Нежная Роза для вождей орков

Каждое утро я вдыхаю три запаха, из которых соткана моя жизнь: горячий камень, угольная пыль и свежий хлеб.

Первые два – это дыхание Приграничья, нашего сурового дома у подножия орчьих гор. Третий – это я, мои руки и моя работа.

Наш рынок не просто торговая площадь, это сердце Приграничья, которое начинает биться с первыми лучами солнца.

Я прихожу сюда, когда воздух еще по-ночному свеж, а утренний туман цепляется за крыши домов, словно непослушная вата, отпускающая наше поселение из своих объятий.

Скрип моей тележки – первый звук, нарушающий тишину. Я занимаю свое привычное место под старым полосатым навесом, который помнит еще моего отца. Мой прилавок – моя маленькая крепость тепла и уюта.

Я с любовью выкладываю на чистое льняное полотно свои сокровища: пухлые, золотистые булочки, посыпанные тмином, чьи бока еще хранят жар печи. Рядом плетеные корзинки с медовыми пышками и сытными шахтерскими лепешками, в которые я заворачиваю кусочки вяленого мяса и сыра.

Аромат свежей выпечки, сладкий и пряный, начинает расползаться вокруг, становясь моим личным знаменем, объявляющим о начале нового дня.

Постепенно площадь наполняется жизнью.

Я стою за своим прилавком, и тепло от свежих булочек греет озябшие пальцы.

Это тепло – единственное, что сегодня спасает от ледяного страха, сковавшего нашу рыночную площадь. Люди снуют вокруг, их голоса тише обычного, а смех нервный и короткий.

Уже неделю мы живем не так, как раньше. Мы ждем.

– Горячие булочки! С тмином, румяные! – выкрикиваю я, и собственный голос кажется мне чужим, слишком громким в этой напряженной тишине.

Эльга, молодая мамочка, чьи глаза сегодня кажутся вдвое больше от страха, торопливо опускает монетки мне в ладонь.

– Говорят, сегодня… – шепчет она, и я понимаю ее без слов.

Сегодня придут орки.

Мне хочется сказать ей что-то ободряющее, но слова застревают в горле. Что я могу ей сказать? Что все обойдется? В Приграничье никогда ничего не обходится просто так. Мы платим за все: за железо, за тепло, за хрупкий мир. И теперь нам предстоит заплатить и за происшествие недельной давности.

Старый Горан, кашляя так, будто хочет выплюнуть свои почерневшие от пыли легкие, лишь отмахивается.

– Неделю тянут. Уже бы пришли и взяли свою плату.

Плата. Это слово я слышу повсюду. Какую плату возьмут орки за своих двоих, погибших в нашем старом штреке?

Туда полезли наши, трое отчаянных парней, в обход всех запретов старосты. Гора не прощает ошибок – она рухнула, похоронив под собой и наших, и чужих.

Но оркам нет дела до справедливости горы. Они знают только свою справедливость: кровь за кровь.

И каждый раз, когда кто-то произносит это, ледяной комок в моем животе сжимается…

У меня нет ни отца, ни брата, чтобы заступиться. Я – сирота. Легкая добыча. Девочка-пекарь, чья польза для общины заканчивается с последней проданной булочкой.

Продав остатки, я убираю пустую корзину и иду к шахтам. Это мой ежедневный путь. Тут я продаю уже чуть остывшие булочки шахтерам.

Мой отец когда-то шел этой же дорогой, но однажды не вернулся, гора забрала его, как забирает многих.

Домой я возвращаюсь на закате. Небо над острыми, как клыки, вершинами орчьих гор полыхает красным. Цвет свежей крови. Я ускоряю шаг, кутаясь в шаль.

И в этот самый момент тишину разрывает удар колокола. Гулкий, тревожный и призывный. Не к ужину, а на общий сбор.

Ноги деревенеют на мгновение, а потом сами несут меня к площади. Толпа уже гудит, как растревоженный улей. Все взгляды устремлены на крыльцо правления, где стоит наш староста Борин. Его лицо белее мела.

Значит, правда. Пришли.

Я проталкиваюсь вперед, встаю на цыпочки. Внутри холодеет.

Я не боюсь за золото или скот. Я боюсь за людей. За Тима, за Эльгу, за старика Горана. Наши люди никогда до этого не сталкивались с яростью орков.

К чему теперь это все приведет?

Староста поднимает руку, призывая к тишине.

И тогда мы все видим тех, о ком шептались последние дни.

Орки не бегут и не кричат, как дикари из страшных сказок, а входят на площадь шагом. Медленным, уверенным, полным осознания своей силы. Они действительно сильные. И гордые.

Их всего трое, но этого достаточно, чтобы заставить замолчать сотню человек.

Люди расступаются перед ними, как вода перед носом драккара, освобождая дорогу к крыльцу правления, где стоит окаменевший староста Борин.

Я смотрю на них из-за спин соседей, и мое сердце пропускает удар, а потом колотится с бешеной силой, отдаваясь в ушах.

Они огромны. Не просто высокие, а несоразмерно большие, словно вытесанные из самого сердца горы. Их кожа оливково-зеленая, темная, как мох на старых камнях. Длинные черные волосы у двоих собраны в тугие хвосты, а у того, что идет в центре, распущены и лежат на плечах.

Их лица… они не уродливы. И чем-то похожи.

Я обращаю внимание на того, что идет в центре. Он двигается с ленивой грацией огромного хищника, уверенного, что в этом лесу нет никого сильнее него. Его глаза смотрят прямо перед собой, не удостаивая испуганную толпу даже мимолетным взглядом.

Я прячусь, затаиваю дыхание.

Орки останавливаются в нескольких шагах от крыльца.

Тот, на которого я обратила внимание, медленно окидывает взглядом Борина. На мгновение на площади воцаряется такая тишина, что я слышу, как испуганно бьется мое собственное сердце.

А тогда… он поворачивает голову. Медленно, с ленивой грацией пантеры. Его зеленые глаза скользят по замершим лицам в толпе.

Спустя мгновение взгляд орка останавливается.

Прямо на мне.

Его зеленые глаза впиваются в меня. Не просто смотрят, а пронзают насквозь через толпу.

Весь шум площади, все испуганные вздохи и гул колокола тонут в этой оглушающей тишине между нами. Я – мышь под взглядом ястреба.

Он не двигается, лишь слегка наклоняет голову, и в этом простом жесте столько власти, что у меня подкашиваются ноги.

Паника, холодная и липкая, заставляет меня действовать. Я отворачиваюсь, вырываясь из его плена, и, не разбирая дороги, проталкиваюсь к краю площади.

Толпа – мое единственное спасение.

Я прячусь за спинами, пока не упираюсь спиной в живую изгородь у дома старосты. Я сползаю на землю за колючий, чахлый куст, который едва скрывает меня. Сердце колотится о ребра так сильно, что, кажется, его стук слышен по всему Приграничью.

И тогда они начинают говорить.

Вперед выходит не тот, кто смотрел на меня, а один из его спутников – тот, чьи волосы стянуты в хвост. Он делает шаг, и земля будто прогибается под его весом.

Он останавливается перед старостой Борином и поднимает голову.

Когда он открывает рот, я понимаю, что все сказки врали. Голоса орков – это не визгливый рык монстров, а нечто куда более древнее и страшное. Это не человеческая речь, а низкий, вибрирующий рокот, будто камни ворочаются в недрах горы.

Каждый звук отдается у меня в груди, заставляя внутренности сжиматься. Это голос грома, облеченный в слова.

– Староста Приграничья, – рокочет орк, и его голос катится по площади, заставляя людей невольно вжимать головы в плечи.

