:

— Позвольте узнать, зачем вы направляетесь в обитель, барон?

Луиза краем глаза посмотрела на отца, и сердце кольнуло. Отказался он от своих намерений или нет? Отец медлил, и она решила опередить с ответом. Какое-то чутье нашептывало, что это будет правильно.

— Чтобы я стала послушницей у цистерцианок.

Мадам де Ларош-Гийон на мгновение недоуменно замерла, вдруг звонко рассмеялась, бесцеремонно шлепнув отца по колену веером:

— Право, барон, скажите же, что ваша очаровательная дочь большая шутница!

Луиза напряглась, ожидая ответа. Отцу было неловко, она это чувствовала.

— Это истинная правда, мадам. Таково решение моей дочери.

Значит, он не переменился, иначе бы опроверг…

Герцогиня серьезно посмотрела на Луизу:

— Вы так набожны, дитя мое?.. Не слишком-то от вас несет монашенкой.

Она загадочно и многозначительно улыбнулась, и Луиза с ужасом поняла, что мадам все видела. То, как Виллар целовал ей руку. И с каким, должно быть, глупым видом Луиза смотрела на него. Пресвятая Дева! Какой же стыд!

Соврать она сочла недостойным:

— Нет, мадам. Таковы обстоятельства…

Герцогиня фыркнула:

— Я бы хотела узнать о них. Надеюсь, господин барон сочтет возможным утолить мое любопытство.

Казалось, эта поездка превращается для отца в пытку. Он бесконечно ерзал на подушке, утирался платком, сопел. Ему было стыдно посвящать эту блистательную даму в семейные дела, но он, все же, решился ответить:

— К моей неловкости, мадам, я вынужден признать, что мы весьма небогаты… хоть род де Монсо никогда ничем… — он подбирал слова, и это становилось невыносимо.

Мадам перебила его:

— Итак, вы бедны, барон. Я это прекрасно поняла.

Отец нервно утерся платком и не находил, как начать дальше. Луиза решила избавить его от мучений.

— Я старшая дочь, мадам. Помимо меня есть еще четверо. Наше финансовое положение оставляет желать лучшего, и отец, желая устроить мое будущее…

Герцогиня вновь перебила:

— …нашел вам отвратительного жениха, моя дорогая? Не так ли?

Луиза сглотнула, опустила голову:

— Торговца серебром мэтра Бурделье…

Мадам улыбнулась, неожиданно взяла Луизу за руку и сжала ее ледяные пальцы:

— Судя по степени вашего отчаяния, дитя мое, этот мещанин, к тому же, уродлив и стар…

Луиза опустила голову еще ниже:

— Да, мадам. — От восторга, охватившего совсем недавно, не осталось и следа. Точно прервался прекрасный сон. — Я ответила, что если отец настаивает на этом браке…

Мадам в знак протеста выставила ладонь и покачала головой:

— Дальше не хочу даже слышать! Если начать считать, сколько жизней сгубили благонамеренные отцы, то клянусь Господом, в аду наберется отдельный котел!

Луиза подняла голову, с восторгом смотрела на эту блестящую женщину, которая осмелилась сказать то, о чем остальные предпочитают молчать. Она ее уже почти обожала. Мадам выглядела воодушевленно и даже воинственно. Но отца было жаль. Казалось, он готов был просто провалиться от стыда, и Луиза уже корила себя за откровенность.

Герцогиня какое-то время сидела молча, нервно обмахиваясь веером. Будто ждала, когда уляжется ее возмущение. Наконец, с треском закрыла веер и решительно посмотрела на отца:

— Господин барон, я желаю принять участие в судьбе вашей прелестной дочери. И не стерплю от вас никаких возражений.

Тот потерял дар речи.

— Вам надлежит в ближайшее время доставить мадемуазель в столицу, где она займет место в моей свите. От вас не понадобится никакого содержания — эти расходы я возьму на себя. Нечего такой красавице хоронить себя в монастыре.

Луизе показалось, что с отцом вот-вот сделается припадок. Он снова побагровел, не в силах вымолвить ни слова. Наконец, взял себя в руки, выпрямился:

— Ваша светлость оказывает нашему семейству несказанную честь…

Луиза и сама не верила. Что-то гаденькое нашептывало, что мадам сейчас рассмеется и обернет все в шутку. Но та вложила в руку Луизы неизвестно откуда взявшийся красный бархатный футляр, украшенный серебром:

— Это не подарок, дитя мое. Это залог, который вы обязаны будете мне вернуть, когда мы вновь увидимся. Чтобы ваш батюшка не передумал… Спрячьте это, как следует, и берегите, как зеницу ока.

Луиза не осмелилась смотреть, что внутри. С благоговением приняла футляр и прижала к груди, все еще не веря, что такое чудо происходит именно с ней:

— Да, мадам.

Луиза все еще никак не могла до конца поверить в происходящее. Даже, несмотря на то, что прошла целая неделя. Пребывала словно в сказочном сне. Старалась воскресить в памяти все до мельчайших деталей, особенно то, что касалось герцога. И при воспоминании о нем сердце неизменно заходилось, отзываясь в груди странным томлением. Одновременно безумно приятным и тягостным. Почти невыносимым, когда она думала о том, какая пропасть их разделяла. Наверняка даже мадам де Ларош-Гийон было не под силу совершить невозможное, как бы та не благоволила. Нельзя забываться до такой степени… Но окрыляла мысль о том, что Луиза получит возможность иногда видеть его. Может, даже говорить. Ведь де Виллар наверняка станет навещать мадам. Кажется, они были в теплых родственных отношениях. И, особенно сейчас, хотелось безоглядно верить в чудо. В то, что теперь начнется все самое необыкновенное. В столице Луиза просто обязана быть счастливой!

Тем не менее, отец не разделял этого оптимизма. С той самой памятной ночи он был чернее тучи. И всю дорогу обратно в Рошар снова молчал, будто Луиза кругом была виновата. Да, конечно же, он злился, потому что его планы пошли прахом. Но искренне удивляло другое: неужели отец был настолько самолюбив, что оказывался не в силах порадоваться за собственную дочь, перед которой вдруг открылись такие перспективы? Луиза подозревала, что тогда, в монастыре, он искал встречи с мадам, чтобы отказаться от предложения, но, к счастью, ничего не вышло. Монахини женской обители мужчин не пускали дальше гостевого дома, а утром сказали, что господа уехали затемно. И теперь барон де Монсо остался с обещанием, которое дал герцогине, приняв ее покровительство. И залог…

Бархатный футляр так и манил. Конечно, еще тогда, в монастыре, Луиза не удержалась от любопытства и заглянула внутрь. Украдкой, будто ее могли застать на месте преступления. Сердце замерло, когда щелкнул крошечный замочек, и взгляду предстало ослепительное содержимое небольшого продолговатого футляра — элегантная брошь. Каплевидная жемчужина на голубой атласной ленте, завязанной бантом. От восхищения вздох застрял в горле — Луиза никогда не видела подобной красоты. Верх вкуса и изящества! И теперь по несколько раз на дню она тайком от всех примеряла и любовалась в своей комнатушке.

Сейчас закатный луч бил в оконце, и жемчужина горела золотисто-розовым. Луиза держала маленькое ручное зеркальце, подставлялась под свет, не в силах оторвать взгляд от мягкого перламутрового блеска и переливов лучшего атласа. Даже ее коричневое суконное платье, украшенное на вороте этой великолепной брошью, преобразилось почти до неузнаваемости. Перестало быть убогим и унылым. И сразу глаза казались ярче, кожа — белее, шея — изящнее. И сама она будто приобретала какой-то вес, становясь кем-то другим, кем-то значимым. Ей так хотелось быть похожей на мадам де Ларош-Гийон…

Скрип двери заставил Луизу вздрогнуть, и она едва не выронила драгоценность. Цепко зажала в кулаке и только потом опомнилась, что великолепный голубой бант теперь смят. Она порывисто повернулась и увидела сестру Франсуазу. Та была младше на полтора года, и самой противной из девочек, самой завистливой. Вечно высматривала и вынюхивала, чтобы всем разболтать.

Франсуаза поджала губы, прищурилась. Ее лицо стало острым и крысиным. Она была бы очень милой, если бы не эта вечная гримаса.

— Что это у тебя? Откуда?

Луиза инстинктивно убрала руку за спину:

— Ничего. Уходи отсюда, я тебя не звала.

Вместо того, чтобы выполнить просьбу, сестра шагнула в комнату:

— А ну, покажи! В руке — я все видела!

Луиза подняла голову:

— Видела — и видела. Это не про твою честь.

Франсуаза нагло вошла, прикрыла за собой дверь:

— Уже зазналась, сестрица? Воображаешь себя придворной дамой? — Она натянула гадкую улыбку: — Ну, воображай, сколько влезет. А на деле станешь выносить за своей мадам ночные горшки — большего тебе не доверят. И я первая посмеюсь, когда ты вернешься, поджав хвост!

