Нежное создание. Книга первая

Дорогие мои, обращаю ваше внимание, что роман «Нежное создание» — художественное произведение самостоятельное и ничего общего, кроме очередной попаданки, с предыдущими книгами «Леди из будущего» и «Аллигат» не имеет.

В истории есть:

► Нидерланды, 17 век;

► благородный главный герой;

► мятежная героиня;

► притворство как способ защиты;

► любовь с правом на ошибку;

► непредсказуемые повороты сюжета;

► элементы бытового фэнтези;

► иллюстрации, поясняющие текст (главы с ними отмечены*).

● Скучно не будет)
● Дилогия. Книга первая
Вторая книга ЗДЕСЬ:

Этюдник — ящик с треногой. Предназначен для хранения и переноски рисовальных принадлежностей

Громко захлопнулась входная дверь. Пришла мать.

Ника машинально посмотрела на часы — половина девятого. Прислушалась; в пальцах замер карандаш. Родительница никогда не приходила домой раньше десяти часов вечера.

Раннее возвращение объяснялось одним — Илона Витальевна поссорилась со своим очередным бой-френдом. Сейчас она ворвётся в комнату дочери и станет цепляться к Нике по пустякам, а та будет отмалчиваться. Всё давно сказано-пересказано и до тошноты предсказуемо.

Так и есть.

Дверь в комнату распахнулась и на пороге застыла невысокая женщина. Ника всегда недоумевала, как у её матери, миниатюрной, моложавой и всё ещё вызывающе красивой в сорок шесть лет, могла родиться такая безобразная дочь? Если бы Ника как две капли воды не походила на отца, то безоговорочно поверила бы, что её подменили в роддоме.

Илона Витальевна была не в духе.

— Снова малюешь свои картинки? — с вызовом спросила она, глядя на согнутую спину дочери. — Выпрямись, сядь ровно.

Ника демонстративно отвернулась и взялась перебирать рассыпанные на столе карандаши.

— Почему постель не прибрана?

Не удостоившись ответа, тяжело вздохнула:

— Вся в отца, такая же упрямая и… — продолжать не стала.

Ника и так знала какая: уродливая. Какая же ещё? Эту фразу мать произносила регулярно, не давая забыть дочери, кому та должна быть благодарна за свою внешность.

Отец. Ей было пять лет, когда он развёлся с матерью и по приглашению Санкт-Петербургского арктического и антарктического НИИ уехал в Северную столицу. Будучи гидрологом, через год отбыл в экспедицию в Арктику на дрейфующую научно-исследовательскую станцию.

Сейчас он живёт в Санкт-Петербурге, преподаёт в том самом НИИ, у него другая семья, двое детей. Он богат. Звонит Нике три раза в год: на день рождения, Новый год и Восьмое марта. Три раза в год она получает крупные денежные переводы теперь уже на личный банковский счёт. До её совершеннолетия алиментами распоряжалась мать. В настоящее время помощь отца носит сугубо добровольный характер. После получения диплома он пообещал дочери в качестве подарка перечислить кругленькую денежную сумму, и Ника знает, на что потратит собранные за пять лет деньги.

«Сила в деньгах», — часто повторяет мать, и дочь с ней согласна.

Первым делом она сделает себе пластическую операцию на лице — изменит абсолютно всё! Затем увеличит грудь. Несмотря на высокий рост, грудь у неё… никакая, ноль. Как поступит с волосами, ещё не придумала, но что займётся и ими, уверена.

С невозможностью изменить себя Ника не смирилась. Давно поняла, что мужчина любит женщину не за красивую добрую душу. Нужно, чтобы всё в ней радовало и ласкало глаз.

У Ники никогда не было парня. Кому она нужна, если даже собственная мать кривится, глядя на неё?

Мама. Яркая, весёлая, общительная. Носит модные платья и всегда выглядит превосходно. У неё много друзей и подруг. Ей постоянно кто-то звонит, просит совета или помощи. Работает она юрисконсультом в крупном строительном холдинге. У неё достойная зарплата, её уважают, любят, к её мнению прислушиваются. Ей нет дела до некрасивой дочери от нелюбимого мужчины.

Ника встречалась с отцом, когда поступила в университет. Он приезжал в их город, чтобы продать в пригороде земельный участок, оставшийся после сноса ветхого родительского дома.

Встреча вышла короткой и скомканной.

Дочь и отец. Двое взрослых людей не знали, о чём говорить. Дурацкие вопросы, ответы невпопад, скованность движений и желание поскорее закончить оказавшуюся никому ненужную встречу.

Ника лишний раз убедилась в правдивости слов матери — она, в самом деле, разительно похожа на отца. Фигура, нос, глаза, их цвет, волосы. Лишний вес. Тяжёлый подбородок скрывала ухоженная борода, смягчая грубые черты лица.

Отец избегал прямого взгляда. Ника тоже.

Расстались они с видимым облегчением.

Ника не рассчитывала на то, что он станет помогать ей во время учёбы в университете и приятно удивилась, когда он сказал ей открыть валютный банковский счёт.

Она благодарна отцу. За то, что не отказался от неё, помнит о ней, что поддерживает материально.

Нику вывел из задумчивости громкий голос матери. Она не слышала, как той позвонили, и женщина ушла в большую комнату.

Хорошо поставленным голосом Илона Витальевна консультировала очередного «просителя»:

— Соглашение и договор соотносятся как общее и частное, — мягко разъясняла она. — Всякий договор будет являться соглашением, но не всякое соглашение является договором…

Серьёзный конфликт с матерью произошёл пять лет назад, когда Ника наотрез отказалась поступать на юридический факультет.

Она всегда знала, что будет юристом. Илона Витальевна так убедила её в верном выборе профессии, что другие варианты Ника не рассматривала. Читала соответствующую литературу, легко разбиралась в специфике и понимала, о чём идёт речь. Да и бесплатный консультант всегда находился рядом.

Почему-то видела себя работающей в банке.

Но в одиннадцатом классе гуманитарной гимназии что-то пошло не так.

Подруга матери, которая удачно вышла замуж второй раз, наняла дизайнера для своей новой квартиры. Ника помнила, в каком пребывала шоке от озвученной стоимости услуг и как тут же приняла решение поступать в художественный ВУЗ. Рисовать она любила, сколько себя помнила.

Её рисунки забирали на детские выставки, её хвалили воспитатели и учителя. А ей было неловко, потому что в такие минуты все смотрели на неё, на её большие некрасивые руки. Краснея и теряясь от смущения, она хотела стать невидимой, растаять, исчезнуть.

Она не ругалась с матерью, не старалась переубедить в верности своего выбора. Молча выслушала раз, другой, третий и с лёгкостью поступила на бюджетную форму обучения в педагогический университет на специальность «Педагог профессионального обучения в области дизайна интерьера».

Училась и рисовала, рисовала, рисовала. Моделировала, клеила макеты. Так как в качестве дополнительного предмета выбрала керамику, то лепила горшки своими руками, выкручивала их на гончарном круге.

Руку набила основательно. Сейчас она с почти закрытыми глазами может построить фигуру человека в рисунке, нарисовать портрет или написать пейзаж. Не сомневалась, что окончит университет с красным дипломом.

Неоднократно мать пыталась внушить дочери, что той не помешает второе высшее образование. Разумеется, юридическое. А Ника мечтала о другом — открыть собственную дизайн-студию интерьеров. Надеялась, что с двумя-тремя сотрудниками поладить сумеет.

Дружить она не умела, и друзей у неё не было. Вернее была подруга. Давно. Настолько давно, что вспоминать об этом не хотелось.

В третьем классе Ника подружилась с одноклассницей Анечкой — симпатичной и проказливой, из обеспеченной семьи. Училась она посредственно и постоянно просила у новой подруги списать домашнее задание.

Ника училась хорошо. Если бы была усерднее, то стала бы отличницей.

Девочки ладили. Ходили друг к другу в гости, на день рождения, играли, делились секретами, шалили.

На пятом году обучения в их класс пришла новенькая — бойкая и красивая Альбина. Анечка без раздумий переметнулась к ней. Домашние задания списывала уже у новой подруги, о старой было забыто напрочь. Даже в её сторону не смотрела.

Анечка выдала все секреты Ники Альбине. Девочки шептались за её спиной, потешались.

Ника переживала предательство тяжело и болезненно, но вида не показывала.

Альбина проучилась в классе неполный учебный год. Будучи военным, её отец увёз семью в другой город.

Проводив Альбину, Анечка уже на следующий день, как ни в чём не бывало, подошла к Нике и попросила списать домашнее задание по русскому языку.

Бывшая верная подруга списать не дала, отвернулась и окончательно вычеркнула перебежчицу из своей жизни.

Поскольку свободного времени у Ники было в избытке, она читала всё, что попадалось под руку. Ей в одинаковой мере нравилась и историческая литература, и мемуарная, и художественная, и научно-популярная, и техническая. Благодаря цепкой памяти, из прочитанного запоминала почти всё. В старших классах много времени уделяла литературе по психологии и саморазвитию.

Наученная горьким опытом, в университете Ника ни с кем из одногруппников не сближалась. Ограничивалась коротким и ровным, ни к чему не обязывающим общением.

Закончив говорить по телефону, мать ушла на кухню. Хлопнула дверца холодильника; щёлкнул выключатель электрического чайника.

В открытое на проветривание окно врывались звуки музыки. Нике показалось, что она стала громче.

Ромка пренебрёг грозным предупреждением соседки, тем самым объявив ей войну. Кто бы сомневался.

«Война так война», — согласилась Ника и достала с полки шкатулку. Четыре месяца назад в подъезде она отняла у соседского мальчишки слабомощную фитильную петарду. Если Ромка не угомонится до одиннадцати часов, то придётся начать боевые действия.

Грачёв не угомонился.

Ника выждала час и ровно в полночь вышла на улицу.

Дождя не было, как и ветра. Ночная сырость забралась под распахнутую куртку, пробрала до костей. У соседнего подъезда коты устроили бесплатный концерт. Им не спится — весна в разгаре.

Во всех комнатах Ромкиной двушки горел свет. После возвращения хозяина, окно на кухне не закрывалось никогда. Отдёрнутая тюлевая занавеска выбилась из него, намокла, обвисла, прилипла к карнизу.

Ника встала на скамью и заглянула в кухню.

Ромка спал, сидя за столом. Подперев рукой щёку, вздрагивал и ритмично дёргал головой в такт вылетавшему изо рта храпу.

Ника засмотрелась на Грачёва. Он выглядел смешным, беспомощным и даже симпатичным, но жалко его не стало.

Ей понадобилось несколько секунд, чтобы достать из кармана зажигалку и петарду, поджечь фитиль.

Диверсантка не промахнулась.

Громкий хлопок сопроводился яркой вспышкой.

Ника спрыгнула со скамьи и спряталась под козырьком подъезда. Уйти не спешила. Со злорадным наслаждением слушала грохот падения Ромки и его отборную брань. Усмехнулась: «Вреда ноль, а страха под завязку».

Догадается Грачёв, чьих рук диверсия или нет, она узнает завтра. Лгать себе не стала — было страшно. Сердце выплясывало фокстрот, руки слегка дрожали. Пожалуй, ей не помешает дополнительно обзавестись чем-нибудь более весомым, чем перцовый газовый баллончик. Вдруг тот откажет в самый неподходящий момент.

¤

К дому она шла черепашьим шагом.

Занятия в университете закончились рано — отменили последнюю пару. Впереди ждали два выходных, но настроение застряло на нуле. Ника вздохнула. Ничего, осталось совсем немного, она уедет и забудет о Грачёве как о кошмарном сне.

Она замедлила шаг, когда у подъезда не увидела Ромки.

«Не радуйся раньше времени», — поддела себя. Сейчас он высмотрит тебя в окно и вприпрыжку выбежит встречать. Правда, окно оказалось закрытым, и музыка была чуть слышна.

В подъезд Ника вошла медленно, с опаской.

В потной ладони зажат баллончик, палец на клапане; сумка провисла от тяжести бутылки пива, купленной не для утоления жажды, а в целях самообороны.

Ромки не оказалось и в подъезде. Из приоткрытой двери в его квартиру Профессор Лебединский хриплым тембром вещал: «Листья жёлтые над городом кружатся…»

Ника позволила себе расслабиться лишь пройдя больше половины лестничного марша. Невольно вздрогнула и сгорбилась, когда в квартире Грачёва что-то загремело.

Сдавали нервы.

Она остановилась на лестничном пролёте между первым и вторым этажами, пропуская спускавшуюся соседку.

— Божечки, этот антихрист успокоится когда-нибудь? — плаксиво заговорила шестидесятилетняя тётя Таня. — Никакой управы на него нет, — шмыгнула натёртым до красноты носом.

Ника выгнула бровь: «Будто кто-то на него управу искал».

— Ночью слышала грохот? — соседка любила поговорить. Отвечать ей было не обязательно.

Ника неуверенно пожала плечами.

Тётя Таня притормозила и взволнованно сообщила:

— Меня аж на софе подбросило. Подумала, что бомба прилетела. Не знаешь, где что чебурахнуло? У кого ни спрашиваю, никто не знает. К участковому что ли сходить?

Ника улыбнулась:

— Сходите, напишите заявление. Потом вас допросят с особым пристрастием и возьмут подписку о невыезде.

