Нелюбимая жена Дракона-Властителя

— Любимый, не прогоняй меня, пожалуйста, — ползу к ногам мужа.

— Не прогоняй, я не переживу, — дрожат мои губы.

Мне холодно, мороз ледяными зубами вгрызаются в плечи, забирается под тонкое платье, в котором муж меня выгнал из дома вернув мачехе.

А там, позади его спины карета, в ней та кто станет его новой женой. Кто разрушила нашу жизнь — моя подруга Жаннет.

Я ползу по снегу на коленях, и цепляюсь за дорогой камзол.

— Не прикасайся ко мне, дрянь, — брезгливо выплёвывает он.

Снег забивает под платье, за ворот, руки окоченели совсем.

Я не понимаю, не понимаю почему он такой жестокий, мой Гилберт, моя любовь, моя опора. Всё было хорошо, хорошо, да у него немного сухой характер, всё потому что не умеет проявлять чувства, но я знаю, что в глубине он любит меня.

Это всё она, разлучила нас! Меня с Гилбертом! Она! Неужели он не понимает.

Хруст снега слышится рядом. Я вся дрожу, ресницы смерзаются от слёз, губы болят от сухих трещин.

Я поворачиваюсь и хочу встать, но Гилберт грубо наступает на подол моего совсем не греющего черного платья, то в которое одевают, когда муж отказывается от своей жены.

Гилберт передал меня родственникам, но я сбежала от них, прямо посередине дороги.

— Гилберт, я-я исправлюсь, я буд-ду незаметной, я буд-ду самой лучшей, я буду стараться, очень буд-ду стараться, позволь мне вернутся… не отдавай меня им, не отдавай, — дрожит мой голос.

Гилберт смотрит свысока, взгляд тяжёлый и безжалостно холодный.

Он красив, очень красив: черные смоляные волосы, чуть взъерошены с запутавшись в прядях снежинки, твердый выбритый подбородок, он высоких кровей.

И я, я… мне просто повезло быть с ним. Но она…

Она моя лучшая подруга, обманула моего мужа.

Гилберт вдруг наклоняется, и хватает жёстко меня за волосы.

Он смотрит не на меня, а куда-то в сторону, будто я пустое место.

— Ты пыталась отравить Жаннет, и убить моего ребенка, которого она носит под сердцем, ты преступница Николь, скажи спасибо, что я позволил тебя забрать твоим паскудным родственничкам и оставил тебя в живых, а не сдал в тюрьму, где бы тебя казнили.

Я содрогаюсь, он тянет меня за волосы, но я не чувствую боли, не чувствую ничего. Он склонился ещё ниже и смотрит мне в глаза, они у него зеленые как изумруды, моя любовь, моё всё, почему он так жесток?

Гиберт достаёт что-то из складок одежды, стеклянный флакон с чёрной жидкостью.

— Это нашли у тебя в спальне. Откуда? Ты подмешала яд в еду

— Я-я я не травила её, это неправда, я не виновата… Это не моё. Она лжёт, Гилберт. Поверь, пожалуйста, просто поверь, я бы никогда такого не сделала, я не буду тебе мешать, просто буду рядом, в самой дальней комнате, только не выгоняй. Они меня убьют, я умру без тебя, умру, — говорю стуча зубами. — Я люблю тебя, люблю только тебя.

— Заткнись, и проваливай, если появишься на моём пороге, я лично тебя прикончу, достала, — цедит Гилберт сжимает челюсти так сильно, что нерв дергается на его щеке.

Я задыхаюсь, в груди не сердце, а кусок льда, который не пропускает эту жестокость. Я не понимаю почему, почему он так меня ненавидит, ведь всё было хорошо.

— Гилберт, — слышится нежный женский голос, — Котик, ты скоро? Холодно, я замёрзла, — выглядывает из кареты она, кто заняла мое место.

— Сейчас, родная, — отвечает ей он, заставляя моё сердце сжаться от тоски.

Гилберт возвращает на меня свой взгляд такой злой, что я сжимаюсь вся и дрожу.

Он выпрямляется и отступает.

— Гилберт…, — полушепотом вырывается теплое дыхание из моего рта, имя мужа.

Он бросает меня посередине этого заснеженного места, одну, раздетую, никому не нужную, униженную и жестоко оклевещенную.