Луиза чувствовала, как внутри закипает:

— Не говори глупости. Я не вернусь! Мадам нашла меня красивой и достойной своего общества!

Франсуаза хохотнула:

— Для ночного горшка!

Хотелось вцепиться мерзавке в волосы и вырвать клок, чтобы дальше было неповадно, но Луиза старалась сдержаться. Завтра она уезжает — глупо было ссориться на прощанье и омрачать такое событие. Ни с кем. Даже с Франсуазой. Сестра попросту завидовала — едва ли ей самой представится подобный случай.

Луиза глубоко вздохнула, постаралась взять себя в руки.

— Давай не будем ссориться.

Франсуаза с готовностью кивнула:

— Давай. При условии, что покажешь то, что в руке. Иначе я сейчас все расскажу отцу.

Луиза опустила голову, лишь сильнее сжала кулак:

— Рассказывай, кому хочешь. Уходи отсюда.

Показать брошь сестре, чтобы та окончательно спятила от зависти — ну, нет! И, уж, конечно, она не поверит, что украшение нужно вернуть. И, как бы ни ужасно было такое думать, но Франсуаза может и украсть, а потом ни за что не признается, хоть режь. Луиза знала это наверняка. И тогда всему конец. Как она посмотрит в лицо мадам?

Она повторила:

— Уходи, прошу.

Сестра даже не шевельнулась, лишь шарила цепким взглядом по комнате, в надежде заметить еще что-нибудь. Луиза поздно осознала, что та смотрит на бархатный футляр, лежащий на постели. Франсуаза оказалась быстрее. Метнулась с проворством змеи, и уже зажимала футляр в руке. Развернулась, чтобы выбежать, но Луиза успела ухватить ее за юбку. Они рухнули на пол и покатились, как драчливые мальчишки, с бранью и визгом. Сестра была худющей, но неожиданно сильной и прыткой. Еще ни разу в жизни Луиза не дралась с ней вот так, по-настоящему, даже в детстве. Тетушка Аделаида всегда успевала вовремя разнять.

Наконец, Луизе удалось выбить футляр из цепкой руки сестры. Тот со щелчком отлетел в темный угол, под табурет. Она молча вытолкала Франсуазу за дверь, заперла на засов и кинулась на колени, подбирая бесценную вещь с пола. Похолодела от ужаса, понимая, что футляр был сломан…

Слезы выступили мгновенно, и Луиза уже ничего не видела перед собой. От обиды, от стыда, что не смогла сберечь дорогую вещь, которую ей доверили. Что теперь скажет герцогиня?

Луиза нервно утерла лицо, с опаской смотрела на сломанный футляр. Он распахнулся, и было ясно видно, что с одного уголка отстала внутренняя обшивка, топорщилась. Луиза в ужасе замерла, но постаралась не паниковать. Кажется, все было не так ужасно, как показалось. В остальном футляр был цел, лишь испачкался в пыли. Она наскоро обтерла его собственной юбкой, запалила свечу и внимательно осмотрела повреждение. Выдохнула с облегчением. Подкладку можно было заправить обратно, нужно только найти иглу, чтобы сделать это аккуратно.

Луиза достала из шкафчика свою рукодельную корзину, к которой давным-давно не прикасалась, нашла игольницу и стала аккуратно прижимать стальным острием торчащий уголок. Но ничего не выходило, и, в конце концов, подкладка полностью отошла под легкий щелчок и теперь топорщилась, подобно книжной странице. Но под ней отчетливо виднелся белый прямоугольник сложенной бумаги. Тонкой, как вуаль…

Луиза с осторожностью тронула находку, развернула дрожащими пальцами, обнаружив длинную полосу, убористо и тонко исписанную. Наклонилась к свече, пытаясь прочесть, но ничего не выходило. Буквы казались знакомыми, но слова никак не складывались. Другой язык? Может, мадам так хранила дорогую сердцу записку от поклонника? И просто позабыла о ней в свете всех событий?

Луиза опустила бумагу на колени, объятая каким-то странным чувством. Ее даже бросило в пот. Это явно был тайник, но… Ей вдруг стало стыдно, что она невольно проникла в чужую тайну. Тем более, в тайну мадам де Ларош-Гийон… А, может, и не в тайну вовсе? Если бы это было тайной — стала бы мадам так рисковать, доверяя ее чужому человеку? Конечно, нет…

Луиза аккуратно сложила бумагу, стараясь не помять и не порвать, вернула в футляр. Потайная створка легко захлопнулась при нажатии, и раздался едва уловимый щелчок, будто сработала крохотная пружинка. Луиза расправила атласный бант, уложила брошь на место и захлопнула крышку.

Что бы это ни значило — она никому ничего не скажет. Будто ничего не видела.

Франсуаза, конечно, никому ничего не сказала — понимала, что схлопочет. Тем более, перед самым отъездом Луизы отец ходил чернее тучи, а тетушка была бледнее обычного. Аделаида переживала, сомневалась. Но лишь от любви и заботы — тут не было места другим чувствам. Даже возникала мысль довериться тетушке, рассказать, потому что она одна по-настоящему умела понять, если только не считать этого отвратительного сватовства. Но не решилась. Как говорят крестьяне: «Знают двое — знает и свинья». Но по-настоящему пугало, что не позволят уехать…

Эту ночь Луиза так и не смогла уснуть. Ворочалась, слушая, как часто колотится сердце. Тонула с головой в радужных мечтах, одновременно понимая, насколько это было глупо и наивно; наверняка очень многое будет совсем иначе. Но не могла ничего с собой поделать. Бесконечно представляла, как приедет в столицу, как радушно примет ее мадам де Ларош-Гийон. И как научит всему, чтобы сделать достойной своего общества. Она уже мнила себя первой дамой при дворе герцогини. Незаменимой, посвященной во все тайны. Может, даже в тайну футляра… Но Луиза твердо решила ни в чем не сознаваться — это казалось единственным разумным вариантом. И от этой мысли становилось спокойнее. Она ничего не знает — хоть режь! Но в уши уже заползала прекрасная музыка, перед глазами кружился калейдоскоп цвета и блеска, нос улавливал изысканные ароматы дорогих духов. И во всем этом многообразии неизменно присутствовала высокая фигура герцога де Виллара…

На заре в дверь протиснулась Нинон с кувшином теплой воды и сытным завтраком. Помогла одеться. Когда служанка вышла, постучалась тетушка Аделаида. Окинула Луизу сосредоточенным взглядом:

— Хорошо, ты уже готова. Все собираются во дворе.

Луиза лишь кивнула. Сглатывая подступающий к горлу ком, кинулась на шею, крепко обняла:

— Тетушка! Все равно боязно!

Та обняла в ответ:

— Новое — всегда боязно. Потому что не знакомо. — Она усадила Луизу на кровать, опустилась рядом: — Голубка, пообещай мне — что ты вернешься в родной дом, если там тебе будет плохо.

Луиза промолчала, лишь снова кивнула. Как бы давала обещание и одновременно не давала. И тут же перед глазами всплыло крысиное личико Франсуазы, которая говорила, что Луиза вернется, поджав хвост. И эта гадость про ночной горшок…

Кажется, тетушка сердцем чувствовала эти мысли, хоть и не слышала. Привычно обняла и сидела, покачивалась, будто баюкала:

— Всегда помни, что у тебя есть дом, твоя семья. Что бы ни говорил отец. Он — мужчина, он боится показаться мягкосердечным. К тому же, ты прекрасно знаешь его упрямство. Будет страдать, но ни за что не признается. — Аделаида вдруг отстранилась, заглянула в лицо Луизы: — И ведь ты — тоже. Одной вы с ним упертой породы!

Луиза невольно улыбнулась, понимая, насколько та права. И в то же время искренне недоумевала, каким чудом Аделаида оказалась совершенной противоположностью брату. На глазах тетушки проступили слезы. Она нервно смахнула их, стараясь держаться:

— И не забывай, что ты благородной крови. Ты — де Монсо. Это древнее и честное имя. Я знаю, в столице полно выскочек, вчерашних буржуа, купивших дворянство. Как бы ни были они богаты — твое имя стоит дороже. Неси его с гордостью и не склоняй головы. — Аделаида порывисто расцеловала Луизу в обе щеки, отстранилась. — И береги свою честь, голубка, богом заклинаю. Честь и доброе имя — это все, что у тебя есть. И красота здесь, скорее, зло, чем благо. В столице много соблазнов и много подлецов. — Она вздохнула: — Я видела, как ты меняешься, стоит только заговорить о герцоге де Вилларе. Ты им очарована. Одна надежда — уповать на Господа и на то, что этот вельможа не окажется бесчестным человеком.