— Это зачем? — подозрительно прищурилась тётя Таня.

— Как зачем? — с воодушевлением удивилась Ника. — Фильмы про ментов не смотрите? А вдруг это вы к диверсии готовитесь? Ночью неудачно провели сборку секретного оружия, у вас там… эмм… чебурахнуло. Теперь вы всех об этом спрашиваете, таким образом отводите от себя подозрение.

— Кто ж это дома сборку проводит? — сглотнула тётя Таня сухим горлом.

Ника промолчала и демонстративно опустила глаза на объёмную сумку соседки.

— Купила сыну новые сапоги резиновые. Вот, несу ему. Скоро грядки на даче копать, — встряхнула та сумку и бойко протянула: — Тю-ю, нашли диверсантку.

— Ещё с обыском придут, — заверила её Ника. — Адвокат потребуется. Самый дорогой.

Тётя Таня посмотрела на неё с недоверием и быстро закруглилась:

— Так и не было ничего. Никто ж ничего не слышал. Приснилось мне. Старая я, больная, страдаю нервным расстройством личности.

Ника задержалась между этажами. Закралось подозрение, что с Ромкой могло случиться что-то плохое, и кто в этом будет виноват? В окно подъезда наблюдала, как тётя Таня остановила подругу с мусорным ведром и, широко открыв сумку, показывает ей резиновые сапоги.

«Это надолго», — решила Ника и спустилась на первый этаж. Да и не увидит тётя Таня, как она разговаривает с соседом.

Можно было войти в квартиру Грачёва без предупреждения, но Ника пару раз нажала на кнопку звонка.

Разумеется, Ромка не услышал — музыка играла хоть и тише обычного, но довольно громко.

Ника сжала в кармане куртки газовый баллончик и толкнула дверь в квартиру.

Позвала Грачёва. Прислушалась.

На его сдавленный стон свернула к кухне.

Бледный Ромка сидел на полу у стены с вытянутыми в проход ногами и смотрел на Нику. Сквозь прижатые к животу растопыренные пальцы сочилась кровь. Серые губы беззвучно шевелились. В широко раскрытых стекленеющих глазах стояла смертная тоска.

Чужое присутствие позади себя Ника почуяла мгновенно — лёгкий поток воздуха тронул на голове пух коротких волос.

Она отшатнулась, натыкаясь спиной на что-то… кого-то дюжего и рослого.

Захлебнулась воздухом. Из одной руки выпала сумка, вторая выдернула из кармана газовый баллончик.

Ника не успела ни обернуться, ни о чём-либо подумать.

Не успела дать отпор.

Жёсткая ладонь закрыла ей рот; острая боль обожгла бок — раз, ещё раз, ещё.

Перед глазами дрожащим маревом растеклась кровавая пелена, окутала удушающей волной, лишила сил.

Страшно…

Страшно ощущать, как медленно и неотвратимо подбирается боль к пока ещё живому трепетному сердцу, как стынет в нём кровь, как затихает его стук, как в мутнеющее сознание вторгаются слова песни в исполнении Лебединского:

— Вот и вся любовь! Талая вода,

Хочешь, я вернусь, но не навсегда.

— Не дышит, — с испугом произнёс девичий голос.

— Дышит, — возразил ей с заметным облегчением тихий, постарше.

Ника глубоко вдохнула и застонала от боли в груди. Сбросила с себя край невероятно тяжёлого одеяла. Облизнула сухие шершавые губы.

— Дай ей воды, — сказал женский голос повелительно. — Подушку поправь, укрой.

Ника почувствовала как её губ коснулось что-то холодное и приоткрыла рот. Очень хотелось пить. Но живительного глотка не дождалась — вода пролилась, потекла по подбородку, шее, впиталась в ворот сорочки.

— Что ты делаешь, безрукая, — недовольно отчитали неумёху.

Когда шеи Ники коснулась грубая ткань и прошлась по коже наждачной бумагой, девушка зашипела и вскинула руку к лицу. Что-то было не так. Что именно, понять не могла. С трудом разлепила веки, повернула голову на голос и сфокусировала взгляд на лицах женщин, стоявших у её кровати.

Одна из них, немолодая, полноватая, хорошо одетая, с величавой осанкой, подалась к ней и коснулась её щеки прохладной рукой:

— Очнулась, милая. Вот и славно, — улыбнулась мягко.

— Я же говорила, что всё будет хорошо, — выдохнула с облегчением вторая — молодая, высокая, слегка сутулая. Её голову полностью покрывал большой и свободный белоснежный чепец с накрахмаленными тесёмками, ниспадавшими на плечи. — Надо бы ей сорочку сменить.

— Смени.

Старшая женщина потянула за длинный тонкий шнурок, крепившийся к её поясу. Сняла с крючка связку ключей и подала молодице:

— Возьмёшь из тех, что сшиты из набойки*, доставленной нам из Ост-Индии.

Ника присмотрелась к одежде молодицы. Яркий оранжевый корсаж — точно, корсаж*! — по цвету и фактуре контрастировал с зелёным платьем и серым передником. Жуткая безвкусица!

Воздух пришёл в движение; вспыхнул и затрепетал яркий язычок пламени керамической масляной лампы.

Ника глянула на неё, стоявшую на круглом прикроватном столике. Где-то она видела такую. Где, вспомнить сию минуту не смогла и вновь переключила внимание на старшую женщину.

На тёмно-синей ткани её глухого с пышной юбкой платья выделялся белый, стоячий, туго накрахмаленный воротник с кружевными вставками. Такие же широкие манжеты украшали узкие рукава. Пышные седые волосы заплетены в сложную причёску из множества завитых локонов и косичек, украшенную кружевной наколкой. Чистое, гладкое, хоть и немолодое лицо, сохранило остатки былой красоты. Сколько ей лет? Пятьдесят? Шестьдесят?

Ника ничего не понимала. Отчётливо помнила, как после разговора с соседкой зашла в квартиру Грачёва и там... Она вздрогнула и расширила глаза. Ромка… Помнила его полный предсмертной тоски взгляд, вытекающую из раны кровь.

Она никогда не видела, как умирают люди. Что Ромка умирает — поняла мгновенно, без слов.

Понимал и он.

Понимают все, рядом с кем ты находишься в их последние минуты земной жизни.

Тебе страшно, ты растерян.

Ты бессилен что-либо изменить, не можешь ничем помочь. Не можешь облегчить боль, обнадёжить, подбодрить. Слова кажутся бесполезными, ненужными.

Ромка умер, а она, вот, выжила и, наверное, лежит в больнице. Только находившиеся рядом женщины не похожи ни на медсестёр, ни на врачей.

Ника недоумевала.

— Что за гадство? — вырвался из её горла свистящий хрип; глаза блуждали по спущенному пологу кровати — бархатному, тяжёлому.

— Что ты сказала, милая? — наклонилась к ней седовласая.

Ника уставилась в её покрасневшие глаза с «гусиными лапками» морщин. Спросила:

— Где я? — язык слушался плохо; губы одеревенели; кашляющий голос казался чужим.

Женщина её не поняла, и понять не старалась. Больная очнулась — это для неё главное.

Ника чувствовала себя не просто больной, а обессиленной и смертельно уставшей. При попытке приподняться дыхание перехватило от резкой боли в груди, в голове словно петарда взорвалась, из глаз брызнули слёзы.

Её настойчиво вернули в постель, напоили тёплой медовой водой.

Женщина погладила её ладонь, лежавшую вдоль тела, сжала пальцы:

— Сколько раз говорила тебе, Руз, слушайся брата, не перечь ему, почитай его. Он старший в семье, заботится о нас.

Она склонилась к ней, приблизила к своему лицу её ладонь, поцеловала тыльную сторону:

— Даст Господь, в скором времени найдётся для тебя хороший человек, выйдешь замуж, родишь деток, заживёшь счастливо.

Она повернулась к вернувшейся со стопкой белья молодой особе и раздражённо сказала:

— А ты чтобы впредь внимательнее была и не оставляла под ногами утварь. Из-за твоего ротозейства моя дочь едва не лишилась жизни!

— Не оставляла я ничего, — с громким возмущением возразила ротозейка, возвращая ключи.

— Не перечь мне! — повысила голос седовласая. — Отправлю назад в деревню к матери!

— Хоть убейте меня, не оставляла!

Ника не слушала бурный спор женщин. Она не спускала глаз с руки, которую седовласая держала в своих ладонях, целовала и гладила.

Гладила и целовала узкую кисть с тонкими длинными пальцами и розовыми ногтями, отполированными до блеска. Изящную и хрупкую.

Ника обмерла — рука была не её!

Тогда почему так явно ощущается ласковое тепло чужих рук?

«Предсмертный бред», — тяжело вздохнула она, закрывая глаза.

— Руз, ты слышишь меня? — наклонилась женщина к её лицу.

Ника снова открыла глаза и встревожилась не на шутку. Почему от неё не отстают? Она никогда ранее не видела этих женщин, не знает их, но они знают её, мучают расспросами, надоедают, трогают.

«Руз?! Её назвали Руз!» — дошло до неё с опозданием. Седовласая назвала её дочерью и помянула о брате.

— Чего-нибудь хочешь, милая? — заглянула женщина в её глаза.

«Хочу, чтобы вы отстали от меня», — Ника закрыла глаза и отвернулась.

— Сорочку бы ей поменять, — напомнила ротозейка громко.

Согласие у Ники не спросили. Ослабевшая, она упиралась, но её усадили и сняли с неё сорочку.

Ника смотрела на чужие оголившиеся груди с розовыми сосками, плоский живот, тонкие руки. Густые длинные волосы путались под руками ротозейки, она то и дело дёргала их, причиняя боль, которую почему-то чувствовала Ника.

Она молчала и терпела. Ждала, когда зрительная и слуховая галлюцинации исчезнут, и она вернётся в явь.

Но явь возвращаться не спешила.

Нику вернули на постель, укрыли одеялом.

— Хенни, идём, — сквозь шум в ушах услышала она. — Пусть Руз поспит. Господь милостив, не оставил нас в час печали, не оставит и впредь. Якоб будет рад.

Женщины дружно, расслабленно вздохнули.

— Хозяйка, надо бы доктора позвать, господина Ломана, — сказала Хенни.

— Зачем? Всё обошлось, — спокойно отозвалась седовласая.

— Синяк у госпожи уж больно нехороший. Видать, ушиблась сильно. Вон, сколько времени недвижимо пролежала.

— Не преувеличивай, Хенни. Руз быстро поправится. Идём, куриного бульона ей сварим. Ты же утром не всю курицу приготовила?

— Кусочек грудки остался. Я его посолила и в погреб снесла.

— На синяк Руз наложишь повязку из свёклы с мёдом. Поняла? Сорочку старую дам. Слышишь меня?

Ника поморщилась, найдя голоса женщин неприятными. Впрочем, дело было не в голосах. Язык, на котором они говорили, можно было назвать хрипящим, шипящим, кашляющим, но никак не певучим и приятным для слуха. Ощущение, что говорившие простужены, не покидало ни на минуту.

Нике казалось странным, что ранее она не слышала этого языка, но женщин по непонятной причине понимала превосходно.

Как только за ними закрылась дверь, она села в постели и еле слышно прошептала:

— Бредятина. Не может такого быть.

— Может, — с готовностью откликнулось подсознание. — Ещё как может. О попаданцах в чужое тело читала?

«В тело?» — насторожилась Ника. Она читала. И фильмы смотрела. Сказка!

— Страшно? — хихикнуло подсознание. — Не верится?

Девушка быстро сообразила, что, умерев в своём времени, запросто могла воскреснуть в другом. Её душа заняла чужое, освободившееся тело.

Согласно легенде кошки имеют девять жизней. Сколько жизней у человека? Говорят, что человеческая душа перевоплощается столько раз, сколько нужно, чтобы стать совершенной, подобной Творцу.

— Твой случай, — ликовало подсознание. — Первый шаг к совершенству. Радуйся свободе и живи новой жизнью.

Ника задумалась: душа Руз умерла или поменяла обличье, освободив телесную оболочку для новой души. Причиной её ухода стала нерадивость Хенни.

Седовласая, то есть мать Руз, сказала, что Хенни что-то не убрала из-под ног, её дочь зацепилась и упала. Ударилась до того сильно, что из тела вышибло дух.

Верно, болят грудь и голова.

Ника ощупала голову. Гематома размером с куриное яйцо — никак не меньше! — нашлась на затылке.

Подняв сорочку, Ника с пристрастием рассматривала между упругими девичьими грудями огромный, сизый, болезненный синяк. Ещё нужно умудриться упасть так, чтобы заполучить одновременно две нешуточные гематомы в противоположных местах тела. Либо синяк спереди появился раньше, а причиной смерти Руз стали падение и удар головой.

А что стало причиной твоей смерти, Ника?

За что зарезали Ромку — понятно. Он сдал подельников, предал тех, с кем не один год ходил в одной связке, кто ему верил. Подобное в криминальных кругах не прощают. Отомстили.

А тебя за что убили? Оказалась не в то время не в том месте?

Если бы в тот день в универе не отменили последнюю пару…

Если бы Ника не зашла в магазин, чтобы купить бутылку пива…

Если бы пошла домой быстрым шагом…

Если бы…

Её похоронят в один день с Ромкой. И не на третий день, как положено. Их тела будут лежать в морге в холодильнике, пока не закончится следствие. Нет, мать потребует выдать её тело раньше. Она сможет.