По толпе вокруг меня проносится испуганный шепот, передаваемый из уст в уста.

– Братья… это они…

– Вожди из самих Кузнечьих гор…

– Трое… как в легендах…

Три грозных брата. Вожди. Я украдкой выглядываю из-за своего укрытия.

Теперь понятно, почему от них исходит такая аура силы. Это не просто послы, к нам в деревню наведались вожди всех орчьих земель…

Святые силы… кажется, сегодня кто-то точно не уйдет живым.

Староста Борин, бледный, но прямой, как натянутая тетива, отвечает. Его голос звучит жалко и тонко после громового раската орка.

– Я Борин, староста этого поселения. Приветствую вас на нашей земле, хоть повод для встречи и печален.

Орк едва заметно кривит губы в усмешке, обнажая кончики клыков, чуть торчащие из-под верхней губы, когда он оскаливается.

Прежде чем первый орк успевает ответить, доселе молчавший третий брат резко вскидывает голову.

Я снова прячусь за куст надеясь на то, что он не станет смотреть сюда…

Волосы этого орка тоже собраны в хвост, но несколько прядей выбились и прилипли к влажному виску. Через левую бровь идет тонкий шрам, делая взгляд еще более хищным и яростным. В его темно-зеленых, почти изумрудных глазах лишь беспокойный, раздраженный огонь.

Он впивается взглядом в нашего старосту, и его голос, еще более низкий и хриплый, чем у брата, режет тишину, как нож, скрежещущий по камню.

– Ваша земля? – в его голосе слышатся откровенно рычащие нотки. – Эта гора не делит себя на «ваше» и «наше». Она просто есть. И она забирает тех, кто нарушает ее покой.

– Наши люди тоже погибли, – с нажимом говорит Борин в ответ орку. Я никогда не замечала в нем столько храбрости…

– Ваши люди полезли в закрытый штрек в поисках наживы, – отрезает орк, и его голос становится тверже, словно гранит. – Наши братья следовали за жилой с нашей стороны. Ваши действия вызвали обвал. Человечья жадность стала причиной их смерти.

Он делает паузу, давая словам впитаться в сознание каждого жителя. Я вижу, как Эльга рядом с рынком прижимает к себе ребенка. Вижу, как кузнец сжимает кулаки.

– Мы не ищем войны, староста, – продолжает орк, и в его голосе нет и намека на примирение. – Война принесет лишь смерть. А смерть – это беспорядок, мы пришли за порядком, взять плату.

Плату… но какую?

Староста молчит мгновение, собираясь с духом, а затем задает единственный возможный вопрос, который эхом разносится в моей голове:

– Какую плату вы от нас требуете?

Наступает тишина. Даже шепот в толпе замирает.

Орк с распущенными волосами, тот, чей взгляд я встретила, смотрит на Борина, и его зеленые глаза кажутся древними, как сами горы.

Когда он говорит, его голос глубок, спокоен и окончателен, как сама смерть. В нем нет злости, лишь непреложная воля, которую уже ничто не остановит.

– Человечку. Нам жену.

Пара этих слов падает на площадь, как молот на наковальню. По толпе проносится испуганный, сдавленный вздох, похожий на стон. Женщины инстинктивно прижимают к себе детей.

Орк делает паузу, давая ужасу прорасти в наших сердцах, и добавляет:

– Самую красивую. Но главное – плодовитую.

Воздух словно выкачали из моих легких. Я затаиваю дыхание, вцепившись пальцами в землю за своим кустом. В голове пусто.

Все страхи вмиг испарились, оставив после себя одну-единственную, липкую и очень личную мысль. Они пришли за одной из нас.

Я вижу, как плечи старосты Борина обмякают. Он борется с собой – на его лице проносится тень гнева, отчаяния, и, наконец, остается лишь серая маска безысходности. Он лидер нашего поселения, но он не король, тем более, перед орками, сила одного из которых равна десятерым человеческим мужчинам.

– Что ж, – его голос глух и побежден, он избегает смотреть в глаза своим людям, уставившись на каменные плиты под ногами. – Я покажу вам всех наших женщин. А вы… выберете…

Нас выстраивают в ряд перед домом старосты, как скот на ярмарке.

Молодых и старых, замужних и вдов, всех, кто носит юбку. Помощники старосты, избегая смотреть нам в глаза, грубо подталкивают тех, кто мешкает, заставляя смыкать ряды. Мужья замужних женщин и слова не говорят в протест оркам.

Все боятся.

Воздух наполняется тихими всхлипами, испуганным детским плачем и запахом страха – горьким, как пот.

Тяжелые, размеренные шаги орков отдаются от каменных плит площади. Они начинают обход, в котором собираются рассматривать нас, как коз на большом рынке.

Чтобы не закричать от ужаса, я делаю то, что всегда совершала в детстве, когда становилось страшно, ухожу в себя, прячусь в своих мыслях, строю вокруг хрупкую стену из всего, что не является этой площадью, наполненной страхом.

Я думаю об орках. О том, что мы, по сути, ничего о них не знаем. Мы живем с ними бок о бок столетиями, но они для нас – такая же загадка, как обратная сторона луны. Особенно их женщины.

Никто и никогда не видел женщину-орка.

В детстве это было темой для увлекательных споров. Мы придумывали небылицы: что они прячут их в самых глубоких пещерах, что они покрыты шерстью, или что у них есть крылья…

Старики же рассказывают одну-единственную легенду о том, что у орков вовсе нет женщин. Что все они рождаются из самой горы. Будто бы великие мастера-орки находят в недрах особые залежи зеленого малахита, живого камня, и вытесывают из него новых воинов. Они вдыхают в камень жизнь огнем своих кузнечных горнов, и тот встает, стряхивая с себя каменную крошку – новый орк, без отца и матери, рожденный горой.

Раньше эта сказка казалась мне красивой и странной. Сейчас, стоя здесь и чувствуя, как земля дрожит под ногами, она уже не кажется такой уж магической. Они и правда выглядят так, словно их вытесали из камня – могучие, несокрушимые, без единого изъяна. Каменные.

Я упрямо смотрю себе под ноги. На потрепанный носок моего башмака, на трещинку в земле и маленький сорняк, упрямо пробившийся между плитами.

Не хочу видеть, как они проходят мимо рядов. Не хочу замечать на себе их оценивающие взгляды и презрительные усмешки.

Хватает того, что я слышу их тяжелые дыхания, низкий гортанный рокот, когда они обмениваются короткими фразами на своем языке. Слышу испуганный писк девушки, мимо которой они проходят. Слышу, как замирает толпа, когда они останавливаются… а потом двигаются дальше.

Мой взгляд, не отрываясь от земли, скользит вбок. Рядом со мной, дрожа всем телом, стоит Эльга. Ее маленький сын, Тимми, вцепляется в ее юбку и прячет лицо в складках ткани, тихо поскуливая, Эльга гладит его по голове, но ее собственное лицо – белая, застывшая маска.

И тут ледяная игла пронзает туман моего оцепенения.

«Самую красивую, но главное – плодовитую».

Плодовитую.

Я резко поднимаю глаза на Эльгу. Она уже доказала, что может рожать. У нее есть сын, здоровый, крепкий мальчик. Она – идеальный кандидат. Живое доказательство своей плодовитости. Могут ли они?.. Заберут ли они мать у ребенка?

Нет… только не это.

Мой собственный страх отходит на второй план, вытесненный новым, куда более острым ужасом за маленькую семью, стоящую передо мной. Я смотрю на них, и в горле встает ком. Лучше уж я. Сирота, которую никто не будет оплакивать. У меня нет никого, кого бы я оставила позади.

Тяжелая тень падает на нас.

