Нефилим. Том 3. Крушение

Все названия, термины, исторические факты и личности, упомянутые в книге, были подвергнуты художественной переработке и не могут рассматриваться как правдивые в условиях реальной жизни. Любые совпадения случайны. Автор не занимается оправданием или пропагандой чего-либо.
***
Младшенькая вихрем ворвалась в мою комнату.

Я лежала на кровати, вытянув ноги и закинув руки за голову, и в состоянии глубокой задумчивости рассматривала потолок.

– Валяешься? – весело спросила младшенькая, отбрасывая за спину светлые волосы и ставя на пол фирменный бумажный пакет внушительных размеров из торгового центра.

Я никак не отреагировала на её вторжение. Даже не стала интересоваться, с чего это она вдруг растеряла тоску, перестала хандрить и оживилась. Имелось подозрение, что ответ на этот вопрос начинался на «К», заканчивался на «фер», в связи с чем стоило бы забеспокоиться. Но я умела справляться лишь с одной глобальной проблемой за раз. И пока этого клыкастого не присутствовало в школе, он и его намерение вновь оказаться на нашем с сестрой горизонте могли подождать. Телефон Стефании благополучно скончался, поплавав в джакузи вместе с владелицей. Почту в школу доставляли исключительно директору, и единственный стационарный телефон находился в его же кабинете. Друзей в школе у Делано не имелось, и после случившегося, вряд ли кто-то внутри Исправы возьмётся ему помогать. А значит, общаться ребята могли исключительно при помощи библиотечных компьютеров. И то при условии, что смогли обойти ограничения, накладываемые локальной сетью, настроенной в школе. В моём распоряжении имелось лишь два способа воспрепятствовать их общению: приковать сестру к батарее или вывести из работоспособного состояния школьный маршрутизатор. Мельком задумавшись над последним пунктом, я решила, что идея очень даже неплоха. На крайний случай можно узнать, кто в школе отвечает за системное администрирование, и попросить его проанализировать трафик, чтобы потом точечно задушить лишние каналы связи. Но всё это потом. Вряд ли Делано умеет воздействовать на психику, используя оптоволоконные кабели и компьютерные мониторы.

– Ага, – вяло ответила я.

– А сегодня, между прочим, бал! – и младшенькая радостно хлопнула в ладоши, предвкушая мероприятие.

Я, в отличие от неё, ничего не предвкушала, потому как знала: сегодня ночью королева могла сделать головокружительное объявление.

И после этого для нас с сестрой всё изменится.

– Бал – слишком громкое название для этой местечковой сходки, – проворчала я, не отрываясь взглядом от поверхности потолка. Возможно, я ожидала, что он рухнет на мою голову. А что? Необходимость выбираться из-под завалов очень бодрит. Возможно, в процессе я смогу придумать, как заставить королеву изменить своё решение и отказаться от идеи организации нашего с младшенькой замужества.

Присутствовала и другая проблема. Если кандидатура в роли мужья Стефании была озвучена сразу, то меня решили потомить в неведении. Королева лишь таинственно проронила на прощание: «Поверьте, он невыносимо хорош. И с годами станет только лучше. Этот парень идеален для такой, как вы… которой требуется хорошая сбруя на шее».

– Ой, не брюзжи! – отмахнулась от меня сестра, которая даже не догадывалась, что ждало её впереди.

А я не торопилась просвещать. Оставался пусть крохотный, но шанс, что мне удастся остановить этот головокружительный пирует в исполнении нашей судьбы.

– Лучше посмотри, что я тебе приготовила! – и сестра вытряхнула из пакета на кровать ворох чего-то ярко-красного, цвета пожарной машины.

Приподнявшись на локтях, я нелюбезно поинтересовалась:

– И что это?

– Это платье! – воодушевлённо завопила сестра, аж подпрыгивая от нетерпения. – Для тебя! Для сегодняшнего вечера!

– И зачем? – я рухнула обратно на подушку. Мне и здесь было хорошо, кровать являлась прекрасным местом во всех отношениях. 

– Ты же знаешь, будет торжественный ужин и танцы, – принялась тараторить сестрёнка, пылая рвением. – А на танцы надо приходить в платье!

– Кому надо, тот пусть и приходит, – отвернулась я. – А мне не надо.

– Ну, ты чего? – Стефа расстроенно надула губы. – Ты собираешься пропустить такое событие?

– Было бы там что пропускать, – без энтузиазма отбивалась я от сестры. – А так сплошное отфильтрованное высокопарное занудство. Этот бал устраивается только для того, чтобы королева напомнила всем о своём существовании. С этой же целью и сюда явилась.

– Эмма! – одёрнула меня сестра. – Ты не можешь так говорить!

– Я могу говорить всё, что хочу! Мы пока ещё в свободной стране живём!

– Нет, так не пойдёт! – решительно упёрла руки в боки сестра. – Вставай! Немедленно вставай!

– Не-е-е-е-ет, – простонала я, закрывая глаза, пока сестра, вцепившись в мою лодыжку, стаскивала меня с постели.

Это длилось три часа. Ровно три часа мелкая делала со мной всё, что хотела, жонглируя расчёсками, помадами и кремами. Я же, решив поберечь силы, сдалась и предоставила ей возможность вертеть мной, как захочется. Она и вертела. В буквальном смысле, усадив на стул после душа, приказав закрыть глаза и начав скакать вокруг дерезой, бесконечно болтая. В какой-то момент мой слух отключился. Я даже перестала из вежливости кивать и угукать сонной совой, поэтому не сразу заметила, как сестра умолкла. А когда заметила, распахнула отяжелевшие веки и встретилась… с пустотой. В комнате никого не было.

Я осторожно встала и увидела то самое красное платье, аккуратно развешенное на вешалке. Только сейчас я разглядела его в подробностях.

Спереди оно было довольно простым, лишь перекрестье тонких лямок на груди разбавляло весьма скучный крой. А вот сзади было намного интереснее: открытая спина и ряд блестящих шнурков, которые подчёркивали красивый вырез и добавляли элегантности лёгкий налёт сексуальности. Всё было в рамках приличия, но в то же время – на грани дозволенного.

Я тихонько присвистнула.

На полу стояли босоножки на квадратном каблуке, которые настолько подходили к платью, будто были созданы для него. Рядом на дверцу шкафа была приклеена записка со слова: «Ты опять спала с открытыми глазами. Когда закончишь дремать, надеть платье, босоножки и выходи. Ты полностью готова. Встретимся у входа в парадный зал в девять».

Я бросила взгляд на часы. До обозначенного времени оставалось двадцать минут.

– Делать нечего, придётся идти, – проговорила я вслух и потянулась к платью.

– Можно не идти, – неожиданно прозвучало в комнате.

Подпрыгнув, я схватилась за сердце и развернулась к говорящему.

Невыносимо довольная, она сидела на подоконнике и болтала ногами.

– Как ты здесь оказалась? – спросила я, после того как облегчённо выдохнула.

Юта выглядела как обычно. Устаревшая по нынешним меркам школьная форма. Чёрные волосы, заплетённые в две плотные косы, подчёркивавшие округлость лица и полноту щёк. Белые гольфы, натянутые до колен. К ним в пару лакированные туфельки без каблука. Такие сейчас не найдёшь даже на гаражных распродажах.

Почему-то Юте нравилось выглядеть как подросток, хотя мне был известен её истинный облик. Я знала, какой она была при жизни и в момент смерти. Чёрные ведьмы за редким исключением сохраняли внешнюю привлекательность. Юте это тоже не удалось. Да и возраст её на момент смерти давно перевалил за школьный. Раз сорок перевалил.

– Вернулась вместе с тобой, – хихикнула противная девчонка. – Ты даже не заметила, как сделала это, верно? Сходила к мёртвым и вышла обратно.

Не ответив, я начала раздеваться. Фантома я не стеснялась. Чего её стесняться? Ведьма мёртвая вот уже лет пятьдесят.  

– Но мы обе знаем, что ты просто умерла на мгновение, – развела руками старая ведьма, притворявшаяся школьницей. – А я уцепилась за тебя, чтобы вернуться.

С десяток раз я прогоняла назойливого призрака туда, где она должна была сидеть безвылазно, но Юта снова и снова умудрялась найти лазейку и просочиться в мир живых.

– Всё равно отправишься назад, – хмуро проворчала я, натягивая платье. – Мы обе знаем: я прикажу, и ты уйдёшь.

– Ну, нет, – совсем как Стефа недавно, надула губы Юта. – Дай мне немного подышать свежим воздухом. Среди мёртвых так скучно. Ты же сама видела!

– Ты не можешь дышать, – не беспокоясь о вежливости, ответила я и села на кровать, чтобы обуться. – Твои лёгкие давным-давно истлели.

– Ну, я же образно говорю! – воскликнула ведьма.

С Ютой мы познакомились в год аварии, точнее, спустя некоторое время после неё.

Я тогда очнулась после очередного кошмара, а рядом, вытянувшись на кровати вдоль моего тела, прижавшись к нему, лежала она. В тот первый раз она предстала передо мной в своём истинном облике старой чёрной ведьмы, которая лишь по счастливой случайности не стала штрыгой. 

Я помню, как испугалась, как рухнула на пол и заорала во всю глотку, но ведьма очень быстро закрыла мне рот.

Потом она приходила ещё несколько раз, уже в более приятном виде. Но лучше бы не появлялась вообще. Каждый раз я честно пыталась игнорировать её, делая вид, что не вижу, но ведьму это лишь веселило.

Спустя некоторое время я смогла разобраться в происходящем.

Каким-то образом иногда, чаще всего во сне, когда сознание уязвимое, я впадала в состояние, которое впоследствии начала называть обострением. Я оказывалась в своеобразной пограничной зоне, где будто бы распахивала внутри себя некую метафорическую дверь между миром мёртвых и миром живых. И сквозь эту дверь могли просачиваться души умерших. Пока что просачиваться научился только один конкретный призрак. Но то, что это вообще происходило пугало меня до чёртиков. Ведь я не могла ни управлять этим, ни предсказать, когда это случится вновь. Единственное, что обнадёживало: Юта не могла не подчиниться прямому приказу уйти. Я понятия не имела, каким образом распоряжалась волей дохлой чёрной ведьмы, ведь с другими призраками так не работало. Сама Юта была уверена, что между нами выстроилась некая магическая связь, корни которой, по мнению ведьмы, следовало искать среди наших предков. Я ничего искать не собиралась, мне вообще было плевать. К Юте я относилась как к пиявке, которая при первой же возможности хваталась за меня как за паровоз, чтобы вернуться к живым. Мне отвратительно было думать, что душа мёртвой чёрной ведьмы катается на мне как на карусели. Но имелись и плюсы. Мне всегда было с кем поболтать.

Я тряхнула головой, отгоняя лишние мысли, и покосилась на ведьму. Эта зараза была очень проницательной и умела заползать в мозги как никто другой. А мои мозги были её любимым парком развлечений. 

– Куда-то собираешься? – с ехидцей поинтересовалась фальшивая школьница, болтая короткими ногами в воздухе и наблюдая за мной.

– На ужин с танцами, – ответила я, пытаясь справиться с застёжкой на босоножках.

– Та-а-а-нцы, – с предвкушением протянула Юта.

– Ты не пойдёшь, – отрезала я.

– Но почему? – совсем по-детски захныкала ведьма, отчего стало жутко, и волоски на затылке начали медленно подниматься. 

– Потому что танцы для живых, – отрезала я, приглаживая волосы и стараясь не подавать вида, насколько мне неуютно рядом с ней. Наконец, справившись с обувью, я с облегчением вытянула ноги. – А ты – мёртвая.

– И что? – Юта спрыгнула с подоконника и плюхнулась на кровать. – Мёртвым тоже хочется веселиться!

– А то, что я не хочу провести весь вечер, оглядываясь и проверяя, не натворила ли ты чего, – проворчала я. То ли все призраки были такими вредными, то ли именно мне такие попадались. – Ты же спокойно вести себя не умеешь! Не удержишься и обязательно начнёшь пакостить! Бокалы переворачивать, юбки задирать, свечи задувать!

– Да-а-а-а, – мечтательно протянула ведьма, поигрывая косичкой. – Так и что? Разве не чудно? Ты ведь тоже это любишь!

– Что «это»? – устало закатила я глаза, чувствуя себя матерью капризного ребёнка. – Подолы задирать?

– Нет, портить веселье! Ты такая же, как и я! Ты должна была родиться ведьмой!

– Какое счастье, что этого не случилось, – с улыбкой, которая больше походила на судорогу боли, ответила я.

Юта некоторое время рассматривала меня, пока я мысленно собиралась с силами, чтобы выйти из комнаты.

– Почему ты никогда не берёшь меня с собой?

Вопрос удивил.

– Куда не беру?

– В свою жизнь, – такое заявление от призрака звучало очень странно. – Мы же подруги, а ты ни разу не предложила мне побыть рядом с тобой.

– Подруги? – я подавилась от удивления. – Ты ничего не перепутала? Ты полстолетия как покойная чёрная ведьма, которая прицепилась ко мне, как репей!

– Неважно кто я, – важно надула щёки Юта. – Важно то, что я знаю о тебе больше, чем кто-либо другой. Да, я мёртвая, и при этом ближе всех тебе. Ближе сестры, чей эгоизм можно тоннами взвешивать! Ближе матери, которая умеет общаться только приказами. Ближе бывшего возлюбленного, который хочет вернуть тебя ради того, чтобы доказать твою неспособность жить без него. Ни на какие мысли не наводит? Ты окружена живыми, и всё же, никому из них не понять тебя так, как понимаю я. Ты с живыми не ладишь. Смерть – вот твоя стихия.

– Что ты можешь понимать? – махнула я рукой, направляясь к двери. – Что ты вообще обо мне знаешь?

– Что я знаю? – переспросила Юта, словно пытаясь выиграть время. – Ну, например, я знаю, что ты ненавидишь свою мать. Лиза Готти практически не участвовала в жизни своей единственной дочери. Сперва сбагрила тебя родителям. А потом настояла на поступлении в Исправу. И ты прекрасно знаешь почему. Она отправила тебя сюда, потому что не хотела сама возиться с маленьким ребёнком. Потому что она тебя никогда не любила. Воинство было для неё важнее во сто крат. Так всегда было и так всегда будет. А ты просто… помеха. Случайность. Напоминание о бурной молодости, о времени ошибок. И тебя она видит именно так. Ошибкой.

Я крепче сжала ручку, стоя у двери.

– Она поступила так не только со мной, – прохрипела, зная ведьму слишком хорошо. Как и любая злобная тварь, она обожала запускать липкие щупальца в чужую душу и ковыряться там.

– Да, Джио прошёл тот же путь, – пропела ведьма. Соскочив с кровати, она начала прогуливаться по спальне, увлечённо рассматривая всё вокруг. – Практически. Только в отличие от тебя, мать его никогда не стыдилась. А ещё у него был отец, пусть не родной, но любил мальчика как собственного сына. А вот у тебя с ним отношения не сложились.

И она бросила на меня хитрый взгляд из-под чёрной чёлки.

– Это тебе с того света всё так хорошо было видно? – не сдержалась я.

– Ты спросила, что я знаю о тебе. Я ещё не всё рассказала, – повысила голос ведьма, останавливая меня. – Мне известно то, что ты никогда и никому не говорила.

– И что же? – общение с ведьмой не только выводило из себя, но и утомляло. – Что я ем печенье в кровати?

– Нет, что первым призраком, который ты увидела, был твой отец, – выпалила Юта, и с видом победителя встала напротив меня. – И я даже знаю, что он сказал тебе в ночь своей гибели.

Я закусила губу.