Он сел в карету, бросив напоследок острый, как лезвие, взгляд.

Я всхлипываю. Затуманенным взглядом провожаю карету, всё ещё надеясь, что она остановится.

Гилберт выйдет. Передумает. Сжалится, вспомнит наши моменты нежности, которые я хранила.

Но нет — силуэт кареты таял в заснеженной дымке.

Я не могу сдвинуться с места.

Мой муж вернётся в наше гнёздышко без меня…

Снежинки, что сыпались с неба, незаметно превратились в воздушные хлопья, которые покрывают мои голые плечи.

Я знаю, мне нужно подняться, но я не могу. Не могу пошевелиться. Я хочу умереть. Без моего Гилберта мне нет места здесь.

Я уверена, он обо всём пожалеет, но будет уже поздно.

В груди — ледяная бездна. Я дрожу. Мне нужно встать, нужно — я знаю. Но не могу.

Губы дрожат, ноги ничего не чувствуют, пальцы тоже…

Собираю все остатки своей воли, шагаю, но оступаюсь и падаю в снег — ноги не слушаются.

Но куда мне идти? Меня никто не ждёт, мачеха меня убьёт, она не даст мне жизни. Не даст.

Так лучше замёрзнуть здесь…

Вероника

— Вероника Николаевна, Ника, позвольте пригласить вас на танец.

Поворачиваюсь и, улыбаясь вежливо, как положено, поправляю бейджик на своей блузке, на котором чётко и понятно написано — администратор.

— Я на работе, Александр Сергеевич.

— А я — нет, — усмехается он и тянет розово-янтарную жидкость из бокала, скользя взглядом по ключицам, которые видны в вороте блузки, расстёгнутой всего лишь на одну пуговицу.

Вот же бабник заядлый. Смотрю на его золотое кольцо. Александр Сергеевич в последнее время слишком часто крутится в нашем ресторане. И часто — когда была моя смена. И всё бы ничего, подумаешь, приставучий посетитель, если бы он не был хозяином этого ресторана. Одного из.

— Перестань, Никуся, ломаться. Я, если хочешь, тебе заплачу — у меня денег много. Или подарю что-нибудь. Мы можем сейчас поехать прямо в бутик — выберешь себе что-нибудь. Шмотку, украшение.

Он подступает и приобнимает меня за талию. Горячая мужская ладонь обжигает.

— Не надо, Александр Сергеевич, — предупреждающе пытаюсь убрать его руку.

Он не настаивает, убирает, делая ещё один глоток из бокала. Я скольжу взглядом, наблюдая, как официантки, обслуживая клиентов: правильно ли подают меню, держат ли лицо — заведение же элитное.

— Почему? Была бы замужем… Но у тебя ведь никого нет.

Гордо приподнимаю подбородок.

— И что? Я не встречаюсь с женатыми мужчинами.

— А, понятно. Ждёшь принца на белом коне. Ну, жди.

Я поворачиваюсь к мужчине и смотрю с улыбкой:

— Александр Сергеевич, я жду не принца, а… короля.

Никифоров напрягается и отставляет бокал, кажется, обидевшись на мой отказ и косвенное сравнение.

Отступает, и уже через пару шагов откуда ни возьмись появляется эффектная блондинка, наталкиваясь на статного и довольно красивого мужчину, в лице которого был Никифоров.

Тонкая, как тростинка, с несоразмерно большой для её телосложения грудью четвёртого размера, в белом платье — символе чистоты. И с невинной улыбкой. Даже я бы поверила в её неуклюжесть, если бы не опыт.

Она мастерски начинает его обрабатывать, и вот он уже приобнимает её и уводит в тёмный угол.

Я отворачиваюсь и пытаюсь сосредоточиться на работе. Но мысли всё-таки не оставляют. И эти его слова как заноза впились под кожу.

Ну вот правда… и чего я так резко?

Делаю глубокий вдох.

Громкая клубная музыка отдаётся в груди, я скольжу по залу бесцельным взглядом, но лица смазываются.

Может, он прав? Чего я жду, когда другие просто пользуются возможностями?

Может, нужно было согласиться — сейчас я бы выбрала какой-нибудь красивый браслет с драгоценными камнями и провела бы прекрасный вечер.