Они подходят.

Я чувствую их присутствие спиной, кожей, каждым волоском на теле. Запах озона, горячего металла и какой-то дикой, мускусной пряности окутывает нас.

Я заставляю себя не поднимать головы. Я смотрю на свои башмаки, на ноги Эльги, на крошечные сапожки ее сына, в которых косолапят ножки из-за страха мальчика.

Пожалуйста, проходите мимо. Пожалуйста, идите дальше. Пожалуйста…

Я не смею дышать.

Тень, накрывшая нас, кажется материальной, тяжелой. Я чувствую запах горячего металла и дикий, мускусный аромат, от которого все внутри леденеет. Вжимаю голову в плечи, молясь, чтобы они просто прошли мимо.

Не смотреть. Не дышать. Не существуй, Роза.

Но они не проходят.

Передо мной останавливается пара огромных, окованных железом сапог. И прежде, чем я успеваю осознать происходящее, большая, грубая рука протягивается ко мне.

Пальцы, твердые и мозолистые, как старые корни дуба, обхватывают мой подбородок. В этом прикосновении нет нежности, но нет и жестокости – лишь абсолютная, не терпящая возражений сила.

Меня заставляют поднять голову. Я упираюсь, мышцы на шее каменеют от напряжения, но я продолжаю упрямо смотреть себе под ноги. На пыль, на сорняк, на что угодно, только не на него.

Мгновение тишины, а затем прямо над моим ухом раздается низкое, гортанное рычание.

Животный ужас прошибает меня насквозь, сметая остатки непокорности. Мои веки испуганно распахиваются.

И я смотрю прямо в лицо орка. Того, у которого шрам рассекает бровь.

Мы так близко, что я могу рассмотреть каждую деталь его пугающего лица. Его кожа не просто зеленая – она испещрена крошечными порами, как камень, и имеет сложный оливковый оттенок. Белый шрам, пересекающий густую черную бровь, выглядит старым и гладким на ощупь.

Он молча рассматривает меня. Его взгляд скользит по моему лицу, задерживается на глазах, на губах.

Его большой палец сдвигается вверх от моего подбородка и проходится подушечкой по моей нижней губе. В глазах орка в этот момент появляются странные искры.

Я замираю, боясь даже вздохнуть. Кажется, прошла целая вечность, прежде чем он, наконец, отпускает мой подбородок. Его пальцы оставляют на моей коже и губах ощущение жара.

Он медленно поворачивает голову к старосте Борину, который наблюдает за этой сценой с лицом мертвеца.

И своим хриплым, скрежещущим голосом он произносит одно-единственное слово, которое становится моим приговором.

– Эту.

Звуки становятся вязкими и далекими, словно я погружаюсь под воду…

Вижу, как рядом Эльга облегченно, почти беззвучно выдыхает, и в ту же секунду ее лицо искажается ужасом – облегчением за себя и страхом за меня.

Толпа колышется, раздается неясный гул, смесь жалости и мрачного удовлетворения от того, что гроза прошла мимо их домов. Жертва выбрана. Удача, как всегда, прошла мимо меня.

Но уж лучше я, чем Эльга. Ей надо заботиться о сыне. Тимми чудесный ребенок.

Орк со шрамом, тот, что вынес вердикт, ухмыляется. Его намерения очевидны и просты, как удар топора. Он сейчас просто возьмет меня, как мешок с зерном, и унесет.

Но его останавливает рука.

Другой орк, тот, с распущенными волосами и спокойными зелеными глазами, кладет ладонь на плечо своему брату. Жест неспешный, но в нем такая абсолютная власть, что брат со шрамом замирает на месте, и по его лицу проскальзывает тень раздражения. Он подчиняется.

И тогда их лидер, по всей видимости, старший брат, идет ко мне.

Каждый его шаг тяжел и выверен. Он не просто идет, а проламывает реальность своим присутствием.

Я стою, вцепившись в свое платье, и не могу сдвинуться с места. Все мое тело кричит «беги», но ноги словно вросли в землю.

Даже если и побегу… как далеко от площади сумею оказаться? Точно не дальше десятка шагов.

Орк останавливается в шаге от меня. Он так близко, что мне приходится задрать голову, чтобы попытаться разглядеть его лицо, но я тут же опускаю взгляд. Он огромен, как башня, и я чувствую жар, исходящий от его тела, даже сквозь холодный воздух.

Тень от него полностью накрывает меня.

Я жду, что он схватит меня, скажет что-то, но он молчит. Я чувствую на себе его взгляд, тяжелый, как камень. И вдруг понимаю, что он смотрит не на мое лицо. Он смотрит вниз.

Коротким, властным кивком он отдает приказ брату со шрамом. Тот подходит, и его лицо находится теперь совсем близко, я сжимаюсь, ожидая удара или унижения, но он делает то, чего я никак не могла ожидать.

Он опускается на одно колено.

Этот гигант, это чудовище, опускается передо мной на колено, и толпа за моей спиной ахает.

Его огромная, мозолистая рука тянется не ко мне, а к подолу моего простого, домотканого платья. Я инстинктивно дергаюсь назад, но он ловит край ткани, и его пальцы на миг касаются моей голой щиколотки. Прикосновение обжигает, как клеймо.

Он приподнимает ткань ровно настолько, чтобы обнажить мою лодыжку и проводит по ней шершавыми пальцами.

Я, ничего не понимая, тоже смотрю вниз. На свое родимое пятно, которое было там с самого моего рождения…

На целую россыпь мельчайших крапинок, каждая не больше макового зернышка. Их цвет как у крепкого утреннего кофе, который я варю для шахтеров. Эти точки всегда складывались в изящный, замысловатый узор. Несколько внешних крапинок формируют контур пяти лепестков, а остальные спиралью закручивались к центру, создавая иллюзию тугого, еще не распустившегося бутона дикой розы.

От основания бутона вниз идет едва заметная, более светлая полоска, напоминающая тонкий стебелек.

Отец рассказывал мне, что именно из-за этого пятна они с матерью и назвали меня Розой.

В детстве я стыдилась этой своей странности, а повзрослев просто перестала замечать.

Правда… последнюю неделю пятно начало странно себя вести. Появился тонкий, навязчивый зуд, но не на поверхности кожи, а где-то глубже, под ней. Будто что-то внутри этого узора просыпалось, ворочалось, хотело напомнить о себе.

А сейчас... сейчас все изменилось.

Под их тяжелыми, изучающими взглядами мое привычное родимое пятно кажется чужеродным. Оно больше не выглядит как россыпь точек, а будто оживает, наливается смыслом, который я не могу постичь.

Зуд вспыхивает с новой силой, но теперь он не просто чешется, а горит холодным огнем, требуя внимания.

Орки смотрят на него. Я вижу, как меняются их лица. Раздражение на лице орка со шрамом сменяется удивлением. Лица остальных становятся задумчивыми.

Они обмениваются низкими, гортанными звуками на своем языке – не обычными словами, а скорее подтверждающим рокотом.

И тогда старший орк медленно наклоняет голову и припадает губами к моей метке…

Я резко выдыхаю. Сердце бьется быстро, как бешеное. Я смотрю на него, но все, что ощущаю – прикосновение твердых губ к моей ноге. Это ощущение заставляет меня вздрогнуть. Мурашки бегут по всему телу…

Только спустя минуту орк отстраняется и переводит взгляд с моей лодыжки на лицо.

Его зеленые глаза пронизывают меня насквозь. В них больше нет отстраненной оценки, а появилось что-то новое…

Святые силы, если бы я еще понимала, что именно выражает его взгляд…

Он произносит одно-единственное слово на человеческом языке, и от этого слова у меня по спине бежит ледяная дрожь.