– Он сказал, – с тёмным наслаждением, которое показалось очень знакомым, продолжила Юта, – что ты должна спасти сестру. Любыми способами. И даже если выбор встанет между Стефой и тобой, ты должна выбрать её. И каждый раз должна выбирать её. Потому что жизнь Стефании ценнее, чем твоя. Вот что сказал тебе Эдвард. И ты продолжаешь слушаться его даже после смерти, несмотря ни на что. Твоя привязанность к сестре нездоровая. Жертвенная. Но ты не можешь её в себе победить, ведь тот, кого ты любишь и ненавидишь одновременно, хотел, чтобы ты всегда была рядом с принцессой. И это совсем не совпадение, что вы обе оказались в одной и той же школе, хотя ни у Дельвигов, ни у твоей семьи не было никаких причин сводить вас вместе. Всем им было плевать, как ты будешь чувствовать себя, годами наблюдая за чужим счастьем. За жизнью, которую живёт Стефания и которая должна была быть твоей. Можно сколько угодно играть в простодушие, но ты давно поняла, что для всех ты просто – страховочный трос.

– Как ты была гнусной дрянью, так ею и осталась, – прохрипела я и распахнула дверь.

– Ты строишь из себя крутую, но сколько бы ни притворялась, всё равно остаёшься маленькой наивной девочкой, которая знает, что не нужна своему папочке! – донеслось напоследок.

А потом створка захлопнулась, отрезая меня от Юты.

Щёки горели, руки тряслись, глаза пекло. В ушах эхом звенели последние слова ведьмы.

Хотелось вернуться и придушить её, но я просто пошла дальше.

Звучание музыки было слышно издалека. Это был живой оркестр. Личный оркестр королевы, все члены которого были знающими, дающими свою кровь королеве и её приближённым, в остальное время развлекая Её Величество музицированием. Самым странным было не то, что королева приехала из Европы, захватив с собой музыкантов. А то, что никто не считал странной её привычку путешествовать вместе с персональным набором артистов. И зачем тащить коллектив из двадцати человек туда, где можно было бы обойтись одним специалистом по включению музыкальных колонок в розетку? Королева определённо что-то запланировала на этот вечер, и это что-то было очень значимым для неё.

За безрадостными размышлениями я не заметила, как дошла до парадного зала.

Сестры поблизости не было. На улице вообще никого не было. Только у дальних кустов метрах в десяти целовалась какая-то парочка, но ни один из участников обмена слюной не был похож на Стефу.

Решив, что она внутри, я пошла дальше. У распахнутых настежь дверей стояли два стража, облачённые в парадные костюмы: атласные рубашки, такие же брюки, сверху приталенные пиджаки.

Завидев меня, ребята переглянулись и сделали два синхронных шага в сторону, словно я была то ли заразная, то ли опасная.

Вздёрнув подбородок повыше, я ступила внутрь и остановилась, ослеплённая роскошью происходящего.

Мероприятие уже началось, что было не удивительно, ведь я опоздала. 

Парадный зал сиял и переливался. Над головами присутствующих, покачиваясь в такт музыке, балансировали в воздухе фиолетовые полупрозрачные сферы. Двигаясь по собственным невидимым орбитам, каждый шар испускал сиреневое сияние, которое опускалось мягким искристым полотном, рассеивалось о тела гостей и окончательно испарялось у самого пола. Это сияние казалось почти осязаемым, хотелось поймать его в ладонь, сжать пальцами, задержать, но это была лишь одна из многочисленных иллюзий, насланная ведьмами.

Вдоль стен, украшенных цветами теми же ведьмами, выстроили круглые столы в одинаковом количестве по правую и по левую сторону. Каждый стол был дополнительно украшен жёлто-красными тюльпанами, которые обожала королева. И не нужно было особо всматриваться, чтобы заметить очевидное разделение. Ведьмы и химеры сидели за столами слева. Справа же устроились вампиры и нефилимы. За самым большим столом во главе правого ряда восседала Анна, наблюдая за нарядными парами, исполнявшими вальс, кружа в центре зала. Следуя друг за другом по кругу, танцоры вычерчивали сложный хореографический рисунок. Большинство из них учились свой последний год и должны были летом покинуть Исправу навсегда. Наслаждаясь происходящим, они улыбались, искренне отдаваясь мелодии и ловя последние мгновения беззаботной жизни.

– Эмма! – радостно воскликнули сзади, и кто-то повис на моём локте. – Ну, наконец-то! Где ты была? Мы же договорились встретиться в девять!

– Мы ни о чём не договаривались, – я улыбнулась сестре и постаралась, чтобы улыбка выглядела натурально. – Ты просто оставила мне записку, а сама исчезла.

– Потому что ты уснула сидя! Я решила, тебе не помешает немного отдохнуть, – младшенькая насупилась, но брови сводила недолго, слишком уж она любила вечера вроде сегодняшнего.

Я смотрела на сестру. Сегодня она была настолько хороша, что глаз не оторвать. Яркая, сияющая, источающая энергию и обаяние. Обожающая рауты, приёмы, балы и встречи. Способная понравиться любому, завоевать внимание даже самой притязательной публики. Настоящая аристократка, настоящая принцесса, такая, какой и должна быть.

– Ты такая красивая! – восхищённо выдохнула младшенькая. – Не веришь? Смотри!

И она развернула меня лицом к зеркальным панелям, которыми были отделаны стены у самого входа в зал. Сейчас возле них крутились девушки, проверяя целостность нарядов и качество макияжа. Среди высоких, худощавых вампирш с капризно надутыми губами и закрученными в сложные причёски волосами, я увидела себя. 

Надо сказать, сестрёнка постаралась. Платье сидело идеально, будто на меня и шили. Ткань облегала каждый изгиб, подчёркивая женственность линий, которые, несмотря на все тренировки, моему телу каким-то чудом удалось сохранить. Пересекающиеся тесёмки спереди привлекали внимание к груди, которая у меня всё же была, в отличие от тех же клыкастых красоток. Также сложно было не обратить внимание на бёдра, а ещё на спину, которая смело выставлялась напоказ до самой поясницы. Волосы были завиты крупными волнами и переливались в сиреневом свете, который подчеркнул бледность кожи младшенькой и цвет моих глаз.

Макияж, нанесённый сестрой, был неброским, и здесь нельзя было не восхититься талантом мастера. Сестра сумела сохранить якобы естественный вид, но при этом подчеркнуть лучшее, что во мне было – губы и скулы. А таких пышных ресниц я у себя вообще никогда не видела. Даже захотелось потрогать, чтобы проверить, действительно ли это мои.

– Ты красивей всех, – с покровительственной улыбкой проговорила мелкая, обнимая меня за плечи. – И должна об этом помнить. Идём.

Сестра потянула меня к столу справа. Оркестр закончил исполнение музыкальной композиции, танцующие пары разъединились, поклонились друг другу и начали расходиться по своим местам.

Мы с сестрой быстро пересекли опустевший танцпол. Стефа уверенно вела меня за собой, ловко лавируя между гостями и направляясь к королевскому столу. За нашим приближением с едва заметной улыбкой, блуждающей по беспристрастному лицу, наблюдала Анна, маленькими глотками попивая вино.

Я перевела взгляд правее и увидела Блейка, сидящего по соседству с Её Величеством. Едва увидев директора, я запнулась и попыталась притормозить сестру. Но она лишь сильнее потянула меня туда, где мне совершенно не хотелось быть.

Блейк сидел, лениво откинувшись на спинку стула, закинув ногу на ногу. Деловой костюм директор сменил на соответствовавший случаю чёрный смокинг. Очень простой и очень, просто невероятно дорогой, что я определила практически с первого взгляда. Мой дедушка обожал дорогие вещи. И в частности, дорогие смокинги. Он умел их носить, но ещё лучше умел их заказывать. Дедуля всегда повторял, что ни одна вещь из магазина, пусть даже самого модного, не будет сидеть так, как сидит одежда, сшитая в хорошем ателье. Директорский смокинг совершенно точно шили по снятым с него меркам из ткани высшего качества. Чёрные брюки, белая рубашка, широкий камербанд в тон тёмно-серой бабочке и пиджак с атласными лацканами шли ему необычайно, подчёркивая и рост, и стать, и выправку, и даже высокомерный взгляд, направленный на присутствующих. Из-под чуть опущенных век директор следил за своими учениками, и только очень глупый человек мог обмануться этим непринуждённым видом, за которым я видела одинокого воина в забрызганных кровью доспехах.

Как только мы со Стефой приблизились к столу, ресницы старшего нефилима едва различимо дрогнули, а зрачки расширились. Это заметила только я, потому что смотрела на него неотрывно, думая о том, как можно быть одновременно таким далёким и таким близким. Вот он сидит рядом, руку можно протянуть и прикоснуться. И в то же время такой отстранённый, закрытый и пугающе неприступный, что, кажется, будто соседняя галактика ближе, чем он.

– Мисс Эмма, – одобрительно кивнула королева, едва Стефа остановилась, вынуждая и меня притормозить.

Губы Блейка дрогнули в уничижительной улыбке, в которой не было и толики света, одна тьма, такая густая, хоть ложкой зачерпывай.

– Рада, что вы почтили наше скромное мероприятие своим присутствием, – продолжала источать благожелательность королева Анна. Жестом она указала на два стула напротив себя. Только они оставались свободными. – И даже почти не опоздали. Пожалуйста, присаживайтесь. Скоро начнут подавать закуски.

– Спасибо, – пробормотала я, склоняя голову к груди. – Прошу простить меня за опоздание.

– Ерунда, – отмахнулась королева рукой, плотно обтянутой тонкой белой перчаткой, кончавшейся почти у самого плеча. Этим вечером Анна была одета в чёрное платье из шёлка, единственным украшением которого служил расшитый кружевом лиф. Кружево дополняла тонкая нитка жемчуга, в три ряда обвивавшая шею. – Ваша мать предупредила, что вы имеете привычку игнорировать правила.

Я выдавила ещё одну вежливую улыбку и заняла место рядом с сестрой. Я смотрела прямо перед собой, то есть, на тарелки и наборы столовых приборов, разложенные на белой скатерти в строгом соответствии с этикетом, но чувствовала на себе взгляды каждого из присутствующих за этим дурацким столом.

Когда первый момент неловкости прошёл, а я чуть успокоилась, мои глаза поднялись и сразу же встретились с глазами Блейка… которые смеялись, рассматривая меня не таясь.

Я вздрогнула всем телом, как если бы надо мной щёлкнул хлыст. И поспешила отвернуться, сделав вид, что директор мне совершенно неинтересен. Но страшно стало так, словно этот страх запихивали мне кусками в горло и заставляли глотать.

Не успела я отвернуться от одной опасности, как наткнулась на другую.

Моя мама, которую я до этого момента не замечала, сидела по левую руку от Её Величества. Но меня не столько поразило матушкино присутствие, я знала, что она будет здесь, сколько её наряд. Платье! Простое, скучное, самого банального и не выделяющегося бежевого цвета. Но всё равно это было платье!

Последний раз, когда я видела её хоть в чём-то, отдалённо напоминающем юбку, было лет десять назад. Это был дедушкин банный халат, который она надела поверх одежды, чтобы согреться, потому что термостат в доме сломался.

– Эмма, – склонилась к моему уху Стефания. – Рот прикрой, а то ты выглядишь не только странно, но и невежливо.

Я рот захлопнула, да так, что чуть не прикусила себе язык.

Но сюрпризы на сегодня не закончились. Рядом с мамой сидел мистер Борисов, угрюмо стену зал, теребя запонку на рукаве. Следующими я увидела тех двух, которых просто невозможно было представить в одном обществе, да ещё таком высоком.

Филипп и Эрик.

Поперхнувшись от неожиданности, я подавила кашель и потянулась к бокалу с розовым вином, который только что наполнил официант, подлетевший к нам как тень и исчезнувший также быстро.

Одним махом опрокинула содержимое бокала в себя, даже не почувствовав вкуса.

Мамино лицо скривилось, в серых сузившихся глазах я прочитала приказ: «Веди себя прилично! Не позорь меня!».

Атмосфера за столом ухудшалась с каждой секундой. Каждый был занят своим делом.

Блейк продолжал созерцать моё лицо с каким-то невысказанным подтекстом, в глазах его бурлило мрачное веселье.

Королева делала вид, что ничего не замечает, размеренно обмахивая себя веером.

Борисов скучал.

Эрик сидел ровно и глядел поверх моей головы в сторону танцпола. Сосредоточенный и собранный, он будто готовился к чему-то. Когда вновь заиграл оркестр, а по мелодии я сразу узнала котильон, брови Эрика сперва удивлённо взлетели, а потом вернулись на место и сошлись на переносице с недовольством. Я могла ошибаться, но показалось, что, наблюдая за танцующими парами, нефилим пытался запомнить правильные движения и их последовательность. Эрик был настолько серьёзен, что практически никак не отреагировал на моё появление. Я не ждала счастливых обнимашек, а вот ненавидящего поджимания губ очень даже, но сегодня мне и этого не досталось.

А вот Филипп не пытался сделать вид, будто мы не знакомы. И вообще, не скрывал своих эмоций. И красивым лицом, и закрытой позой парень демонстрировал, как ему не нравится вообще всё: этот бал, суета вокруг, музыка и особенно его собственное здесь нахождение. Когда наши взгляды встретились, он понимающе приподнял уголки губ в подобии улыбки.

 – Почему бы вам не принять участие в танцах? Мелодия так прекрасна, – как бы невзначай заметила Анна, не обращаясь ни к кому конкретно.

Ответом ей было молчание, лишь мы с Филиппом тайком переглянулись. Вампир продолжал откровенно пренебрежительно кривить губы, зная, что за наглое фырканье в адрес затеянного королевой великосветского раута ему ничего не будет. Удобно, когда наследственность определяет пределы дозволенного.

Поняв, что никто не проникся её идеей, а наоборот, присутствующие за столом лишь утроили свои усилия в создании непричастного ко всему происходящему вида, королева решила взяться за каждого адресно.

– Мистер Блейк, – повернулась она к директору, изящно взмахнув веером. – Вы танцуете?

И получила совсем не тот ответ, на который рассчитывала.

– Нет, – коротко и ёмко отрезал старший нефилим, в упор глядя на меня.

– А я уверена, что вы прекрасный танцор, – продолжала настаивать Анна.

– Танец уже начался, – перчаткой, которую мял в руке, директор указал на танцпол, где участники как раз выстраивались в ряд, готовясь приступить к котильону.

– Ещё нет, вы успеете к ним присоединиться, – и королева выдала улыбку, от которой меня едва не передёрнуло.

Директор вздохнул и поднялся. Натянул перчатки, обошёл стул королевы, остановился возле моей матери и протянул ей руку с вопросом:

– Потанцуем?

В груди заныло. Я не могла оторвать глаз от этих двоих.

Мама бросила короткий взгляд на королеву и встала.

– Конечно.

Блейк повёл её к остальным танцорам, чтобы встать с ними в одну линию.

Когда они проходили мимо, я услышала слова мамы:

– На фоне школьников мы будем выглядеть старыми клячами.

– Кто угодно, но только не ты, – тихо ответил Блейк, и мне стало ещё тяжелее.

– Мистер Эрик, – Её Величество дирижировала нами как хотела. – Почему бы вам не пригласить на танец мисс Стефанию? Уверена, она способна многому вас научить.

Эрик моментально поднялся, отставил бокал, вино из которого успел лишь пригубить, и подошёл к моей сестре. Та послушно встала, положила руку на согнутый локоть нефилима, растерянно мазнула по мне взглядом и послушно последовала за Нордвудом туда, где девушки уже кружили вокруг мягко поддерживающих их парней.

– Мистер Борисов, – обратилась к преподавателю королева, пряча за веером хитрую улыбку. – Вы не могли бы принести мне шаль? Она осталась в моём коттедже. Мой секретарь в курсе.

– Вы хотите, чтобы я сходил за шалью? – изумился Борисов, который ещё секунду назад мирно дремал с открытыми глазами.

– Будьте так любезны, – кивнула королева. – И не торопитесь.

Борисов моргнул пару раз, явно сомневаясь в услышанном, потом как-то слишком резко встал и направился к выходу.