Луиза порывисто опустила голову, чувствуя, как щеки нестерпимо запекло. Стало стыдно до звона в ушах. Она даже не подозревала, что это так заметно. Аделаида лишь грустно вздохнула:

— Крепко запомни: играть с твоей честью непозволительно никому. Ни герцогу, ни даже самому королю. Не забывай это. Искренен лишь тот, кто предлагает законный брак. Я всей душой надеюсь, что мадам де Ларош-Гийон окажется добрым покровителем. Сумеет уберечь тебя от бед. Может статься, при ее протекции для тебя найдется в столице подходящая партия…

Тетушка не договорила, видно, сочла, что слишком размечталась. Она уже не могла сдержать слез и терла глаза собственноручно вышитым платком.

Луиза не знала, что говорить. Чувствовала себя в каком-то лихорадочном мороке. Уже уезжала, но все никак не могла поверить. Казалось, сейчас откроет глаза, и все исчезнет. И не будет ни столицы, ни мадам де Ларош-Гийон… ни герцога. О реальности происходящего напоминал лишь драгоценный футляр, надежно спрятанный за корсажем, хоть это и причиняло заметные неудобства. Надежнее места Луиза попросту не придумала.

Тетушка Аделаида шумно высморкалась, снова утерла глаза. Порылась в складках платья и вложила что-то холодное в ладонь Луизы:

— Вот, возьми…

Она убрала руку, и Луиза увидела нитку крупного ровного жемчуга и такие же серьги с подвесами. Лишь недоуменно подняла глаза:

— Тетушка, да что вы… Откуда?

Та кивнула:

— Это жемчуг моей матушки — он перешел мне по наследству, как к дочери. А я хочу отдать тебе. Может, он старомоден, его носили еще наши прапрабабки, но он украсит тебя.

Луиза покачала головой:

— Я не возьму! Оставьте и носите. Вы же станете красавицей!

Аделаида согнула ее пальцы в кулак, сжала:

— Возьмешь. И станешь носить. А мне здесь все равно ни к чему. К тому же, твой отец считает, что все давно продано. А увидит — так при случае заложит. — Тетушка вдруг помрачнела, заглянула в глаза: — Дай бог, чтобы все у тебя сложилось, голубка, но если будет необходимо — продай это.

Луиза отчаянно замотала головой:

— Никогда не продам.

Аделаида промолчала, лишь едва заметно улыбнулась. Поднялась, выглянула в оконце, повернулась:

— Надо идти, все собрались…

Луиза кивнула, но теперь вместо ликования чувствовала грусть. И хотелось уехать, и не хотелось… Столица представлялась прекрасной сказкой, но на деле ждала лишь неизвестность.

Она спрятала жемчуг туда же, за корсаж. Набросила на плечи дорожный плащ, взяла перчатки. Окинула напоследок комнату тоскливым взглядом, прекрасно понимая, что едва она уедет со двора, как сюда переберется мерзавка Франсуаза… Но прошлое всегда надо оставлять в прошлом. Так правильно…

Во дворе собрались все домочадцы. Вытянулись у кареты. Сестры были еще в сорочках и ночных чепцах, кутались в шали. Франсуаза бесцеремонно зевала. У приготовленного экипажа в отсветах факелов стоял одетый в дорогу старый Пьер и трое крепких парней, нанятых в деревне — будут сопровождать.

Луиза простилась со слугами, расцеловала брата, младших сестер. Чмокнула в щеку Франсуазу, но та вместо поцелуя склонилась к уху и прошептала:

— Помни про ночной горшок, дорогая сестрица.

Луиза сделала вид, что ничего не слышала, лишь улыбнулась, наблюдая, как на лице сестры гаденькая радость сменяется откровенным разочарованием:

— Желаю тебе счастья, сестра. Надеюсь, отец отыщет тебе хорошего мужа. Не хуже, чем мне.

Аделаида поцеловала ее в обе щеки:

— Пиши, голубка, как только представится возможность. Я буду ждать. Благослови тебя Господь.

Луиза поцеловала ее в ответ:

— И вас, тетушка. Думаю, меня несложно будет отыскать через мадам де Ларош-Гийон.

Когда Луиза поравнялась с бароном де Монсо, то невольно опустила голову:

— Благословите, отец.

Тот казался растерянным. Наконец, поцеловал в лоб:

— Доброй тебе дороги, дочь моя. И… что бы ни случилось, не забывай о нас. И, как бы я ни оказывался порой неправ… — эти слова явно давались с трудом, — всегда помни, что я люблю тебя.

Луиза чувствовала, что уже начинала давиться слезами.

— И я вас, отец.

Не желая затягивать невыносимое прощание, она села в экипаж. Смотрела в оконце, как карета выехала со двора, спустилась по старому валу и понеслась в рождающуюся зарю. На этот раз они ни за что не поедут через лес Тронсе. Сейчас дорога пролегала крюком по равнине через Ла-Перш.

Дорога казалась бесконечной, а ужасающая тряска сводила с ума. Луиза все время вспоминала плавное движение экипажа герцогини, и от этого становилось еще невыносимее. Порой даже подкатывала тошнота, а лицо словно кололи тысячи невидимых иголок. Но от стоянки до стоянки, от ночлега до ночлега все начиналось заново и казалось воистину кошмарным. Старый Пьер берег лошадей и карету, и порой можно было бы просто неспешно идти пешком — выходило бы едва ли не быстрее.

Чем ближе оказывалось к столице, особенно у оживленных трактов, тем сложнее было сговориться о комнате на ночь. Требовалась всего одна, и Луиза не была привередливой, но трактирщики неизменно разводили руками и поджимали губы. А потом начинали вытягивать деньги, которые и без того утекали на глазах. Скромная сумма, выделенная в дорогу бароном де Монсо, оказалась совершенно ничтожной. Он давно не выезжал дальше Бреза, Мулена или Монлюсона и понятия не имел, каковы цены на подступах к столице. Луиза подозревала, что отец и сам догадывался. Это объясняло его довольно странное и рискованное решение не сопровождать дочь. Иначе поездка вышла бы почти в два раза дороже, потому что в их положении селиться вдвоем в одной комнате было недопустимо. А если прибавить к этому обратную дорогу… Отец поступил разумно.

К вечеру шестого дня, когда на горизонте показались яблоневые сады и черепичные крыши Баньё, в распоряжении Луизы оставался всего один ливр, семь су и девять денье… Теперь оставалось лишь молиться о том, чтобы этого хватило на ночлег. Безденежье и чудовищная дорожная усталость окончательно стерли следы былого восторга, и за эту неделю Луиза будто даже повзрослела. Пути назад попросту не было, а вся надежда оставалась лишь на обещанную благосклонность мадам де Ларош-Гийон. И именно сейчас она почему-то казалась как никогда призрачной.

Этой ночью просто необходимо было хорошо выспаться, чтобы был здоровый цвет лица и ясный взгляд, причесаться и переодеться в платье получше. Луиза не должна предстать перед мадам жалкой деревенщиной. Она до смерти боялась, что та может отказаться от своих слов.

Когда карета покатила по широкой центральной улице Баньё, уже смеркалось. Постоялый двор нашелся без труда. Здесь это было добротное каменное здание в два этажа. Яркий фонарь щедро освещал вывеску, на которой была намалевана дородная краснощекая бабища с огромной связкой золотых ключей. Корявая надпись гласила: «Ключница королевы». Для безграмотных на цепях под вывеской покачивалось традиционное изображение снопа на посеревшей от дождей деревяшке.

Карета остановилась у двери, старый Пьер, считавшийся старшим слугой, с трудом сполз с козел и какое-то время стоял на полусогнутых. Зря отец отрядил его — старику этот путь оказался почти не по силам. Но из всех четверых один только Пьер знал, как положено вести себя слуге приличного дома. Наконец, он выпрямился, одернул сюртук, поправил шляпу.

Зарешеченное оконце в окованной двери открылось прежде, чем Пьер успел взяться за дверной молоток. В светлом квадрате показалось круглое лицо, до странности похожее на лицо дородной бабищи с вывески:

— Что угодно господам в такой час?

Старик приосанился:

— Моя благородная госпожа желает остановиться здесь на ночлег.

Бабища перевела взгляд, цепко оглядела Луизу, стоящую у кареты, завернувшись в плащ. Посмотрела по сторонам, пересчитала всех визитеров и для верности поглазела на герб на дверце экипажа. Наконец, раздался скрежет отпираемого засова, и дверь открылась. Женщина занимала тучной фигурой весь проем. Волосы прикрывал белый чепец, передник заткнут углами за пояс, на котором позвякивала внушительная связка ключей. Из суконного корсажа буквально вырывалась необъятная грудь, на которую без зазрения совести таращились парни-провожатые. Из дома потянуло жареным луком и мясом, и Луиза невольно сглотнула моментально проступившую слюну. Есть хотелось смертельно.

Хозяйка заведения вновь бесцеремонно уставилась на Луизу, но, все же, поклонилась:

— Прошу, сударыня. Только не обессудьте — у нас по-простому. Я мадам Триголе, хозяйка.