Но нет — сегодня я вернусь в свою съёмную однушку одна.

А завтра снова на работу — и так без конца.

Мне уже двадцать шесть, а я до сих пор одна. Незаметно стукнет тридцать…

Пара быстротечных романов не в счёт. Всё заканчивалось тем, что когда мне нужна была помощь, меня просили делать что-то взамен, предъявляя, что я обязана расплачиваться. Такой сценарий меня абсолютно не устраивал.

В последнее время я вся в работе, может, потому что всё ещё переживаю уход папы. Он умер полгода назад.Собрала вещи я переехала в столицу.

Всё изменилось, кроме одного — день сурка.

***

Рабочее время уже заканчивалось, а я засиделась за столом с отчётами: сегодня была большая поставка по бару, и её нужно было зафиксировать.

— Вероника Николаевна, ключи, — тихо открывает дверь в мой маленький рабочий кабинет охранник, сбитый, крепкий мужчина.

— Да, конечно, клади, — похлопала я по столу рядом.

Он делает большие шаги, будто пол в кабинете вымыт до блеска и он не хочет наследить.

— Не задерживайтесь, на улице метель, дороги чистить не успевают — не выберетесь отсюда.

Я отрываю взгляд от монитора, и поднимаю туда, где должно быть окно, но окон здесь не было, и я, разумеется, не имела понятия, что происходит снаружи.

— Спасибо, я уже заканчиваю.

Охранник кивает и так же неуклюже, будто медведь, выходит спиной в дверь, закрывая её плотно.

Я продолжаю работать — мне осталось ещё совсем немного — и вдруг замечаю, как тихо становится в помещении: слышно, как тикают часы, шумит ноутбук. И мне становится не по себе.

— Ладно, приду завтра пораньше.

Оставляю отчёт, выключаю ноутбук. Надеваю свой полушубок, беру связку ключей, выключаю свет и закрываю на ключ кабинет — всё как обычно.

В главном зале уже темно. Никого. Залы убраны. А за окном покачиваются праздничные гирлянды, напоминая о приближении нового года, который вот уже через полмесяца; гирлянды тревожно покачиваются от порывов снежного ветра.

Укутываясь, накидывая на голову капюшон, я выхожу.

И буквально на пороге уже тону по колено в сугробе.

— Ничего себе погодка… — нахожу в сумочке ключи от машины и спешу на стоянку.

Двигатель заводится мягко и бесшумно. Жду несколько минут и трогаюсь с места.

Охранник был прав: половина второго ночи, на дорогах почти никого, но меня уже несколько раз занесло. Тревожно.

Бар-ресторан находился на окраине города, и дорога тянется через сосновый бор.

По обе стороны — тёмные стены бора. Я хоть и в машине, в тепле, но всё равно не по себе.

Включаю радио — заиграл знакомый трек, немного расслабило, но уже вскоре в динамике всё заскрипело и заблеяло.

Хмурюсь и отключаю, бросая взгляд на дорогу, как вдруг порыв снега ударяет в лобовое стекло; вместе с ним взмахнуло нечто белое, большое.

От неожиданности я дёрнулась и свернула в сторону, корпус разворачивает, колёса скрежещут. Я пытаюсь вырулить, но вместо дороги перед носом оказывается ствол дерева.

Глухой удар, меня бросает вперёд, и самое ужасное во всей этой ситуации — подушка безопасности не срабатывает, и я врезаюсь лбом в стекло.

И всё резко исчезло.

Не знаю, сколько прошло времени. Я очухиваюсь, голова разрывается болью. В затуманенном взгляде вижу разбитое лобовое стекло, горят фары, прыгают дворники.

Ком тошноты подкатывает к горлу.

Тело болит всё, но я шевелюсь, ищу сумку, чувствуя, как что-то липкое и горячее стекает со лба; светлая шуба становится мокрой и тёмно-бордовой.

Касаюсь пальцами лба — и волна боли накрывает. Не могу ничего сообразить, меня охватывает паника.

Мне нужна помощь. Искать айфон кажется слишком трудным. Я открываю дверь и выхожу, утопая по колено в снег.

Делаю всего несколько шагов, как в голове мутнеет. Я покачиваюсь и падаю — и только потом уже прихожу в себя.