– Роза.

Я вздрагиваю. Кажется, будто… будто он не просто описал метку, а назвал меня по имени.

Сотни вопросов вихрем проносятся в моем оцепеневшем мозгу, но ни один не находит ответа.

Я резко выдыхаю, и этот судорожный вздох – единственный звук, который я способна издать.

Взгляд орка все еще прикован к моему лицу, но затем он снова опускает его к моей лодыжке, словно не доверяя своим глазам.

И тогда я снова чувствую прикосновение. Его большой палец, грубый и мозолистый, с силой трет мое родимое пятно.

Я вздрагиваю от неожиданности и легкой боли. Он пытается его стереть. Он думает, что это краска.

Будто я бы стала обманывать орков. Ради чего? Если думают, что я жажду уйти с ними, то это не так.

Это не так ни для одной из человеческих женщин.

Я прожила в Приграничье всю свою жизнь и думала, что не буду знать ничего другого. Отец учил меня любить землю, на которой живу.

Когда орк убеждается, что узор не поддается – замирает.

Его палец перестает двигаться. Он больше не трет, а просто лежит на моей коже. Подушечка его пальца, грубая и мозолистая, покрывает почти весь узор моего родимого пятна.

Мое дыхание сбивается.

Я чувствую текстуру его кожи, каждую трещинку и мозоль, и от этого невыносимо реального ощущения по всему телу бегут мурашки.

Он снова поднимает на меня свои пронзительные зеленые глаза. Я вижу в них глубину, как у лесного озера, на дне которого скрываются вековые тайны.

В них отражается мое собственное испуганное лицо, и на мгновение мне кажется, что он видит не просто девушку, а что-то внутри меня, что не вижу даже я сама.

– Как давно у тебя появилась эта метка?

Его голос тих, почти интимен, и предназначен только для моих ушей.

В этот короткий миг на площади нет никого, кроме нас двоих, связанных этим странным вопросом и прикосновением его пальца к моей коже.

– С рождения, – выдыхаю я шепотом, но знаю, что он расслышал. Каждое мое слово, каждый мой вздох.

Он смотрит на меня еще мгновение, затем плавно опускает подол моего платья и поднимается на ноги.

– Плата получена, – объявляет он, поворачиваясь к Борину. Его голос снова обретает силу и катится по площади, достигая каждого. – Мы оставим вас в покое.

Единый, всеобщий выдох облегчения проносится по толпе.

Люди начинают шевелиться, шептаться, кто-то всхлипывает от пережитого напряжения.

Они спасены. Их дома, их дети, их жизни – в безопасности.

А моя жизнь… висит на волоске.

В голове – пустота. Что теперь? Они просто заберут меня, вот так, в том, в чем я стою?

Собрав последние остатки смелости, я поднимаю на них глаза и обращаюсь к лидеру, заставив свой голос не дрожать:

– Я могу… ненадолго вернуться в свою хижину и собрать вещи?

Это глупая, отчаянная просьба о последнем глотке воздуха перед тем, как уйти под воду.

– Нет, – отрезает главный орк, и холод в его голосе замораживает последнюю надежду.

Но прежде чем я успеваю поникнуть окончательно, третий орк – тот, первый, что говорил со старостой, – делает шаг вперед.

– Брат, – тихо, но настойчиво произносит он, кладя свою огромную ладонь на плечо лидера.

Главный орк бросает на него тяжелый взгляд. Между ними происходит безмолвный диалог, полный напряжения. Затем лидер кивает, и они вместе отходят на десять шагов в сторону.

Я остаюсь под бдительным взглядом орка со шрамом, который неотрывно наблюдает за мной. Будто бы я смогла решиться на побег…

Толпа не расходится, все следят за происходящим. Словно в деревню заехали кочующие актеры.

О чем говорят те орки? Я не слышу слов, лишь низкий, гортанный рокот их голосов.

Наконец, они возвращаются. Лицо лидера все так же непроницаемо, как камень. Он снова смотрит на меня сверху вниз.

– Ты можешь сходить домой. – говорит он тоном, не терпящим возражений. – Мы пойдем с тобой.

Мое сердце ухает вниз. Одно дело – получить отсрочку, и совсем другое – провести эти последние минуты под их надзором. Но спорить – безумие.

Я молча киваю и, не глядя на односельчан, разворачиваюсь и иду в сторону своего дома.

Я не оборачиваюсь, но чувствую их. Три пары тяжелых сапог ступают позади меня, и их шаги – как удары похоронного молота.

Люди на моем пути шарахаются в стороны, прижимаются к стенам домов, провожая меня взглядами, полными жалости и страха.

Я чувствую себя прокаженной.

Пленницей, которую ведут на казнь ее собственные тюремщики.

Вот и моя хижина. Маленькая, неказистая, с кривоватым дымоходом и пучком сушильной мяты над дверью. Моя крепость. Мое единственное убежище.

Я толкаю дверь и вхожу внутрь, вдыхая знакомый, родной запах остывающего теста, трав и древесного дыма.

И этот запах тут же исчезает, вытесненный запахом металла, кожи и озона, когда орки входят за мной.

Все трое.

Мой дом мгновенно перестает быть моим.

Он становится до смешного, до абсурдного маленьким. Оркам приходится пригнуть головы, чтобы войти, и они едва могут развернуться, не задев стены своими широченными плечами.

Эти чудовища заполняют собой все пространство. Блокируют свет из единственного окна. Комната, которая всегда казалась мне просторной ровно настолько, чтобы хватало для жизни, превращается в тесную клетку.

Мой взгляд скользит по знакомым вещам. Вот моя узкая кровать, застеленная лоскутным одеялом. Вот маленький стол и единственный стул. А вот – сердце моего дома, моя гордость и мой хлеб – огромная печь, которая занимает почти половину всего пространства.

Печь всегда была центром моего мира. Источником тепла и жизни, а теперь я должна ее оставить.

Орки ничего не говорят. Ничего не трогают.

Ждут.

А я не могу сдвинуться с места, не зная, что можно взять с собой в ту жизнь, которой я не могу себе даже представить.

Да и много ли мне осталось… этой жизни.

Я перевожу на орков быстрый взгляд.

Они уверены в своей силе. Нужно лишь усыпить бдительность.

И тогда, может, я сбегу.

Тишина в моей хижине давит, становится густой и осязаемой, прерывается лишь тяжелым дыханием троих чудовищ, превративших мой дом в клетку.

Словно во сне, я заставляю себя сделать шаг. Ноги ватные, непослушные.

Я подхожу к единственному в доме сокровищу – старому деревянному сундуку, где храню свои немногочисленные пожитки. Скрип крышки кажется оглушительным. Внутри пахнет лавандой и моим прошлым.

Мои пальцы перебирают скромные запасы.

Вот несколько моих любимых льняных платьев – одно василькового цвета, другое цвета луговых трав. Я надевала их по праздникам, чувствовала себя в них красивой. Сейчас я просто комкаю их и бросаю в дорожный мешок.

Рядом – пара крепких зимних ботинок. Я так гордилась ими. Целый месяц экономила, чтобы выменять их у сапожника на тридцать моих лучших булочек. Я готовилась к долгой и холодной зиме, но даже представить не могла, что она наступит так скоро. Ботинки тоже летят в мешок.

Мой взгляд падает на подоконник. Там, среди горшочков с засохшей мятой, стоит маленькая, вырезанная из потемневшего от времени дерева птичка. Ее крылья раскинуты в вечном полете. Это все, что осталось у меня от отца.

Помню его большие, мозолистые руки, которые с такой нежностью вырезали эту игрушку для меня долгими зимними вечерами.