– Не обязательно было это делать, – покачал головой Филипп. – Если хотела поговорить с нами наедине, тогда зачем устроила весь этот фарс?

– Это не фарс, – щёлкнула веером королева, складывая его одним выверенным движением. – Это называется «манеры».

– Неожиданный синоним для слова «манипуляция», – пробормотала я, не рассчитывая быть услышанной. – Надо занести в словари. 

А зря не рассчитывала.

Королева сверкнула на меня глазами и, удерживая на лице всё ту же маску непритязательного благородства, протянула:

– Как жаль…

– Не надо, – повысил голос Филипп, метнув в родственницу такой взгляд, что мне стало не по себе и вообще остро захотелось куда-нибудь удалиться. Неважно куда, можно даже в пропасть с выходом в ад. Но вряд ли королева так просто разожмёт челюсти, сомкнутые на моём горле.

– Как жаль, – повторила Её Величество, неотрывно следя за моим лицом и не обращая внимания на племянника. – Такие великолепные гены, и так бездарно испорчены.

 Я недоумённо захлопала ресницами, не понимая, какую очередную претензию мне предъявляют.

– Тётя… – вновь попытался вмешаться Филипп. Его бледное лицо отразило тревогу.

– Ты должен научиться держать себя в руках, мой дорогой, – совсем иным, не таким фальшиво-елейным тоном продолжила Анна, обращаясь к племяннику. Но смотрела по-прежнему на меня. Мне даже начало казаться, что королеве просто нравится созерцать мой светлый лик. – Я понимаю, что ты пытаешься сделать. Но пора выучить урок, милый. Мы не всегда получаем то, что желаем. И чем раньше ты это усвоишь, тем лучше. Для вас обоих.

Видимо, я не смогла удержать на лице безразлично пустое выражение, обязательное при общении с монархом, потому что королева вновь встряхнула запястьем, раскрывая веер, и заявила:

– Претензии к своему сословию, мисс Эмма, всегда выше, чем к другим. Нас интересуют те, кто нам социально близок, а все остальные – лишь фон. Понимаете?

– Нет, не понимаю. Разные сословия. Поэтому мне вас никогда не понять, – сорвалось с языка. Неуместность сказанного я осознала почти сразу, но было поздно.

Королева растянула тонкие губы в неприятной ухмылке, отчего её нос стал визуально ещё длиннее, и продолжила обмахивать лицо веером.

– Из одного, мисс Эмма, – она не казалась ни удивлённой, ни оскорблённой. Скорее… раздосадованной. – Из одного. И вы это очень скоро поймёте. Печально, что приходится разъяснять прописные истины, но, надеюсь, это продлится недолго. Слишком утомительно, знаете ли.

Она повторно раз оглядела танцующих.

И презрительно поморщилась, когда девушки начали обходить по кругу своих присевших на одну ногу партнёров, кончиками пальцев держась за протянутые мужские руки.

– Грациозны как коровы. Даже в человеческих пастушках больше красоты и изящества.

– А ты, как всегда, бесконечно мила и приятна, – заметил сквозь зубы Филипп.

– Мисс Эмма, я уверена, что вы танцуете гораздо лучше, чем эти… брёвнышки в оборках, – королева продемонстрировала вежливое лицо, за которым скрывалась акулья жестокость.

– Не переживайте, – я отзеркалила её фальшь. – Я бревно ещё похуже них. Хотите, покажу? Могу сплясать гопак прямо на этом столе. И закончить своё выступление распитием водки с горла на брудершафт с уборщиком.  

– Эмма… – тихо простонал Филипп, прикрывая лицо рукой, но почему-то я была уверена, что под ладонью он улыбался.

– Какая восхитительная смелость, – и королева действительно восхищалась. Почти целую секунду. А потом зло закончила: – И хамская уверенность. Я всё ещё жду, когда ваша кровь возьмёт верх над отсутствием воспитания и прилежности, но постепенно начинаю терять надежду.

– Чего? – скривилась я совсем не как мадемуазель, а как старый трактирщик.

– Социальные навыки, мисс Эмма, – с изрядной долей самодовольства и таким же количеством самолюбования протянула королева. – Социальные навыки наследуются и самовоспроизводятся. Это установленный факт. Но сейчас мы имеем возможность насладиться таким редким явлением, как искривление наследственности. Удивительным образом в вашем случае древнейшее правило не сработало. Ваши повадки соответствуют повадками лесоруба и не имеют ничего общего с потомком древнего и величественного рода, коим вы на деле являетесь. Надеюсь, на внуках Эдварда это не отразится.

– В-внуках? – ошеломлённо прозаикалась я.

– Конечно, мисс Эмма, – легко улыбнулась Анна. – Мне нужно, чтобы вы продолжили славный род Дельвигов! Думаете, может существовать какая-то иная причина такой щедрости с моей стороны, как передача вам титула, и организация брачного союза с мистером Эриком?

Мой рот открылся.

Потом закрылся.

Я во все глаза смотрела на королеву, ожидая вопля: «Шутка!».

Но… никто не собирался возвращать на место ушедшую из-под моих ног землю. 

– Эриком? – хрипло переспросила я, когда молчание стало невыносимым.

И повернулась к Филиппу. Вампир глядел на меня, не моргая. Лицо его стало пустым. Но в глазах хранилось ожидание. Только я не понимала, чего он ждал. И ждал ли от меня.

Или от себя.

– Да, я же вам сказала, – жеманно поправила перчатку королева, – ваш будущий муж просто создан для вас. Я знаю, что в прошлом между вами и мистером Нордвудом было много недопонимания. И, возможно, в качестве мужа вы его видеть не хотите. Но это не важно, главное, что он вас – хочет. А ваши дети станут отличными продолжателями и хранителями наших традиций.

– Но...

– Хотите указать на то, что мистер Эрик не аристократ? – королева не угадала. Я хотела сказать, что она свихнулась. – Вы правы, однако его семья верой и правдой служила нашему обществу столетиями. И ни разу не была замечена ни в чём предосудительном. Кристально чистая репутация! А всё остальное легко поправимо. Уже готов приказ о присвоении мистеру Эрику титула, который опубликуют завтра. Это уравняет вас и его в правах, и в брак вы вступите без противоречий в происхождении.

Оркестр доиграл последние звуки котильона, водоворот людей стих, девушки последний раз обошли по кругу своих партнёров. Потом пары разъединили руки и застыли друг напротив друга. В наступившей тишине танцоры медленно и с подчёркнутым уважением поблагодарили друг друга за танец: девушки присели в глубоких реверансах, мужчины склонили головы.

– Надеюсь, я не нанесла вам большого урона? – попыталась пошутить мама, возвращаясь к столу в сопровождении Блейка, который шёл на шаг позади неё, заложив руки за идеально ровную спину.

– Вы не так плохи, как вам кажется, – спокойно ответил Блейк, жестом прирождённого джентльмена отодвигая для мамы стул. С неожиданной грациозностью она воспользовалась любезностью и присела, позволив за собой поухаживать.

– Последний раз танцевала на школьном выпускном балу, – улыбнулась матушка, непривычным для неё девчачьим жестом поправляя волосы. И этим ввергая меня в состояние близкое к шоковому. Я и не знала, что она, оказывается, умеет улыбаться и смущаться. Я никогда не видела, чтобы на её лице, порозовевшем от танца, радостно блестели глаза, а краешки губ постоянно дёргались вверх. Словно она из последних сил сдерживалась, чтобы не рассмеяться.

– Сегодня очень странный вечер, – прошептала мне на ухо Стефания, вернувшись с Эриком под руку.

Так же, как и Блейк только что, Нордвуд помог сестре сесть, а потом повернулся ко мне, протянул широкую ладонь и попросил:

– Потанцуй со мной.

– Нет! – резко ответил вместо меня Филипп.

– Мальчик мой, – с упрёком улыбнулась королева. Она сегодня весь вечер улыбалась. Мысленно я пожелала ей вывихнуть челюсть. – Не будь таким грубияном. Уверена, мисс Эмма будет рада немного размяться. Не так ли?

Я увидела стальной оттенок в глазах женщины, которая решила, что имеет право распоряжаться моей судьбой.

– Конечно, вы правы, – поддакнула ей мама, одномоментно став серьёзной и категоричной, то есть, самой собой прежней. Ну, хоть что-то в этом мире осталось неизменным. – Эмма, тебе следует согласиться.

Тон, которым это было сказано, намекал, что мама говорила вовсе не о танце.

Заиграла медленная, протяжная и одновременно ритмичная музыка. Она воссоздавала в голове яркие картины прошлого, будто сошедшие со страниц романа о Гэтсби. Возрождающиеся из пепла мировой войны европейские кварталы. Расцвет Голливуда, вступающего в эру, которую потом назовут золотой. Американский экономический бум с его «ревущими двадцатыми», ставшими периодом расцвета, танцев и безумных трат. Прогресс ревел, а вместе с ним ревели автомобильные двигатели и многочисленные вечеринки. Всё закончится в один день: фондовые биржи упадут, акции обесценятся, банки обанкротятся, не отдав людям их деньги. В один день все потеряют всё. И наступит тишина, витающая над очередями за бесплатным супом. Но это будет потом, а пока «ешь, пей и веселись, ибо завтра мы умрём». 

В звучащей музыке слышалась джазовая свобода и соответствующая ей некоторая разорванность мелодии, которой очень не хватало вокального сопровождения. Но королева не любила пение, а потому в её присутствии не пели.

Никогда.

– Это фокстрот, – проговорила я, обращаясь к Эрику, застывшему рядом со мной в приглашающем жесте. – Ты умеешь танцевать фокстрот?

– Уверен, я справлюсь, – очень серьёзно заявил Эрик.

И мне ничего не оставалось, кроме как вложить свою ладонь в его.

Вставая из-за стола, я посмотрела на директора. Не смогла удержаться.

Но почти сразу пожалела об этом. Он рассматривал нас с Эриком так, будто бы сомневался, стоим ли мы его внимания. И чаша весов склонялась к решению, что всё-таки нет, не стоим. 

Желание танцевать окончательно сморщилось и засохло.  

Но Эрик уже вёл меня к танцполу, игнорируя удивлённые взгляды наших одноклассников. Склонившись друг к другу, они интенсивно перешёптывались. И я голову могла дать на отсечение, что ребята спорили, чем же закончится наш с Эриком танцевальный дуэт: скандалом или банальной бытовой поножовщиной?

– Не смотри на них, – вдруг приказал парень, поворачивая меня к себе. Прикоснувшись кончиками пальцев к запястьям, он поднял мои руки. Одну положил себе на плечо, в другую вытянул вдоль собственной расправленной руки. Я машинально сжала крепче, находя в нём неожиданную опору. – Смотри на меня. 

И он сделал первый шаг, поведя в танце.

– Я знаю только базовые шаги, – торопливо предупредила, мысленно считая и стараясь не сбиться с ритма.

Фокстрот напоминал вальс, и в то же время был сложнее из-за более хитроумных, «вытянутых» фигур. Задачу не облегчала и постоянно меняющаяся ритмика, которая то ускорялась, то замедлялась. Когда-то меня пытались научить фокстроту, но это оказалась непосильная для моего тела наука. Я могла выполнить несколько простейших движений, повторяя их по кругу. Но на этом всё. Не было во мне изящности, воздушности и элегантности, обязательных для фокстрота. И, скорее всего, никогда не будет.

– Тебе и не нужно, – будто подслушав мои мысли, проговорил Эрик. – Сложно одновременно и убивать, и танцевать. Совмещать не обязательно. 

– Некоторым удаётся, – пытаясь сгладить неловкость, намекнула я на его весьма неплохие умения, ставшие открытием этого вечера. – Ты танцуешь не хуже них.

И указала головой на вампиров, которые присоединились к нам в исполнении требовательного и многогранного фокстрота. Наверное, не вынесли пытки наблюдением за моими корявенькими па, которые никак не удавалось сделать достаточно скользящими и плавными.

– Моя мама любит танцевать, – глянув в сторону, проговорил Эрик. – И особенно она любит фокстрот.

– Забавно, – протянула я. – Королева тоже обожает фокстрот. Именно поэтому сегодня вечером его будут объявлять раз пять, не меньше.

Эрик ничего не ответил, продолжая глядеть мимо моего лица, сосредоточенно сжав челюсти. Спустя некоторое время он спросил, понизив голос:

– Она тебе сказала? 

Зря спросил. Очень не вовремя. Я сбилась с шага, запнулась и почти остановилась, создав препятствие для других танцоров.

Эрик среагировал почти моментально. Сильнее сжал талию, прижимая к себе так, что затрещала ткань платья, и повёл дальше, ускорившись ровно настолько, чтобы нагнать ритм. 

– Да, сказала, – ответила я, когда наши движения вновь стали продолжением музыки.

– И что ты об этом думаешь? – Эрик интересовался будто бы без особой задней мысли, но я видела, как напряглась его шея и явственнее проступили мышцы на лице.

– Думаю, что королева – мерзкая Баба Яга, которая считает, что ей всё дозволено, – с милой улыбкой пропела я, зная, что ступаю на скользкую дорожку.

Эрик обожал делать мне гадости и всячески портить жизнь. Как будто бы просто из желания разнообразить свою. Он был последним, с кем стоило делиться подобными мыслями.

Неожиданно… парень рассмеялся. Легко так, словно я выдала самую лучшую в его жизни шутку. Он расслабился, лицо его посветлело и даже тонкие складки на лбу чуть разгладились.

– Ты глупая, – сквозь смех резюмировал он.

– Чего? – поперхнулась я.

– То, что ты сказала – правда, – отсмеявшись, просто заметил Эрик, сильнее сжимая мои пальцы своими. – Она королева. Для неё нет запретов.

– Ego sum lex. «Я есть закон», – процитировала с ехидством. – Знаю, знаю.

Эрик неожиданно низко склонился ко мне и проговорил, неотрывно глядя в глаза:

– И это то, что можешь обрести ты.

– Вряд ли, – скривилась я, отклоняясь от него настолько, насколько это возможно было сделать в танце.

Поясница сразу заболела, испытывая перенапряжение.

Эрик оказался парнем чутким и наблюдательным. Слишком наблюдательным. Раздражённо выдохнув, он выпрямился и выпрямил меня. Я с трудом сдержала стон облегчения. 

Мой партнёр сделал последние четыре шага назад, утягивая за собой. Потом остановился, крутанул меня вокруг своей оси, подхватил и наклонил, вынудив выгнуться дугой в его руках.

– Если ты не будешь идиоткой, то после отречения королевы от престола, станешь одной из главных на него претенденток. Будет назначено голосование среди членов королевских семей, на котором, вполне возможно, именно тебя выберут новым монархом.

Я толкнула его в грудь, но он не поддался, продолжая легко удерживать меня над полом. Ужасная поза для обсуждения возможного возложения короны на мою голову.

– Теоретически звучит интересно. Но на практике невыполнимо, – откровенно сообщила я. – Никто за меня не проголосует.

– Проголосуют, – уверенно заявил Эрик. Его глаза ловили мои. Он словно пытался обнаружить какие-то тайны, выискать потаённые смыслы, получить ответы. Мне скрывать было нечего, кроме одного. Не может на престоле сидеть девица, вены которой периодически заполняются смертью. – Если я буду рядом с тобой. Соглашайся, Эмма, и мы перевернём этот мир.

– Не хочу я ничего и никого переворачивать, мне бы с собственной жизнью справиться, – и я вырвалась из его рук.

Поправила лямку платья, которая соскользнула с плеча, и пошла прочь.

На сегодня с меня было достаточно.

Я шла прочь, ступая твёрдо и смело, стараясь не показывать, спрятать глубоко внутри закипающую ярость. И всё же чувствовала, как собираю на себе взгляды. Ни один из них не был добрым или сочувствующим. Наоборот, все они ждали, когда я споткнусь, чтобы воткнуть в спину то, что подвернётся под руку. Вилку. Нож. Щипцы для разделки краба. Вид орудия не имел значения, важна была лишь моя боль. Достаточная, чтобы поняла и запомнила, где моё место. И точно не на троне. Я могла противостоять всем им здесь, в Исправе. Но не в королевском дворце.