Луиза кивнула, проходя в помещение:

— Мадемуазель де Монсо. Мне нужна чистая комната и легкий ужин. И горничная, которая поможет раздеться и привести в порядок платье.

Общий зал был совершенно безлюден и мрачен в свете единственного фонаря. Похоже, все постояльцы разбрелись по комнатам. Луиза развязала тесемки плаща, наслаждаясь влажным дымным теплом. Заметила настороженный взгляд хозяйки. Скромность туалета ту совсем не обрадовала. Брови трактирщицы поползли вверх:

— Разве мадемуазель путешествует без горничной?

Этот вопрос уже не удивлял. После первой же остановки Луиза сочинила вполне пригодную версию, которую рассказывала уже без всякого смущения:

— Увы, сударыня, моя горничная серьезно заболела в дороге, и два дня назад пришлось оставить ее на попечение кармелиток. — Для особой достоверности она старалась произносить это с легкостью, присущей мадам де Ларош-Гийон, но внутри вся горела от этой лжи, боясь быть пойманной. — Надеюсь, Господь сжалится над ней. Но неотложные дела не позволили мне задержаться.

Мадам Триголе все еще елозила взглядом по платью Луизы, и становилось совсем неловко. В провинции люди были гораздо проще, а здесь создавалось ощущение, что эта бабища способна запросто вышвырнуть за порог. Трактирщица невпопад кивнула, видно, собственным мыслям:

— Комната имеется. Во втором этаже. Со свечой, чистыми простынями и окном. За ночь будет стоить семнадцать су.

Луиза лишь сцепила зубы от ужаса. Хозяйка даже еще не окончила расчет.

— Ужин, полагаю, только для вас?

Луиза сглотнула:

— Мои слуги тоже голодны. Обговорите это с Пьером.

Триголе пару мгновений постояла в задумчивости, прикидывая сумму:

— Ужин, услуги горничной, которые окажет вам моя дочь, место в конюшне и овес для лошадей. За все один ливр и пять су, мадемуазель. Если прибавить завтрак…

Луиза поспешно перебила:

— Завтрак не понадобится.

Та кивнула:

— Как угодно, сударыня. — Она посмотрела в сторону лестницы, ведущей на второй этаж, и истошно заорала: — Колет! Колет! А ну, спускайся, прислужи мадемуазель! Живо!

Луиза слышала лишь звон в ушах. Один ливр и пять су… Ее сковало ужасом. Это означало, что останется лишь два су и девять денье…

Дочь мадам Триголе оказалась высокой тощей девицей лет шестнадцати. На фоне своей пышнотелой яркой матери совершенно невзрачной, будто бесцветной. Она чем-то неуловимо напоминала Франсуазу. Может, колким взглядом, может, чем-то остреньким, мышиным. Девица произвела неприятное впечатление.

Колет проводила Луизу в комнату в самом конце коридора, запалила свечу. Внимательно смотрела, как парни внесли дорожный сундук и поставили у стены. Она постоянно болтала, но Луиза не слушала. Чтобы поскорее выпроводить хозяйскую дочь, она приказала раздеваться. Та ловко раскалывала булавки, расшнуровала корсаж. Ее тонкие длинные пальцы были необыкновенно проворными. Она взялась было за шнурок корсета, но Луиза отстранилась:

— Это оставь.

Девица сверкнула глазами:

— Снять положено. Да и шнуровка вон как разошлась — какая-то неумеха узлы вязала. Разве ж так одевают госпожу?

— Я сказала оставить, — Луиза даже отступила на шаг.

Колет осеклась, поджала губы, но глаза вновь остро кольнули:

— Хорошо, сударыня.

Девица замолчала и вышла за дверь, а Луиза никак не могла отделаться от неприятного скребущего чувства. Сама не знала, почему. Будто тяжелее дышалось. Хотелось даже распахнуть окно.

Ужин подали довольно приличный. Холодный цыпленок, кусок сыра, мягкая булка с яблочным вареньем и кувшин красного вина с местных виноградников. Луиза съела все без остатка, но вино едва пригубила — ее не оставляло чувство тревоги, и хотелось сохранить трезвый рассудок.

Луиза заперла дверь на засов, уже привычным жестом проверила тайник за планкой корсета, погасила свечу и легла в постель. Но, вопреки чудовищной усталости, сон не шел. Луиза время от времени проваливалась в липкую дремоту, но полноценным отдыхом это никак нельзя было назвать. Два су и девять денье…

Два су и девять денье…

Луиза знала адрес отеля мадам де Ларош-Гийон, но только сейчас задумалась о том, что герцогини попросту может не оказаться в столице. Отдаст ли она распоряжения на ее счет? Иначе не останется ничего, кроме как продать тетушкин жемчуг, чтобы прожить какое-то время. Но это представлялось самым последним шагом. Отчаянным.

Два су и девять денье…

Луиза будто в лихорадке вынырнула из полусонного морока, облизала пересохшие губы. Ее буквально сковало тревогой. Два су и девять денье… Но к этому беспокойству примешивалось еще что-то, что буквально ощущалось кожей, плыло в воздухе. Она замерла, перестала даже дышать, прислушиваясь. Стояла звенящая тишина, но Луиза отчетливо осознавала, что в комнате она не одна.

Темнота не была кромешной. Зеленоватый свет Луны все же вползал через мутные стеклышки окна, наполняя комнату густой тяжелой серостью. Но в глубине, у двери, было чернее, чем в самом глубоком погребе. Непроглядно.

Первая мысль — подскочить и закричать, но Луиза, напротив, — затаилась, повинуясь какому-то чутью. Старалась даже не дышать, притвориться крепко спящей. Но сердце колотилось так громко и так часто, что, казалось, способно выдать в звенящей тишине.

Луиза слышала едва уловимый скрип кожи — так скрипят башмаки. Лязг железа, шорох ткани, возня. Сомнений не было — этот кто-то беспардонно копался в ее дорожном сундуке. И она почти не сомневалась — это наверняка Колет, хозяйская дочка. Недаром та сразу не понравилась. И наверняка с благословения мамаши — та тоже не выглядела надежной. По всему выходило, в этом заведении еще и обворовывали постояльцев… Луиза испытала затаенное ликование от того, что предусмотрительно не сняла корсет. Конечно же, Колет что-то заметила, когда помогала раздеться. Вон как напирала — это неспроста! В сундуке особо не поживиться, но если эта мерзавка решит обшарить и саму Луизу… Что ж… Колет не крепче Франсуазы… и волосы у нее поредеют... Луиза, уж точно, ничего не отдаст — пусть хоть убивают. Явиться к мадам де Ларош-Гийон без доверенной вещи? Когда пути назад уже просто нет? Немыслимо и невозможно. Да и лишиться тетушкиного жемчуга!

Луиза все еще лежала, не шевелясь. До конца не верила, что Колет решится ее обыскать — это было бы совершенной низостью. Может, потопчется у двери и выйдет, как и вошла… Но все обвинения — только утром, когда рядом будут сопровождающие.

Вдруг Луиза похолодела, чувствуя, как вдоль позвоночника прошлось колким холодком. Она отчетливо помнила, как перед тем, как лечь, собственноручно заперла дверь изнутри на толстую железную задвижку… Тогда каким образом Колет тут оказалась? Или, все же… не Колет?..

Будто в подтверждение этим мыслям от окна пахнуло ночной свежестью. Судя по всему, оно было приоткрыто. Стало так страшно, что моментально заледенели пальцы, и Луиза на мгновение потерялась от ужаса. Кто это мог быть? Не находилось ни одной догадки…

Луиза боялась дышать, надеясь, что незнакомец удовлетворится багажом и уйдет, как пришел. Она отчетливо расслышала, как едва уловимо скрипнула закрываемая крышка сундука, этот кто-то встал в полный рост, и под его ногами скорбно застонала половица. Осторожный шаг. Еще один. И в серой мути лунного света обрисовалась призрачная фигура. Этого оказалось достаточно, чтобы понять, что это была вовсе не Колет. В комнате находился мужчина. В запертой комнате… Может, не самый высокий и крепкий, но мужчина — есть мужчина. И только Господь знал, что у него было на уме. Луиза невольно сглотнула, чувствуя, как пересохло во рту: тетушка так наставляла о чести, что было бы предельно глупо все потерять вот так… Господи, не допусти!

Незнакомец подкрался совсем близко к кровати. Какое-то время просто смотрел сверху вниз, вероятно, желая убедиться, что Луиза не проснулась. Эта выдержка стоила чудовищных усилий. Она скорее почувствовала, чем увидела из-под полуприкрытых век, что мерзавец наклонялся. Ощутила, как чужая рука осторожно шарила под подушкой, под которой было совершенно пусто. Наверняка искал кошелек… И вот ее шерстяное одеяло медленно поползло, оставляя Луизу совершенно беззащитной…

Выжидать дальше не было никакого смысла. И с каждой секундой становилось опаснее. К счастью, незнакомец освободил путь до двери, и при должной сноровке и смелости можно успеть добежать и открыть засов. Главное, чтобы этот негодяй не опомнился. Но была только одна-единственная попытка…

Луиза вскочила с истошным криком, от которого у нее самой зазвенело в ушах. Занесла правую руку и почувствовала, как длинные ногти прошлись по чужому лицу. Раздался сдавленный вскрик, и незнакомец резко отшатнулся. Луиза тут же кинулась к двери, не замолкая ни на мгновение, нащупала засов и истерично дергала. Наконец, выскочила на галерею вокруг общего зала и побежала прочь, на ходу стуча по стене кулаком.