Я бережно беру птичку, ее гладкая, отполированная тысячами моих прикосновений поверхность кажется теплой. Это не просто вещь, а мое детство. Едва ли не единственная моя связь с теми, кого я любила. Птичка отправляется в мешок последней.

Я затягиваю тесемки и забрасываю мешок на спину. Он не тяжелый, но давит на плечи всей тяжестью моей утраченной жизни.

Все это время орки внимательно, без единого слова, наблюдают за каждым моим движением. Их взгляды ощущаются физически, как тяжелые руки на плечах. Я чувствую себя букашкой под лупой.

Мы выходим на улицу. Солнце уже клонится к закату, и тени становятся длинными и жуткими. Мы молча идем к краю Приграничья.

– Дай сюда, – раздается сбоку низкий, рокочущий голос.

Я вздрагиваю. Поднимаю глаза на того орка, что уговорил их старшего позволить мне попрощаться с домом и собрать вещи.

Он протягивает свою огромную ладонь к моему мешку, в его жесте нет приказа, скорее констатация факта, но что-то во мне противится этому.

Это мой мешок. Мои вещи. Моя последняя крупица независимости.

– Я справлюсь сама, – отвечаю тихо, но твердо, крепче сжимая лямку.

Орк удивленно приподнимает бровь, но руку убирает. Я замечаю, как он переглядывается со своими братьями. В их взглядах проскальзывает что-то непонятное – то ли насмешка, то ли удивление.

Я оглядываюсь на дорогу и вдруг с ужасом понимаю, что мы идем не к единственной утоптанной тропе, которая ведет из нашего поселения, а сворачиваем в противоположную сторону – туда, где начинается дикий скальник и непроходимые заросли. Туда, куда люди не ходят никогда.

В земли орков.

– Роза!

Я едва не вздрагиваю, когда снова слышу свое имя, но тут же понимаю, что голос женский и доносится он откуда-то сзади.

Быстро, судорожно выдохнув, я оборачиваюсь на окрик.

К нам, задыхаясь, бежит Эльга. Она подбегает ко мне, ее лицо мокрое от слез, а в глазах плещется страх – она боязливо косится на орков.

 – Ох, Роза… – шепчет она и быстро, отчаянно обнимает меня. Ее объятия хрупкие и теплые – последнее напоминание о человеческой близости. Ее губы находят мое ухо. – Прости, – ее голос срывается. – Борись.

И в этот миг я чувствую, как она вжимает мне в ладонь что-то твердое и угловатое, завернутое в тряпицу.

Она отстраняется так же быстро, как и подбежала, бросает на меня последний, полный боли взгляд, и бежит обратно, не оглядываясь.

Я остаюсь стоять, а орки снова трогаются с места, подталкивая меня вперед, в сторону диких земель. Мой кулак сам собой сжимается вокруг подарка Эльги. Я не смотрю на него, но и так знаю, что это.

Чувствую знакомую форму через тонкую ткань – короткая, гладкая рукоять и плоское лезвие.

Нож.

Небольшой, но, я уверена, очень острый кухонный нож с костяной рукояткой, которым она разделывала овощи.

Я быстро прячу его в кармашке на своем платье, надеясь, что складки ткани скроют мое единственное оружие от глаз орков.

Дальше мы идем молча.

Три огромные фигуры ведут меня прочь от единственного дома, который я знала.

Постепенно знакомый лес редеет.

Крепкие сосны сменяются чахлыми, кривыми деревцами, которые цепляются за каменистую почву, словно в вечной агонии. Трава под ногами исчезает, уступая место острой, серой гальке и черному, как уголь, песку.

Вскоре воздух меняется. Он становится плотным, тяжелым.

Привычные лесные звуки, стрекот кузнечиков и пение птиц – разом смолкают.

Царит глубокая, напряженная тишина, нарушаемая лишь треском веток под тяжелыми сапогами моих провожатых.

И в тот миг, как я делаю следующий шаг в этот сумрачный, вековой лес, мою лодыжку пронзает острая, жгучая боль.

– Ай! – я вскрикиваю, не в силах сдержаться, и спотыкаюсь, едва не падая.

Боль не похожа на мышечный спазм или ушиб, исходит точно из того места, где находится мое родимое пятно. Она пульсирует, становится нестерпимой, будто кто-то приложил к моей коже раскаленную кочергу.

Я инстинктивно смотрю вниз, на свою лодыжку. И мое дыхание замирает в груди от ужаса.

Сквозь грубую ткань моего платья пробивается тусклое, болотно-зеленое свечение. Мое родимое пятно. Оно… горит.

– Кхаар! – раздается рядом резкий, гортанный рык.

А тогда один из орков подхватывает меня на руки настолько резко и без усилий, что от неожиданности я вскрикиваю.

Я инстинктивно вцепляюсь пальцами в кожаную броню орка, пытаясь обрести хоть какую-то опору.

Это главный орк. Тот, с распущенными волосами и пронзительными зелеными глазами. Он держит меня на руках так, будто делал это всю жизнь. И даже больше, будто я – фарфор.

Одна его рука, огромная, как ствол молодого дерева, лежит у меня под коленями, другая – крепко, но не больно, обвивает мою спину.

Я прижата к его груди, и сквозь слои одежды чувствую, как гулко и ровно бьется его сердце.

И я замечаю еще кое-что. Как только мои ноги оторываются от земли, жгучая боль в лодыжке начинает стихать.

Не сразу, а постепенно, словно тлеющие угли, которые заливают водой.

Я рискую поднять голову и посмотреть на лица орков.

Они встревоженно переглядываются. Брат со шрамом что-то рычит на их гортанном языке, указывая на мою лодыжку. Его тон не оставляет сомнений – он очень встревожен.

Другой, более спокойный брат, качает головой и отвечает ему тихо, но настойчиво. Я не понимаю ни слова.

Главный орк, держащий меня, обрывает их спор одним-единственным, коротким словом. Оно звучит как удар молота, и оба его брата тут же замолкают.

Не говоря больше ни слова, орк разворачивается и продолжает путь, неся меня так, словно я не вешу ничего.

Мир качается в такт его мощным, уверенным шагам.

Мешок с вещами болтается где-то сбоку.

Я вижу все через его плечо: унылый, каменистый пейзаж, острые пики гор, подступающие все ближе, серое, безразличное небо.

Первые несколько минут я напряжена как струна, ожидая, что он швырнет меня на землю, как только мы пройдем опасный участок. Но он не останавливается.

Страх никуда не уходит, он все еще сидит ледяным комком у меня в горле, но к нему примешивается что-то еще. Смущение…. недоумение.

Это не похоже на обращение с пленницей и на то, что рассказывают в сказках о жестоких орках.

Я прекращаю свои слабые попытки вырваться и просто замираю, превращаясь в молчаливую наблюдательницу, притихшую, и не решающуюся пошевелиться.

Мы идем долго. Я теряю счет времени. Пейзаж не меняется, лишь горы становятся все выше, их тени – все длиннее.

Иногда я вижу странные знаки, вырезанные на валунах, которые, кажется, тоже начинают слабо светиться, когда мы проходим мимо.

И когда я уже почти проваливаюсь в туманное забытье от усталости и пережитого шока, орк начинает говорить со мной. Его голос – глубокий рокот прямо у моего уха.

– Больше не бойся земли. Она тебя не тронет, пока ты со мной.

Я вздрагиваю в его руках, и с моих губ срывается тихий, совершенно неуместный ответ.

– С-спасибо…

Низкая, едва уловимая вибрация проходит по его грудной клетке, возле которой покоится моя голова. Это может быть смешок или рокот раздражения. Я не знаю.