Вернувшись в общежитие, сразу же легла спать, рассчитывая на долгий сон без сновидений.

На следующий день проснулась рано утром. Полежала некоторое время в кровати. Потом нехотя встала, накинула халат и отправилась к коменданту.

Мистер Мойзек сидел на своём месте, внимательно изучая газету.

Подкравшись на носочках, я наклонилась ближе и тихо спросила:

– Ещё одна не найдётся?

Мужчина преклонных лет подпрыгнул на стуле, уронив очки на стол и изумлённо воззрившись на меня подслеповатыми светло-серыми глазами, которые выглядели так, словно выцвели на солнце.

– Кьеллини! – возмущённо заорал комендант, отмерев. Его спонтанный вопль нарушил тишину, царившую в общежитии в столь раннее время. Коридоры были пусты, все двери заперты, никто не топал, не шаркал, не смеялся старой охрипшей лошадью. Все спали, отдыхая после вчерашнего. – Вот что ты за человек такой!

– Вообще не человек, – улыбнулась я, выпрямляясь. – Так что, газеткой поделитесь?

И кивнула на свеженький «Королевский вестник», чьи жёсткие и плотные прямоугольные листы громко хрустели, только-только прибыв из типографии.

– Бери и проваливай, – мистер Мойзек вынул из-под стола сложенную вчетверо периодику и швырнул мне в руки.

– Эй, Кьеллини! – позвал бывший преподаватель боевых искусств и старый, прожжённый воин, который больше не хотел быть таковым. Каждый из нас рано или поздно обнаруживает себя слишком уставшим, чтобы бороться дальше. И сходит с дистанции в надежде, что тот, кто идёт следом, окажется достаточно сильным, чтобы занять его место в строю. – Сочувствую.

Мне совсем не понравился отпечаток жалости на его старом лице.

Вернувшись в комнату, я развернула газету и увидела передовицу. Точнее, увидела приказ от имени королевы. Анна жаловала Эрику Нордвуду графский титул, который унаследует его дети, и дети его детей и так до тех пор, пока его потомки верой и правдой будут служить короне. Ниже мелким шрифтом шла новость о том, что с сегодняшнего дня мистер Эрик Нордвуд и мисс Эммануэль Кьеллини официально объявляются парой. В самом конце следовала приписка: «О месте и времени проведения церемонии обручения будут сообщено дополнительно».

Я громко простонала, сминая газету.

– Сегодня вновь буду главной звездой.

На уроки я, конечно же, не пошла. Про тренировку тоже решила забыть. Для школы достаточно одной ошеломительной новости, чтобы превратиться в улей, а моё присутствие окончательно уничтожит любое стремление к учёбе.

Возможно, я просто струсила. Но не собиралась признаваться в этом даже самой себе.

После обеда случилось то, чего и следовало ожидать.

В комнату ворвалась сестра, едва не выломив дверь. До неё приходили Эрик, Филипп и даже Майки, но я успешно имитировала глухоту и немоту умственно отсталой рыбки, благополучно утонувшей в аквариуме.

Стефа не была исключением, как и все остальные, состоя в списке нежеланных гостей. Но она так билась в запертую створку, что мне стало жаль. Её, не створку.

– Что за сумасшествие! – заорала младшенькая, стрелой пролетая мимо. 

– Тоже бесконечно в шоке, – пробормотала я, быстренько запирая за ней дверь на замок.

– Королева решила выдать тебя замуж? За Эрика? Которому подарила титул графа? – сотрясала воздух сестра, хватаясь то за собственные волосы, то за мои вещи, но почти сразу же отбрасывала их обратно и вновь запускала пальцы в и так изрядно взлохмаченную шевелюру. – Ей вздумалось возродить традицию и вернуть в обиход устаревшие титулы?! Последний граф жил… да я даже не помню когда!

– Мы не застали, – я не стала пытаться глубже забраться в исторические дебри.

Сестра без сил рухнула на кровать и подняла на меня красные глаза.

– Что происходит, Эм? – жалобно всхлипнула она.

– Королева чокнулась! – выдала я первое, что пришло в плохо соображающую голову. – Видимо, Эрик ей глубоко в душу запал, вот она и старается пристроить его в жизни так, чтоб было потеплее да поудобнее. И почему-то потеплее и поудобнее ему именно рядом со мной!

Сестра рассматривала меня в немом изумлении несколько минут. А после начала сдавленно хрюкать, пытаясь подавить слишком очевидный смех.

– Это с тобой-то поудобнее? – сквозь короткие вздохи в перерывах между попытками не дать хохоту прорваться наружу, выдавила младшенькая. – Не льсти себе. Парень, которого угораздит на тебе жениться в прошлой жизни, наверное, грабил старушек и похищал детей. Или похищал старушек и грабил детей, неважно!

– Ну, теперь мы, по крайней мере, знаем, за что судьба Эрика мною наказала, – пробурчала я и ушла в ванную.

Вскоре в дверь поскреблась сестра. Не дождавшись ответа, она тихонько протиснулась внутрь, подошла и села напротив меня, пристроившейся на краю бортика душевой кабины.

– Я не хотела тебя обидеть, – проговорила она извиняющимся тоном.

– Знаю, – кивнула я, бессмысленно уткнувшись взглядом в голубую плитку, которой была облицована противоположная стена. Ремонт в нашей общаге был так себе, хотя за последние годы условия проживания заметно улучшились. До нашего побега в моей ванной постоянно подтекал кран, сводя меня с ума капающими звуками. А ещё вода в душе периодически непредсказуемо превращалась из горячей в ледяную. И сколько я ни пыталась добиться починки, все мои просьбы игнорировались. А сейчас и кран был прекрасно молчалив, и из душевой лейки вода лилась стабильно нужной температуры. Всё-таки смена директора имела свои плюсы.

– А ты не думаешь, что Эрик мог сам об этом попросить? – вдруг спросила сестра.

– О чём? – не поняла я, отвлёкшись на собственные размышления.

– О том, чтобы сделать вас парой, – выразительно подняла брови младшенькая и улыбнулась с нежностью и терпением, будто разговаривала с ребёнком.

Я посидела, рассматривая собственные коленки. Подумала. Ничего не придумала и спросила:

– А зачем?

– Эмма, – со вздохом начала Стефа. И этот вздох мог означать только одно: сестра не знала, как донести до меня определённую мысль. – Ты находишься в школе, где подавляющее большинство учеников – мальчишки. Понимаешь, к чему я клоню?

Я кивнула.

– Не особо.

– Ох, Эмма! – взмолилась сестрёнка. – Разуй глаза! В Исправе полно парней. И многим из них ты нравишься!

– Что-то я толпы поклонников под своими окнами не наблюдаю! – развела я руками и начала демонстративно оглядываться. – Где все эти Ромео, для которых я должна стать Джульеттой? Почему мне никто не поёт серенады и не тащит ромашки охапками?

– Распугала ты всех! – воскликнула младшенькая.

– Так я красивая или страшная? Ты уж определись! Невозможно и привлекать, и распугивать одновременно!

– Ну, тебе каким-то образом удаётся, – проворчала сестра, на мгновение отвернувшись от меня. – И я не говорила, что ты страшная. Просто характер у тебя такой, что выносить его каждый день можно только по очень большой и чистой любви.

– И что? – спросила я, внутренне сжимаясь. – Ты думаешь, у Эрика она именно такая? Большая и чистая?

– Насчёт чистой не знаю, – сестра грустно улыбнулась, подтянула колени к груди и положила на них подбородок. – А вот по поводу большой уверена. Эм, в этой школе про его чувства к тебе до сих пор не знают только двое. Ты, потому что имеешь привычку не замечать слона в комнате, особенно если этот слон тебе не нравится. И директор.

– А он почему? – мне стало неприятно, что-то заныло внутри, как ноют сломанные рёбра, когда заживают.

– Да ему просто на всех наплевать, – безразлично махнула рукой младшенькая. – А вот остальным – нет. 

– Правда? – вообще я спрашивала про Блейка, но сестра поняла по-своему.

– Конечно, после недавней драки вас с Эриком даже в секретариате обсуждали. Я сама слышала.

– И что говорили?

– Ну-у-у… – неопределённо протянула сестра, отводя глаза и прикрывая лицо прядями волос.

– Стефа, – предупредила я. – Говори.

– Разговор целиком я не слышала, – торопливо попыталась оправдаться сестрёнка. – Только часть. Потому что вскоре после меня пришёл директор и всех разогнал.

– Вступление я услышала, приступай к основному действию, – поморщилась я с досадой.

– Мастер Грейвз сказал, что вы дрались как заклятые враги, – на одном дыхании выпалила младшенькая. – Мистер Борисов на это заметил, что не как заклятые враги, а как заклятые любовники, и пожалел Эрика. Вошедший директор, который сразу догадался о теме разговора, заявил, что если влюблённость между вами и существует, то исключительно в одностороннем порядке. И жалеть нужно не Эрика, а тебя. Удивительно, но Грейвз с ним согласился. Он сказал, что от Нордвуда веет безысходностью. А такие парни, как он, оказавшись в безвыходном состоянии, способны на что угодно. Вот.

Выдохнув, она воззрилась на меня с таким видом, будто желала услышать подтверждение. Или опровержение.

Ни то ни другое делать не хотелось, но что-то сказать надо было. Из головы упорно не выходил взгляд Блейка, которым он меня награждал весь вечер на королевском приёме.

А ещё…

Стоило мне прикрыть веки, как из тьмы проступало его лицо, в ушах шептал его голос, а тело ощущало тепло, как если бы кто-то лихорадочно горячий стоял совсем близко.

– Я не знаю, чем там веет от Эрика, – презрительно ухмыльнулась я, безуспешно борясь с мыслями о директоре, – Грейвзу виднее. Но королева, скорее всего, просто заскучала. Вот и решила повеселиться за наш счёт. Ничто так не нагоняет уныние и скуку, как вечное бдение во дворце у фамильных драгоценностей. Сама посуди, ну, какая у неё жизнь? Утром официальные завтраки, в обед – доклады от министров, вечером – литературные чтения в окружении фрейлин или очередные светские рауты под ручку с ними же. Тут хочешь не хочешь, а взвоешь.

– Думаешь, Анне надоело выть в одиночку? – с забавным лисьим фырканьем усомнилась сестрёнка.

– Ага, – с готовностью кивнула я. – Вот она и решила, что выть дуэтом повеселее будет.

– Слишком радикальное веселье, – Стефа всё ещё сомневалась и была права. Версия бредовая, я импровизировала на ходу. – К тому же твоя мама с ней хорошо знакома, посадила рядом и общалась как с подругой.

– Возможно, королева решила меня облагодетельствовать, персонально устроив мою личную жизнь.

– Так, что ты намерена делать? – младшенькая стала растерянной и грустной.

– Сценарий выживания в условиях плена, – отчеканила я и начала загибать пальцы: – Выживание. Уклонение. Сопротивление. И побег.

– Опять побег? – ужаснулась сестра.

– Не в буквальном смысле и не сейчас, – поспешила я её успокоить. – Я собираюсь сделать так, чтобы и Эрик, и королева, и моя мать оставили меня в покое. Если им так хочется побывать на свадьбе, они могут пережениться друг на друге.

***

Я позволила себе полениться ещё один день, потратив его на беспробудный сон, не покинув кровать даже ради еды, а после вернулась к занятиям.

– Сегодня мы посвятим наш урок подробному историческому экскурсу, цель которого – изучить этапы становления химер как полноценных членов нашего общества, – повысив голос, с задором начала занятие молодая, а потому переполненная энтузиазмом преподавательница, привлекая к себе внимание класса.

Мисс Виорика Петреску была румынкой, прибывшей в нашу школу по программе обмена опытом. Она всего пару лет, как закончила собственное обучение, но в Исправе ей доверили преподавать сразу несколько предметов, и ещё по двум она была регулярной заменой, поэтому в этом семестре наш год виделся с ней даже слишком часто.  

– Но мы же уже проходили химер, – вразнобой загудели одноклассники, выражая недовольство. – На общей истории!

– А ещё на факультативе, посвящённом многоликим…

– Зачем опять возвращаться к программе средней школы!

– Это тема для детишек! Только время тратить!

– Нудятина!

– Зато можно вздремнуть…

– Пожалуйста, замолчите! – мисс Петреску подняла руки, призывая к тишине и зафиксировав на лице неискреннюю улыбку. – Я знаю, что вы уже знакомы с основными периодами нашего славного и общего для всех прошлого. Но, во-первых, учебную программу по моему предмету, а это, я напомню, социально-культурная антропология, составлял и утверждал лично директор. Во-вторых, прежде, чем мы приступим к изучению такого большого научного пласта, как когнитивная антропология, мы должны вспомнить основы. А именно нашу общую культурно-историческую базу. И повторить, чтобы вы уловили неочевидные связи, когда мы начнём углубляться в культурно-социальные различия разных народов. Итак, приступим!

Молодая учительница вернулась к интерактивной доске, взяла специальный маркер и написала одно слово «Химеры».

– Кто такие химеры? – спросила она, ставя возле слова жирную точку.

– Бюджетная пародия на оборотней, – с поддёвкой выдал Эммерсон и повернулся к парням в чёрном, занявшим всю галёрку.

Занятия по антропологии относились к категории общеобразовательных, и сегодня на уроке не присутствовал весь поток только потому, что вампиры уехали в Бостон для участия в семинаре по дипломатической риторике, а ведьмам срочно понадобилось в лес за какими-то особенно редкими травами. Отдуваться за отсутствующих пришлось нам, нефилимам, и химерам.

– Завали, – процедил один из негласных лидеров химер Джошуа Вонг.

Это был не очень высокий, на фоне вампиров, и не очень крупный, на фоне нефилимов, парень, чья мать была уроженкой Китая, а отец родом из Австралии. Несмотря на то что парень не отличался внушительностью габаритов, химеры признавали его авторитет, который редко оспаривался, а если и оспаривался, то не публично. Среди всех учеников Исправы химеры ближе всех общались с нефилимами, и с нами же больше всех соревновались, но даже мы мало знали о том, что происходило в их тесном сообществе. По своей природе многоликие были весёлыми, беспечными, рисковыми, но за всем этим скрывался тщательный контроль. Лишнего они не болтали и не показывали.

– Гляди, какой грозный, – и Алекс толкнул локтем Эрика. Последний сидел, угрюмо глядя в пустой тетрадный лист, изредка прокручивая между пальцами ручку. – Может, напомним ему, кто здесь элита?

Вопрос был задан тихо, так, что услышал лишь Нордвуд, Тони Льюис и я, которая сидела позади дружной троицы.

Несмотря на общепринятую дружбу и установившееся товарищество, конкретно Нордвуд и Вонг друг друга не выносили и частенько срывались на конфликт. Друзья Эрика и компания Вонга регулярно соревновались между собой в остроумии и злобных шуточках, пытаясь задеть оппонентов побольнее. Пару раз даже доходило до массовых драк. Разнимали, как говорится, всей деревней.

– Мисс Вишневская, – обратилась преподавательница к Рамире, устроившейся за первой партой. – Расскажите нам, от кого произошли химеры.

Рамира кивнула, открыла рот и понеслась по кочкам знаний, так торопясь рассказать всё, что было в её кудрявой голове, что аж захлёбывалась. Как будто слова ей дышать не давали.

– Химеры произошли от людей, принадлежавших к баронскому роду фон Химерштайн. Первыми известными нам химерами считаются братья-близнецы Густав и Ганс фон Химерштайн, сказочники-фольклористы. Их фамилия и дала название новому виду, который с них же и начался, будучи до этого неизвестным, по крайней мере, нам. Считается, что появление химер породило легенду о гриммах. Само слово «гримм» переводится с немецкого как «ярость». Гриммами также стали называли мужчин, которые обладали большой физической силой, суровым нравом и одерживали победы в боях, демонстрируя храбрость и гнев.