От мыслей о матери у Ники сжалось сердце. Она скривилась; по щекам потекли слёзы — горячие, живые. Девушка вытерла их и горько расплакалась.

Какой бы нелюбимой дочерью она ни была, но мама одинокой себя никогда не чувствовала. Как и Ника. Они были друг у друга. Теперь мама осталась одна. Без поддержки, без родной души рядом.

Ника? Её тело предадут или уже предали земле. Душа улетела чёрт знает куда и оккупировала чужую телесную оболочку. Седовласая не заметила подмены, для неё всё осталось по-прежнему, её дочь рядом.

Похоже, придётся смириться с этим и принять всё как есть.

Ника судорожно вздохнула. Предстояло узнать, в какое время попала её душа, чем занималась её предшественница, о чём думала, о чём мечтала.

Предстояло понять, получила ли Ника вместе с новым обликом знания, которые были у прежней хозяйки тела. Возможно, жизнь в новом для неё времени придётся начинать с нуля.

Девушка отбросила одеяло. Чужими, непривычно маленькими руками, ощупала бёдра, ровные ноги, небольшие ступни с аккуратными пальцами. С нервным смешком пощипала их — щекотно. Поправила упавшие на лицо волнистые волосы — русые, с медовым оттенком, мягкие и пышные. Понюхала их.

Растёрла ладонями лицо.

Зеркало! Ей срочно нужно посмотреть на себя в зеркало!

Ника спустила ноги и едва не упала, когда не ощутила под стопами пола. С глухим вскриком съехала с кровати на широкую скамью, приставленную к невероятно высокой кровати. Настолько высокой, что казалось, будто она стоит на возвышении.

Качнулась на скамье и спрыгнула на пол. В голове ухнуло; дыхание спёрло от боли в груди.

Ника согнулась, упёршись глазами в пол, оформленный серо-коричневой квадратной плиткой классическим шахматным рисунком. Отдышалась. От вида белого горшка приоткрылся рот; брови поползли на лоб.

Ступни машинально просунулись в туфли без задников, стоявшие рядом, руки осторожно сняли со спинки стула и набросили на плечи тяжёлый синий бархатный халат с меховой опушкой по горловине и рукавам.

Отработанным движением чужих рук Ника затянула на талии пояс, освободила из-под ворота халата волосы, свернула их жгутом. Размашистый жест отозвался болью в затылке — гематома на месте.

Потерянным взглядом девушка блуждала по обстановке небольшой сумрачной комнаты, тёмному потолку с незакрытыми балками с поперечными перекрытиями.

Света масляной лампы оказалось недостаточно, чтобы всё рассмотреть в деталях. Но по тому, что бросалось в глаза, Ника поняла, что находится не в двадцать первом веке. А если вспомнить одежду женщин…

Зеркало нашлось тут же, у стены: в полный рост, на ножках, в простой деревянной раме.

Вскрик удивления вырвался из горла Ники глухим сдавленным сипением. Из глубины зеркала на неё смотрела девчонка, даже отдалённо на неё непохожая.

Ника придирчиво изучала незнакомку: лет восемнадцати-двадцати, выше среднего роста, с тонкой талией, стройную, белокожую.

Повертела перед собой чужими руками, слушавшимися её безоговорочно. Усмехнулась: «Бездельница и белоручка».

Если с грудью и фигурой у незнакомки было всё лучше некуда, то лицо, на взыскательный взгляд Ники, она бы красивым не назвала.

Красивым с точки зрения девушки двадцать первого века. Ни пухлых губ, сложенных «уточкой», ни широких идеально откорректированных бровей, ни длинных густых наращённых ресниц.

У Руз и нос длинноват, и губы узковаты, и лоб высоковат.

Обладая художественным вкусом, Ника назвала бы новое лицо аккуратным, но скучным. Тем не менее его нежный овал, серо-голубые глаза — у Ники были зелёные с жёлтой радужкой, — тонкая кость, создававшая ощущение хрупкости, красивые волосы с лихвой компенсировали «недостатки».

«М-да, быстро же ты приняла чужое обличье», — грустно улыбнулась она, получив ответную белозубую улыбку Руз. Лицо заметно изменилось, стало милее. Улыбка ей шла.

Ника гримасничала, всё больше убеждаясь, что новый образ ей нравится. Пусть девчонка не красавица, но есть в ней что-то необъяснимое, что заставляет задержать на ней взгляд и вызывает невольное желание заслонить собой, затолкать за спину, спрятать, защитить.

——————————

* В отличие от корсета, корсаж не исправляет видимые недостатки фигуры, а выполняет исключительно декоративные функции

***

* Набойка — штамп, нижнюю часть которого погружали в краску и набивали рисунок на белой ткани.

Набойка известна у многих народов, начиная с десятого-двенадцатого веков, но наибольшую популярность получила в шестнадцатом-семнадцатом веках, когда набивные ткани были завезены в Европу из Индии. Именно Индию считают родиной набивных тканей

Ника подошла к узкому окну, верхнюю часть которого украшала цветная мозаика. Обвела пальцем крошечный квадратик стекла, оправленного в свинцовый оконный переплёт*. Отдёрнула воздушные кружевные шторы.

В предвечерних сумерках с высоты второго этажа хорошо просматривался задний дворик. К нему вела выложенная плиткой дорожка. На пятачке земли с остатками прошлогодней травы под напором ветра качалось чёрное дерево, стелился голый кустарник.

«Ранняя весна», — решила Ника, рассматривая за глухим зелёным забором видневшийся шпиль какого-то здания. Поёжилась и отвернулась. Глаза упёрлись во встроенную в нишу кровать*, похожую на шкаф, с которой она чуть не свалилась.

Кровать оказалась ещё и короткой. Будь Руз выше, спать бы ей пришлось сидя.

«Не делают же они их на заказ с учётом роста, как гробы?» — изумилась Ника.

От невольного сравнения пробрала дрожь. Глаза переместились на прикроватный столик на фигурных ножках.

Огонёк масляного светильника отразился на боку серебряного кувшина с узким горлышком, мигнул в глубине бокала из зелёного стекла, подсветил рельефный ободок плоской тарелки, запутался в складках смятой белой салфетки. Потух.

На краю стола лежала толстая книга с закладкой.

«Библия», — не удивилась девушка, пройдясь ладонью по коричневой кожаной обложке старого, потрёпанного издания.

А вот и умывальник — таз и кувшин с водой теснятся на узком столе в углу. Здесь же на стене висит маленькое зеркало, на низкой полке выступает щётка для волос, в аккуратном ящичке сгрудились разновеликие флакончики с разноцветным содержимым.

Ника осмотрелась в поисках бельевого шкафа. Его не оказалось. Вспомнила, что сорочку для неё принесли из другой комнаты. Глаза зацепились за сундук — большой и роскошный. Резьба по дереву немного грубоватая, но это же дерево!

Тяжёлая крышка поддалась с трудом. Ника посетовала на слабые руки Руз.

— Нежное создание, — проворчала она, заглядывая в сундук, доверху набитый вещами.

Перебирала бесконечные рулончики узкого и широкого кружева, стопки воротников и манжет, головные и носовые платки, чепцы, атласные ленты всевозможных цветов, новенькие ночные сорочки — всего много, слишком много. Приданое Руз? Скорее всего.

У стены примостился стул с перекладинами на ножках, с высокой прямой спинкой и удобными подлокотниками. Низкое сиденье и спинка обиты гобеленовой тканью. Ровные ряды медных гвоздиков блестят отполированными круглыми шляпками. Похожий стул, без подлокотников, стоит у кровати.

Ника точно видела где-то подобное.

«Где?» — мучилась вопросом.

Она осмотрела комнату ещё раз. В глаза бросилась широкая резная рама небольшой картины, висевшей между окном и кроватью.

Ника узнала пейзаж с ветряной мельницей у ручья* Якоба ван Рёйсдала, нидерландского живописца и гравёра семнадцатого века, творчество которого ей хорошо известно.

Она подошла к стене вплотную, дотянулась до холста, сохранившего свежесть и яркость красок. Кончиками пальцев прошлась по его шероховатой поверхности.

«Отличная копия, причём не так давно исполненная», — восхитилась талантом неизвестного художника.

Соблюдены и манера письма маленькими мазками, кстати, кисточкой из двух волосков, и цветовая гамма, и низкий горизонт, и небо, и облака, занявшие половину полотна. Сейчас картина находится в коллекции королевы Елизаветы Второй, выставлена в Королевской галерее Букингемского дворца. Её приобрёл король Георг Четвёртый в 1810 году.

В задумчивости Ника вновь осмотрела комнату. Что-то назойливо вертелось в памяти — то выступало на передний план, то удалялось, словно дразнясь.

Перед глазами проплыла непрерывная череда расплывчатых образов. Казалось, девушка смотрела в мутное зеркало, не имея возможности усилить резкость изображения. У неё было такое, когда она лечила глаза.

Взгляд остановился на бокале из зелёного стекла и Ника вспомнила. Всё это она видела на картинах малых голландцев*! И рёмер* оттуда же, и посуда, и мебель в стиле барокко, и пол, выложенный двухцветными квадратами, и одежда на женщинах, и вид за окном...

Неужели её забросило в Нидерланды?

«В семнадцатый век?!» — содрогнулась Ника от коварной догадки.

Дышалось с трудом, в висках запульсировала кровь. Вдобавок ногу свела судорога.

— Ещё и это, — застонала девушка, растирая мышцу в месте внезапной боли.

Сгибала и разгибала сведённую судорогой ногу. Охала, стонала.

Шаги за дверью услышала не сразу.

Размеренные и тяжёлые, они звучали неприятным эхом, отдаваясь в груди громкими, болезненными ударами сердца.

«Якоб!» — в приступе паники заметались мысли.

Дыхание вдруг стало тихим, неслышным. Так дышат спрятавшиеся дети, когда боятся выдать своё присутствие.

Ника понимала, что не может бояться того, кого не знает и уж точно никогда не видела. Боялась не она, боялась Руз.

Не чувствуя боли в ноге, она не сводила с двери тревожных, насторожённых глаз. Не в силах стянуть у горла отороченный мехом воротник халата, мелко задрожали ослабевшие пальцы.

Якоб вошёл не спеша. Закрыв за собой дверь, остановился и посмотрел на сестру:

— Рад, что ты во здравии, Руз.

Окинув её стать, прошёл к стулу, сел. Стул скрипнул под тяжестью его тела.

Ника украдкой рассматривала молодого мужчину.

Лет тридцати, чисто выбритый, статный. Русые волосы забраны в короткий небрежный хвост. На лбу завиток выбившейся пряди. Голубые глаза смотрят пристально, выжидательно.

Надменное и властное выражение не портило его красивое лицо с правильными чертами. В нём чувствовались внутренняя сила и неуступчивость. Он походил на мать, что объединяло их и безошибочно указывало на кровное родство.

Одежда неброская, однако сшита из качественной ткани: выбеленная льняная рубашка, полукафтан из толстого чёрного сукна, штаны в обтяжку, высокие мягкие сапоги с разводами от плохо смытой грязи.

— Ты же помнишь, что утром я должен забрать у тебя готовый документ, — не спрашивал, утверждал. — Крайний срок вышел.

Ника молчала, не зная, что имеет в виду Якоб. Подсказок от Руз не ждала. То, что понимает язык обитателей дома, считала большой удачей. Могло быть гораздо хуже. А вот уверенности, что сможет произнести хотя бы слово на чужом, незнакомом языке, не было.

Она перестала дрожать, успокоилась — мужчина не вызвал в ней безотчётного страха, который поначалу передался ей от Руз. Но возникшая между ними напряжённость не покидала.

— Как твои глаза? — спросил Якоб.

Ника неопределённо пожала плечами, и он удовлетворённо кивнул:

— Ты не должна испортить документ, как в прошлый раз. Второго такого нет.

Он встал, подошёл к девушке, привлёк к себе. Широкая ладонь надавила на её голову, уложила себе на грудь. Горячее дыхание опалило ухо:

— Я выхожу в ночной дозор, тебе никто не помешает, — коснулся сухими губами её волос на виске. — Обещаю, больше докучать тебе не буду. Этот раз последний.

Ника вздрогнула.

Перед глазами калейдоскопом завертелись чёрно-белые картинки чужого воспоминания. Стремительно сменяя одна другую, они замедлили ход, давая возможность наблюдать со стороны за разворачивающимися событиями.

Ника увидела большую комнату с кроватью-шкафом в углу. Глаза выхватили распахнутый шкаф-кабинет* на изогнутых, расширявшихся кверху ножках. Воображение поразили множество выдвижных ящичков в нём.

Руз сидела у окна за массивным столом на высоких точёных грушеобразных ножках и, подняв голову к склонившемуся над ней Якобу, с испугом смотрела на него.

Брат махнул перед лицом сестры смятым в кулаке листом плотной бумаги.

Взметнувшееся пламя свечи осветило его искажённое злобой лицо с потемневшими глазами — холодными и безжалостными.

— Ты испортила важный документ, — свистящим шёпотом произнёс он.

— У меня болят глаза, я стала плохо видеть, — заныла Руз.