Но как-то не так.

Сжимаю пальцы, но они не сгибаются — в них лёд.

Злой холод пробирает до кости, вгрызается в бока. Я шевелюсь, не чувствуя своих ног. Разлепить смерзшиеся ресницы получилось не сразу — охватила паника, отрезвила и заставила зашевелиться.

А точнее, побарахтаться в сугробе, стряхивая с себя слой снега, что на меня насыпало.

Воспоминания калейдоскопом прокатились в моей голове: ночная работа, трасса и авария…

Но в воспоминания вплелись и другие эпизоды — будто от просмотренного фильма: непонятные, чужие, но с ощущением, что я всё это прожила в реальности.

Николь. Бедная, брошенная мужем девушка, совсем молодая и жестоко выкинутая своим муже

Гилбертом.

Подруга…

Предательница!

Ярость наполнила грудь до краёв.

Я поворачиваюсь на бок и пытаюсь встать. Получилось только выпрямиться — с трудом.

Не чувствую тела, безумно холодно. Сжимаюсь, уворачиваясь от ветра, и с ужасом оглядываюсь по сторонам.

Ни трассы, ни моего внедорожника — ничего. Только голая поляна и деревья, скрывающиеся за стеной снегопада. Гилберт давно уехал.

Смотрю на небо — день.

А я?..

Медленно опускаю взгляд.

Смотрю на свои дрожащие, уже посиневшие пальцы и одежду…

Одежду Николь…

Домашнее платье, в котором её выгнал этот подлец Гилберт.

Как же остры воспоминания и горькие чувства, которые ещё так свежи, и каждый нерв их помнит.

Помнит…

Боль пронизывает сердце.

Я сглатываю и сжимаю пальцы в кулаки, ноги подкашиваются.

— Так, не паниковать, Вероника Николаевна.

Может, это сон.

Чёрт, да какой сон — я сейчас просто околею, если не найду убежище.

Всё потом! Потом…

Оглядываюсь и шагаю наугад, ощущая вместо ног протезы, которые я просто переставляю. Страх подгоняет, и я уже шевелюсь изо всех сил, бороздя снег, который почти до пояса.

Наконец я нахожу заезженную колею, которую уже знатно занесло.

Ветер свистит, хлещет по лицу. Я упрямо иду туда, куда уехал Гилберт.

Николь рвётся туда, но разумом понимаю — неверный путь.

— Назад, — разворачиваюсь и иду в обратную сторону.

Проступающие слёзы замерзают на щеках, превращаясь в ледяную корку. Я понимаю, что попала: окочурюсь прямо на этой дороге, которая ведёт на главную проезжую часть Эсборфора.

Название столицы всплыло будто из ниоткуда. Было воспоминаниями Николь.

Иду упрямо вопреки всему.

И вдруг впереди показался чёрный прямоугольник — автомобиль?

Я вздрагиваю и шагаю быстрее, радуясь своему спасению, но вскоре замедляю шаг.

По дороге ехал вовсе не автомобиль, а… повозка, запряжённая лошадью.

В голове мутнеет. Мне кажется, я схожу с ума.

Трясу головой, но этот странный вид транспорта никуда не исчезает. Повозка приближается, я слышу запах лошади — сено и что-то пряно-тёплое. Она фыркает, и мне приходится отойти, чтобы она не раздавила меня. Но ноги снова не удержали — я падаю в снег.

Возничий, мужчина, укутанный в толстую шинель и надвинувший козырёк сильно на глаза, бросает на меня хмурый обеспокоенный взгляд.

Дверь повозки со скрипом открывается, и оттуда выскакивает мужчина.

— Мы нашли её, — говорит он кому-то, кто сидел внутри.

Мужчина спрыгнул прямо в снег и зашагал ко мне, хватая под руку.

— Ну и тварь же ты, — оскорбление хлестнуло как плеть.

Я вздрагиваю, но не успеваю ничего осмыслить — меня грубо выдёргивают из сугроба и силой толкают к повозке. Я спотыкаюсь, бьюсь ногами об ступеньку.

— Шевелись, убогая.

Меня толкают внутрь, я падаю на что-то мягкое, похожее на овечью шерсть, от которой пахнет животным.