– Угу, – одобрительно покивала мисс Петреску, когда девчонка умолкла, чтобы вдохнуть воздуха. – А кто такой Фридрих фон Химерштайн?

– Фридрих фон Химерштайн из Майнца – немецкий теолог, живший в XI веке. Помимо богословия, тайно увлекался алхимией, много путешествовал и любил бывать на Востоке, является прадедом Густава и Ганса, – как автомат выдала девчонка. 

– Мисс Кьеллини, – вдруг обратилась румынка ко мне. Резко выдвинув стул из-за преподавательского стола, она села, сложила руки на столе крест-накрест и вперила в меня недружелюбный взгляд. От неё исходили флюиды воинственности и недовольства, и я впервые видела, чтобы кто-то из преподавательского состава так на меня реагировал. Да, меня не любили, но откровенную вражду никогда не демонстрировали.

– Что? – подняв голову, спросила я. Прозвучало немного грубо, и чтобы смягчить повисшую неловкость, попыталась улыбнуться.

Не сработало.

– Мисс Кьеллини, – с лёгкой долей презрения, природа которого осталась для меня непонятной, процедила сквозь губы мисс Петреску, почти не размыкая рта. – Во-первых, встаньте, – я встала. – Во-вторых, будьте так любезны, поведайте нам, как братья из рода Химерштайн, занимавшиеся сбором народных преданий, стали химерами?

– Ну, – я начала напрягать память, которая отчаянно не желала, чтобы её тревожили, поэтому работала тяжело и со скрипом. Казалось, этот скрип могли услышать все присутствующие. – Там было что-то про алхимические превращения… кажется они смешали что-то не очень хорошее с чем-то ещё более плохим… Хотели достичь то ли бессмертия, то ли богатства... Пытались повторить опыты своего предка, который пропал ночью из собственного запертого изнутри кабинета, оставив после себя лишь личный дневник. И… чего-то у них там случилось. Пошло не по плану. В общем, трах – бабах, дым, вонь, крики. И Химерштайны пропали. Соседи наутро обнаружили пустой разгромленный дом.

– Ох, – не скрывая раздражения, выдохнула мисс Петреску, – сядьте, мисс Кьеллини, это слушать невозможно. И с чего директор решил, что ваше место здесь? Ума не приложу.

Стало обидно, но я промолчала.

– К сожалению, мисс Кьеллини, – в меня метнули злой взгляд, – перепутала всё, что только могла перепутать. Итак, начнём сначала! Густав и Ганс фон Химерштайн родились в большой семье обедневших аристократов. Всего на свет появилось девять детей, но только шестеро из них смогли достичь возраста совершеннолетия: уже упомянутые братья-близнецы, бывшие первенцами, а также Карл, Фердинант, Людвиг-Эмиль и Лита. Про Карла и Людвига-Эмиля сразу можно забыть. Они в этой истории более не будут упоминаться. Оба брата стали востребованными художниками, прожили хорошую, благополучную жизнь и упокоились людьми. А вот Лита, которая не была красавицей и не обладала хорошим приданным, а также Фердинант, не сумевший найти себе применения в жизни, считались париями. Единственными, кто не мог похвастаться какими-либо успехами. Три брата и сестра жили вместе. Очень скромно, тщательно экономя и считая каждый гульден. Лита и Фердинант были очень близки, их роднило ощущение, что они сидят у старших братьев на шее, сильно обременяя последних. А потому они старались изо всех сил оправдывать своё существование. И Лита, и Ферди, как его звали дома, долгие годы работали вместе с Гансом и Густавом над текстами. Это практически нигде не упоминается, но литературный талант был у всех четверых. Ферди даже составил собственный сборник городских легенд, примет и суеверий, который после долгих мытарств по издательствам всё-таки смог опубликовать. К сожалению, сборник подвергся резкой критике за чрезмерную «художественность», хотя его труд ничем не уступал тем работам, которые публиковались под именем Густава и Ганса. Поворотный момент в жизни семьи Химерштайн произошёл под Рождество в городе Кассель. Во время званого обеда между родственниками случилась крупная ссора, причины и подробности которой до сих пор неизвестны. Мы знаем лишь, что на следующий Ферди и Лита покинули Кассель и уехали в неизвестном направлении, взяв с собой минимум вещей. Среди этих вещей были и записки их прадеда, которые они много лет тайно изучали. Фридрих Химерштайн, несмотря на свой статус эксперта по религиозному учению, был чернокнижником. Сейчас это устаревший термин, практически вышедший из обихода. Мы понимаем под чернокнижниками людей, обычных людей, способных читать и понимать так называемые чёрные книги, то есть, книги о магии. Вместе с ведьмами мы стараемся, чтобы книги, содержащие настоящие магические практики, не попадали к людям. Подобные печатные и рукописные издания, как вы знаете, при обнаружении подлежат изъятию и уничтожению, одно время даже существовал специальный отдел, рыскавший по миру в поисках ценных экземпляров. Но во времена Фридриха Химерштайна такого отдела не существовало, и много информации оказывалось не в тех руках. Фридрих обладал черновиками, составленными, как он верил, алхимиком, продавшим душу дьяволу и взамен получившим от него редкие знания. На самом деле, дьяволом был один безответственный вампир, который за чаркой крепкой браги поделился со своим знакомым некоторыми нашими тайнами, в частности, тайнами ведьм. В тех записях, которые случайно получил Фридрих, перечислялись древние обряды. Страшные обряды, от которых белые ведьмы отказались из соображений безопасности много лет назад. Барону фон Химерштайну было безумно интересно, но он лишь изучал, читал и перечитывал, не пытаясь проверять что-либо на практике. Мы достоверно не знаем, как закончился его жизненный путь. Могила мужчины не была найдена. Но рассказы о запертом кабинете и исчезнувшем из него старике оказались не более чем слухами и городскими страшилками. Изучение дома Фридриха показало, что там не проводились никакие ритуалы. А вот Лита и Ферди уродились смелее прадедушки, и взялись творить свою судьбу собственными руками. Они верили, что в бумагах предка содержатся алхимические формулы, с помощью которых они смогут создать ту самую легендарную красную тинктуру. Красная тинктура – это Священный Грааль всех алхимиков. Это некий реактив, способный превращать металл в золото. «Великое делание» – так в алхимии называли трансмутацию, в результате которой образовывалась красная тинктура. На самом деле, трансмутация используется не только в алхимии, прибегают к ней и ведьмы. Сам процесс мутации состоит из нескольких этапов: нигредо, альбедо, цитринитас и рубедо. Последний тесно связан с четвёртой фазой луны. Опыты Литы и Ферди увенчались успехом, хоть и не с первого раза. Они действительно смогли достичь трансмутации и довести процесс до конечного этапа. Вот только трансмутировал не металл. А они сами. Брат и сестра перестали быть людьми и превратились во что-то, чему мы так и не смогли дать название, потому что никто не знает, чем они стали. Некоторые исследователи предпочитают называть брата и сестру Одноликими, но это очень предвзятое наименование. Что с ними случилось? К сожалению, мы можем только строить теории, потому что живых свидетелей тех дней не осталось, а вся информация, которой мы располагаем, получена из третьих рук. В ночь новолуния в доме, где обитали Лита и Ферди, произошёл взрыв. Когда обеспокоенные соседи вбежали в полуразрушенную комнату, где брат и сестра часто запирались на сутки и даже больше, они увидели разлитые реактивы, разбитые колбы, сломанные реторты, догорающие книги… и одежду, брошенную на полу. А через несколько лет члены воинства доставили ко двору нашего монарха, тогда правил король Альберт, двух братьев по имени Ганс и Густав, которые привлекли внимание воинства своим умением превращаться в разных животных. Братья, желая избежать казни, поведали, что обрели свою многоликость с помощью сестры Литы, которая нашла их спустя много лет разлуки, совсем не похожая на себя прежнюю. И хитростью вынудила старших родственников принять участие в некоем алхимическом эксперименте, результат которого обоих братьев очень… шокировал. Сама Лита после той ночи вновь исчезла, и больше её никто не видел. Так началась история химер.

Мисс Петреску закончила. В кабинете стояла тишина. Я была уверена, что уже слышала эту историю, и не только я. Всё её слышали. Но почему-то именно сейчас мне стало жутко. Появилось ощущение, как будто я только что получила какую-то очень нужную информацию, которая чётко укладывалась в схему. Вот только в какую схему? Этого я сообразить не могла.

– Получается, все химеры родственники, – подвела итог Рамира.

– В той или иной степени, и это является залогом их сплочённости, – подтвердила мисс Петреску. – Вернее, одним из.

– Но если химеры происходят из рода баронов, тогда почему среди них нет ни одной королевской семьи? – задал логичный вопрос Тони Льюис, оглядываясь на Джоша, который за весь урок даже губ не разлепил. – Ведь многие наши аристократы связаны с человеческим мелкопоместным дворянством. Некоторые даже притворялись людьми. 

– Точно-точно! – подхватилась Рамира, её глаза жадно засияли. – Например, Бенуа состоят в родстве с Жанной-Антуанеттой Пуассон. А она вообще по рождению принадлежала к третьему сословию, то есть, фактически была простолюдинкой. Титул маркизы получила уже после того, как соблазнила короля и на долгие годы стала его фавориткой!

– А вот это вторая причина, по которой химеры стараются держаться друг друга, – наставительно подняла указательный палец вверх молодая румынка, продолжая говорить о многоликих так, как будто их здесь не было. Химеры чувствительностью не отличались, но что-то мне подсказывало, такой подход парням был не по душе. – Верно, Джош?

И мисс Петреску неожиданно улыбнулась Вонгу, из-за чего её лицо будто бы подсветилось изнутри. Она ему симпатизировала и не скрывала этого.

– Химеры присоединились к уже крепко сплотившимся вампирам и нефилимам, вынужденным долгое время единолично противостоять превосходящей по количеству нечисти. Многоликие объединились с нами последними, к тому моменту только формируясь как группа. Согласно подписанному соглашению, химеры должны были иметь своих представителей в высших кругах власти. Но возникла проблема. Как мы до этого проговорили, все химеры происходят из одного рода. Как определить достойных? Как выбрать тех, кто войдёт в круг королевских особ и получит наследуемый титул? Как определить лучших среди равных? Здесь следует оговориться, что к тому моменту объявились дети Ферди, которые также оказались носителями многоликости. Они ничего не знали о своем отце, никогда с ним не встречались, а остальных химер нашли случайно. Но, как и другие, сыновья Фердинанта считали, что имеют определенные права. И что же делать?

Вопрос был риторическим, он повис в воздухе и будто бы заполнил собой всё пространство аудитории.

– Подкинуть монетку? – пошутил Тони.  

– Устроить поединок, – на полном серьёзе выдвинул идею Эрик.

– Звучало такое предложение, – ткнула пальцем в нефилима мисс Петреску, указывая на его неоспоримую правоту. – Но химеры отказались, решив, что братство – важнее, чем возможность когда-нибудь стать королём.  

– Это неправда, – вдруг произнёс Джош.

Мы так редко слышали этот его голос с лёгким акцентом, не такой красивый и грудной, как у Блейка, но всё же приятно самобытный, что все дружно вздрогнули. Только Эрика не пробрало, как сидел неподвижной каменной глыбой, так и остался сидеть.

– Что, прости? – переспросила мисс Петреску, продолжая освещать своей улыбкой весь мир аж до соседней вселенной.

– Это неправда, – «любезно» повторил парень. – Что не было других вариантов. Густав был старше Ганса на несколько минут. Именно его дети должны были стать королевской семьёй от химер. Сам Густав к тому моменту погиб. Его подстрелили охотники в лесу Шварцвальд, а потом отрубили голову и как трофей прибили к стене. Он умел обращаться в медведя и черного аиста, но предпочитал большую часть времени проводить в первой ипостаси, в ней и погиб, успев оставить после себя трех малолетних сыновей. Старшему на момент смерти Густава было два года.

– Чувствую большое толстое «но», – пробормотала я себе под нос, и Джош услышал. Нарочито медленно перевёл взгляд, поглядел некоторое время, а потом, не отрываясь от моих глаз, проговорил:

– Но накануне дня, когда должны были объявить о присвоении потомкам первой химеры титула и появлении нового королевского рода, мать короля Альберта встретилась с женой Густава Ренатой, выступавшей регентом при предполагаемых несовершеннолетних принцах. Неизвестно, о чём они беседовали, но Рената отказалась от всех планов и прежних договорённостей. А через некоторое время тоже погибла при странных обстоятельствах. Позже её смерть назвали самоубийством. Через полгода после смерти Ренаты, тогда ещё живому Гансу пришло письмо от её имени. Он никого не посвятил в содержание послания, но после прочтения поджог рукописную бумагу сигаретой и оставил догорать на столе. А лидеры химер направили в королевский дворец открытое коллективное письмо с официальным заявлением об отречении от любых претензий на корону, говоря не только от своего имени, но и от имени всех своих потомков. В итоге мы, химеры, так и застряли на вторых ролях, превратившись практически в прислугу для вампиров и нефилимов.

Неизвестно, чем бы закончилась, а вернее, как бы продолжилась эта претензия, но урок закончился. Не успели мы выдохнуть с облегчением, как дверь распахнулась и стремительной походкой вошёл директор. Ребята, застыв на мгновение в полуприподнявшихся позах, попадали обратно с негромкими стонами разочарования. Всем стало очевидно, что придётся задержаться. А задерживаться не хотелось, хотелось в кафетерий.

Блейк оглядел присутствующих, скользнул взглядом по мне так же равнодушно, как и по другим, может быть, разве что уголки губ чуть сильнее опустились в выражении презрения, а после он сообщил мисс Петреску:

– Мне нужно сделать объявление.

– Да-да, конечно, – замельтешила вокруг директора дамочка, вновь пытаясь заменить собой солнце и глядя на директора такими обожающими глазами, что я невольно закашлялась.

– Что с вами, мисс Кьеллини? – посуровела учительница, обратив на меня и мой сдавленный кашель повышенное внимание.

– Аллергия, – выдавила я из-под руки, прикрывая рот.

– На что?

– На подхалимство, – прокашляла я, но достаточно невнятно, чтобы избежать очередной гневной тирады и нового вызова на ковёр.

На директорский ковёр…

Мисс Петреску в недоумении наморщила лоб, но соображала недолго. Махнула рукой и вернулась к директору, взирая на него с видом человека, к которому по сверкающей небесной лестнице спустился сам архангел Михаил.

– Вынужден предупредить, – начал Блейк, закладывая руки за спину, – что в этом году на Рождество школа будет закрыта. Мы обнаружили нашествие грызунов, которые успели не только попортить запасы на кухне, но и напрочь уничтожить часть библиотечного фонда. Поэтому на праздники мы вызовем дератизаторов. Они проведут санитарную обработку всех школьных помещений: от туалетов и спортивных залов до ваших комнат в общежитиях. Поэтому всем ученикам предписывается покинуть Исправу на время зимних каникул. Во-первых, вы будете мешать работе специалистов, во-вторых, они будут использовать химикаты, которым нужно время, чтобы выветриться.

– Серьёзно? – надменно выкрикнул кто-то с задних парт, где кучковались химеры. – Вы боитесь, что мы пострадаем от распылённого крысиного яда? Максимум, что может случиться – это несварение и понос. Отошлите вампирских неженок домой, выдайте уборщицам по паре дополнительных ёршиков и зовите своих дератизаторов! Нас такой ерундой не пронять!