Ника вслушалась. У неё оказался слабый, безэмоциональный, но приятный мелодичный голос.

— У меня дрожат руки, — Руз протянула дрожавшие ладони. — Я говорила тебе, просила дать мне немного времени на отдых.

Якоб схватил её за запястье, сжал:

— У меня нет времени. Заказчик заплатил двойную цену за срочность.

— Верни ему деньги.

— Что?! — нервно рассмеялся Якоб. — Поздно, сестрёнка. Я их уже вложил в дело.

— А дело в таверне «Старина Ханс»? — усмехнулась она. — Снова не на того петуха поставил?

— Не смей… — погрозил он пальцем у её лица, с видимой силой сдерживая себя от желания наказать сестру за неповиновение. Лишь тихо добавил: — Неблагодарная.

Руз отрицательно закачала головой:

— Не могу… Не буду. Я устала.

— Можешь, — задышал брат с тихой злобой.

Он держал её за плечи, медленно давил на них, глядя в её наполненные слезами глаза. По его виску стекала капля пота.

— Подписанный документ мне нужен к утру.

Руз рванулась в сторону в порыве встать.

— Ты не можешь отказаться и уйти, — удержал её Якоб. — Только не в этот раз.

Она вывернулась из его рук, вскочила со стула и бросилась к двери. Распахнув её, метнулась в сторону соседней комнаты, но зацепилась за что-то, лежавшее на полу, и полетела на угол стоявшей у стены скамьи.

Ника услышала звук удара и в тот же миг увидела, как Руз упала на пол. Прижав руки к груди и корчась от боли, она зашлась в глухом болезненном стоне.

Якоб не остался безучастным. Он поднял сестру, вернулся с ней в комнату, усадил к себе на колени, бережно прижал к груди:

— Больно? Хенни снова бросила щётку где попало? Вернусь с дозора и высеку розгами эту нерадивую девку.

Гладил плечи беззвучно плакавшей Руз:

— Прости, сестрёнка. Обещаю, этот раз будет последним.

— У тебя каждый раз последний, — всхлипнула Руз, морщась от боли.

Якоб уговаривал. Голос стал ласковым, просящим:

— Этот раз будет самым-самым последним. Ты должна мне помочь, слышишь?

Руз упиралась:

— У меня болят глаза.

— Возьми больше свечей. Ну, не капризничай.

Он осторожно снял её с колен и подтолкнул к двери:

— Иди, отдохни, а мне пора идти на службу.

В спину ей неслось:

— Ты же знаешь, как для меня… для нас это важно. И помни, у тебя есть одна попытка. Испортить бумагу нельзя. Уж постарайся.

Ника видела, как ссутулившаяся Руз неверной походкой шла в свою комнату, как прижимала руки к груди, унимая сильную боль.

Видела её бледное лицо, дрожавшие губы.

Видела, как, всхлипывая и утирая безутешные слёзы, Руз стянула с себя верхнее платье, расшнуровала тесный корсет, набросила халат. Путаясь в его длинных полах, кое-как взобралась на кровать и отбросила одеяло. Наткнувшись на обжигающую медную грелку*, в испуге отшатнулась.

Как в замедленной съёмке Ника видела, как девушка с высоты ложа спиной падает на мраморный пол.

Широко открыв глаза, Ника голосом Руз произнесла:

— Хенни, сколько раз я говорила тебе, чтобы ты оставляла грелку в ногах. В ногах!

Ника сморгнула, и видение пропало. В ушах затихающим эхом звучали слова Якоба:

— Я ухожу в ночной дозор, тебе никто не помешает… Обещаю, больше тебе докучать не буду. Этот раз последний… последний… последний…

Перед ней стоял брат Руз и выжидающе смотрел на неё.

Ника часто задышала и прижала руки к ноющей груди. Каждое движение отдавалось тупой болью в затылке. Память Руз вернулась, показав будущей владелице тела историю смерти бывшей хозяйки.

Вот и всё. Руз нет. Есть Ника в её обличье, и она должна делать, что ей велит Якоб — теперь её брат. Для начала следует разобраться, о каком документе идёт речь и что там нужно подписать.

Помимо воли она прошептала:

— Ты всё время говоришь, что этот раз последний, и каждый раз всё повторяется.

Ника ощущала себя странно. Не укладывалось в голове, как она, думая на русском языке, без труда говорит на незнакомом?

Якоб поцеловал сестру в лоб:

— В этот раз воистину всё. Бумаги в моей комнате на столе. Свечи возьми в шкафу.

Ника забралась в ещё тёплую постель и закрыла глаза. Всё же ей повезло, что вместе с телом Руз осталась её память.

«Ты же поможешь мне, Руз? Мы обязательно подружимся», — массировала она виски, не имея ни малейшего понятия, как станет дружить с… кхм… телом. Однако другого выхода у неё нет.

Человек привыкает ко всему. Она сможет привыкнуть и к новому имени, и к непривычным условиям жизни, и к тому, что у неё есть такие вот мать и старший брат. С остальным она как-нибудь справится.

——————————

* Малые голландцы — условное название голландских художников семнадцатого века, писавших небольшие по размеру картины.

* Свинцовый оконный переплёт (свинцовая оплётка) — гибкая свинцовая лента с профилем, опоясывающая стёкла. Переплёт создавался для того, чтобы удерживать и скреплять между собой фрагменты стёкол, формирующих единую композицию

***

* Кровать-шкаф. Спали полусидя на куче подушек. В Нидерландах того времени считалось, что лежать могут только мёртвые

***

* Рёмер — римский бокал — ёмкость ровно 250 мл. Декоративное украшение на ножке предназначено не только для красоты, но и для практической цели — удерживать скользящий стакан. Ножка полая. Когда вино ещё не умели фильтровать, осадок собирался в ножке бокала. Пропорции бокала сохраняются до сих пор.

Виллем Клас Хеда (1593 — 1682) — голландский живописец, мастер натюрморта

Картина «Десерт», 1637 год

***

Якоб Исакс ван Рёйсдал (1628 — 1682) — пейзажист золотого века нидерландской живописи

Картина «Вечерний пейзаж. Ветряная мельница у ручья», 1649 год

***

Ян Верме́ер (1632 — 1675) — нидерландский живописец, мастер бытовой живописи и жанрового портрета

Картина «Бокал вина», 1660 год

***

* Первые шкафы-кабинеты купцы из Голландии заказывали в Китае. Позже голландские мастера стали изготавливать их сами

*** 

* Медная грелка для постели заполнялась горячими углями

***

Питер де Хох (1629 — 1684) — голландский живописец

Картина «Мать у колыбели». Жаровню-грелку видите? Такой покалечить можно )

Когда Хенни едва ли не силой толкнула ей в руки корсет, Ника отказалась его надеть. Отстранившись от служанки и отворачиваясь — от той противно пахло чем-то кислым, — она возразила:

— Зачем он мне? Я же никуда не иду.

— И не идите, — не смутилась Хенни. — Раз положено…

— Кем и куда положено? — уточнила Ника язвительно, сдерживая нарастающее раздражение. В смерти Руз винила именно Хенни. Проучить бы негодяйку как следует! Убила бы её, если бы могла!

— Что? — не поняла та. — Госпожа…

— Господа все в Париже, — перебила её Ника, торопливо застёгивая лиф платья.

Вертелась у зеркала, радуясь наличию груди, оглаживая её. Молча восторгалась длинными волосами — красота! Даже настроение поднялось. И неважно, что длинное и тяжёлое домашнее платье непривычно стесняет движения. Зато оно тёплое, а в комнате прохладно. Правда, на ней надеты шёлковые шаровары до колена, украшенные вышивкой, и чулки на подвязках. Мягкие бесформенные туфли на толстой подошве согревают ступни.

— Ты почему снова положила грелку не туда, куда я велела? — спросила Ника у Хенни, наблюдая за ней в зеркальном отражении.

— Куда? — служанка держала расправленную распашную укороченную накидку*, отделанную мехом горностая.

— Я просила класть грелку в ноги, а ты куда положила? Думаешь, я стану молчать, что из-за твоей халатности слетела с кровати и разбила голову? Показать гематому? — голос Руз стал жёстче и на пару тонов ниже, напомнив собственный голос Ники.

— Кого… показать? — в руках Хенни дрогнула накидка.

— Не кого, а что. Безразмерный синяк… шишку на моей голове. Результат твоего ротозейства! — повысила голос Ника, всматриваясь в молодую женщину. Либо она на самом деле бестолковая, либо искусно играет роль таковой. Глупым жить проще, с них взятки гладки.

— Тогда я покажу хозяину, что вы прячете под сундуком, — Хенни с превосходством скосила глаза в его сторону.

«Шантаж?» — вздёрнула Ника бровь. Неожиданно и очень неприятно. Сердце Руз трепыхнулось и замерло. В душе нарастала тревога.

Мать, брат, прислуга… Кем для каждого из них была Руз? Покорным, бессловесным существом, позволявшим собой помыкать и неспособным за себя постоять?

Мать не стала звать врача, чтобы убедиться, что с дочерью всё в порядке. Отмахнулась, не слишком озабочена её состоянием после полученной травмы.

Якоб силой заставляет её делать то, чего она делать не может и не хочет. Он хозяин и именно ему Хенни собирается показать тайник Руз.

Служанка обнаглела. Вот, пожалуйста, шантажирует её. Как долго она это делает и как далеко зашла в угрозах?

Ника повернулась к Хенни и рывком забрала из её рук накидку. Что бы ни было спрятано под сундуком, а поставить на место зарвавшуюся прислугу не помешает.

— Покажи, — спокойно отозвалась она. — Только помни, что это будет последним, что ты сделаешь в этом доме.

На Хенни она посмотрела с опаской. Не перегнула ли палку и не сказала ли чего лишнего?

Вспомнив, что Якоб грозился выпороть прислугу, и мать Руз тоже со служанкой не церемонилась, Ника успокоилась. Если она скажет что-нибудь не то или сделает не так, то всегда можно сослаться на головную боль и временную потерю памяти.

Палку она не перегнула. Хенни молчала, опустив глаза. Пора добавить несколько финальных штрихов:

— Уж я позабочусь, чтобы все хозяева в округе узнали, что ты не только безответственно относишься к своим обязанностям, а и подсматриваешь и подслушиваешь за господами.

Ника с довольным видом смотрелась в зеркало. Привыкала к себе новой. Объёмная и лёгкая накидка прикрыла бёдра и не мешала двигаться:

— После этого работу в приличном месте ты не найдёшь. А теперь иди. Не забудь забрать поднос.

Ника немного поела — для вида. Аппетита не было. Да и откуда ему взяться?

Золотистый бульон с кусочком куриной грудки показался недосоленным и безвкусным, а творог кисловатым.

Пригубила сладкое пряное вино. Если его подали — значит Руз его пила.

Понравились вяленые яблоки, абрикосы, инжир, чернослив, орехи в меду и марципановое печенье с нежным вкусом и миндальным послевкусием.

Ника с интересом наблюдала за служанкой. Та, поджав губы, собрала остатки трапезы и, более не проронив ни слова, ушла с заметно испортившимся настроением.

Под сундуком девушка нащупала простенькую деревянную шкатулку. Эх, Руз, нашла куда её спрятать! Кто моет пол в комнате? Неудивительно, что о ней знает Хенни.

Ника села у прикроватного столика и с волнением открыла шкатулку. В свете масляной лампы сверкнули серебряные монеты.

Пересчитала их.

«Сорок три… гульдена», — название денежной единицы напросилось само.

Девушка вспомнила, что великий Рембрандт*, живший в Нидерландах в середине семнадцатого века, продавал свои эстампы и офорты за сто гульденов каждый.

В бережно завёрнутом лоскутке бархата Ника нашла необыкновенной красоты серьги-капли. Безусловно очень дорогие. Крупные небесно-голубые сапфиры чистейшей воды и удивительной огранки заискрились, заиграли на ладони.

На дне шкатулки лежал сложенный вчетверо плотный лист бумаги, оказавшийся разрешительным письмом на путешествие по землям Соединённых провинций с правом проходить в ворота городов без уплаты пошлин и сборов на себя и товар.

В нём указаны полное имя путешественницы — Руз ван Вербум, год рождения — 1656, место рождения — город Зволле.

Далее шли рост, описание внешности и дата выдачи документа — март, 1675 год.

«Своего рода паспорт*», — догадалась Ника, не удивившись, что свободно читает написанное.

Если Руз брала письмо в этом году, то ей уже есть или будет девятнадцать лет. Почему она прячет «паспорт», украшение и деньги? От кого? От матери или Якоба? От обоих?

Ника не успела вернуть шкатулку на место.

Дверь отворилась и вошла мать Руз со стаканом молока на серебряной тарелке.

«Легка на помине», — вздохнула Ника, пряча шкатулку под полой накидки.

Хозяйка дома приготовилась ко сну. На её ночную сорочку был наброшен пёстрый стёганый халат; распущенные волосы рассыпались по плечам и оказались не такими густыми, как ожидала увидеть Ника. Из чего сделала вывод: множество завитых локонов и косичек в дневной причёске женщины накладные, искусно уложенные, от собственных не отличить.

— Как ты себя чувствуешь, милая? — спросила мать, присматриваясь к дочери. — Хенни наложила тебе повязку на грудь?