К счастью, мерзавец не рискнул выбежать следом — остался в комнате. В ответ на крик слышалось, как постояльцы отпирают замки, приоткрывают двери. В конце галереи показался свечной огонек — перепуганная мадам Триголе в ночной сорочке спешила на крик. Она едва не схватила Луизу за руку, чтобы встряхнуть, но вовремя опомнилась:

— Что? Что стряслось, сударыня?

Луиза, наконец, выдохнула, чувствуя, как ее бесконтрольно трясет. Сердце, казалось, сейчас оборвется. Она махнула рукой в сторону своей комнаты:

— Там вор. Он влез в окно. Он рылся в моем сундуке.

— Вор? — небольшие голубые глаза трактирщицы округлились, как у рыбы. Она бегло огляделась и прикрыла рот ладонью, перейдя на шепот: — Уж, не приснилось вам, мадемуазель? Тут каждая собака мое заведение знает. И отродясь не бывало, чтобы кто вора приметил. Да кто посмеет? Вор? У меня? Разве что совсем безумец! — она даже улыбнулась и покачала головой, давая понять, что все это совершенная небывальщина.

Луиза задрала подбородок:

— По-вашему, я лгу, мадам?

Мадам Триголе тут же осеклась:

— Упаси Господь, сударыня! Как можно такое подумать? А вот со сна, да на новом месте почудиться может всякое. Тем более, впечатлительным девицам.

Из занятых номеров посыпались вопросы разбуженных постояльцев, и трактирщица повысила голос:

— Мышь, господа! Всего лишь мышь. Мадемуазель напугала крошечная мышь! Совсем мышонок! Возвращайтесь с богом ко сну. Доброй всем ночи, господа!

На шум вышла и Колет. Запахивала на тощей груди серую пуховую шаль с фестонами:

— Что стряслось, матушка? — она казалась не столько напуганной, сколько серьезной.

Мадам Триголе не ответила, лишь скомандовала:

— А, ну, пошли. — Повернулась к Луизе: — Соблаговолите пройти в комнату, сударыня. Мы сейчас разберем, что стряслось. Все обсмотрим…

Как ни прискорбно, но хозяйке пришлось признать происшествие. Распахнутое окно, следы грязи на полу. Как раз под стеной была непросохшая после дождя яма. Мадам Триголе собственноручно заперла окно на щеколду, проверила запор. Опустилась на табурет у грубо сколоченного стола и сокрушенно покачала головой:

— Ума не приложу, что и думать, сударыня. Отродясь в моем заведении такого не бывало. — Она растеряно посмотрела на сундук: — Пропало что?

Луиза покачала головой:

— Не думаю. Я видела, как он там рылся.

Трактирщица какое-то время молчала, наконец, шумно вздохнула:

— Конечно, причиненные неудобства требуют справедливой компенсации… Я убавлю вам плату на шесть су, сударыня. Полагаю, это будет разумно.

Луиза даже скривилась, сама удивляясь, откуда взялась эта неожиданная смелость:

— Полагаете, шести су достаточно? — Желая прибавить себе немного веса, она добавила: — Мадам де Ларош-Гийон оказалась бы весьма недовольна, если бы я пострадала в вашем заведении.

С нескрываемым удивлением она заметила, как почти комически разные лица матери и дочери неестественно вытянулись. Обе побледнели, даже потная краснощекая мадам Триголе. С нее буквально сошла вся краска. Она бросила быстрый взгляд на свою дочь, и неосознанным жестом утерла ладонью взмокшее лицо. Луизе даже показалось, что не сиди трактирщица на скамье — рухнула бы на пол, не удержавшись на ногах. Она облизала губы:

— Так вы из окружения мадам де Ларош-Гийон?

Луиза снисходительно кивнула.

Трактирщица тут же подскочила:

— Что же вы раньше смолчали? Из уважения к ее светлости я не возьму с вас ни денье, даже не настаивайте! Колет сейчас приготовит вам другую комнату и оставит фонарь.

Луиза с удивлением смотрела, как хозяйки суетились, словно их обеих заколдовали, и думала только об одном: благородное имя мадам де Ларош-Гийон, кажется, творило настоящие чудеса.

Мадам Триголе выполнила обещание — не взяла ни денье. К тому же, подала превосходный завтрак и держалась с таким обхождением, что Луизе захотелось себя ущипнуть, проверяя, не сон ли. Ночное происшествие почти тут же забылось. Раннее утро выдалось таким славным и приятным, что не оставалось никакого сомнения — это добрый знак. Отныне дорожные тяготы кончены, и впереди ожидает только хорошее.

Луиза оделась в лучшее платье из зеленого полосатого дрогета. Самое новое. С тонкой рюшей из кружева у ворота и очаровательными бархатными бантами на корсаже. Однако, унылый взгляд Колет не придавал оптимизма, хоть девица и смолчала. Поутру дочка трактирщицы оказалась уже не такой болтливой, как накануне. Теперь она посматривала на постоялицу даже с опаской, и все время робко отводила глаза, будто боялась оскорбить взглядом. Луиза лишь диву давалась, как одно-единственное имя могло породить такие перемены…

Колет закончила свою работу и почтительно отступила. Взяла со стола небольшое зеркало в толстой раме и держала так, чтобы Луиза могла себя увидеть:

— Вы очень красивы, ваша милость.

Луиза склонилась к отражению, стараясь получше рассмотреть себя в отблесках свечей, — хотелось верить, что Колет не лжет. Сегодня это было важно, как никогда. Платье казалось изумительным, а прическа — необыкновенной. Не хватало лишь тетушкиного жемчуга, но Луиза наденет его в экипаже, перед самым подъездом к отелю.

Луиза поблагодарила Колет и велела позвать слуг, чтобы выносили дорожный сундук. Девица пошла к двери, но остановилась. Повернулась:

— Сударыня… — она от неловкости теребила пальцы. — Вы, уж, смилуйтесь, не сказывайте о ночном происшествии ее светлости… Все ведь обошлось?

Луиза даже нахмурилась от неожиданности:

— Ее светлости?

Колет поспешно кивнула:

— Видит бог, на нас с матушкой нет вины…

Луиза какое-то время молчала, искренне недоумевая, почему Колет считает, что такой блестящей даме, как мадам де Ларош-Гийон, есть дело до какого-то придорожного трактира и его хозяек? Благосклонно кивнула:

— Не скажу. Даю слово.

Блеклое лицо Колет просияло улыбкой. Она поклонилась:

— Благодарим, сударыня. Благодарим.

Девица развернулась и, наконец, вышла…

Когда карета откатила от порога постоялого двора, хозяйки, кажется, едва не перекрестились. Луиза украдкой посматривала на них из глубины экипажа. Видела, как те долго стояли у двери, будто желали убедиться, что постоялица не надумает вернуться. Но мысль о том, что они приняли Луизу за важную особу, конечно же, несказанно грела.

Примерно через час в отдалении показались огороды и первые дома предместья Сен-Жак. Луиза прильнула к окошку и жадно смотрела, как по обеим сторонам широкой дороги застройка уплотняется вместе с толпой. Очень скоро пришлось совсем сбавить скорость и вклиниться в вереницу экипажей, телег и верховых, тянущуюся к городским воротам. Карета просто остановилась. Оставалось лишь сидеть и наблюдать, как мимо проходили пешие. В основном ремесленники и крестьяне, спешащие в город на рынок, чтобы продать свой товар. Вокруг стоял невообразимый гомон, и казалось, что толпа была такой плотной, что становилось нечем дышать.

Луиза вышла на дорогу, с наслаждением вдыхая свежий утренний воздух. Зажмурилась на неожиданно ярком солнце. Ее сопровождающие столпились у козел и что-то громко обсуждали. Увидев ее, парни тут же расступились, как по команде, вытерли рты рукавами и поклонились. У каждого в руке было по толстому ломтю хлеба с ветчиной. Старый Пьер сидел на козлах, держа на коленях большую корзину, а в руке — глиняную кружку. Кажется, они где-то взяли вина…

Заметив госпожу, старик почтительно склонил голову, широко улыбнулся, демонстрируя почти целые зубы:

— С утра не успели, мадемуазель Луиза. А теперь все равно стоим — что худого, если перекусим… Давно мы с ребятами так не пировали… Нижайше благодарим.

Все снова поклонились.