Приподнимаюсь — и не успеваю даже повернуть головы, как аляпистая тяжёлая ладонь хлещет меня по щеке, заставляя рухнуть обратно на сиденье.

Щека пульсирует огнём, и я замираю, дыша шумно, как загнанное животное.

— Безмозглая… пустая… — шипение раздаётся так близко, что кожа под ним стягивается. — Тебе дали имя, крышу, мужа, шанс. А ты всё просрала. Как твоя мать. Ничтожество.

Каждое слово падает на меня тяжёлым, липким пятном.

Я медленно поднимаю голову — и вижу её.

Почти всё сиденье поглощено массивным телом Эквиры Мадьен. Рыжие волосы, слишком яркие, будто их макнули в морковный настой, сбились в жалкий кривой пучок. Лицо расплылось слоями рыхлой кожи, а косметика лежала толстыми мазками, как грязь, размазанная по стеклу.

Помада вылезла за край губ, тени забились в морщины, делая её похожей на куклу, которую красил пьяный клоун.

Тройной подбородок вздрагивал всякий раз, когда она втягивала воздух. Толстые руки лежали поверх живота — не просто большого, а доминирующего, будто это не она сидела на сиденье, а сиденье держало её, покорно прогибаясь под тяжестью.

Боль и унижение Николь поднимаются во мне мутной волной.

И вместе с этим — тень её детских воспоминаний.

Мамины руки…

Тёплые, пахнущие сливочным кремом и малиной.

Она заплетала Николь косу и шептала:

— Николь, запомни: доброта — не слабость. Это твоя сила.

Николь, не я, верила. Сейчас — не знаю.

После смерти матери та, чья память теперь живёт во мне, всё время пыталась заслужить любовь — любую, хоть чью-то, как доказательство, что она чего-то стоит.

А отец привёл в дом эту… женщину. И ожидал, что молодая девушка примет её за семью.

Наверное, из-за этого бедная Николь цеплялась за Гилберта — искала в нём то тепло, которое потеряла слишком неожиданно.

Сердце болезненно дрогнуло.

Николь скучала по маме так, что у меня защемило горло.

— Чего вылупилась? Сядь ровно, — цедит Эквира, и в уголке её рта собирается пенка слюны.

Я сажусь, понимая, что выбора нет, да и сейчас это было самым безопасным местом в сравнении с заснеженным полем и диким холодом.

В повозку садится тот мужлан, что грубо толкнул меня. Он плюхается рядом и захлопывает дверь, заставляя меня жаться к стене. Повозка тронулась, заскользив по снегу.

— Что мы с ней будем теперь делать? — интересуется этот бугай в одежде из секонд-хенда.

Я вздрагиваю.

От его голосa.

Николь помнит этот голос.

Филип, старший сын Эквиры, — Николь боялась его больше всего. Именно из-за него она приняла предложение Гилберта выйти замуж и уехать из родительского дома.

Помнит его ладонь, неожиданно появившуюся на её талии.

Помнит запах чего-то крепкого и неприятного. Помнит, как пряталась от него за шкафом, как дрожала, как умоляла отца защитить.

Меня пробирает озноб сильнее, чем мороз.

И то, что я каким-то образом попала в её тело, — у меня больше не было сомнений. Слишком острая, режущая реальность, слишком глубокие и ранящие душу чувства, от которых меня трясёт больше, чем от холода.

— Есть один вариант, — фыркает он. — Орчи всё спрашивал, когда мы её отдавать будем. Старый, зато платит щедро. Ему девка нужна для дома. Готовить, мыть… усы подравнивать… волосы в ноздрях выдёргивать и пятки натирать.

Меня выворачивает от отвращения.

— Чего побледнела? — обращается Эквира ко мне. — Филип, накрой её чем-нибудь, а то отморозит себе конечности, тогда она и задаром никому не нужна будет.
____________________________________

Книга участвует в ЛитМобе

Этот Филипп лениво берёт какой-то потрёпанный плед, пахнущий пылью и старостью, и небрежно бросает его на меня.

Покрывало падает сверху, поглощая меня в полумрак. Я хватаю его и тяну на себя, спасаясь от холода.

Даже старое рваное покрывало было для меня спасением от смертельного холода. Я окутала плечи и ноги, завернувшись во что-то вроде кокона. Мне бы тёплой воды — чтобы согреть ноги. Но об этом я могла только мечтать. Как и о горячем чае. При мысли о чае у меня в желудке заурчало.