Ника утвердительно кивнула, не понимая, как смешанная с мёдом измельчённая свёкла облегчит боль в груди? Если бы нужно было съесть массу, чтобы избавиться от боли, Ника бы рискнула.

С унылым выражением лица женщина подождала, пока дочь выпила тёплое молоко с мёдом и забрала стакан. Пожелав ей сладких снов, добавила:

— Слушайся брата. Он единственный, кто о нас заботится, — и, поцеловав её в лоб, вышла.

Ника приоткрыла дверь в коридор и проследила за женщиной. Та спустилась на этаж ниже.

В доме воцарилась тишина.

Ника чуть выждала и вышла из комнаты, забрав шкатулку с собой. Пришло время выполнить задание Якоба.

В тёмном коридоре над скамьёй на полке стояла масляная лампа. Её скудного света едва хватало, чтобы сориентироваться в небольшом пространстве.

У Ники кольнуло в груди при виде скамьи, на которую упала Руз. Она сняла лампу и подошла к узкой винтовой лестнице, ведущей наверх. Знала, что на чердаке находятся комнаты для прислуги и чулан со старыми, ненужными вещами.

На первый этаж вела деревянная лестница с полированными поручнями. Ника вытянула шею, присматриваясь к необычайно крутым ступеням*.

«С такой скатишься — костей не соберёшь», — поёжилась она, зная, что мать Руз всякий раз поднимается на второй этаж неохотно и тогда, когда это крайне необходимо.

Ника не гадала, как найдёт комнату Якоба. Ноги сами привели её к нужной двери.

В комнате всё было таким, каким она видела глазами Руз: и кровать-шкаф, и стол, и шкаф-кабинет. На полу лежала полосатая циновка.

Ника открыла шкаф-кабинет и безошибочно выдвинула нужный ящичек, в котором лежали свечи. Достала две и вставила их в трёхрожковый канделябр с единственной, наполовину сгоревшей свечой. Масляную лампу за ненадобностью задула.

Комната служила Якобу и кабинетом, и спальней. В ней ощущался мужской дух. С высокой спинки стула свисал небрежно брошенный кафтан; у таза с водой лежало мокрое полотенце.

На одной из стен Ника заметила плакат с изображённым родовым древом семьи — ветвистым и мощным. Она не стала задерживаться у него надолго, лишь глянула на последние, сильно разросшиеся «ветви».

В конце пятнадцатого века часть родственников мигрировала в Бельгию и Германию, часть осталась в Нидерландах. На этом переезды не закончились. С начала шестнадцатого века по семнадцатый век многие члены семьи обосновались в Северной Америке и Южной Африке.

Куда и кто переехал, Ника вникать не стала. Генеалогическое древо она рассмотрит в другое, причём дневное время.

Как и сказал Якоб, на столе лежали две, на первый взгляд похожие бумаги, оказавшиеся договором займа трёхлетней давности.

Ника пробежалась глазами по одному из документов. В нём описывались условия передачи денег в долг с указанием дат их получения и возврата с прописанными причитающимися к уплате процентами. Расписка в получении денег прилагалась.

Изучив второй документ, Ника обнаружила, что оба договора оформлены на одного и того же человека, но…. один договор был с двумя подписями — заимодавца и должника, второй — только с подписью заимодавца. В договоре без подписи должника сумма процентов прописана больше.

Ника сразу поняла, в чём дело. Руз должна подделать подпись должника в подложном документе.

Появилось сомнение: обычно при подписании такого рода документов у каждого участника договора остаётся экземпляр. Следовательно, заимодавец должен быть уверен, что у должника своего экземпляра нет.

Где он?

За три года договор мог потеряться, сгореть при пожаре или размокнуть при наводнении. С ним могли поиграть дети, съесть мыши или… его выкрал заимодавец.

В том, что Руз занималась подделкой подписей, сомнения у Ники не вызвало. И проделывала она подобное уж точно не раз и не два.

«Вляпалась», — забеспокоилась Ника. Какая мера пресечения за подделку документов существует в этом времени? Штраф? Публичная порка? Год тюремного заключения? Больше? Разумеется, если твоя вина доказана.

Только вчера Ника шутила над соседкой тётей Таней, чтобы та ждала в гости следственно-оперативную группу для обыска её квартиры и вот, нате вам, накаркала на свою голову!

Девушка осмотрела стол. На нём ничего лишнего — канделябр с горящими свечами, три документа, песочные часы, чернильница, пяток гусиных перьев в стакане, десяток чистых листов бумаги.

Заглянула под стол, где обнаружился небольшой деревянный ящичек. Ника узнала в нём грелку для ног*, часто изображавшуюся на картинах малых голландцев.

Выдвижных ящиков в столе не оказалось. Зато не меньше четырёх десятков есть в шкафу-кабинете.

Взяв канделябр, Ника перешла к шкафу.

Она затратила больше часа, чтобы тщательно осмотреть каждую полочку, заглянуть в каждый ящичек и перебрать каждую бумажку.

Что искала? Всё, что могло вызвать подозрение при обыске, стать неопровержимой уликой, прямым доказательством виновности Руз или Якоба.

Поиски Ники увенчались успехом — кто ищет, тот всегда найдёт!

Хватило бы и малой толики из того, что она нашла, чтобы доказать виновность сестры и брата. Если Якоб возьмёт ответственность за содеянное на себя, то Руз и мать всё равно пойдут по миру с протянутой рукой.

«Ладно бы эта неженка Руз!» — негодовала Ника, сворачивая в трубку более трёх десятков найденных листов с тренировочными подписями. Полностью положившись на взрослого брата, она не думала о собственной безопасности. А тот оказался балбесом, не удосужившимся уничтожить улики!

Ника расстроилась не на шутку. Хочешь что-то сохранить для образца — спрячь как следует. А лучше сожги. Бережёного Бог бережёт.

Она перебирала документы, внимательно вчитываясь в текст каждого, чтобы в запале ни один из нужных не попал в «урну».

«А мать?» — продолжала она возмущаться. Знает ли мать, что её сын заставляет Руз подделывать документы? Наверняка знает. Знает, что накануне падения дочери между ней и братом произошла ссора. Дважды женщина сказала, чтобы Руз слушалась Якоба.

Нет худа без добра.

Благодаря тщательному осмотру всех документов в шкафу-кабинете, Ника узнала, что мать Руз зовут Маргрит ван Вербум, в девичестве Ван дер Зи, ей сорок восемь лет. Сорок восемь! Она на два года старше матери Ники, а выглядит бабушкой. Её старят не седые волосы с лёгким оттенком желтизны. Старит потухший взгляд и унылое выражение лица.

Отец Руз — Лукас ван Вербум умер от болезни сердца шесть лет назад в возрасте пятидесяти двух лет.

Полное имя брата Руз — Якубус ван Вербум.

— Балбесу двадцать девять лет, — задумчиво произнесла Ника. Руз младше его на десять лет.

Семья Ван Вербум признана благородной, дворянский титул имеется.

Ника вздохнула и приступила к подделке подписи.

Она затратила уйму времени, чтобы скопировать нужную подпись и отработать написание линий и завитков в длинной заковыристой подписи должника. Для этого она приняла за столом удобную позу, научилась правильно держать гусиное перо, подобрала нужный наклон и силу нажима, чтобы оно не царапало бумагу и — не дай бог! — не капнуло ядовитой чернильной кляксой на лист.

Руки Руз дрожали в самом деле, глаза слезились и справиться Нике с этим удалось с трудом.

«Надеюсь, мерзавец-заимодавец не в курсе того, кто именно ставит фальшивые подписи на его бумагах», — подумала она, с силой растирая нежную кожу на лице. Желание убить Якубуса, а заодно и заимодавца, было сильным.

Она долго не могла успокоиться и каждый раз вздрагивала и тяжело вздыхала, когда сквозь толстые стёкла окна, завешенного плотными шторами, до неё ежечасно доносился звук боя часов на главных воротах города.

Закончила работу, когда часы пробили четыре раза. Глаза болели, будто в них насыпали песка; занемела шея; разболелась голова.

Ника оставила подписанный документ на столе, забрала «улики» и шкатулку Руз и вернулась в свою комнату.

Совесть её не мучила и преступницей она себя не ощущала. Абстрагировавшись от настоящего, она стала наблюдателем и советчиком для самой себя, оценила возникшую проблему с разных сторон, убрала «улики».

От сердца отлегло.

Поверила ли она обещанию Якубуса, что этот раз станет последним? Руз поверила, Ника — нет. От получения лёгких денег мужчина не откажется никогда.

Раздевшись и осторожно забравшись в постель, Ника нащупала грелку в ногах. Хенни принесла её после ухода молодой госпожи. Неужели и она знает, где с позднего вечера находилась и что делала Руз?

Проваливаясь в глубокий сон, Ника с облегчением подумала, что утром она сожжёт «улики», а для шкатулки подыщет подходящее местечко. Хенни очень расстроится, обнаружив тайник пустым.

——————————

Типовой формат наклона лестницы в старых домах в Нидерландах. Круто!

***

* Паспорт. В прошлом не было необходимости иметь удостоверение личности. У всех родов были свои генеалогические древа. Скрывать своё настоящее имя честному человеку не было необходимости. Если ты назвался вымышленным, а то и вовсе чужим именем, то это означало одно — ты намерен спрятаться от кого-то или совершил преступление и вынужден скрываться от правосудия.

* Рембрандт Харменс ван Рейн (1606 — 1669) — нидерландский художник, гравёр, крупнейший представитель золотого века голландской живописи.

* Накидка, жакет — верхняя домашняя одежда. В зажиточных семьях её шили из бархата или атласа светлых нежных цветов, зимой отделывали мехом. Женщины средних и бедных слоёв шили накидки из шерсти.

Ян Вермеер (1632 — 1675) — нидерландский живописец, мастер бытового и портретного жанров

Картина «Хозяйка и служанка», 1667 год

***

* Грелка для ног — прямоугольный ящичек из металла или твёрдого дерева пятнадцати-двадцати сантиметров в высоту со множеством дырочек. Внутри металлического ящичка помещался кусок торфа, который медленно тлел, выделяя тепло. В деревянный помещали ёмкость с углями.

Также были грелки для рук в виде шара, внутрь которого помещали тлеющий уголь

***

Ян Хавикзоон Стейн (1626 — 1679) — голландский живописец

Картина «Дева, томящаяся от любви», 1660 год

Ника выспалась, но выбраться из постели не спешила. Вытянувшись под одеялом, утопала в перине и огромных подушках. Мягко и душно.

В щель в неплотно задёрнутом пологе просачивался дневной свет.

Ника слушала тишину в комнате — иную, не ту, к которой привыкла и не замечала в прежней жизни. Не слышались ни ссоры соседей через стену, ни плач разбуженного ребёнка. Не рокотала стиральная машина в квартире сверху, не шумели двигатели проезжавших под окном автомобилей.

Тишина была непривычная — гулкая, чужая.

Ника окончательно осознала, что её путешествие в мир иной — это не результат временного умопомрачения, и она не жертва предсмертных галлюцинаций. Она умерла, её убили.

Из горла вырвался всхлип; на глазах выступили слёзы. Пусть Ника была некрасивой и не любила себя. Она жила в привычном для неё мире, жила рядом с мамой, которая хоть и по-своему, но всё же её любила. Она хотела верить, что именно любила. Пусть чуть-чуть, малюсенькую крошечку, но любила.

Теперь она будет жить в теле, в какое судьба забросила её душу, дав ей второй шанс. Она привыкнет, справится, сможет стать другой.

Вспомнив, чем занималась ночью, Ника с беспокойством просунула руку под подушку. Нащупав шкатулку и смятые бумаги, успокоилась. Сейчас она встанет, приведёт себя в порядок и спустится в кухню, где избавится от «улик».

Она понежилась бы в постели ещё немного, если бы со стороны коридора не послышался громкий топот, усилившийся у её двери.

Хенни вошла без позволения, наспех ударив в дверь, по всей вероятности, ногой.

Ника вздрогнула, шикая от прострела боли в висках. Отдёрнула полог и уставилась на ноги прислуги. Из-под низа платья выглядывали деревянные башмаки — кломпы*.

Увидеть визитную карточку Нидерландов вот так, на ком-то, не как сувенир, а как повседневно носимую рабочую обувь, Ника не ожидала.

— Нельзя было переобуться? — с недовольством сказала она, осторожно спускаясь с кровати. — В голове от грохота твоих сабо бухает.

— Не удосужилась я, госпожа. Хозяйка велели и то сделать, и это. Когда я всё успею? — Хенни поставила на прикроватный столик поднос со свёрнутым лоскутом ткани и мисочку со свекольно-медовой массой, поправила объехавшие нарукавники с прилипшими к ним пушинками. — Ещё приодеть вас надо, волосы уложить.

Ника поморщилась, представив, как служанка будет дёргать пряди и причинять боль в месте ушиба. Возразила:

— Волосы я уложу сама.

— Как же сама, госпожа? Не справитесь. Поспешите. Хозяйка ожидают к обеду гостей, а мне ещё в зале прибираться, ковёр постелить, камин растопить, утку приготовить. Снимайте сорочку, поменяю повязку. Болеть хоть меньше стало?

— Не сказала бы, — заметила Ника, неохотно подчиняясь.