Луиза даже привстала на цыпочки, чтобы заглянуть в корзину, полную еды. Посмотрела на старика:

— Откуда это, Пьер?

Тот даже растерялся:

— Так хозяйская дочка утром принесла… По вашему, стало быть, приказу.

Луиза улыбнулась:

— Вот как… Так это трактирную хозяйку благодарить надо… Она расщедрилась. Ты, как никто, знаешь, что мне нечем платить.

На лице старика отразилось восторженное недоумение:

— Надо же! А мне показалось, злыдня, каких поискать. — Он хохотнул: — Так еще и местные сказывают, что самая настоящая ведьма с помелом! А оно вон как… Божья душа оказалась.

Луиза нахмурилась, чувствуя, как по затылку прошлось неприятным холодком:

— Где это ты такое слышал?

Старик изменился в лице, пожал плечами:

— Малец из конюшни сказал. Так брешет, поди, что с него взять… Отлупили его, небось, за что-нибудь — и за дело, — а он и сочиняет. — Старик назидательно поднял палец: — А плохой человек милости сердцем разве сотворит? То-то… Значит, брешет…

Луиза рассеянно кивнула, сама не понимая, почему ее задели эти сплетни. Наконец, опомнилась, подняла голову:

— А почему мы так долго стоим?

Старый Пьер пожал плечами:

— Да кто же его знает? Все стоят…

Луиза вернулась в карету, но теперь не могла отделаться от какого-то необъяснимого гадкого послевкусия. Ведьма… Глупости… Она даже украдкой перекрестилась.

Разумеется, в существовании ведьм никто не сомневался — Низшая магия была таким же бесспорным явлением, как и Высшая. Но и такой же редкостью. За всю свою жизнь Луиза не встречала ни единой ведьмы или колдуна… И не знала того, кто встречал.

Погруженная в эти мысли, она даже не заметила, как карета миновала, наконец, ворота Сен-Жак и въехала в узкую темную улицу, толкаясь среди экипажей и телег. И сразу стало мало света, будто стены домов карабкались вверх и наваливались с обеих сторон. Точно старались раздавить. Но радовало то, что осталось совсем немного — отыскать отель мадам де Ларош-Гийон на улице дю Фур у церкви Сент-Эсташ.

Все было не так… Не так, как представлялось в мечтах.

Луизе казалось, что увидев столицу, она ни на миг не закроет глаза — будет смотреть, поражаясь свету, красоте, роскоши дворцов, величественности церквей и соборов, смотреть на счастливых людей. Впитывать и восхищаться, чтобы скорее стать здесь своей. Церкви и впрямь были великолепны. Колокольни и шпили устремлялись в такую высь, что кружилась голова. Но от всего остального едва не накатывала паника.

Город напоминал кишащий гудящий муравейник. В узкие улицы, зажатые между многоэтажных фахверковых домов, будто расчерченных грифелем, с трудом проникало даже весеннее солнце. Здесь было сумрачно, тесно, серо-коричнево. Карета дергалась вперед-назад, Пьер беспрерывно что-то кричал, перекрывая гомон толпы. Поначалу Луиза прильнула к стеклу, чтобы смотреть по сторонам, но в оконце с любопытством таращился каждый встречный. Она отпрянула, скрываясь в глубине салона. От этих взглядов становилось не по себе.

Оказалось, чтобы добраться до улицы дю Фур, нужно было пересечь почти весь город вместе с островом и двумя мостами. И заплатить пошлину на каждом из них. Этот путь в экипаже казался просто непреодолимым. Луиза приняла разумное решение нанять на набережной портшез за пять су. Сейчас это казалось меньшим злом. По крайней мере, носильщики точно знали дорогу. Старый Пьер остался с каретой, а парни понесли за портшезом сундук.

При каждой заминке с движением сердце Луизы болезненно замирало. Больше всего на свете она хотела достичь, наконец, дверей отеля герцогини, но и больше всего боялась. Теперь этот страх просто подавлял. Стал почти нестерпимым именно сейчас, когда должно все решиться. Как ее примут? В уединении портшеза Луиза надела тетушкин жемчуг, и теперь беспрестанно трогала ожерелье кончиками пальцев, удостоверяясь, что оно на месте.

Наконец, портшез опустили на землю. Луиза опасливо выглянула из-за суконной шторки. Носильщики остановились перед запертыми коваными воротами, через которые просматривался квадратный внутренний двор и роскошный дом в два этажа. Огромные окна под изумительными сандриками, изящные люкарны в обрамлении искусной резьбы, у подъезда — статуи двух львов и кадки с самшитом на каменных тумбах.

Во рту пересохло. С замиранием сердца Луиза увидела, как к воротам вышел лакей в зеленой ливрее, переговорил с одним из ее людей и удалился, гордо выпятив подбородок. Ушел докладывать.

Пришлось освободить портшез, потому что носильщики за простой требовали дополнительную плату. Луиза вышла на дорогу и стояла у запертых ворот рядом с собственным сундуком. Но старалась не думать об этом. Всего лишь несколько минут — и все закончится.

Лакей, к счастью, вернулся быстро, и Луиза с ликованием наблюдала, как он отпирает калитку. Вместе с сопровождающими она пересекла мощеный камнем внутренний двор, поднялась по ступеням мимо каменных львов и оказалась в роскошной мраморной прихожей. Полированный пол в черно-белую шахматную плитку отражал свет из окон, почти как зеркало. Слева виднелась широкая каменная лестница с резными перилами. Какое-то время Луиза просто стояла посреди коридора, то и дело нервно трогая жемчуг, но к ней никто не выходил. Сердце мучительно колотилось.

Наконец, послышались шаги. Луиза приготовилась приветствовать мадам, как полагается, но к ней спустилась всего лишь горничная в белом переднике, приколотом к серому платью:

— Ее светлость еще не поднимались и принять вас не могут. Вы не в приемный час.

Сердце оборвалось. Луиза нервно сглотнула:

— Я подожду, сколько нужно.

Горничная смерила ее холодным взглядом, кивнула:

— Как угодно, сударыня.

Девушка ушла, и Луиза снова осталась одна. С каждой минутой настроение ухудшалось, в груди копилась тревога. Луиза сидела на кушетке у стены и смотрела, как ее провожатые топтались у ворот, как сиротливо стоял сундук. Она достала из-за корсажа заветный футляр, открыла на мгновение, любуясь необыкновенной жемчужиной. Брошь служила доказательством, что все это не приснилось. Что была судьбоносная встреча в ночном лесу, была мадам де Ларош-Гийон. И герцог де Виллар, которого Луиза мечтала увидеть еще хотя бы раз. Хотя бы мельком… Пусть даже он ее совсем не узнает.

Луиза не знала, сколько времени прошло, лишь заметила, как переместились тени во дворе. Должно быть, подбиралось к полудню. Наконец, вновь послышались шаги, но это снова оказалась не герцогиня. В прихожую спустилась высокая черноволосая девица в дивном лиловом платье с невесомой шемизеткой, собранной у ворота нежным облаком. Она едва заметно кивнула Луизе:

— Мадемуазель де Монсо, полагаю?

Луиза смущенно улыбнулась и наклонила голову. На всякий случай, учтиво, потому что не понимала статус собеседницы.

— Да, сударыня.

Девица смерила ее презрительным взглядом, от которого стало совсем тревожно:

— Ее светлость дурно себя чувствует и никого сегодня не принимает. У вас должно что-то быть для мадам. Отдайте мне, я передам.

Луиза похолодела и едва не сделала шаг назад. Сильнее стиснула в руке футляр и постаралась спрятать его в складках платья. Наконец, гордо выпрямилась, покачала головой:

— Я не считаю это возможным, сударыня. Я получила эту вещь из собственных рук ее светлости. И так же, в собственные руки, обязалась вернуть. Я не могу нарушить обещание.

Девица поджала губы:

— Отдавая мне, вы все равно, что отдаете в руки самой мадам. Будьте спокойны.

Луиза вновь покачала головой:

— Я передам только в собственные руки.

Брюнетка больше ничего не сказала. Лишь развернулась и ушла.

Луиза слышала, как затихает цокот ее каблуков, и каждый этот звук острым шипом вонзался в сердце. В груди гудело, словно в каминной трубе. Хотелось верить, что ее светлость, действительно, нездорова, иначе…

К счастью, девица быстро вернулась, не позволив Луизе окончательно потерять присутствие духа. Остановилась посреди лестницы:

— Следуйте за мной, мадемуазель.

Луиза подобрала юбки и стала подниматься следом. Сердце колотилось, в ушах шумело. Она изо всех сил старалась не расплакаться, не раскиснуть. От напряжения даже не видела ничего вокруг, не смотрела. Следовала за провожатой, думая лишь о том, чтобы не оступиться на натертом до блеска паркете. В комнатах пахло воском и дорогим деревом.

Наконец, девица остановилась в небольшом салоне, украшенном гобеленами. Скользнула за дверь:

— Ждите здесь. Ее светлость к вам выйдет.