– Мистер Дерек, – с угрожающей ласковостью начал Блейк и улыбнулся сердечно, как любящий людоед. Это выглядело до такой степени жутко, что у меня свело спину. Устремив взгляд поверх моей головы, директор продолжил: – Я нисколько не сомневаюсь в крепости вашего кишечника, но это не простые грызуны. Так уж получилось, что ведьмы немного промахнулись. И попали конкурирующей магией в нескольких местных крыс, что простимулировало их развитие из вполне осознанных и умных особей в ещё более осознанных и умных, способных не только плодиться с огромной скоростью, но и отлично самоорганизовываться. А ещё проявлять крайнюю агрессию при малейшей угрозе их колонии. Так что, если вы не хотите, чтобы во сне вам отгрызли кончик носа или большой палец на ноге, будьте так любезны, отправляйтесь на праздники к матушке с батюшкой и передавайте им мой пламенный привет, – Блейк обвёл студентов тяжёлым взглядом, угнетая и подавляя одним своим присутствием. Я мысленно сравнила его с мистером Уилсоном и поняла, что успела соскучиться по этому добряку. Блейка добрым мог назвать разве что… ну, не знаю… Чужой? – И перед отъездом обязательно проверьте свои вещи, чтобы случайно не вывезти одного из грызунов за пределы школы. Это опасно и может поставить под удар мир за забором Исправы. Я рассчитываю на вашу сознательность, молодые люди. На этом всё. Можете идти.

Только он это произнёс, как ребята подхватились и практически бегом, толкаясь у дверей, вынеслись из аудитории. Видимо, не только меня Блейк страшил и угнетал.

– Мисс Кьеллини, – прозвучало строгое за спиной. – Останьтесь, – и, не дожидаясь моего согласия, директор попросил: – Мисс Петреску, вы не дадите нам несколько минут?

Он задал вопрос, а звучало всё равно как приказ. Но ей и приказывать не требовалось, она готова была угождать ему во всём. Попроси директор стать донором почки – и она воткнёт в себя нож для нарезки фруктов.

– Разумеется, – пропела молодая женщина с улыбкой, и лёгкой походкой покинула нас, прилежно закрыв за собой дверь, отрезав от шума и гама в коридоре.

Услышав шаг в свою сторону, я рванула к окну и остановилась только тогда, когда вжалась животом в подоконник.

Так и осталась там стоять, пытаясь выровнять тяжёлое дыхание, от которого болело где-то очень глубоко под напряжёнными мышцами, будто бы в самом центре тела.

– Как вы себя чувствуете? – прозвучало за спиной. Неожиданно для самой себя я вздрогнула, а потом поняла, что боюсь его.

Боюсь, потому что не знаю, чего ожидать. Начнёт ли Блейк мило улыбаться, как тогда в самолёте, пытаясь завоевать доверие. Станет грубить и язвить, как это обычно происходило, когда мы оставались наедине. Будет ли он молчать и игнорировать меня, чем обычно занимался во время наших тренировок. Или же, вот как сейчас, вдруг тихо и спокойно поинтересуется моим самочувствием. Как будто ему не всё равно.

Хотя я знала, что это не так.

Всем плевать.

И ему тоже. Он чётко дал это понять.

– Да, всё нормально, – ответила я, чуть повернув голову, чтобы боковым зрением отслеживать его передвижения.

На самом деле, двигаться-то он особо и не стремился. Подходить даже не собирался. Но мне почему-то важно было знать, что между нами сохраняется расстояние хотя бы в несколько шагов.

Так смешно. И по-детски.

Как будто эти два метра пустоты могли меня защитить. Нет, не могли. Но они поддерживали во мне те остатки гордости, за которые я цеплялась, как за спасательный круг.

– Вы проигнорировали тренировку, – жёстче заметил Блейк. Скрипнул стол, на край которого он небрежно присел, скрестив руки на груди и вытянув длинные ноги.

– Я не игнорировала. Просто занималась ранжирование приоритетов, – выпалила на одном вдохе и задышала чаще, чувствуя, что задыхаюсь.

– Ранжирование приоритетов значит? – задумчиво повторил директор словно про себя. – То есть, тренировка для вас не так важна, как… а чем вы собственно занимались эти два дня, кроме того, что сидели в своей комнате и отбивались от поклонников, которые, кажется, и часа не могут прожить без лицезрения вашего прекрасия?

Сперва я не поверила собственным ушам, решив, что ослышалась. И лишь потом осознала суть. Директор не только знал, чем я занималась, а точнее, что я двое суток бездельничала. Ему также было известно, кто ко мне приходил. Он мог владеть такой информацией лишь в двух случаях. Либо целенаправленно узнавая обо мне у соседей по этажу и коменданта, либо… следя за мной.

Стало одновременно и радостно, и… жутко.

С ещё большим опозданием я заметила, как затянулась тишина. Неловкость нарастала, я понятия не имела, что ответить. Все мысли разлетелись, как перепуганные воробьи. Но директора, кажется, всё устраивало. Он просто сидел и смотрел на меня.

Распахнулась дверь, и кто-то ввалился в аудиторию, как медведь в берлогу. Оглянувшись, я увидела парочку вампиров, девчонку и парня годом меня помладше. На миг растерявшись, девушка испуганно ойкнула и почти сразу была утянута обратно в коридор своим спутником, на прощание захлопнув створку. Их вторжение было неуместным. И мне было плевать. А вот директору — нет. Старший нефилим, преисполненный возмущения, взирал на дверь с таким видом, будто не просто запоминал вломившихся студентов, но уже приступил к планированию их наказания.

– Тренировка для меня важна, – торопливо проговорила я и осеклась под взглядом Блейка, повернувшегося ко мне. – В смысле, я хотела сказать… – нервно заправив прядь волос за ухо, я низко опустила лицо и заговорила с полом. Чтобы смотреть Блейку в лицо, мне всегда требовалась вся моя сила, но сейчас её почти не осталось. – Хотела сказать, что… плохо себя чувствовала и…

– Сестре вы ничего не рассказали, – перебил меня Блейк, сделав заставший меня врасплох вывод.

– Что? От… откуда вы узнали? – проблеяла я.

– Всё настолько очевидно, что даже смешно, – скривил губы Блейк. И без перехода продолжил: – Значит, вы решили пренебречь предложением королевы?

Я стояла и молчала, наблюдая за полом. Это было самое скучное занятие из всех возможных, но лучше быть скучной, чем испуганной. А именно такой я была рядом с этим мужчиной. Он пугал меня буквально каждым словом, каждым жестом. Чёрт, да что же со мной такое?!

– Вы осознаёте, что таким, как она не отказывают? – вкрадчиво поинтересовался старший нефилим. Я подняла глаза. Он улыбался.

В ответ на его улыбку, которая стала едва ли новым мировым открытием, практически чудом, я изумлённо заморгала. Нет, я точно не в себе. Мне уже мерещится всякое, невозможное. 

– Вы понимаете это? – переспросил директор, и в его глазах появилось сомнение в моей вменяемости.

Я рефлекторно кивнула.

– Да, понимаю.

– Рад, – директор ещё раз ухмыльнулся, но уже куда-то в сторону, каким-то своим мыслям. Ухмылка эта была ехидной и зловещей, сделав его лицо одновременно и угрожающим, и потрясающим. Парадоксальным образом он умел быть обескураживающим, привлекательным, волнительным и волнующим, но только тогда, когда сам этого хотел. Когда не хотел, он внушал окружающим желание как можно быстрее убраться с его дороги и не оглядываться. Собственный ужас, замешанный на чужой ненависти – это обычно не то, что способствует любованию. – Рад, что понимаете. Потому что вы собираетесь сойти в преисподнюю.

– Я… я могу идти? – покусав губу, выпалила я, когда прошло больше минуты, и никто из нас за это время не сказал и слова.

– Да, – ответил директор, оторвавшись от раздумий, которые были тяжелы. – Идите.

– Мисс Кьеллини, – позвал он, когда я была уже одной ногой в коридоре. – Мистер Майкл О’Нил сегодня утром покинул Исправу. И больше не вернётся.

– Чего? – брякнула я, непроизвольно застывая.

– Мистер О’Нил перевёлся в Кёнсон, что в Сеуле. Это недавно открытая школа, но уже весьма элитная. Там он закончит своё обучение и останется в Южной Корее, вступив в местное воинство. Нефилимов там немного, но последние два десятилетия отметились бумом деторождения. Подрастающие поколения надо защищать от нечисти, поэтому парню будет чем заняться.

– Не может быть! – вырвалось у меня.

Директор улыбнулся.

– Вы так думаете? Правда думаете, что я позволил бы ему остаться здесь?

Я ничего не ответила, сорвалась с места и помчалась в общагу.

Когда ворвалась в комнату Майки, она была уже пуста. Совсем пуста. И чиста. Тщательно застеленная постель, пустые полки, пододвинутый к столу стул, вытертый от пыли стол. И белый лист бумаги.

Записка.

А в ней всего два предложения: «Если бы ты согласилась быть со мной, я бы сделал тебя счастливой. А он не оставит тебе и шанса на счастье. Прощай».

– Напиться бы, – пробормотала я и покинула бывшую комнату бывшего друга.

***

Боги бессмертны и блаженны, и проживают в интермундиях.

Бессмертны – значит, не могут умереть. Блаженны – значит, счастливы. Счастье, проверенное вечностью. Боги счастливы, потому что живут вечно и живут в интермундиях?

– Что такое интермундия? – спросила я у самой себя, шаркая ногами по земле и перекатывая под подошвой ботинка мелкие камушки.

Я сидела на скамейке в парке, приятно устроившись под сенью раскидистого рододендрона, чья неестественно буйная зелень нависала надо мной словно купол. Плотные и широкие листья, росшие густыми пучками, были очень полезны летом, в условиях жары и солнца. Но сейчас были бесполезны. Вопреки ожиданиям, небо над Исправой продолжало наливаться серостью, становясь темнее с каждым днём. И так с момента появления в школе Анны.  

Как ни странно, этот грифельный мир казался даже приятным. Он был естественным. Таким, каким и должен быть в ноябре. Он был настоящим и существовал будто вопреки всей этой искусственности, так любимой ведьмами.

– Междумирье, – проговорил женский голос.

Рядом кто-то сел. Я повернула голову и увидела королеву. Гордый профиль, чуть запрокинутая голова, умиротворённый взгляд. Волосы собраны в скромный пучок на затылке. Из украшений не было даже серёжек, и эта простота смущала, как и невзрачное льняное платье светло-коричневого цвета и строгого покроя. Такие носят в офис, стараясь не выделяться и не бросаться в глаза начальству, потому что чем незаметнее, тем жизнь спокойнее.

Стараясь не выдать своих истинных чувств, я произнесла:

– Что?

– Ты спросила, что такое интермундия, – не поворачиваясь ко мне, пояснила Анна. И соизволила продолжить: – Изобретение данного понятия принадлежит Эпикуру, гению из Древней Греции. Он был сыном школьного учителя, мыслителем и в каком-то смысле революционером. Эпикур считал, что боги не могут жить в нашем мире, полном боли и страданий, ведь это нарушило бы их ключевое состояние – состояние блаженства. А потому они существуют в неких пустых пространствах, которые находятся между бесконечным множеством миров. В эдаких тихих космических гаванях, где нет ничего, что могло бы им навредить. Такая концепция, по мнению её автора, объясняет безразличие богов к человеческим бедам: боги просто не замечают наш мир, а потому и не интересуются им. Из своей теории Эпикур вывел вывод: «Бог не внушает страха, смерть не внушает опасения; благо легко достижимо, а зло легко переносимо». Интермундии Эпикура были частью его «лекарства для души», которое должно привести нас всех к счастью, потому что для Эпикура философия была не просто теоретическим знанием, а терапией. Эпикур учит нас автономии: если боги заняты, значит, нужно самому вершить свою судьбу.

– Зачем вы мне всё это рассказываете? – не выдержала я.

– Затем, мисс Эмма, – королева скрестила запястья, сложенные на коленях, – что качественное образование способно не только улучшить будущее, но и дать ответы на вопросы. Или как минимум подсказать, где искать.

– Я ничего не ищу, – отрезала, не оставляя попытки быть сдержанной, – и к собственному образованию претензий не имею. Исправа – одна из лучших школ.  

Королева с высоты своего положения одобрительно кивнула. Лёгкая улыбка коснулась тонких губ.

– Да, Исправа – прекрасна, а в руках мистера Блейка станет ещё лучше. Школе нужен был кто-то вроде него – сильный, радикальный, безжалостный. Способный принимать неудобные решения в правильное время. Он сделает так, что у Исправы просто не останется конкурентов. Все будут хотеть учиться именно здесь.  

Непонятно только, зачем превращать Исправу в «Мекку», подумала я. Ещё отцы-основатели отказались от идеи одной школы для всех детей. И не только потому, что это потребовало бы возведения слишком большого учебного комплекса, который непременно привлёк бы ненужное внимание со стороны людей. Но и потому что монополия на знания никогда не приводила ни к чему хорошему. Традиция разнообразия, пусть даже с избыточным количеством учебных заведений, позволяла сохранить особенности разных культур, что, в свою очередь, поддерживало гармоничное сосуществование внутри нашего причудливого сообщества. Нация определяется границами государства. Особенностью нашей нации было то, что у нас не было границ, только наши лидеры. Мы были везде. Мы были разными. Мы говорили на разных языках и чтили разные даты. Но именно это обеспечивало наше выживание. Среда обитания никогда не бывает стабильной, а перемены безжалостны и при однообразии не оставляют популяции шансов.

– Я вижу, что вы прекрасно осознаёте преимущества, которыми владеете, и всё же – не цените их, – с очевидной долей разочарования подвела Анна безрадостный итог. 

Меня задели её слова.

– Что значит «не ценю»?

– Большинство учеников просто счастливы учиться в Исправе, – королева лёгким движением руки указала на школьный двор, сейчас почти пустой. Лишь несколько химер лениво пасовали друг другу мяч, да парочка совсем юных ведьм тренировала свои умения у дальних кустов жимолости. – Они – дети из простых семей, которые никогда бы не смогли обеспечить своему потомству образовательное учреждение подобного уровня. Исправа даёт им шанс на достойную жизнь без необходимости думать о том, как оплачивать счета.

– И забирает всё остальное, – сорвалась я. – Ведьмы и химеры практически отлучены от участия в жизни общества. У них нет никакого влияния на принятие решений, всё происходит без них. Никто не считается с ведьмами, привыкнув к тому, что они либо запирают себя в четырех стенах, обложившись книгами и магическими шарами, либо кочуют по лесам в поисках трав и единения с природой. Живут тихо и покорно, ни во что не вмешиваются. Единицы призываются ко дворцу для локального контроля погоды, чтобы фрейлины Её Величества не замочили подолы своих платьев во время послеобеденного променада! А многих химер после выпускного бала вообще ссылают к людям. А если не ссылают, то доверяют выполнять какую-то второстепенную, административную или низкосортную работу, вроде охраны общаг в Исправе.  

Королева повернулась ко мне лицом, изучающе склонив голову набок и с приятной улыбкой наблюдая за моей вспышкой.

Сразу же остыв, я умолкла.

– Вы считаете охрану вас, нашего будущего, неважной и ненужной работой? – Анна казалась искренне удивлённой. А я вдруг осознала, что впервые разговариваю с королевой практически на равных. Более того, не просто разговариваю, а веду дискуссию, что-то доказываю… И мне это позволяют.

– Я не это имела в виду. Я имела в виду…

– Я знаю, – перебила королева. – Вы имели в виду, что усилия, прилагаемые ими во время обучения, и полученные навыки не соответствуют дальнейшему целевому использованию.

Я почесала щеку.

– Слишком заковыристо, но как-то так, да.

– Химеры и ведьмы – ценнейший ресурс. Парни становятся экспертами по безопасности, руководителями охранных подразделений, членами разведывательных групп, спецназа. Они поступают в элитные войска, где занимают руководящие посты. Не без нашей протекции, естественно. Следят за происходящими столкновениями, отслеживают напряжённость в регионах, влияют на урегулирование конфликтов. И вы не хуже меня знаете, зачем они это делают. Зачем мы тратим огромные силы, влияя на человеческие государства.