Особого облегчения от компресса свёклы с мёдом она не почувствовала. Синяк между грудями стал ярче и болел не меньше, чем накануне. Шишка на затылке казалась горячей и при малейшем движении головой чувствовалась боль.

— Якоб дома? — спросила Ника. Не терпелось узнать, доволен ли он проделанной работой сестры. Несмотря ни на что хотелось услышать похвалу.

— Хозяин ушли, но к обеду вернутся с гостями. Вам сюда принести поесть или спуститесь в кухню? Вы же завтрак проспали. Хозяйка велели дать вам молока, хлеба с маслом и овечьего сыра.

— Спущусь в кухню, — охотно отозвалась Ника, рассматривая отражение Руз в зеркале. Видеть чужое лицо было всё ещё непривычно.

Платье Хенни принесла другое. Тёмно-лиловое, с белоснежным накрахмаленным кружевным воротничком и такими же манжетами, оно выглядело новым и слишком уж нарядным для обычного обеда пусть и со зваными гостями.

Ника сжала зубы, когда Хенни, мотнув её хрупкое тело из стороны в сторону, в два рывка затянула на ней жёсткий корсет.

— Эй, полегче! — выкрикнула она, хватаясь за руки прислуги. — Ослабь удавку, душегубка! Дышать больно.

Хенни послушно отпустила тесьму:

— Простите, госпожа. Голова дырявая. Забыла, что вы чуть не убились.

— Всё по твоей милости, — не преминула напомнить Ника.

Хенни горестно вздохнула:

— Я очень испугалась за вас, госпожа. Уж как Господа благодарила, что всё обошлось.

«Не обошлось, Хенни! Ты убийца!» — захотелось крикнуть Нике. Может быть, когда-нибудь она ей скажет об этом вслух, а пока…

Волосы уложили просто: сверху приподняли, открыли лоб и закрепили пышный локон черепаховой заколкой на затылке. Вьющиеся концы оставили свободно лежащими на плечах.

— Кто на обед придёт, известно? — спросила Ника, не рассчитывая на ответ.

— Слышала, что хозяин говорили о господине Ван Деккере и его госте, два дня как прибывшим из самого Амстердама. Хотела бы я хоть разок побывать в таком огромном городе*. Говорят, там есть улица Красных фонарей, ну, вы понимаете, о чём я, — Хенни мечтательно закатила глаза.

— О чём? Не понимаю, — вполне искренне удивилась Ника, подначивая прислугу. Ну кто в двадцать первом веке не знает о квартале Красных фонарей* в Амстердаме?

Она с интересом смотрела на служанку. Кто-то хочет посмотреть королевский дворец* или монастырь Бегинок*, а кто-то вот…

— Ну как же… — замерла Хенни обескуражено. — Там же девицы… это… мужчин привечают… всяким-разным… ночью.

— Всяким-разным? — Ника насмешливо выгнула бровь. — Это чем? Ты собираешься прогуляться по улице в ночное время?

Хенни пугливо оглянулась на дверь и понизила голос:

— Вы ничего плохого не подумайте, госпожа. Хочу узнать, правду ли говорят, что блудницы выставляют в окно красный фонарь, зазывая мужчин к себе. Срам-то какой, — торопливо отвернулась, пряча лицо.

Ника поправила манжеты. Тончайшее кружево выглядело богато. Не выглядело — таким и было.

— Каждый зарабатывает, как может, — сказала она, расправляя складки на юбке. Не думала, что когда-нибудь ей будут нравиться подобные вещи. — Как думаешь, легко принимать десяток мужчин за сутки? Это же какое здоровье нужно иметь?

— Господь с вами, госпожа, — Хенни украдкой перекрестилась и, забрав горшок и несвежее бельё, поспешно ретировалась.

Ника ещё раз осмотрела себя в зеркало и сняла с полки ящичек с пузырьками. Выбрав ближайший фигурный флакончик, растёрла между пальцами маслянистую розовую жидкость. Понюхала. Духи! Нежный аромат южной розы. Из флакона с белёсым содержимым повеяло ароматом с нотками жасмина. Его Ника и предпочла. А вот средств по уходу за кожей не нашлось. Зато обнаружились маленькие ножнички, апельсиновая палочка и замшевая подушечка для полирования ногтей.

Спрятать шкатулку Руз оказалось делом непростым. Выход виделся один — отнести её на чердак в один из чуланов и поместить среди ненужных вещей.

По крутой винтовой лестнице Ника поднялась на чердак.

Заглянув в комнату прислуги, ничего нового для себя не обнаружила: стол, стул, сундук, кровать-шкаф. Вместо полога дверцы. Так теплее и не беспокоят мыши. На полу потёртая циновка. Маленькое, чисто вымытое окошко выходит во двор. За забором хорошо просматривается участок соседей.

Ника открыла следующую дверь. Из полутёмного чулана в лицо пахнуло затхлым духом старых вещей, слежавшейся пылью и мышиным помётом. Со стропил свисали лохмотья паутины с запутавшимися в них сухими останками насекомых.

Девушка подняла подол платья и сделала несколько шагов. Осмотрелась. Углубляться смысла не видела. Здесь много лет никто не ходил.

У стены под низким потолком она заметила подходящую нишу. Разогнав пауков, затолкнула шкатулку в щель между балкой перекрытия и стропилом. Сохранность шкатулки хотя бы на первое время обеспечена. Позже Ника её перепрячет.

Она спустилась на первый этаж и в замешательстве остановилась на пороге гостиной. Не решалась войти. Показалось, что попала в музей. Если бы не отсутствие стоек ограждения и музейных этикеток, она бы так и решила.

Её комната и кабинет-спальня Якоба обставлены простой, добротной мебелью, не претендующей на художественную значимость, но наверняка представляющей чисто исторический и информационный интерес для потомков. А вот обстановка просторной гостиной выглядела вычурно помпезной, роскошной, изготовленной в стиле барокко. В ней каждая вещь или деталь отделки являла собой произведение искусства и, без сомнения, стоила целое состояние.

Мраморная плитка на полу не чередовалась простоватой грязно-серой шахматной клеткой. Она покрывала его безукоризненным чёрно-белым узором линейной раскладки.

Из стены выступал огромный камин с козырьком, облицованный изразцами. По обе стороны от него — парные настенные подсвечники. На каминной полке выстроились в ряд вазы, расписные тарелки, редкие морские раковины.

От очага шёл жар — в специальных горшочках тлели комья торфа. В кованой дровнице высилась аккуратная стопка берёзовых поленьев.

В опасной близости от камина стоял обеденный стол, накрытый ковровой скатертью. С длинной шёлковой бахромой и сложным рисунком жёлто-зелёно-розовых тонов, она была единственным ярким пятном среди тёмно-коричневой полированной мебели.

Обитые тиснёной кожей стулья стояли вдоль стены.

В углу громоздилась кровать-шкаф, в котором спит мать Руз. Ника в этом не сомневалась. Здесь же её туалетный столик в виде маленького шкафчика с зеркалом и подсвечниками по краям. На столешнице щётки для одежды и волос, шкатулка для шитья, пудреница, духи, ларец чёрного дерева, инкрустированный перламутром.

Оглянувшись по сторонам, Ника убедилась, что за ней никто не наблюдает, и заглянула в ларчик. Ни бриллиантов, ни бесценных ювелирных комплектов с драгоценными камнями не увидела. Всего-навсего скромные жемчужные серьги, браслет, неброская брошь с янтарём, кольцо и серьги с рубинами, пара витых браслетов. Возможно, основные ценности лежат в другом месте, но что-то подсказывало Нике, что их нет — проданы или заложены. На пальцах Руз нет ни одного самого тоненького колечка, в проколотых ушах нет серёжек. На госпоже Маргрит украшений тоже нет.

Ника подошла к платяному шкафу с сильно выпирающим изогнутым карнизом. Погладила створки с рельефной резьбой со сложными растительными мотивами.

Буфет, комод, сундук, широкая скамья не уступали в богатстве отделки шкафу и изготовлены в едином с ним стиле.

В буфете — сервиз из голубого китайского фарфора. Антикварный для Ники. Фарфор настолько тонкий и деликатный, что его страшно взять в руки.

На стенах картины в позолоченных рамах. Над камином большое полотно кисти Якоба ван Рёйсдала «Замок в Бентхайме». Не копия, оригинал! Невероятно, но факт! Сейчас она не имеет исторической ценности. Но в будущем украсит зал музея или станет бриллиантом для владельца частной коллекции.

По телу Ники пробежал озноб. В этом времени возможно всё! Картину модного нынче художника, которой спустя триста пятьдесят лет станет гордостью нации, может купить любой, кому она окажется по карману.

Ника прошла вдоль других полотен, имён художников которых не знала. Сколько их безвестных, но не менее талантливых, не сумевших пробиться в жизни? Сколько картин пропало или приписано тем мастерам, у которых учились безымянные художники, переняв стиль их письма? Их имена мы не узнаем никогда.

Прямые солнечные лучи не касались картин и поверхности мебели — нижнюю часть высоких узких окон закрывали ставни. В погружённой в тень гостиной сквозь частый оконный переплёт падал дневной свет. В нём тускло блестел шар на конце начищенной медной двухуровневой люстры. Она, с множеством рожков со стаканчиками для свечей, тяжёлая и изящная, свисала с высокого потолка на металлическом тросе.

Ника не могла позволить себе обойти каждый предмет и потрогать его. Восхищалась молча, на расстоянии.

Присмотрелась к атласным обоям шоколадного цвета с мелким растительным узором. Они сливались с цветом мебели, интерьер выглядел перегруженным, тяжёлым для восприятия. Его бы выстроить вокруг камина, привлечь к нему дополнительный интерес, ослабить внимание к кровати и платяному шкафу. Картину над камином заменить зеркалом. На одной из стен сделать панно из зелёных растений. Было бы необычно для этого времени и вызывающе красиво.

Пожалуй, Ника вовсе убрала бы пару вещей, переставила мебель, выполнила бы зонирование, добавила ярких красок. Их не хватает.

Всё в гостиной свидетельствовало о состоятельности хозяев: дорого и напоказ.

В гостиной устраивались приёмы и чаепития, поддерживался идеальный порядок — уловка для видимости благополучия и сохранения высокого социального статуса членов семьи Ван Вербум.

Гостиная — единственное место в доме, которого не коснулись глобальные перемены в семье после смерти хозяина. Она подчёркивала прежний достаток древнего обедневшего рода.

За её стенами пряталась нужда. Якобу не хватало средств на ведение хозяйства, уплату налогов и содержание матери и сестры.

Ника обошла свёрнутый в трубку ковёр, о котором говорила Хенни. Даже его берегли и раскатывали в исключительных случаях.

Под многослойной юбкой шуршали спрятанные бумаги. Чтобы не привлекать к ним внимание, Ника плотно свернула листы и закрепила их на бедре подвязкой. Надев на лицо маску равнодушия и усталости, она направилась на кухню, из которой слышались женские голоса. Званый обед с незнакомыми людьми представлялся тягостной обязанностью. Быть может, под каким-нибудь предлогом получится уклониться от него?

——————————

* Представительницы древней профессии в Голландии — индивидуальные предприниматели, которые работают в рамках закона: официально арендуют рабочее место, платят налоги и даже имеют свой профсоюз. Аренда кабинки в квартале De Wallen обходится в 150 евро в день.

Сегодня квартал включает порядка 290  кабинок. Каждый день на работу выходят в среднем 900 жриц любви. Предположительно стартовая стоимость услуги — 50 евро за 15 минут. В процессе смета пополняется дополнительными расходами. Фотографировать гетер в кабинках запрещено.

* В «огромном» Амстердаме в то время численность населения была примерно 150 тысяч человек, сейчас — 873 тысячи.

* Монастырь Бегинок — бывший закрытый монастырь, построенный в начале четырнадцатого века.

Бегинки – это католический орден незамужних или овдовевших женщин, которые заботились о пожилых людях, не принимали монашеских обетов и жили религиозной жизнью

***
* Королевский дворец построен в 1655 году для мэрии города. Дворцом здание стало в девятнадцатом веке. По задумке архитектора Якоба ван Кампена роскошное оформление и убранство дворца должно было продемонстрировать богатство и мощь Амстердама, а само здание должно было соперничать с величайшими европейскими зданиями того времени

***
* Ауде керк (Старая церковь) построена в 1306 году. Старейшее сохранившееся здание Амстердама являет собой интересное этическое противоречие. Начиная с восемнадцатого века, это священное место стало «обрастать» яркими «вывесками» квартала Красных фонарей

***
* Кломпы — традиционная деревянная обувь голландцев. По стилю и рисункам росписи на них узнавался регион, город и даже конкретный мастер. Самые старые из кломпов, найденных при раскопках в Амстердаме, датируются 1230 годом. В настоящее время местное население охотно носит их в сельской местности и при выездах на природу.

Питер Артсен (1508 — 1575) — нидерландский художник

Картина «Яичный танец», 1552 год

Суть танца: перед танцором ставили миску с яйцом, которое он должен выкатить на пол во время танца. При этом яйцо не должно разбиться или укатиться за очерченный круг. Продолжая танцевать, танцор должен изловчиться и при помощи ноги накрыть яйцо миской.