Луиза не осмелилась даже присесть в кресло, хоть от напряжения едва держалась на ногах. Стояла, до ломоты в пальцах сжимая футляр, глохла от набата собственного сердца. Смотрела только на дверь и молилась, чтобы все опасения были напрасны. Иначе конец всему.

Наконец, показалась сама мадам де Ларош-Гийон. В распашном домашнем платье, под которым виднелась тонкая белоснежная сорочка. Золотистые локоны свободно рассыпались по округлым плечам — ее еще не причесали. Луиза присела в глубоком поклоне:

— Ваша светлость…

Герцогиня кивнула:

— Поднимитесь, моя дорогая.

Луиза выпрямилась и молчала, не в силах пошевелить языком.

Мадам едва заметно улыбнулась. Она совсем не выглядела нездоровой. Напротив, казалась сияющей, как никогда.

— Я рада, что вы сдержали обещание. Это дорогого стоит, сударыня. Надежный человек в наше время — чрезвычайная редкость. — Она протянула руку в однозначном жесте: — Итак?

Луиза вложила футляр в протянутую ладонь:

— Возвращаю вещь, которую вы мне доверили, ваша светлость.

Герцогиня удовлетворенно просияла, открыла крышку, проверяя содержимое футляра, и со щелчком тут же захлопнула его.

— Прекрасно… Мне было приятно снова увидеть ваше прелестное личико, моя дорогая мадемуазель. Я нахожу, что вы не подурнели. Благодарю за оказанную услугу и не смею больше вас задерживать. — Мадам развернулась и, шурша шелком, пошла к золоченой двери.

Луиза застыла на месте, чувствуя, как от макушки до пят прошибло ледяной волной. Обездвижило. Почти убило. Наверняка она ослышалась. Или неверно поняла от волнения. Здесь, конечно, какое-то недоразумение…

Луиза порывисто подалась вперед, не думая о том, что это было неприлично:

— Мадам! Ваша светлость! Вы соблаговолили оказать… — она не договорила — слова застряли в горле тугим комом.

Герцогиня медленно повернула голову, и на ее красивом белом лице отразилась такая мука, что сделалось едва ли не стыдно. Она кивнула:

— Да-да… Не сомневайтесь, моя дорогая, вас отблагодарят за услугу. Прощайте.

Словно в тумане Луиза смотрела, как фигура мадам де Ларош-Гийон исчезает за дверью. Не в силах больше стоять на ногах, она в изнеможении опустилась в кресло и утерла лицо ладонями.

Не может быть…

Луиза сидела в каком-то тупом оцепенении. Не было даже мыслей. Лишь оглушающее, пугающее биение сердца и ощущение нехватки воздуха. Она ждала, что вот-вот дверь снова откроется, и мадам скажет о том, что не забыла своего обещания. Иначе… Но ничего не происходило. Долго. Невыносимо долго. И это молчание значило только одно — Луизу выставляют. Мадам передумала или… даже не собиралась держать слово.

Из морозного озноба кидало в нестерпимый жар, грудь давило. Луиза буквально чувствовала, как кожа покрывается нервными красными пятнами. Неужели этим и кончится? Проделать такой путь, чтобы остаться ни с чем? Впустую потратить столько отцовских денег? И возвращаться в Рошар с видом побитой собаки? Луиза не могла даже представить, как посмотрит в глаза отцу. Позорное возвращение будет означать капитуляцию. И неизбежный брак с Бурделье — отец больше не станет терпеть капризы. Да и Луиза уже просто не посмеет возразить. А как будет злорадствовать Франсуаза…

Луиза порывисто уткнулась лицом в ладони, чтобы задушить отчаянный всхлип и, наконец, разрыдалась. Горько и безутешно. И выходящие слезы будто освобождали место какой-то звенящей злости. На саму себя, на собственную наивность. И на самонадеянность… Это платье, жемчуг… Дура!

Она нервно терла лицо, глубоко дышала, пытаясь успокоиться. Обида жгла внутри раскаленными углями. Почему она оказалась такой глупой? Лишилась рассудка от выпавшей «удачи»! Ослепла! Ведь все было как на ладони… Но Луиза хотела верить в сказку. И только теперь все безупречно собиралось воедино. Мадам де Ларош-Гийон ловко сделала из провинциальной дурочки надежного посыльного. Иначе с чего бы такой блистательной даме снисходить до покровительства первой встречной?

Луиза жалела, что не рассказала о футляре отцу. Или тетушке. Но еще больше — о том, что не вытащила записку. Это было бы достойным ответом на подлость герцогини. Теперь Луиза не сомневалась — жемчужная брошь не имела никакой цены. Но сейчас было безвозвратно поздно. Хотелось бы иметь такую власть, чтобы переместиться во времени немного назад, в тот момент, когда Луиза еще не вышла из портшеза… Святое писание учит подставлять вторую щеку… но гораздо практичнее ударить обидчика в ответ. Чтобы впредь было неповадно. Но теперь поздно.

Луиза услышала шаги, порывисто подняла голову с совершенно безумной надеждой, от которой самой же стало стыдно, но увидела, разумеется, не мадам, а уже знакомую девицу в лиловом. Та смерила ее пренебрежительным взглядом:

— Прошу следовать за мной.

Луиза поднялась, оправила платье, дорожный плащ на плечах. Старалась держаться по возможности прямо и гордо — не хотела выглядеть побитой собакой. Пошла за провожатой уже знакомой анфиладой, но опять не смотрела по сторонам. Наблюдала, как колышутся с приятным жестким шорохом волны изумительной лиловой тафты.

Девица спустилась в прихожую, порылась в складках платья и протянула Луизе бархатный кошель на витой тесемке:

— Ее светлость благодарит вас за услугу.

Луиза с каким-то затаенным ужасом смотрела, как покачивается набитый кошель в тонких пальцах посланницы. Как маятник. Гордость требовала развернуться и уйти, не притронувшись к этим деньгам… но бедность советовала иначе. Это было невыносимо. Сейчас Луиза, как никогда, понимала отца. Внутри словно подцепили раскаленными клещами и выкручивали. Грудь сдавило нестерпимо, в висках теплело, в ушах нарастал шум, будто гудел лес под порывами шквального ветра. Чудовищный выбор: между нуждой и честью.

Луиза открыто взглянула в лицо лиловой девице:

— Верните это ее светлости, сударыня. И передайте, что не все покупается. — Она подхватила платье и направилась к двери, которую уже открывал ливрейный лакей.

Сколько было в этом кошеле? Десять? Двадцать? Пятьдесят ливров? Сердце бесновалось, перед глазами от напряжения вились серебристые «мошки». Хотелось бежать прочь со всех ног, чтобы избавиться от соблазна вернуться и взять деньги. Но теперь это было бы вдвойне унизительно. Дело сделано. Теперь никакая сила на свете не заставит ее изменить решение.

Как в сонном кошмаре Луиза спустилась со ступеней подъезда. Остановилась на миг и оперлась рукой о каменного льва. Сбивчиво дышала, но воздуха не хватало. Мучительно хотелось распустить корсет, который Колет затянула с таким усердием, что едва не треснули ребра. Но Луиза так хотела выглядеть достойно…

Она оглядела залитый весенним солнцем мощеный двор, различила своих людей у ворот, все еще стоящих у одинокого сундука. Их надо чем-то кормить… До оставленной у набережной кареты придется идти пешком через весь город. А потом — послать старого Пьера продать где-нибудь гребни и серебряные серьги, чтобы хоть что-нибудь выручить. О продаже тетушкиного жемчуга не могло быть и речи — этого Луиза себе бы уже никогда не простила.

У ворот засуетились. Выбежали два лакея, и во двор вкатила элегантная карета, запряженная гнедой четверкой. Луиза даже не повернула головы — ее больше не интересовали эти бесчестные люди. Она пересекла двор, глядя себе под ноги, и считала шаги, чтобы не упасть.

— Мадемуазель де Монсо!

Она не сразу поняла, что ее окликают.

— Мадемуазель де Монсо!

Луиза повернулась, чувствуя себя заключенной в огромный кусок вязкого желе, подняла глаза и едва не вскрикнула, увидев рядом с собой герцога де Виллара. Она даже не поверила глазам.

Сейчас он казался еще великолепнее, чем тогда, в лесу. В темно-синем кафтане, украшенном серебряным шитьем, шляпе с каскадом белых перьев. Кружевной галстук скрепляла большая аметистовая булавка. Герцог опирался на черную лакированную трость, инкрустированную перламутром. Сейчас, при дневном свете, Луиза буквально поразилась, какие холодные и чистые у него глаза. Как кусочки отменной полированной стали. От них невозможно было отвести взгляд.