Сколько же бедняжка не ела?

За запотевшим окном — сплошная синева, ничего не видно. А везут меня обратно в родительский дом.

Страх, тревога и смятение пожирают меня изнутри. А ещё — неопределённость: ощущаю себя птенцом, выброшенным из гнезда.

Едем мы достаточно долго. Дыхание немного нагревает воздух, но через щели старой повозки сквозит, и тепла всё равно недостаточно.

Прошло, наверное, около часа, прежде чем повозка остановилась.

— Я отведу в дом, а ты за Орчи иди. Сделку сразу совершим. Ещё кормить её не хватало.

Я пребываю в диком ужасе от того, в каком кошмаре жила Николь. Неудивительно, почему она боялась попасть к этим людям. Если можно их так назвать. Не люди — звери.

Что же это за мир? Какие нравы… какое дно?

Ладно, хорошо, что этот Филипп уходит, но я не знаю, что хуже: он или эта мерзкая женщина.

— Идём, шваль, — рявкает Эквира и грубо дёргает меня за локоть, вытаскивая из повозки.

Я ступаю прямо в снег — глубокий, серый от грязи, будто его не чистили с осени. Двор встречает тишиной, какой бывает только в местах, где никто не живёт по-настоящему. Только существует.

Поднимаю взгляд — и сердце болезненно сжимается.

Передо мной стоит дом…

Дом Николь.

Когда-то родной, любимый, наполненный запахом малины и маминого голоса.

Теперь он выглядит так, будто задыхается от собственной заброшенности.

Двухэтажный, с покосившейся крышей, где кое-где зияют тёмные дыры. Старая черепица съехала пластами, а по углам свисают сосульки, похожие на кривые когти. Стены поблекли, потемнели от влаги и копоти — словно дом много лет плакал, и никто не вытер ему слёзы.

И всё-таки он был крепкий, ещё помнивший папины хозяйственные руки. Папы тоже не стало — ещё прошлой зимой. Гилберт не пустил меня проводить его в последний путь, а я, то есть Николь, не настаивала, боясь сказать мужу слово против.

Печальная история. И сердце щемит всё сильнее.

Как же тебя, Николь, загнали в такой угол?

Эквира снова дёргает меня, заставляя идти за ней.

Дома Николь не было три года — после замужества. За это время здесь многое изменилось.

Гостиный зал, некогда встречавший важных гостей, обветшал. Мебель давно износилась и требовала ремонта либо замены. И всё-таки стены украшали картины и скромная лепнина — на этом роскошь заканчивалась.

Ощущаю, как стены будто держат крышу, как камень на плечах. Тяжело им — и мне тяжело на сердце.

Я совсем чужая в этом мире, но с каждым вдохом всё моё существо прорастает корнями в это место всё глубже.

Вдруг вспоминаю аварию, и будто это был какой-то сон. Эта реальность настолько поглотила меня, что кажется, прошла вечность.

— Иди сюда, чего истуканом встала. Переодевать тебя буду.

Ни возможности пройти к камину — единственной горячей жиле во всём доме, — ни согреться, ни прийти в себя мне не дадут. Это очевидно.

Плетусь за Эквирой, которая ступает по деревянной лестнице. Под тяжестью её веса слышится жалобный скрип половиц.

Мы идём не в комнату Николь, которую давно занял Филипп — бездарь и лодырь, сидящий на шее у своей мамаши, не собирающийся жениться.

Эквира занимала комнату мамы, ту, что выходила в сад с каменной изысканной балюстрадой.

Вообще сам дом напоминает мне историческое поместье. Но мне не до этого.

Я так замёрзла, что тепло, в котором оказалась, даёт обратный эффект: меня начинает колотить изнутри.

Мачеха Николь вталкивает меня в комнату мамы и сдёргивает пыльное одеяло.

Скользит по мне взглядом с таким отвращением, будто смотрит не на человека, а на кучку мусора.

___________________________________

Дорогие, книга пишется в рамках Литмоба "Морозная любовь" и я приглашаю вас в первую историю

Огонь и лед столкнулись в смертельном танце! Только она сможет снять проклятие. Но какой ценой?