***
Якоб Исакс ван Рёйсдал (1629 — 1682) — пейзажист Золотого века нидерландской живописи

Картина «Замок в Бентхайме», 1651 год

***

Эглон Хендрик ван дер Нер (1634 — 1703) — нидерландский живописец-пейзажист

Картина «Мужчина и женщина в интерьере», 1666 год

***

Интерьер гостиной в доме-музее фламандского живописца и рисовальщика Питера Пауля Рубенса (1577 —1640) в г. Антверпене, Фламандском регионе Бельгии

Несмотря на то, что кухня размещалась в полуподвальном помещении, выглядела она светлой, немаленькой и неожиданно чистой: высокий белёный потолок, множество окон, пол в серо-чёрную клетку, стены отделаны керамической плиткой малого формата с изображением овощей и фруктов, выполненных в сине-белой гамме.

Ника принюхалась и сглотнула набежавшую слюну. Зажмурилась, жадно вдыхая умопомрачительный мясной аромат со специями. В животе заурчало.

Она прошла мимо камина, у которого сидела Хенни и при помощи меха* раздувала затухающий огонь под котлом.

Над дровами на цепях висели котелок и чайник, в сторонке на подставке примостилась охваченная жаром утятница. На металлическом коробе с тлеющим торфом — большой глиняный горшок для тушения мяса.

Ника не помнила, когда стали делать первые чугунные дровяные плиты с духовками. Видно, их время ещё не пришло.

Госпожа Маргрит хозяйничала у разделочного стола, занимавшего добрую четверть кухни и заставленного приготовленными блюдами. В простом сером платье, в переднике, в нарукавниках и в объёмном чепце она отличалась от Хенни разве что горделивой осанкой и утончёнными манерами. Да и выглядела сегодня гораздо моложе: глаза возбуждённо блестели, на щеках разлился густой румянец, движения скорые, голос громкий, повелительный:

— Пошевеливайся, Хенни. Как бы не припоздниться с приготовлениями. Перед гостями будет неловко.

Ника поравнялась с новообретённой мамой и, сказав:

— Добрый день, — прошла к боковому столу, на котором увидела кувшин, стакан, тарелку с ломтиком хлеба с маслом и сыром, явно предназначенные ей.

Госпожа Маргрит улыбнулась и придирчиво осмотрела дочь:

— Хорошо выглядишь, милая. Возьмёшь жемчуг из ларца, наденешь.

Ника кивнула. Что-то с мамой было не то: либо любила готовить, во что верилось слабо, либо любила принимать гостей, либо любила кого-то из гостей.

«Третье», — решила Ника, устраиваясь у стола, поправляя складки на платье. Подвязка объехала, и свёрнутые в трубку бумаги сползли к колену. Если они выпадут, то рассыплются и незамеченным это не останется. Следовало задержаться в гостиной и попробовать сжечь их в горшках с тлеющим торфом.

Ника неторопливо налила молоко в стакан и приступила к еде. Исподтишка осматривала кухню.

В глаза бросился подвешенный высоко над полом вытянутый медный таз с подголовником, напомнивший гигантский соусник.

«Вот вам и сидячая ванна», — иронично подумала девушка, представив в нём Руз, купающуюся у пылающего в очаге огня. Всё же лучше, чем просто обтираться влажным полотенцем и раз в месяц мыть голову в тазу в этой самой кухне.

И вода имеется. Ника приметила вмонтированный в стену бак с краном и рычагом — насосом для подачи воды.

Маленькая дверца вела в чулан, где хранились продукты. В приоткрытую дверь просматривались бочки и почти пустые полки. Ещё одна дверь вела на улицу. У порожка стояла корзина и в ней перевёрнутый бидон с привязанной к нему крышкой.

На широкой крепкой навесной полке выстроилась медная и оловянная кухонная утварь. Рядом пристроился посудный шкаф с глиняной и фарфоровой посудой.

Хенни преувеличила, когда сказала, что ничего не успевает сделать. К тому же ей помогала хозяйка дома.

На столе выделялся длинный хлеб с аппетитной треснувшей корочкой, маленькие румяные булочки и кренделя.

На овальном блюде сельдь — красиво уложенная и посыпанная тонкими кольцами лука.

Сыры — светло-жёлтый с мелкими дырочками и кремовый с крупными — нарезаны на доске тонкими ломтиками, как и копчёное мясо с колбасами.

Глаза Ники перепрыгивали со слоёного пирога со щукой на закрытый фруктовый пирог, с печенья, покрытого ореховой и маковой обсыпками на засахаренные орехи и сухофрукты, с серебряного кувшина для пива на хрустальный графин для вина.

Готовить Ника не любила и, можно сказать, не умела. Могла приготовить простые в исполнении и не трудозатратные блюда — овощной суп, лёгкие салаты, омлет с зеленью, парочку бутербродов с разными начинками, рыбу в духовке. С детства любила торт «Медовик» и умела его готовить. Однако с тех пор, как села на диету, его не делала.

Впервые за последние годы Ника не могла отвести глаз от съестного изобилия на столе. Руки сами тянулись к тарелкам с изысками; от ароматов и запахов кружилась голова; сосало под ложечкой; есть хотелось зверски.

Ника испугалась. В ней однозначно что-то «сломалось». Тренированной годами выдержки как и не было. С сумасшедшей скоростью она мысленно считала калории того или иного блюда.

Усилием воли унимала разгулявшийся аппетит. Маленькими глотками запивала бутерброд с маслом и сыром, сдерживая себя, чтобы не затолкать его в рот и не проглотить одним махом.

С последним глотком молока пришло осознание, что беспокоиться о подсчёте калорий в съеденных продуктах больше не нужно. Руз может позволить себе есть, что хочет, и до обеда она подождёт. Мысль, чтобы под любым предлогом уклониться от застолья с гостями позорно капитулировала.

Ника с облегчением выдохнула. Пожалуй, ей лучше убраться из кухни от греха подальше и сжечь «улики» в гостиной, пока там никого нет.

Она встала, прижимая к бедру юбку, удерживая норовившие выпасть бумаги.

Госпожа Маргрит остановила проходившую мимо неё дочь и осмотрела её причёску:

— Нужно было сделать начёс, уложить волосы выше и завить локоны.

Ника машинально тронула ладонью затылок. Нащупав шишку, поморщилась и состроила жалостливую гримасу:

— Причёсываться больно, голова болит, — глянула на ссутулившуюся Хенни. Испуганно моргая, та подавала ей умоляющие жесты молчать.

«Шкатулочка-то тю-тю, больше нечем шантажировать Руз?» — победно посмотрела на неё Ника и продолжила:

— Так тоже хорошо, — перебросила часть волос со спины на плечо, закрутила их тугим жгутом и отпустила. Они тут же разошлись пышной кокетливой спиралью — не волосы, а чудо!

Мама одобрительно кивнула и остановила взор на домашней обуви дочери.

— Хенни не принесла тебе туфли? Хенни?.. — повернулась она к служанке и та ворчливо ответила:

— Приготовила их, хозяйка, как вы и велели — с большими синими бантами. В шкапе стоят. Подам госпоже Руз перед приходом гостей.

— Сама возьму… в шкапе, — хмыкнула Ника, мелкими шажками пробираясь к выходу. Узнать бы только, где тот шкап.

— Да подам я, подам, — не смолчала раскрасневшаяся Хенни, поправляя съехавший на лоб чепец. — Я ж семижильная. Вы, хозяйка, мне ещё два месяца назад обещали нанять в услужение расторопного мальчишку. Всё обещаете, обещаете и не делаете. Я говорила вам о младшем сыне бочкаря, помните? Ладный такой мальчишка, шустрый. Сейчас бы за огнём приглядел, торфа бы поднёс, воды набрал, ковёр раскатал.

Госпожа Маргрит, не оборачиваясь и продолжая перебирать рисовую крупу, спокойно ответила:

— Ты, верно, позабыла, Хенни, что я тогда тебе ответила и что ты сказала.

— Что… сказала? — через плечо бросила служанка.

— Забыла, — вздохнула госпожа. — Я сказала, что нанять мальчишку можно хоть сейчас, но, поскольку он станет делать часть твоей работы, о которой мы договаривались и за которую Якоб платит тебе жалованье, ты будешь получать меньше ровно настолько, насколько станешь меньше работать. Разве не так было сказано?

Хенни чихнула, вытерла нос полой передника и вздохнула:

— Так-то оно так, — замолчала, покачала головой и, заглянув в утятницу, добавила: — Как-то работы больше становится. Вроде всё как всегда, а чтобы всюду поспеть, я спать меньше стала. Не могу понять почему. Прибавили бы к жалованью пять стюверов* что ли. Вот упокоившийся хозяин, мир праху его, — Хенни поспешно перекрестилась, — мне к каждому празднику гульден давали.

Ника перекрестилась следом за служанкой, да так ловко, будто всю жизнь именно это и делала. Присматривалась к Хенни. Высокая, крепкая, с большими сильными руками она была девица деревенская, слабой и измождённой не выглядела — кровь с молоком.

Перекрестилась и госпожа Маргрит:

— Ты знаешь, в каком положении мы находимся после смерти господина Лукаса, упокой, Господь, его душу. Не один раз говорила тебе искать другое место. Письмо рекомендательное дам хорошее.

— Привыкла я к вам, хозяйка. Люблю вас всей душой. По осени будет десять годков, как служу вам.

Ника отметила, что за десять лет служанка не только успела узнать всю подноготную семьи Ван Вербумов, а и стала им почти родной. Она была у двери, когда услышала за спиной голос госпожи Маргрит:

— Руз, давай-ка, помоги нам. Постели на скатерть дорожку белую кружевную, мою любимую, поставь китайский сервиз, расставь бокалы.

— Накрыть на пять человек? — обернулась Ника. — Кто придёт с господином Ван Деккером?

— Якоб не сказал, но предупредил, что гость будет именитый, из Амстердама. Кого ещё может привести к нам на обед господин губернатор, если не себе подобного? — улыбнулась мама.

¤

Сидя перед очагом на корточках, Ника жгла бумаги — сминала их и одну за другой бросала в ярко горевший в горшке торф. Торопилась, словно в дверь стучали законники, позвякивая наручниками и гремя кандалами.

— А что это вы делаете? — раздалось над её головой.

От неожиданности Ника вздрогнула и чуть не села на попу. Хенни подкралась неслышно и с любопытством смотрела на скатанные в шары бумаги, лежавшие сбоку от молодой госпожи.

— Много будешь знать, совсем перестанешь спать, — пробурчала Ника.

Хенни поджала губы и, громко стуча подошвами деревянных башмаков, направилась к буфету. Из нижнего ящика достала кружевную дорожку и постелила по верху ковровой скатерти.

— Завтра я пойду с тобой на рынок, — сказала Ника. Очень хотелось посмотреть на горожан и город эпохи Возрождения. От предвкушения и волнения подрагивали пальцы рук.

— Пойдёте вместо хозяйки? — Хенни разглаживала складки на дорожке. — Вы встанете так рано?

— Если разбудишь меня, то встану.

— А что вам надо на рынке? Скажите, я куплю.

— Хочу себя показать и на других посмотреть, — не оборачиваясь, отозвалась Ника, глядя на последнюю «улику», пожираемую огнём.

Встала, отряхнула подол платья и направилась к буфету, чувствуя между лопатками удивлённый взгляд служанки.

Не решалась прикоснуться к тончайшему, пропускающему свет китайскому фарфору с изысканной кобальтовой росписью. Любой музей в двадцать первом веке устроил бы за ним погоню, а частный коллекционер не пожалел бы выложить кругленькую сумму.

— Дайте-ка я, — бесцеремонно отодвинула её в сторону Хенни. — Этак мы с вами до прихода гостей не управимся.

Она быстро и со знанием дела расставила тарелки и бокалы, разложила серебряные приборы. Повернулась к молодой госпоже и огладила передник на животе:

— А что вы жгли в камине?

— Вчерашний день, — ответила Ника. — Хенни, где мои туфли с большими синими бантами? В каком, говоришь… шкапе?

Служанка добродушно улыбнулась и погрозила Нике пальцем:

— Ну и хитрющая вы, госпожа. Идёмте, покажу.

——————————

* Хенни в качестве служанки зарабатывает 36 гульденов в год — 3 гульдена в месяц. 1 гульден равен 28 стюверам ( с 1679 года — 20 стюверам).

* Первые мехи появились в средневековье для раздувания огня в кузницах и были больших размеров. В действие приводились ногой. Независимо от размеров и назначения принцип их действия остался без изменений. Воздух набирается в кожаный мешок, при сильном сжатии выходит через трубку и раздувает огонь.

***

Корнелис де Ман (1621 — 1706) — голландский художник

Картина «Шахматисты», 1670 год (внизу слева изображён мех)

***

Жан-Батист Лаллеман (1716 — 1803) — французский художник

Картина «Буржуазная кухня»

***

Давид Эмиль Жозеф де Нотер (1818 — 1892) — бельгийский художник

Картина «На кухне», 1845 год (смотрим насос для подачи воды)

Ника с интересом наблюдала за прибывшими гостями.

Губернатор в доме Ван Вербумов был частым гостем. Хозяйским жестом он отдал шляпу и трость Хенни, затем представил госпоже Маргрит и её дочери своего сопровождающего — господина Геррита ван Ромпея, управляющего частным банком в Амстердаме, который держал упакованную в плетёную корзинку-фиаску бутыль и большую, перевязанную алой лентой коробку.