– Потому что любые конфликты являются точками притяжения для нечисти, способствуя её увеличению, – недовольно, но всё же ответила я.

– Верно. А ведьмы – наше спасение оттого, что мы не можем контролировать. Раньше они защищали урожаи, скот, наши дома от капризов природы, знахарили, принимали роды. Сейчас дочери природы предупреждают нас о беде, лечат, дают советы, наставляют, поддерживают. Поэтому штрыги – наши главные враги. И без них нечисти хватает, но именно ведьмы, перешедшие на сторону противоестественного порядка вещей в то время как должны этот порядок поддерживать, по нашему мнению, наибольшее зло.

– Они зло, потому что так решили отцы-основатели, – я сунула руки в карманы форменного пиджака.

– Верно, и мы медленно, но верно движемся к миру, который они для нас хотели, – с некоторой надменностью и нескрываемым удовольствием подтвердила королева.

– Угу, хотели. На страницах учебников по истории. Когда они что-то там хотели, число нефилимов и вампиров было равным. Ведьмы выживали самостоятельно, прячась в лесах, горах и пещерах. А о химерах вообще никто не слышал. Сейчас всё по-другому, – я смело взглянула на королеву, которая на удивление терпеливо ждала окончания моей тирады. – Королевских нефилимов почти не осталось. А вся власть сосредоточена в руках вампиров. Этого хотели отцы-основатели?

– Если вы думаете, что мы намеренно шли к подобному итогу, то вы ошибаетесь, – королева немного нервно прикоснулась к своим волосам, потрогала пучок, заправила за ухо несуществующую выбившуюся прядку и одёрнула юбку. Её поведение казалось всё более и более странным. Заразное это, что ли?

– Я знаю, что кто-то убил Эдварда Дельвига, его жену и сына. А ещё я знаю, что именно после их смерти вампиры окончательно превратились в господствующий класс.

– Раз уж вы заговорили об этом, – и королева отвесила благосклонный кивок двум мастерам, которые как раз проходили мимо нас. Я быстро отвернулась, попытавшись притвориться не собой, а кем-то похожим, наслаждающимся плохой погодой в плохой компании. Но не вышло. Пришлось выдержать пристальный взгляд двух мужчин, которые перекинулись короткими фразами и резко сменили направление, отправившись к главному корпусу. Почему-то не осталось сомнений, что направлялись они в кабинет директора с докладом. Слишком уж изменились их лица, когда они увидели меня рядом с Анной. Но последняя, кажется, ничего не заметила. А если и заметила, то виду не подала. – Вы знаете, какими финансовыми активами распоряжался ваш отец? Кронпринц Эдвард был главой совета директоров и владел контрольным пакетом акций известного международного холдинга, делающего огромные суммы практически на всем подряд: от сладостей и лекарств до международных перевозок и онлайн-продаж.

– Да, в семье Дельвигов дураков не было. И они знали, что люди во все времена и при любых режимах будут есть, лечиться и тратить деньги.

– Это огромная финансовая машина с многомиллиардной годовой выручкой. Знаете, какая главная особенность упомянутого холдинга?

– Он частный, – с неохотой ответила я. Мне вообще не полагалось этого знать. Наследницей я не была, а потому и доступа к деньгам не имела. – Всегда принадлежал и принадлежит одной семье.

– Семье, у которой больше нет лидера.

– И что? Вы переживаете за деньги? – снова завелась я. – Зря! Финансовые империи не падают даже во времена революций и мировых войн!

– Не падают, если есть кому удержать, – твёрдо отрезала королева. – Ваша сестра не такая. Она не удержит. И если не удержит она, значит, должен удержать кто-то другой. Кто-то, кто сделает всё, чтобы остаться на плаву. Разве не в этом ваша сила, мисс Эмма? – и Анна требовательно заглянула в мои глаза. – Ваше лучшее умение – выживать. Именно это вы делаете непревзойдённо.

– Хотите, чтобы я выжила? – мне стало так смешно. Смех рвался сквозь сцепленные зубы, а руки мелко вздрагивали.

– Персонально на вас мне плевать, – откровенность, конечно, отличное качество, но только в комплекте с тактичностью. А в последнем королева была также хороша, как я в ловле бабочек дырявым сачком. – Мне нужен сильный род нефилимов, который поддержит финансовую стабильность, даст обществу альтернативу и укрепит королевскую власть.

– Вашу власть? – откровенность за откровенность.

– Конечно. Неприятные настроения, будто вампиры завладели короной и не осталось никого, кто мог бы составить им конкуренцию, следует устранить. Вы и будете этой конкуренцией, мисс Эмма.

– Фальшивой конкуренцией, – вывод неприятный, но, по крайней мере, я начала понимать королевскую логику. 

– Говорить подобные вещи жестоко и безнравственно, не так ли? – надо же, а она, оказывается, умела в эмпатию. – Вам ещё только предстоит об этом узнать, но правителю порой приходится быть жестоким и даже позабывшим о нравственности, если речь идёт об интересах гораздо более глобальных, чем ваши собственные совесть и гордыня.

– Думаете, я когда-нибудь стану правителем?

Смех. Тихий, но отравляющий, какой-то взрывоопасный. Казалось, поднеси спичку – и мы все взлетим на воздух.

– Вы? – громче расхохоталась королева, словно услышала лучшую шутку в своей жизни. – Конечно, нет! А вот мистер Эрик с вашей помощью – да.

Вечером, нехотя и через силу пришлось идти на тренировку с Блейком. Ещё одного пропущенного занятия директор мне точно не простит. И придумает что-нибудь, отчего мне совершенно точно будет грязно, мокро, холодно и больно. В лучшем случае сошлёт в лес на ночёвку, в худшем – заставит вычистить всё оружие в школе, стерев пальцы до костей.

Войдя в знакомый зал, я привычным жестом сбросила с плеча спортивную куртку и в растерянности огляделась. Помещение было пустым. Но маты, которые так любил занимать директор, выглядели примятыми, на них совсем недавно кто-то лежал. Здесь же была брошена книжка, раскрытая на середине. Присмотревшись к ровным строчкам, поняла, что не знаю этот язык. Подойдя и присев рядом на корточки, подцепила твёрдый угол указательным пальцем и захлопнула томик. На обложке были выведены те же незнакомые буквы, складывавшиеся в три слова на минималистичном чёрном фоне и ни о чём мне не говорящие.

Мысленно удивившись тому факту, что директор оказался полиглотом, я вновь раскрыла книгу и увидела подпись от руки, сделанную на первой странице простыми синими чернилами. И это я могла прочитать. «Мой дорогой Адам, надеюсь, эта книга станет для тебя утешением, и ты обретёшь покой. С любовью, твоя Дейзи». 

Дейзи.

Имя было редким для нашего времени. Лично я знала только одну Дейзи, не считая героиню Фицджеральда. Это имя я запомнила навсегда, как и фото милой девушки с забавными ямочками на щеках и глазами-полумесяцами из-за широкой улыбки. Вставленное в чёрную рамку, фото венчало затянутый чёрной тканью алтарь, к которому мы подходили по очереди в день прощания, чтобы зажечь траурные свечи. Дейзи, так звали девушку-новичка, которая ушла в самоубийственную самоволку, ослушавшись приказа командира разведотряда, и не вернулась.

Могла ли это быть одна и та же девушка?

С высокой долей вероятности, да.

Значит, та погибшая выпускница знала директора? И очень близко знала, раз обращалась к нему по имени в более чем фривольной записке, оставленной в книге, которую директор из рук не выпускал.

Как они познакомились? Встретились во время выездных практических занятий? Такие часто устраивались в Исправе летом во времена руководства Уилсона, когда отстающих и провинившихся студентов на время отдавали в распоряжение воинства. Или же Блейк приезжал по каким-то делам в школу, где они и столкнулись? 

Эти двое… были влюблены друг в друга?

Под рёбрами с силой стянуло, заныло, заболело.

Грохнула дверь. От неожиданности я покачнулась и неловко рухнула прямо на попу.

– Мисс Кьеллини, – лениво протянул директорский голос. – Рад, что ваше здравомыслие пересилило вашу лень.

Я кое-как вытянула из-под себя затёкшие ноги и зло посмотрела на старшего нефилима. На дне души заволновалось, начало подниматься что-то тёмное, восстающее из таких глубин меня, что стало страшно. Захотелось сделать что-нибудь нехорошее. Всему миру причинить боль. Но в первую очередь захотелось причинить боль Блейку. Хотелось, чтобы он страдал.

– Нет никакой лени, – проговорила я, понимая, что моё сознание сейчас погружается в такую ненависть, которая способна менять состав крови. – И здравомыслия тоже нет.

Директор в недоумении приподнял бровь, вынул ладони из карманов знакомого мне пальто и в несколько неторопливых шагов подошёл, чтобы окатить меня равнодушием с высоты своего роста.

– Что вы имеете в виду? – спросил он, не отрывая сосредоточенный взгляд от моего лица.

– Только то, что сказала, – я пожала плечам, показывая степень собственного безразличия.

И встала.

Мы оказались рядом, так близко, что я чувствовала его дыхание.

– Есть что-то, о чём я должен знать? – со спокойствием настоящего социопата полюбопытствовал мой наставник.

– Нет, это мне не следует кое о чём знать, – проронила я и хотела пройти мимо.

Но он не дал. Схватив за руку и сжав до хруста запястье, он дёрнул меня на себя, заставляя врезаться в собственное несокрушимое тело. Я охнула непроизвольно и задрожала. Задрожала от макушки до пят, как маленькая птичка на морозе, не успевшая улететь в тёплые края. Блейк и был этим морозом. Он был тем, что могло меня убить. И он это знал.

– Говори, – приказал Блейк тихо, но лучше бы кричал. Лучше бы наорал и вытолкал вон. Лучше бы даже не смотрел на меня. Лучше бы мы никогда не встречались.

Лучше бы я тебя никогда не знала…

– Зачем вы заставили Майка уехать? – голос надломился, горло перехватило невидимой удавкой.

Несколько долгих секунд молчания. А потом убийственно спокойный ответ:

– Он был тебе настолько дорог?

– Он был моим другом, – всхлипнула я, не отрывая глаз от больших чёрных пуговиц на его пальто.

– Другом, который пытался залезть к тебе под юбку, – с грубой насмешкой хмыкнул директор. И неожиданно… погладил меня по затылку. Это сочетание внешней грубости и скрытой нежности било наотмашь и заставляло голову кружиться. – Может быть, ты не в курсе, – его рука замерла на тыльной стороне моей шеи, – но друзья не спят вместе. Для таких отношений есть другое определение. И именно по этой причине мистер Бенуа сейчас воюет со своей тётушкой. Да и с вами тоже.

– Почему? – спросила я, продолжая мелко-мелко дрожать и чувствовать себя всё отвратительнее. Меньше всего мне хотелось показывать свою слабость ему.  

– Потому что он, как и я, знает главное правило любви, – я не увидела, но почувствовала его улыбку. И как будто бы всем телом отозвалась на неё, резко перестав дрожать. – Никогда не становись другом той, которую хочешь видеть в своих объятиях. Это та ошибка, которую допустил мистер О’Нил. Первая его ошибка. Вторая была, когда он решил применить физическую силу в борьбе за ваши чувства. Третью я не мог ему позволить совершить.

Я шмыгнула носом, продолжая стоять напротив директора, совсем близко к нему, но не поднимая глаз. Прислушиваясь к его голосу, дыханию, тону. И очень ярко ощущая большую мужскую руку, которая внезапно стала центром всего. Всей жизни.

– Он бы ничего не сделал, – проговорила я в нос, как маленькая девочка. – Я сказала «нет», и он всё понял.

Тихий грудной смех сперва заставил меня сжаться в комочек, а потом расслабиться, потому что этот смех был почти добрым. Покровительственным.

– Моя дорогая студентка, вы не представляете, на что способны влюблённые мужчины. И тем более, влюблённые нефилимы.

– На что? – пискнула я.

– На всё, – уверенно заявил директор. – Даже на попытку забрать то, что им не принадлежит.

Я подняла голову, с удивлением осознав, что стою, положив ему руки на грудь. И он мне это позволяет. Позволяет стоять, касаться его столь… интимно.

Испуганно я шарахнулась назад, зацепилась пяткой кроссовка за мат и свалилась на него, едва успев смягчить падение ладонями.

– Вы сегодня ужасно неповоротливы, – с кривой усмешкой отметил Блейк. – Но не думайте, что такая поза, – он умолк на секунду, скользнув глазами вниз, – способна заставить меня отменить вашу тренировку. Подъём, моя дорогая студентка!

И мне протянули руку. Я уставилась на неё так, как будто в ней был яд. Кинжал или пистолет тоже не стал бы сюрпризом. Поэтому я некоторое время тупо глядела, а после неуклюже приподнялась и подала старшему нефилиму свою ладонь, позволяя легко поднять меня с пола. В этот миг я бы доверила ему не только это. Я бы отдала ему всё, что у меня было.

Вот только он бы не взял.

Поэтому выпрямившись, я сразу быстро отошла подальше, сделав вид, что мне нужно размяться.

Вопреки обыкновению, Блейк не просто отправил меня на улицу, но и вышел вместе со мной. Когда дверь за нашими спинами оглушительно захлопнулась от налетевшего порыва ветра, директор неодобрительно покосился на мою футболку.

– Мне не холодно, – быстро ответила я, опережая вопросы. Или приказы. – А скоро станет ещё и жарко.

Директор как-то странно поморщился и кивнул, не проронив ни слова.

Мы подошли к кромке поля, где заканчивался зелёный газон и начиналась закольцованная асфальтовая полоса, размеченная на три беговых трека, проще говоря, дорожки.

– Ладно, пора, – вздохнула я, стараясь весело улыбаться. Быстро завязав волосы резинкой, снятой с руки, я ступила на дорожку и побежала.

А директор остался стоять и смотреть мне вслед.

Он ничего не делал. Просто смотрел, оставаясь на периферии моего зрения, а у меня будто кожа горела. Не нужна мне была куртка. Мне и солнце не нужно было, когда он находился рядом.

Оглянувшись в очередной раз, я увидела, как Блейк, подняв воротник пальто, поёжился на ветру, защищаясь от по-настоящему пронизывающих, вымораживающих порывов.

Ветер нёс с собой запах зимы, предвестие затяжных холодов, обжигая свежестью и напоминая, что на календаре, вообще-то, ноябрь и скоро мы все будем сидеть за щедро накрытым столом у мигающей разноцветными огоньками ёлки. Это было самой рядовой ассоциацией и одновременно – очень нетривиальным явлением. Ведьмы должны были защищать нас от капризов природы, от катаклизмов и катастроф. Но сейчас они этого не делали. Может быть, всё дело в той истории с крысами? Расстроились из-за неудачи, вот и погода тоже… расстроилась.

 Захотелось сказать директору, чтобы шёл обратно в корпус, потому что меня не было нужды сторожить. Свою норму по кардио я и так выполню, никуда не денусь.

Пробежав мимо, запоздало остановилась, развернулась и уже открыла было рот… но ничего не сказала. Постояла немного, а потом просто побежала дальше, с огромным трудом отрывая кроссовки от земли. Потому что когда наши взгляды встретились, это было как влететь в стену. А потом провалиться сквозь неё же. Не знаю, что подумал Блейк, но у меня случился момент откровения.  

Его появление в моей жизни будто пробудило меня ото сна. Заставило захотеть стать лучше, сильнее, доказать, что я чего-то стою. С момента нашей встречи он умело подстёгивал моё врождённое упрямство и выработанную годами конкуренции привычку принимать любые вызовы. И даже его редкое, неумелое, злое сочувствие работало так, как он хотел, не только вынуждая меня принять правила игры, но и пожелать выиграть.

За то недолгое время, что я его знала, успела усвоить: директор не жалел. Никогда и никого. Ни себя, ни других. Но в этом его случайном сострадании, угрюмом и скупом, по капле пробивающемся сквозь стену безразличия, я вдруг увидела искру веры. 