Сглатываю вставший в горле ком и, набравшись смелости, решаю, что молчание и покорность – худший из вариантов. Если я должна умереть, я хотя бы буду знать, кто мой палач.

– Как… вас зовут? – мой вопрос звучит как писк, но в оглушающей тишине гор он кажется криком.

Орк на мгновение останавливается, затем снова продолжает свой размеренный шаг.

– Торук, – его голос, произнесенный так близко к моему уху, заставляет кожу покрыться мурашками.

Торук. У моего кошмара появилось имя.

Он делает едва заметный кивок головой в сторону своих спутников.

– Это мои братья. – Он смотрит на того, что со шрамом, чье лицо по-прежнему выражает хмурость. – Хаккар.

Затем его взгляд перемещается на третьего, спокойного, который все это время молча шел рядом, внимательно наблюдая за всем.

– И Базальт.

Я неуверенно киваю.

Они действительно очень напоминают братьев-вождей, но в нашем поселении никто не знал их имен. Может, я первый человек, что удостоился такой чести?

Лишь бы не перед смертью…

Следующий час Торук молчит. Когда я поднимаю взгляд к его лицу – он кажется сосредоточенным, вглядывающимся между деревьев. Я не отвлекаю.

Все-таки между дикими волками и грубыми орками я пока выберу вторых. Пока что.

Мы останавливаемся, когда последние лучи солнца окончательно тонут за черными пиками гор, и на землю опускается холодная, звенящая темнота.

Торук осторожно, почти бережно, ставит меня на ноги.

Я пошатываюсь, земля кажется незнакомой и враждебной. Боль в лодыжке почти прошла, оставив после себя лишь слабое, ноющее эхо, но теперь я сталкиваюсь с новым врагом – пронизывающим до костей горным холодом.

Ветер здесь, наверху, злой и резкий. Он пробирается под мое тонкое льняное платье, заставляя кожу мгновенно покрыться мурашками.

Я невольно обхватываю себя руками, пытаясь сохранить остатки тепла, но это не помогает. Зубы начинают отбивать мелкую, нервную дробь.

Пока Торук и Базальт осматривают выбранное для привала место – небольшую площадку, укрытую от ветра нависающей скалой, Хаккар с громким треском ломает сухие ветки для костра.

Он замечает мою дрожь, и с его губ срывается презрительное фырканье. Звук, полный насмешки над моей человеческой хрупкостью.

Я съеживаюсь еще сильнее, отчасти от холода, отчасти от унижения и отворачиваюсь, чтобы не видеть его насмешливого взгляда, и вдруг чувствую, как за спиной нависает огромная тень.

Испуганно оборачиваюсь. Это Базальт. Тот спокойный, молчаливый орк, который заступился за меня на площади.

Он чем-то отличается от своих братьев. Его сила не давит и не угрожает, она просто есть, как данность, и в его глазах нет ни капли агрессии, лишь внимательное, всепоглощающее спокойствие.

Я опускаю взгляд и замечаю его руки. Огромные, с длинными пальцами, руки воина, покрытые сетью старых шрамов и мозолей.

И вот одна из этих спокойных, огромных рук тянется не ко мне, а к пряжке на его плече. Он расстегивает ее, и с его плеч соскальзывает огромный меховой плащ...

Я сжимаюсь, ожидая чего угодно – приказа, тычка, рычания.

Но прежде чем я успеваю понять, что происходит, он накидывает этот плащ мне на плечи.

Я тону в нем.

Поднимаю взгляд, ища на лице Базальта ответ, но оно непроницаемо.

Он не улыбается, а просто смотрит на меня мгновение, словно удостоверяясь, что я больше не замерзну, коротко кивает и без единого слова отходит к костру, где уже занялся огонь.

Я остаюсь стоять, закутанная в его плащ и окутанная его запахом.

Некоторое время смотрю на его широкую спину у костра, а потом перевожу взгляд на Хаккара.

Тот смотрит прямо на меня, и в его глазах полыхает неприкрытая, ледяная ярость. Он смотрит на меня так, будто его брат не просто укрыл пленницу, а совершил предательство.

Окинув этим взглядом меня, он переводит его на Базальта.

В этот момент от скалы отделяется третья тень.

Торук медленно подходит ко мне. Каждый его шаг заставляет меня сжиматься. Тепло плаща мгновенно улетучивается, вытесненное ледяным холодом, который исходит от вождя.

Он останавливается прямо передо мной, его взгляд скользит по меху на моих плечах, затем поднимается к моему лицу. Его зеленые глаза в свете костра кажутся почти черными.

– Ты принадлежишь нам, Роза, – его голос тих, спокоен, но каждое слово – это удар молота.

Страннее всего, что я не называла ему своего имени, но он все равно знает его из-за метки на моей лодыжке, которую… которую целовал. Просто называет мен Розой.

Выдохнув, я стараюсь отогнать от себя эти мысли.

Инстинктивно делаю крошечный шаг назад.

– А то, что принадлежит нам, – продолжает он, не сводя с меня глаз, – не пытается сбежать.

Он делает паузу, и его взгляд перемещается на Хаккара, который, услышав это, расплывается в хищной, предвкушающей ухмылке.

– Если побежишь, Хаккар тебя поймает.

Торук снова смотрит на меня, и в его голосе не остается и намека на ту странную интимность, что была у моей лодыжки. Только холод и сталь.

– И я обещаю, тебе не понравится то, что он с тобой сделает, – говорит и на мгновение задумывается, – или, может, понравится. Мы еще не разобрались в том, что тебе нравится.

Поджав губы, я сдержанно киваю. Показываю, что все поняла.

Мои пальцы сквозь ткань платья нащупывают в кармане холодную костяную рукоять ножа. Подарок Эльги кажется сейчас одновременно и насмешкой, и единственным спасением.

Торук отворачивается, словно вопрос решен и больше не заслуживает его внимания.

– Садись к огню, – бросает он через плечо.

Это похоже на приказ.

Медленно, как во сне, я делаю шаг к огню, принимая первое правило моего нового мира, но совершенно не так, как ожидает от меня Торук.

Первое правило – делать вид, что я не собираюсь бежать.

Подойдя к костру, я сажусь на землю напротив Торука.

Огонь весело потрескивает, отбрасывая на скалы вокруг нас пляшущие тени, но его тепло едва достигает меня сквозь ледяную корку страха.

Базальт сидит неподалеку, молча и неподвижно, как часть скалы. Он точит длинный охотничий нож, и методичный звук скрежета стали о камень – единственный, что нарушает тишину.

Торук издает короткий гортанный приказ и Хаккар, который с раздражением поглядывал то на меня, то на своего брата, молча поднимается. Он без слов растворяется в ночной темноте.

Наверное, будет охотиться.

Торук переводит взгляд на меня, я чувствую покалывания на своей щеке.

Пламя озаряет его лицо, делая черты резкими и хищными. Его зеленые глаза внимательно, без спешки изучают меня.

– Твои родители… они из Приграничья? – его голос – низкий рокот, который заставляет пламя костра колыхнуться.

Я вздрагиваю от неожиданности.

– Да, – отвечаю я, мой голос едва слышен. – Отец был булочником и иногда подрабатывал в шахте. Мать… я ее не помню.

– Покажи ту деревянную птичку, которую ты взяла с собой из дома, я видел, как ты смотрела на нее, – говорит он.

Мои пальцы дрожат, когда я протягиваю ему через костер свою единственную реликвию. Он берет ее в свою огромную ладонь.

Контраст между его могучей, покрытой шрамами рукой и маленькой, хрупкой, отполированной временем фигуркой поражает.