«Ромпей, банкир Ван Ромпей...», — завибрировало в висках Ники острой болью. Почему-то подумала о мерзавце-заимодавце, с документами которого провозилась почти ночь.

Нет, такого имени она не помнила. Впрочем, договор займа мог пройти через десяток рук и, в конце концов, попасть из Зволле в Амстердам к управляющему банком. Что-то же привело пожилого банкира в их город. Впрочем, не станет он заниматься сомнительными делами — не по статусу, мелко, подло, гадко. Такое больше подходит Якобу.

Брат заметно волновался. Его глаза беспокойно перебегали с сестры на мать, с губернатора на банкира и в обратном порядке, точно он считал и пересчитывал потерявшихся детей.

Господин Геррит ван Ромпей — мужчина пожилой, невысокий, щуплый. С узким лицом и впалыми щеками, с подкрученными кверху на старый манер усами и бородкой клинышком, с тонкими сжатыми губами и большим лбом. Серый, невзрачный, похожий на взъерошенного, потрёпанного временем старого воробья. В такой же серой и безликой одежде, оттенённой белыми манжетами и широким накрахмаленным воротником. На его лице горящими угольками выделялись въедливые карие глаза.

Он передал бутыль хозяйке дома и деликатно пожал ей руку. Остановил настороженный, с подозрительным прищуром взор на Нике, от чего той стало не по себе.

«Лет этак под семьдесят господину банкиру», — определила она его примерный возраст. Банковское дело связано с множеством рисков, поэтому от банкиров требуется особая осторожность. Взгляд у него намётанный, профессиональный. От всех и всегда ждёт подвоха. Осторожный, недоверчивый.

«Бдительный дедуля», — поставила она окончательный «диагноз» Герриту ван Ромпею.

Решив, что дочь хозяйки дома для него опасности не представляет, банкир протянул ей коробку:

— Сладости. Примите в знак уважения и нашего знакомства, — он скупо улыбнулся, обнажив на миг редкие жёлтые зубы.

— Спасибо, не стоило беспокоиться, — сказала Ника, передавая коробку Хенни. Опустила глаза, стараясь больше не встречаться с ним взглядом.

— Ну как же не стоило, — возразил пожилой мужчина. — Молоденькие девицы любят сладости.

Зато губернатор был ему полной противоположностью — крупный, полный, с густой шевелюрой, с гладко выбритыми щеками, громкоголосый и улыбчивый. Суетливый и шумный. Высокий жёсткий воротничок подпирал его тройной подбородок и не давал опустить голову ниже некоторого предела, и мужчине приходилось при разговоре склоняться, как в поклоне.

Госпожа Маргрит выглядела весёлой и всем довольной. Улыбалась гостям искренне, с достоинством, голос негромкий, уверенный. Её причёску украшала воздушная чёрная кружевная наколка с бледным розовым камнем. Из того же комплекта на ней красовались золотые серьги-капли, крупное кольцо и ромбовидная брошь, которая смотрелась богато на платье цвета бордо с белым стоячим воротником.

Ника невольно сравнила госпожу Маргрит со своей матерью. Если бы Илону Витальевну обрядить в такое же платье и увешать дорогущими ювелирными украшениями, то эти мужчины, включая Якубуса, уже через полчаса знакомства с ней, наперебой бы пытались единолично завладеть её вниманием. Девушка вздохнула. Как её мать живёт без неё? Скучает ли? Ника скучала.

Она тронула на запястье скромный браслет из мелкого жемчуга с лёгким розовым перламутровым отливом. Такие же серьги выгодно оттеняли бархатистость чистой кожи Руз, не отвлекали внимание от нежного румянца на её щеках, подчёркивали белизну зубов и сочную свежесть алых губ.

Госпожа Маргрит пригласила гостей пройти в гостиную.

Ника отстала. Переминаясь с ноги на ногу, поморщилась: «Туфли... чёрт бы их побрал!» С нелепыми огромными синими бантами! Не могла понять, как можно носить такую неудобную обувь? Какой криворукий сапожник её шьёт? То ли они были узкие, то ли коротковаты, но их хотелось сбросить с ног и вновь обуться в домашние туфли без задников.

Якубус взял её под руку, направляя за матерью. Наклонившись к её уху, еле слышно сказал:

— Благодарствую, сестра, — улыбнулся подхалимски, елейно, спешно вложив в её ладонь крупную серебряную монету.

Ника не преминула напомнить:

— Надеюсь, ты помнишь о данном мне слове.

Якоб поспешно отвернулся, сделал вид, что не слышал слов сестры. Перехватил инициативу у матери, указывая гостям на накрытый стол, приглашая отобедать.

Госпожа Маргрит поравнялась с дочерью, сжала её руку и тихо заговорила:

— Руз, милая, постарайся не испортить вечер своим кислым видом. Якобу крайне важна эта встреча.

Она заглянула в лицо дочери. Убедившись, что та внимательно её слушает, продолжила:

— Он хочет взять в банке господина Ван Ромпея большой кредит под возможно малые проценты. Намеревается купить пивоварню в соседнем местечке и вступить в гильдию пивоваров. Кто знает, может быть, с помощью нашего покровителя, — она глянула на губернатора, — Якоб в скором времени займёт место главы гильдии. Поспособствуй, милая. Пусть у господина Ван Ромпея останется самое благоприятное воспоминание об этом вечере. Ты не представляешь, чего мне стоило уговорить господина губернатора зазвать сего гостя к нам. Уж очень господин Ван Ромпей избирателен в знакомствах.

От мамы пахло лёгким ароматом пионов. Без перебора, в меру. Нике нравилось. Она смотрела на губернатора-балагура и банкира, садившихся за стол:

— По-моему, и так всё очень хорошо. Они с вас глаз не сводят и рады провести время в вашем обществе.

— С таким-то угощением, — усмехнулась мама. — Поможешь мне, милая?

— Каким образом?

— Займи гостя интересной беседой. Сядь напротив него, — она незаметно подтолкнула дочь к нужному стулу.

— Какой беседой? О чём? — зашипела Ника в замешательстве. — Что я могу ему рассказать интересного? Уж лучше вы…

— Ну как же, милая, — перебила её госпожа Маргрит. — Не разочаровывай меня. Тебя же учили в специальной французской школе не только языку, умению шить и вязать. Покойный отец выделил на твоё обучение огромную сумму. Пора показать, что его вложения не были напрасными. Давай, дочка, оправдай ожидания отца, равно как и мои.

Ника не ответила. О том, что Руз знает французский язык, она понятия не имеет. О чём станет говорить с пожилым мужчиной, причём банкиром, не представляет. Вот об искусстве этого времени она знает достаточно и поддержать беседу сможет. При условии, что её собеседник понимает в этом толк.

Она посмотрела на Геррита ван Ромпея и столкнулась с его сухим, надменным выражением во взгляде. Сердце ухнуло. Без сомнения, банкир слышал последние фразы её разговора с госпожой Маргрит.

Мама ничего не заметила, поглощённая вниманием к губернатору.

Сидя рядом со своим спутником, тот ел, не забывая нахваливать хозяйку:

— Вы не представляете, насколько отменно готовит госпожа Маргрит, — бегал глазами по заставленному блюдами столу. — Это же утка, томлёная в сливочном масле с сыром? Люблю, — потянулся к блюду, высматривая самый крупный кусок. — Отведайте, господин Геррит, не пожалеете.

Видя, что дочь сидит безмолвным недвижимым изваянием, госпожа Маргрит взяла инициативу в свои руки. Она мило улыбнулась Ван Ромпею:

— Позвольте, я поухаживаю за вами. Желаете начать с супа?

На его чинный утвердительный кивок открыла супницу с особым благоговением:

— Гороховый, с копчёным беконом и специями, — подала гостю тарелку с супом.

Ника вздохнула, едва не подавившись слюной, и уставилась на низкую, широкую серебряную вазу со сладостями, которые принёс именитый гость, и которые, будто издеваясь, поставила перед ней Хенни. Выпечка ручной работы выглядела непривычно: маленькие квадраты пирожных с марципаном и сахарной пудрой, тоненькие хрустящие полоски вафель, склеенные между собой сахарным сиропом, несколько видов печенья необычной формы. К чаю или кофе самое то.

Нике от переживания ничего не лезло в горло. От бросаемых на неё нечитаемых взглядов дедули, тело пробирал озноб.

«Неловко вышло», — досадовала она. Почему госпожа Маргрит не поговорила с ней заранее? Ника подготовилась бы к визиту необычного гостя, определилась бы с темой разговора, потренировалась перед зеркалом, подобрала бы подходящий пристойный образ для подобной беседы.

Собираясь отведать сыру и колбасы, искала среди приборов вилку. Обшарила глазами весь стол и не нашла. О вилках забыли? Ножи, ложки, пожалуйста. Вилки? Их не было. Ни одной.

Обратив внимание, как все присутствующие обходятся без нужного прибора, удивилась — нарезку ели, накалывая на острый кончик ножа.

Якубус за всеми наблюдал со снисходительной полуулыбкой. Главное — нужный человек находится в его доме, сидит за его столом, ест, пьёт. Смотришь, всё в скором времени сладится и он сможет купить пивоварню, а там… Якоб нетерпеливо заёрзал и взялся за кувшин с пивом, всё же ощущая некоторую скованность из-за присутствия незнакомого и столь важного для него человека.

Зато губернатор чувствовал себя вольготно.

— Надо отдать вам должное, госпожа Маргрит, хозяйка вы хлебосольная. Говядина мягкая, во рту тает. Соус в меру кисло-сладкий, как я люблю, — он обтёр большим клетчатым платком то ли вспотевший, то ли в пятнах жира подбородок и открыто улыбнулся хозяйке. Опустил глаза на брошь на её груди. — Еда, приготовленная вашими ручками выше всяких похвал. Вино у кого покупали?

Маму с ответом опередил Якоб:

— У господина Борста на Винной улице, — подвинул к себе приземистую пузатую бутыль, принесённую банкиром. Оценил плетение корзины-фиаски. — Вижу, вино из Кьянти. Верно, господин Ван Ромпей? Двухлетней выдержки, из отборного винограда. Доброе вино, — шумно сглотнул набежавшую слюну.

— Понимаете толк в винах, — ответил гость, налегая на говядину в соусе. — Четыре дня назад доставили в Роттердам кораблём из Генуи.

Губернатор закивал:

— Да-да, недурственное вино, но… слабоватое.

Якоб раскраснелся, глаза сделались уже, губы расплылись в добродушной улыбке. Он осмелел:

— Можжевеловки отведать не желаете? Из винокурни Схидама. Она покрепче будет. Вот и селёдочка, копчёное мяско́, колбаска, сыры под неё имеются.

Он сделал нетерпеливый жест рукой в сторону кухни и за приоткрытой дверью раздался топот; мелькнул край юбки Хенни.

Ника не удивилась незримому присутствию служанки — подслушивала. Было бы странно, если бы за дверью её не оказалось.

После дегустации можжевеловки атмосфера разрядилась. Губернатор балагурил, его смех раздавался чаще и громче. Ему вторили сдержанный грудной смех хозяйки и хрипловатый — её сына.

Ника выпила вина, как и… госпожа Маргрит. Сухое вино с бархатистым вкусом и ягодно-цветочным ароматом осело в желудке приятным теплом; слегка закружилась голова. Пила Руз, а охмелела… Ника? Усмехнулась: чего только не придёт в голову подвыпившей девице?

Она исподтишка подглядывала за Ван Ромпеем. Опьяневшим он не казался. Не желал расслабиться и потерять бдительность? Умеет пить? Имеет большой опыт употребления спиртных напитков? Она снисходительно улыбнулась, глядя, как он, не участвуя в беседе, затеянной ради него, с довольным видом ест слоёный пирог со щукой.

Не испытывала к гостю ни симпатии, ни неприязни. Ей всё равно, что он о ней подумает после случайно услышанного разговора с госпожой Маргрит.

Ника никогда не была двуличной. На её лице всегда отражались истинные чувства, выдавая состояние души. Показные заигрывания, кокетливые ужимки, томные вздохи, робкие взгляды — не для неё.

Она не страдала от недостатка мужского внимания. Да и понравиться сильной половине человечества не старалась. Загнав глубоко в душу естественное женское желание, никогда не добивалась ничьего внимания. Зачем? Чтобы… что? Глядя на себя в зеркало, воздушных замков не строила. Так легче. Проще. Спокойнее.

Ника снова украдкой взглянула на сидевшего напротив неё пожилого мужчину. Подавив вздох, взяла ложку и пододвинула к себе тарелку с гороховым супом.

——————————

Питер де Хох (1629 — 1684) — голландский живописец

Картина «Разговор», 1665 год

***

Осиас Берт (1580 — 1623) — фламандский художник

Картина «Натюрморт из фарфоровых сосудов и оловянных тарелок со сладостями и каштанами», 1619 год

В центре и слева на переднем плане находятся два китайских фарфоровых столовых предмета Ван Ли, тип которых в голландском языке известен как краак. За ними две оловянные тарелки и три стеклянных сосуда: справа стеклянная чаша на ножке — тацца, кроме неё ещё два стеклянных бокала, вероятно, изготовленные в Нидерландах, но выполненные в венецианском стиле. Центральный бокал наполнен красным вином, а тацца — белым, похоже, игристым.