В Индии говорят, отношения учителя и ученика – священные и кармические. Последователи индуизма верят, что учитель равен богам-создателям, ведь он прогоняет тьму и даёт своему ученику второе рождение – не физическое, но духовное. Взамен учитель требует от ученика полного доверия, абсолютной преданности и безусловного уважения. Не знаю, сумеет ли Блейк прогнать мою тьму, или сгустит её до невыносимой концентрации, но у него уже было моё доверие, преданность и уважение.

Когда я начала заходить на восьмой круг, Блейк махнул рукой, жестом подзывая к себе. Я покорно подбежала, под конец замедляясь, а после и вовсе переходя на шаг.

– Я схожу к метрессе Агнете, узнаю, что с погодой, – недовольно поджимая губы, предупредил Блейк, под метрессой имея в виду одну из наставниц ведьм. Он уже собрался уходить, как вдруг остановился и сказал: – Не планируй ничего на вечер.

Я ошеломлённо застыла.

– Так… – голос у меня охрип и сорвался. В голове образовался вакуум. – Вроде… прямо сейчас вечер…

Плутоватая улыбка озарила директорское лицо.

И едва не ослепила меня. Аж глаза захотелось прикрыть.

– Тогда ничего не планируй на поздний вечер, – уточнил Блейк с ехидцей и ушёл, бросив напоследок: – Встретимся на парковке в два часа ночи.

Я вернулась к тренировке, но не успела пробежать и круга, как из-за угла появилась фигура. Очевидно мужская, в широких спортивных штанах, такой же чёрной ветровке с высоким воротником и капюшоном, наброшенным на голову и полностью скрывающим лицо.

Замедлившись, с нарастающей тревогой я начала наблюдать за её приближением. Фигура достигла стыка асфальта и травы и остановилась практически на том же месте, где ещё пару минут назад бдел директор. Постояла, наблюдая за мной из-под глубокого капюшона, а потом потянулась к чему-то, что было спрятано под ветровкой за поясом брюк.

Первым делом подумалось про пистолет.

Я по-прежнему не видела лица, скрытого одеждой, но внимательно наблюдала, продолжая бежать.

Фигура замерла, будто приготовилась к чему-то. А меня обуяло желание развернуться и рвануть в общежитие. А ещё лучше, прямиком в директорский кабинет. 

Словно почувствовав, что я вот-вот смоюсь, фигура подняла руку и сдёрнула капюшон с головы. А я так громко выдохнула, испытав непередаваемое облегчение, что сбила дыхание и была вынуждена остановиться.

В нескольких метрах от меня стоял Грейвз, небрежно ухмыляясь.

Из-за шрама, который навсегда деформировал красивое лицо, я так до сих пор и не научилась различать, когда это его выражение означало неизбежность неприятного разговора и личную неприязнь конкретно ко мне, а когда просто его минутное душевное состояние.

– Мастер, – коротко проговорила я, приближаясь к нему, но двигаясь так медленно, как только возможно.

– Филонишь, Кьеллини? – интонации были вопросительными, а вот взгляд – утвердительным.

– Нет, бегаю, – выдала я невозмутимо.

Мастер поморщил нос, на миг став похожим на задиристого соседского мальчишку, выглядывающего из-за деревянного штакетника и придумывающего очередную проказу.

Подумалось, что в детстве наставник совершенно точно не был ангелом, несмотря на свою внешность, остатки которой ему удалось сохранить вопреки всему. Тогда, много лет назад, в пору, пахнущую одуванчиками и пылью, осевшей на старых качелях, он был своевольным хулиганом. Обаятельным и дерзким, потаённой мечтой всех хороших девочек. Потому что есть что-то особенное в этих мальчишеских улыбках и обещаниях жгучей страсти, путь к которой выстлан не только душистыми лепестками роз, но и их отравляющими шипами.

– Ты еле ноги волочишь, – проворчал Грейвз. Подумал и добавил: – Только зря время теряешь.

– Не моя затея, – огрызнулась я. – Директор приказал, я делаю. Думаете, если бы не он, стала бы я тут физкультурой для дома престарелых заниматься?

– Не дерзи, – одёрнул меня мужчина, рассеянным взглядом рассматривая пустое футбольное поле в отдалении. Из-за погоды наши спортивные площадки и тренировочные поля выглядели ещё унылее, чем обычно. – Если Блейк хочет, чтобы ты бегала, значит, должна бегать. Но не как сонный тюлень!

Я поправила растрепавшиеся волосы и решилась на вопрос.

– Мастер, скажите честно, вы хотите, чтобы я ушла из Исправы?

Блондин повернул голову и взглянул на меня с высоты собственного роста, опыта и каких-то потаённых мыслей, которые он даже наедине с самим собой не решался додумывать. Мне это было знакомо. За некоторые углы я тоже боялась заглядывать.

  – Нет, не хочу, – проговорил Грейвз честно и серьёзно, без гримас, из-за чего его лицо приобрело некоторую трагичность. Весь он в этот момент был пропитан горечью и болью, а ещё осознанием: то, что началось с несчастья несчастьем и закончится. 

– А директор?

– Думаю, он тоже не хочет, – ответил мастер.

– Тогда почему никто из вас не тренирует меня по-настоящему! – взбесилась я, но моментально остыла под тяжёлым и непримиримым взглядом старшего нефилима.

– Ты в курсе про новую экзаменационную систему? – вдруг спросил Грвейз.

– Про два экзамена в конце каждого четвёртого семестра? Да, директор что-то такое упоминал…

– «Что-то такое», – передразнил меня Грейвз. – Опять плохо слушала, Кьеллини?

Я отвела глаза и почесала одну ногу другой.

– Экзамены каждый раз разные, разрабатывает их лично Блейк и подробности никому не сообщает вплоть до дня испытаний, – нехотя объяснил вредный мастер.

– И что?

– Думай, – приказал наставник. – Если Блейк пытается превратить тебя в гончую, делая упор на выносливость и скорость, то, возможно, именно это и будет проверяться на экзамене.

– Что-то как-то… – с сомнением протянула я.

– Что? – с вызовом бросил нефилим, окинув меня взглядом раздражённого мужчины, искренне старающегося не сорваться.

– Слишком за уши притянуто! – закончила я.

– Да? – и Грейвз улыбнулся. Широко, но неубедительно. Ему было известно то, о чём другие ещё не знали. И к моему удивлению он собирался этими знаниями поделиться со мной. С чего бы? – Ты в курсе, что в воинстве обожают собирать, анализировать и разбирать статистику?

– Угу, даже целый отдел создали. Кажется, лет десять назад.

– Это официально, – вполне дружелюбно поправил меня мужчина. – А не официально там уже давно столько коробок с бумагами набралось, что архив три раза переезжал. Димитров обожает графики, диаграммы, таблицы. Его обедом не корми, дай полюбоваться на какие-нибудь созависимые кривые. Но в последние годы это любование безрадостное. Собранные показатели подтверждают нехорошую тенденцию. Каждое следующее поколение нефилимов медлительнее и слабее предыдущего.

– Как это? – отшатнулась я в изумлении.

– Не знаю, – покачал головой мастер. – И никто не знает. Что-то с нами происходит… что-то плохое. И мы, воинство, пытаемся нащупать способ, как это исправить. Поэтому, Кьеллини, ноги в зубы и вернулась на трек. Ты не закончила круг. И включай уже давай нормальную скорость! А то смотреть на тебя тошно…

– А почему вы командуете? – возмутилась я. – Вы, конечно, мой мастер, но сейчас у меня персональное занятие с директором.

Грейвз расправил плечи, всем видом напоминая о наличии мощного тренированного тела, скрытого под свободной одеждой.

– Потому что Блейк приказал закончить тренировку за него. И тщательно проконтролировать твои сегодняшние пытки. Сколько тебе осталось?

– Четыре круга, – пробурчала я.

– Ещё плюсом десять, – отчеканил Грейвз.

– Что?! – подпрыгнула я. – Но мастер!

– Бегом! – проревел нефилим командным голосом. – Или подзатыльниками погоню!

Со стонами и невнятным ворчанием я нехотя подчинилась. И была безмерно удивлена, когда через время подняла глаза и увидела рядом с Грейвзом Эрика. Оба нефилима стояли неподвижно и внимательно наблюдали за моей пробежкой, которая из тренировки физической всё больше превращалась в тренировку моих нервов и выдержки.

Если директор намеренно подослал ко мне этих двоих, то он знает толк в истязаниях и мучениях.

 Не выдержав, я остановилась и решила, что с меня хватит. Я не подопытный кролик, чтобы всей толпой стенографировать мои потуги…  

Я ощутила себя так, словно оказалась на чокнутом аттракционе, причём не внутри кабинки, а снаружи, зацепившись кончиками пальцев за ржавую перекладину.

Грейвз что-то коротко бросил Эрику. Парень кивнул и быстро сдёрнул с плеч куртку, оставшись в одной тонкой футболке, которая больше подошла бы для сёрфинга где-нибудь в Майами, чем для упражнений под серым массачусетским небом.

Сильными короткими движениями разминая плечи и руки на ходу, Эрик направился ко мне.

– Что с тобой? – недовольно спросил он ещё издалека.

– Тебе в глобальном плане или в локальном? – скорее по привычке начала огрызаться я. 

– Эмма, – Эрик подошёл и остановился совсем близко. Так близко, как могут стоять только люди, которые друг другу доверяют.

Я ему не доверяла.

Более того, мне нравилось думать о нём как о плохом парне. Я к этому привыкла. Это укладывалось в мир, который был знакомым и понятным. А думать об Эрике как о ком-то, кого придётся впустить в свой ближний круг, чьи интересы и мнение придётся учитывать не меньше собственных… мне не нравилось.

Эрик был одним из тех моих знакомых, которых я рассчитывала после окончания школы никогда более не встретить. Потому что про него я знала точно: он пойдёт по головам ради успеха. Из таких, как Нордвуд получаются отличные наёмные убийцы. Если потребуется, он даже на родную мать посмотрит взглядом снайпера, настраивающего прицел.

Я же карьеру любой ценой строить не собиралась. Как и многие, я мечтала о командирских лычках, но они, как правило, выдавались вместе с требованием отдать за них всё.

– М-м-м-м? – промычала я и мягко отодвинулась назад, стараясь не выглядеть испуганной.

– Мне кажется, ты кое-чего не догоняешь, – начал Эрик.

– Я и не пытаюсь, – широко распахнув руки, деланно оглянулась. – Здесь просто некого догонять.

– Никто не стал бы тратить на тебя время, если бы не верил в результат, – неожиданно выдал одноклассник. И если моё терпение было на исходе, то самообладанию Эрика стоило позавидовать. Кажется, его нервы стали крепче, да и сам парень всё чаще казался спокойнее. Взрослеть начал, что ли? – А ты ведёшь себя так, как будто делаешь всем большое одолжение. И продолжаешь валять дурака.

– Кьеллини! – гаркнул Грейвз, отчего подскочила я, выругался Эрик, с веток ближайшего дуба сорвалась парочка недовольных и оттого громко каркающих ворон. – Ты там опять уснула?! Спящая красавица наша… Пошевеливайся!

Последний окрик заставил сорваться с места, мысленно размышляя над тем, сколько общего сейчас у меня и хомяка в колесе.

Вскоре рядом задышал Эрик. Он бежал, молчал и отсутствующе глядел в одну точку перед собой. Парень был полон сил, вынослив и пока ещё свеж, а потому бежал легко, пружинисто, сохраняя идеальное дыхание и чёткость движений. Хорош во всём, что касается спорта и физических нагрузок. Так хорош, что аж поджелудочную от зависти сводит.

– Нравится? – вдруг спросил он, не меняя выражения лица.

– Что нравится? – враждебно отозвалась я.

– Смотреть на меня нравится?

– Да не то чтобы…

– Тогда не смотри, – приказал вдруг нефилим.

– Чё это? – недовольно опешила я. Свободолюбивая натура моментально начинала протестовать против любых посягательств на права моей личности. А моя личность имела право смотреть куда и на кого захочется!

– Потому что сама не понимаешь, что делаешь! – рявкнул Эрик. В последнее время на меня вообще рявкали все кому не лень.

К этому моменту мы почти поравнялись с Грейвзом, который прикрикнул, продолжая держать руку за спиной и почему-то обращаясь исключительно ко мне:

– Быстрее, Кьеллини! Шевелись или проиграешь!

– Вот и не лень ему калории на ор тратить, – пропыхтела я себе под нос, но действительно ускорилась, в основном потому, что хотела оказаться подальше от мастера.

Но добилась обратного эффекта.

– Ещё быстрее, Кьеллини! Быстрее, или ты труп! Будешь так волочить ноги – и ты мертва! – продолжал надрываться мастер, проявляя поразительную настырность и силу голосовых связок.

А я уже перебирала ногами так ходко, как только могла, ощущая, что вот-вот взлечу.

Организм столь резкой перестройке не обрадовался и попытался впасть то ли в шок, то ли в панику. Но тело продолжало бежать, гонимое моим чувством гордости и окриками старшего наставника, который как-то очень резко вспомнил о своих не совсем прямых обязанностях.

– Моя бабушка бегает быстрее! – встретил меня Грейвз, когда я вновь сравнялась с ним. – Моя двухсотлетняя бабка быстрее тебя, Кьеллини! А она умерла десять лет назад!

Ноги подкосились, и я рухнула прямо на асфальт, больно ударившись коленками. С тихим стоном распласталась на земле и промычала:

– Какие шустрые покойницы у вас в роду, однако...

На стадионе было тихо, но в моих ушах всё гремело. Это бушевала кровь в венах, и лёгкие в истерике пытались надышаться. Поэтому шагов я не услышала, но вот не увидеть нависшего надо мной злого старшего нефилима не могла.

– Хочешь мне что-то сказать, Кьеллини? – с издевательством поинтересовался мастер.

– Говорю, генетика у вас хорошая, – просипела я и попыталась поднять корпус, но свалилась обратно, едва оторвав голову от земли. – Вы идите, – бестолково замахала я руками, плохо контролируя конечности. – Идите. Я вас догоню… сразу после отёка мозга…

– С каждой минутой я всё больше и больше сомневаюсь в этой затее, – сообщил Грейвз, но почему-то Эрику, который тоже подошёл и тоже навис.

Вот почему им всем так нравится надо мной нависать? Сразу начинаю чувствовать себя кошкой, наделавшей мимо лотка.

Кое-как я встала, двигаясь с грациозностью неваляшки. Коленки дрожали и болели. Глянув вниз, увидела разорванные штаны, стёсанную кожу и кровь, собиравшуюся в крупные глянцевые капли.

– А что у вас… – я всё никак не могла выровнять дыхание, – что у вас за спиной?

– Не «за», а «с», – туманно высказался Эрик.

Грейвз некоторое время постоял, глядя вниз и хмуря брови, а после повернулся и приподнял куртку.

– Ох! – не сдержала я восклицания, потому что спину мастера пересекала чудовищная рана. Настолько глубокая, что я видела волокна мышц, белую тонкую прослойку подкожного жира и даже часть кости. Это был позвоночник. Рана уже затягивалась, но с учётом степени повреждений, на полное выздоровление уйдёт не меньше недели. Человек с такими повреждениями погиб бы моментально. От шока, потери крови или от нехватки жизненно важных органов. Ведь тот, кто ударил мастера, пытался не только раскромсать его на куски, но и добраться до внутренностей.

– Штрыга, – коротко ответил Эрик, а я удивилась такой осведомлённости.

– Именно поэтому ты должна стать сильнее, Эмма, – он впервые назвал меня по имени. И это было так неожиданно, я не нашлась что ответить. А ведь говорливость и словесная находчивость были моими суперспособностями.  

– Блейк в тебя верит, – добавил Грейвз. – Но в первую очередь в тебя должны верить те, кто будут рядом в минуты смертельной опасности.

И больше ничего не сказав, он развернулся и ушёл.