Он держит ее на удивление осторожно, рассматривая со всех сторон с непонятным мне интересом.

– Такое хрупкое, – тихо говорит он, глядя на птичку, и в его голосе проскальзывает что-то новое, похожее на горечь. – Как и все вы, люди.

Голос Торука прерывает треск веток.

Из темноты в круг света от костра выходит Хаккар, в одной руке он держит грубый лук, а в другой – тушку зайца, с которой еще стекает кровь.

Он подходит к костру и, не говоря ни слова, швыряет зайца на землю прямо к моим ногам. Я вздрагиваю от неожиданности, когда теплая тушка ударяется о мой башмак.

– Еда не готовится сама, человечка, – рычит он, вытирая руки о штаны.

Я смотрю на зайца, потом на него, и чувствую, как внутри закипает бессильная злость.

Хаккар замечает мое бездействие, и его губы кривятся в презрительной усмешке. Он наклоняется ко мне, понижая голос до угрожающего рокота.

– Разделаешь. Тем ножом, что дала тебе подруга.

Кровь стынет у меня в жилах. Я застываю, превращаясь в ледяную статую. Моя рука невольно дергается к карману, где спрятан подарок Эльги.

– Что, – продолжает он с издевкой, наслаждаясь моим ужасом, – думала, мы не заметим?

Я медленно поднимаю на него взгляд. Он ждет, что я начну плакать, умолять, оправдываться, но вот уж нет.

Если моя жизнь им так нужна, что их лидер готов нести меня на руках, они не убьют меня из-за простого неповиновения.

Весь мой страх, все унижение этого дня сгущаются в один комок холодной, тихой ярости. Я не кричу. Кричать – бесполезно.

Вместо этого я запускаю руку в карман и достаю нож. Мои пальцы крепко сжимают костяную рукоять.

Я не направляю его на орка, а просто держу в руке, а затем перевожу на Хаккара долгий взгляд.

Он ошеломлен, наверное, потому что ожидал слез, а получил совершенно не это.

Пусть я и пленница но… уже много лет я сама распоряжаюсь своей жизнью.

В глазах Хаккара зажигается ответный, первобытный огонь. На его лице пропадает усмешка, сменяясь звериным оскалом.

Одним шагом он сокращает расстояние между нами. Его рука молниеносно выхватывает нож из моей ладони и отбрасывает его в сторону.

Другой рукой он хватает меня за плечи, рывком поднимая на ноги…

Я думаю, что он меня ударит, но вместо этого он с невероятной силой притягивает меня к себе.

И впивается в мои губы грубым, карающим поцелуем. Таким страстным, что я и вдохнуть не успеваю.

Его губы жесткие, обветренные, они давят на мои с силой, от которой кружится голова. Он наклоняет мою голову под неудобным углом, властно и бесцеремонно, заставляя мой рот приоткрыться.

И тогда я чувствую его нижние клыки. Недлинные, но острые. Их гладкие, холодные кончики впиваются в мою нижнюю губу, не протыкая, но вдавливаясь в нее с ощутимым давлением.

Это странное, чужеродное ощущение – смесь боли и чего-то совершенно непонятного. Ежесекундное напоминание о том, кто меня целует. Не мужчина. Хищник. Каждый миг я жду, что он сомкнет челюсти, и этот поцелуй закончится кровью.

Мир вокруг тонет в тумане, и сквозь шум крови в ушах, сквозь запах дыма и этого орка, я вдруг отчетливо слышу голос из прошлого. Слова моего отца.

«Никогда, слышишь, Розочка? Никогда не ходи в тот лес».

Губы Хаккара давят сильнее, и я чувствую, как его клык царапает нежную кожу. А в голове звучит спокойный, уставший папин голос, который я слышала в тот вечер на пороге нашего дома.

«Они не звери, дочка. Они хуже. Орки».

Воспоминание настолько яркое, что на мгновение мне кажется, я чувствую запах отцовского табака и угольной пыли. Он сидит рядом, его большая, теплая рука лежит на моем плече, а его глаза полны серьезного, взрослого страха за меня, за свою маленькую девочку.

«Они не такие, как мы. В их сердцах нет места для жалости, они убийцы».

Жестоки. Я чувствую эту жестокость в том, как он сжимает мои плечи, в поцелуе, холодном прикосновении клыков к моей губе – вечном знаке хищника.

Воспоминание обрывается, и я снова здесь, у костра, в руках монстра из отцовских предупреждений.

Хаккар отрывается от моих губ так же резко, как и начал.

Шок проходит. На его место взрывной волной приходит слепая, всепоглощающая ярость. Ярость за себя. И за отца, чье главное предостережение я невольно нарушила.

Не думая, подчиняясь лишь инстинкту, я замахиваюсь, чтобы со всей силы влепить ему пощечину.

Но моя рука не достигает цели.

Его реакция молниеносна. Он хватает меня за запястье, пальцы смыкаются, как стальные тиски. Я пытаюсь вырваться, но это все равно, что пытаться сдвинуть гору. Его глаза потемнели, в них пляшет торжествующее пламя.

– Только попробуй, человечка, – хмыкает он.

И тут между нами вырастает тень Базальта.

Он движется с невозможной для его габаритов скоростью и тишиной и оказывается между нами, превращаясь в живую скалу.

Хаккар не отпускает мое запястье, но его яростный взгляд переключается с меня на брата.

Воздух между ними трещит от напряжения.

– Отпусти, – произносит Базальт.

Хаккар мгновение колеблется, его челюсти сжимаются так, что на скулах ходят желваки. Он бросает на брата испепеляющий взгляд, а затем с презрительным рыком разжимает пальцы.

Я тут же отшатываюсь назад, потирая ноющее, покрасневшее запястье. Сердце все еще колотится где-то в горле.

Я отворачиваюсь от них, пытаясь привести дыхание в порядок, и мой взгляд натыкается на Торука, наблюдающего за этой сценой с ленивым, почти хищным любопытством.

Когда он ловит мой взгляд, на его губы медленно растягиваются в усмешке.

– Интересно, – протягивает он, и его глубокий голос полон веселья. Он улыбается шире, показывая свои короткие нижние клыки, которые в свете костра кажутся жемчужно-белыми. – Никогда не видел Хаккара таким... несдержанным. Похоже, ты его манишь, Роза.

– Закройся, – огрызается на него Хаккар.

Не говоря больше ни слова, он резко разворачивается и, схватив свой лук, широкими, яростными шагами уходит прочь от костра, растворяясь в ночной тьме леса.

Я остаюсь стоять в растерянности. Торук наблюдает за мной с нескрываемым интересом, а Базальт возвращается к огню, словно ничего не произошло.

Чувствуя на себе взгляд вождя, я подхожу к тому месту, где все еще валяется тушка зайца. Что ж, животное умерло, чтобы мы были сыты. Если его никто не разделает – смерть бедного пушистика была напрасной.

Беру свой нож, который Хаккар отбросил в сторону, и, опустившись на колени, собираюсь освежевать добычу. Руки дрожат, а к горлу подкатывает тошнота, но я стараюсь не думать об этом.

Подношу лезвие к тушке, когда рядом со мной вновь опускается огромная тень Базальта. Он без слов забирает зайца из моих рук. Его пальцы на мгновение касаются моих, и они на удивление теплые.

Орк берет мой маленький нож, который в его огромной ладони кажется игрушечным, и несколькими быстрыми, точными движениями сам принимается за работу.

Я сижу на коленях, глядя, как он молча и спокойно делает то, чем Хаккар хотел меня унизить, якобы потому что я женщина.

Но сейчас… если честно… Базальт совершенно не выглядит униженным, разделывая добычу.