Луиза застыла, не находя в себе сил на что-то большее. Наконец, опомнилась и неуклюже поклонилась, чувствуя, что вот-вот подкосятся ноги:

— Ваша светлость…

Виллар в знак приветствия снял шляпу:

— Какая приятная неожиданность, сударыня. Я чувствовал, что мы еще увидимся, но не думал, что это произойдет здесь… Значит, вы встречались с моей кузиной? Даже лесная чаща дарит полезные знакомства. Остается лишь гадать, где я увижу вас в следующий раз? Может… в приемной короля? — он ослепительно улыбнулся и вернул шляпу на место.

Луиза стиснула зубы, чувствуя, что глаза полны непрошенных слез. Она едва держалась. Сейчас присутствие Виллара было просто невыносимо. Он помрачнел:

— Что с вами?

Она опустила голову:

— Все хорошо, ваша светлость.

Больше всего она хотела, чтобы он ушел. Чтобы все исчезли, оставили ее одну. И чтобы распустили, наконец, шнурок корсета. Луиза уже не представляла, как дойдет до своей кареты.

Герцог снял перчатку и бесцеремонно тронул ее подбородок, заставляя поднять голову:

— Что с вами? Вы плакали? Кузина чем-то обидела вас?

Его касание будто лишило последних сил.

— Что вы, ваша светлость. Простите, мне нужно идти…

Луиза хотела развернуться, но не смогла даже пошевелить ногой. Ступни кололо, это мерзкое ощущение уже подбиралось под колени, охватило ладони, опускалось от висков к шее. Луиза понимала, что сейчас упадет. Успела лишь с облегчением почувствовать, как ее подхватили чужие руки.

Лба и щек аккуратно касалась влажная салфетка. Нос улавливал тонкий запах уксуса. Луиза лежала на чем-то мягком, судя по всему, на кушетке. Тело было ватным, неуправляемым. Не хватало сил даже открыть глаза. Да и не хотелось. Сейчас охватывало ненормальное липкое спокойствие, больное, тяжелое. И было даже хорошо. Корсет распустили, и эта неожиданная свобода отдавалась ломотой в ребрах. Наконец-то. Луиза готова была многое отдать за это блаженное чувство.

Ясно ощущалось помещение. К остринке уксуса примешивался тяжелый запах дерева и уже знакомых духов, обволакивал. Где-то вдалеке журчали голоса — женский и мужской. Луиза прислушалась, узнала герцогиню и де Виллара. Казалось, они о чем-то спорили.

— Так что же эта девица делала в вашем доме, дорогая Атенаис? Вы так и не сказали… — в голосе герцога мелькнула холодная издевка.

— Решительно не понимаю, что вы хотите от меня, — ее светлость едва не сорвалась на визг. — Ну же? Чем еще вы намерены меня упрекнуть? Вы только и изыскиваете повод. Разве вы не знаете этих провинциальных дворян? Уверяю вас, мадемуазель просто неверно поняла меня. И обычное вежливое участие, тогда, в том проклятом лесу, было расценено буквально. Вы же сами видели этого барона, ее отца. Да он ошалел от счастья! Неудивительно, что обычная естественная любезность была превратно истолкована этими людьми.

В груди набухал горячий ком. Герцогиня не стеснялась в выражениях. И бессовестно врала — это было очевидно. Неверно истолковать залог, который она сама же обязала вернуть? Это уж слишком! Но удивило другое — из разговора выходило, что де Виллар ничего не знал о футляре и о той роли, которую Луиза невольно сыграла…

Казалось, герцог даже фыркнул:

— Порой мне кажется, мадам, что вы теряете всякие границы в своих порывах. Так вы имели несчастье обнадежить это прелестное создание?

Повисла пауза. Казалось, мадам де Ларош-Гийон вздохнула:

— Полагаю, это так. Но я со всей чистотой души поспешила исправить это недоразумение. Я предложила мадемуазель приличную компенсацию, которая с лихвой покрыла бы все дорожные расходы…

Виллар перебил:

— Покрыла бы? Значит ли это… — он не договорил, но смысл был вполне понятен.

Наверное, герцогиня кивнула:

— Да-да. Эта гордячка даже не притронулась к моим деньгам.

Кажется, герцог сделал несколько шагов. Был отчетливо слышен стук каблуков по паркету.

— И вам это ни о чем не говорит, мадам?

Теперь шелестели юбки, легкий смешок.

— О чем? Я порой совершенно удивляюсь, как вы до сих пор умудряетесь так ошибаться в женщинах? Вы? Порой мы не тронем пальца, чтобы при случае отхватить всю руку.

— Вы — несомненно. Но вы не учитываете, что у людей могут быть разные аппетиты. Я полагаю, вы ошибаетесь на счет мадемуазель де Монсо.

Послышался звонкий кокетливый смех:

— Зато я не ошибусь на ваш счет. Давно я не видела в вас такого интереса… Сколько внезапного участия! Что ж… должна признать, что она мила, как гризетка. Неотесана, вульгарна, но мила и свежа. А это кошмарное платье!

Луиза едва не выдала себя — это было уже слишком, но, все же, сдержалась.

В голосе Виллара скользнула сталь:

— Кажется, вы просто забыли, моя дорогая, какой прибыли из Бретани, чтобы выйти за моего кузена… Уж, точно не вам пенять на вульгарность мадемуазель де Монсо.

Луиза не видела, но казалось, что герцогиня изменилась лицом. Даже чудилось, что побледнела, и кожи будто коснулся холодный порыв ветра. Лежа с закрытыми глазами, Луиза отчетливее улавливала интонации, паузы, вздохи. Этот упрек очень задел герцогиню. В ней будто что-то тоненько зазвенело.

— Это было так давно, мой дорогой. И вы знаете, что я не люблю об этом вспоминать, — казалось, эти слова давались с усилием. — Оставим прошлое в прошлом. Вы меня убедили — я поступила неправильно. И если эта мадемуазель рассчитывала на мое участие, она его получит.

— Я уже намерился представить ее мадам де Шомон.

Было слышно, как с треском захлопнулся веер:

— Этого не хватало! Даже не думайте! Я не уступлю ее ни мадам де Шомон, ни кому другому! А если вы станете настаивать — мы рассоримся, так и знайте.

Казалось, радость должна была просто переполнять, но Луиза не чувствовала себя счастливой. Нахлынула совершенная растерянность. Если бы не неожиданное появление герцога…

Щеки вновь коснулась влажная салфетка, Луиза невольно вздрогнула. Тут же услышала прямо над головой:

— Мадам! Мадам! Она очнулась!

— Наконец то!

Послышался стук каблуков, шелест ткани. Луиза открыла глаза и увидела перед собой бледное лицо мадам де Ларош-Гийон.

— Наконец-то вы пришли в себя, моя дорогая. Вы так всех нас напугали!

Луиза лежала на кушетке в одном из салонов. На полу сидела служанка и полоскала в медном тазу белую салфетку.

— Простите, мадам… Я сейчас поднимусь.

Луиза отвела глаза и увидела у окна герцога де Вилара. Он казался хмурым.

Герцогиня радушно улыбнулась:

— Я полагаю, мадемуазель де Монсо, между нами возникло небольшое недопонимание. Мое обещание остается в силе, и вы с завтрашнего дня приступите к своим новым обязанностям.

Луиза сглотнула, стиснув зубы, села на кушетке:

— Благодарю, ваша светлость.

Но теперь не было никакой уверенности, что она хотела здесь оставаться. Уже знала, что не угодна.

Герцогиня велела позвать лиловую девицу, которую звали мадемуазель де Шаброль, приказала проводить в комнату. Луиза шла по коридорам, опираясь на руку служанки, снова смотрела, как с шуршанием колышется плотная тафта. Они спустились по узкой витой лестнице и вошли в угловую комнату в два окна. Луизу усадили на застеленную покрывалом кровать. Служанка поклонилась и вышла.

Мадемуазель де Шаброль осталась. Искоса поглядывала, но молчала. Луиза огляделась. Уютная чистая комната, оклеенная желтыми обоями. Комоды орехового дерева, столик, бархатные стулья. Комната явно предназначалась для двоих.

Мадемуазель де Шаброль сцепила пальцы, выпрямилась. Смотрела с откровенным презрением:

— Меня зовут Дениз де Шаброль. Я дочь коменданта Прэ. И первая дама ее светлости.

Луиза не стала вставать, пользуясь своим недомоганием:

— Луиза де Монсо, дочь барона дю Рошар.

— Кажется, это ваш сундук? — де Шаброль кивнула куда-то в угол.

Луиза проследила этот взгляд:

— Да. А где мои слуги?

Девица повела черными бровями:

— Мадам велела отослать их прочь.

Луиза едва не охнула. Это означало, что теперь ей даже не давали выбора. Оставшись здесь в полном одиночестве, Луиза уже не сможет вернуться домой по собственному желанию.

Девица де Шаброль будто услышала эти мысли:

— Поздравляю, мадемуазель де Монсо. Ее светлость сочла вас достойной ее общества. Но вам должно быть понятно, что отныне у вас больше не будет собственной жизни. И собственных нужд, разумеется.