Вскоре тушка зайца, насаженная на заостренную ветку, уже жарится над огнем.

Я сижу, закутавшись в плащ Базальта, запах жареного мяса щекочет ноздри, и мой желудок, который я игнорировала весь день, сводит от голодного спазма.

Когда мясо готово, Базальт снимает его с огня и разрывает на три больших куска. Один он протягивает Торуку. Второй оставляет себе. Третий, самый маленький, он кладет на плоский камень рядом со мной. Молчаливое приглашение.

Я колеблюсь, но голод сильнее гордости и страха. Я беру горячий кусок, обжигая пальцы, и начинаю есть. Орки уплетают свою долю быстро, отрывая мясо от костей, и в этом есть что-то необычное.

Внезапно из темноты снова появляется Хаккар. Он возвращается так же тихо, как и ушел. Его лицо – грозовая туча. Он бросает взгляд на наши руки, на обглоданные кости, и его ноздри презрительно раздуваются. Торук протягивает ему последний оставшийся кусок зайца, но Хаккар резко качает головой.

Не съев и кусочка добычи, которую сам принес, он подходит к большому кедру на краю поляны. Сбрасывает на землю тяжелый плащ из шкуры, который носил за спиной, и мостит себе грубое ложе прямо на траве, демонстративно поворачиваясь к нам спиной.

Вскоре его примеру следуют и остальные. Базальт раскладывает свой спальник ближе к скале, подальше от огня. Торук же располагает свое ложе по другую сторону костра, прямо напротив меня.

– Ночи в этом лесу холодные, а у нас всего три спальных места, тебе придется выбрать, Роза, –  голос Торука звучит абсолютно спокойно, почти буднично, и от этого его слова становятся еще более чудовищными. – К кому будешь прижиматься ночью.

Кажется, еще одно слово и кусок мяса, который я съела, пойдет по пищеводу обратно…

Сердце подпрыгивает и бьется о ребра.

Замерзнуть насмерть или прижиматься к орку всю ночь?

Собрав всю свою волю, я медленно поднимаюсь на ноги. Плащ Базальта тяжело соскальзывает с моих плеч, но я придерживаю его.

Делаю один неуверенный, шатающийся шаг в сторону, затем еще один.

Останавливаюсь в паре шагов от ложа Базальта, не решаясь подойти ближе.

– Можно… лягу здесь? – спрашиваю я так тихо, что мой голос почти тонет в шепоте ветра.

Я радуюсь, что в темноте не видно, как жарко вспыхнули мои щеки.

Базальт не говорит ни слова. Я слышу, как где-то в темноте презрительно фыркает Хаккар и чувствую на своей спине тяжелый, изучающий взгляд Торука.

Базальт шевелится. Он с тихим шорохом подвигается, освобождая с краю своего огромного ложа узкую полоску места. Места ровно для меня.

Это все, что мне нужно. Я подхожу и, стараясь не коснуться его, осторожно опускаюсь на жесткое, пахнущее дымом и зверем меховое ложе. Укладываюсь на спину, боясь пошевелиться.

Орк лежит рядом. Огромный и теплый.

Чувствую жар его тела даже на расстоянии, слышу его глубокое, размеренное дыхание. Он так близко, что я могла бы протянуть руку и коснуться его. От этой мысли по телу снова бегут мурашки.

Я отворачиваюсь и смотрю вверх. Над нами, в разрывах между черными пиками гор, раскинулось бездонное, усыпанное звездами небо. Миллиарды холодных, далеких огней. Они мерцают так же, как и вчера, как и год назад, словно в моем мире ничего не изменилось.

Мое тело, истощенное до предела, отказывается больше бояться.

Веки наливаются свинцом, и звездное небо начинает расплываться, превращаясь в размытые серебряные пятна. Несмотря на ужас моего положения, на жесткую землю и присутствие чудовищ, сон неумолимо тянет меня в свои объятия. Я уплываю…

…и оказываюсь в темноте. Но это не темнота ночи. Это теплый, покачивающийся мрак.

Я чувствую ритмичные толчки, словно меня несут. Я слышу тяжелое, сбивающееся дыхание и шелест веток, которые хлещут по кому-то очень близко. Я открываю глаза.

Мне пять лет.

Надо мной – спутанные огненно-рыжие волосы, которые разметались от быстрого бега. Я на руках у какой-то женщины, она прижимает меня к себе, мчась через густой, темный лес, и ее сердце колотится так сильно, что я чувствую его удары своей щекой.

Кажется, она от кого-то убегает.

Я не вижу, от кого, но ее страх передается мне, и я крепче цепляюсь за ее шею.

Внезапно она останавливается.

Ее дыхание – сдавленный хрип.

Она осторожно ставит меня, маленькую, на мягкую мшистую землю. Ее руки на моих плечах дрожат. Она опускается на колени, чтобы наши глаза были на одном уровне.

– Беги… – шепчет она, и ее голос срывается. – Беги так быстро, как только можешь. Не останавливайся и не оглядывайся.

– Почему? – лепечу я, ничего не понимая.

Ее пальцы сжимают мои плечи сильнее.

– Иначе они отдадут тебя им…

– Но как же ты? – спрашиваю я, и мои губы начинают дрожать.

– Обо мне не беспокойся, – женщина нежно улыбается.

В полумраке леса, в ее лице, искаженном страхом и усталостью, я могу рассмотреть только эту улыбку. Нежную, любящую и полную такой боли, что у меня сжимается сердце.

Она легонько подталкивает меня в спину.

– Беги.

И я, маленькая испуганная девочка, разворачиваюсь и бегу. Я бегу, не оглядываясь, как она велела, и за спиной слышу треск веток и чей-то чужой, гортанный крик.

Я просыпаюсь от собственного сдавленного всхлипа, и сердце колотится в груди, как пойманная птица. Несколько мгновений я не понимаю, где я. Вокруг полумрак, пахнет сырой землей и дымом.

Небо над головой только-только начинает светлеть.

Я лежу на боку, и мне на удивление тепло. Голова покоится на чем-то твердом, но в то же время мягком, и это что-то медленно и ритмично поднимается и опускается. Я чувствую щекой биение чужого, сильного сердца.

Осознание приходит медленно, а за ним – волна обжигающего жара, который не имеет ничего общего с теплом.

Я лежу головой на груди у Базальта.

Во сне, в поисках тепла или утешения, я, должно быть, придвинулась к нему, свернулась калачиком и уснула, используя его как подушку. Он не оттолкнул меня, а просто позволил мне это.

Я замираю, боясь пошевелиться. Моя щека прижимается к грубой коже его доспеха, но сквозь нее я чувствую жар его тела. Мои волосы, должно быть, растрепались и лежат на его плече. Одна моя рука лежит на его животе.

Я ужасно смущаюсь. Щеки вспыхивают так, что, кажется, их видно в полумраке.

Осторожно, миллиметр за миллиметром, пытаюсь отодвинуться, не разбудив его. Но как только я шевелюсь, его дыхание на мгновение сбивается. А затем я слышу тихий, низкий рокот, идущий из его груди, на которой я все еще лежу.

– Спи, – его голос сонный, хриплый и еще более глубокий, чем днем. – Еще не пора.

Кажется, это самое длинное предложение, которое я от него слышала.

В это же мгновение его огромная рука, которая до этого лежала сбоку, медленно опускается мне на спину, накрывая, словно одеялом.

Спустя мгновение его ладонь вдруг приходит в движение.

Огромный палец медленно, почти ритуально, очерчивает на моей коже контур невидимого цветка – точно такой же, как мое родимое пятно на лодыжке.

Он рисует на мне мой собственный знак.

Если бы я еще знала почему знак розы так важен для орков…