Ненаглядная для нага

Люблю театр. И неважно будет это что-то из классики, современное искусство или как в этот раз, детский спектакль, билеты на который к нам с Аськой добрались даже не через вторые, а через десятые руки. Дают «Рики-Тики-Тави» в стиле болливудского мюзикла. Красиво, ярко и так много танцев, что я впечатляюсь тем, как можно столько времени прыгать. А потом выходит Наг… Совершенно восхитительный. За пластикой тела и колышущимися движениями рук я вижу не человека, а кобру. Из зала выбираюсь слегка ошарашенная. В голове крутятся какие-то смутные образы и мысли. Пока я даже сама себе не могу объяснить, что меня так заворожило.

Мы, конечно, идем в пышечную, потому что быть на Большой Конюшенной и не съесть парочку жареных в масле и обсыпанных сахарной пудрой пышек невозможно. О, калорийные дети порока, кто вас придумал. Съедаем шесть на двоих и запиваем кофе «как в детском садике». Не знаю из чего они готовят это варево, но вкус, правда, из детства. И, конечно, обсуждаем спектакль.

— Ну понятно с тобой все, — хмыкает Аня, слушая, как я расписываю замечательно удавшуюся змеиную пластику. — Поплыла?

И смеется. И я смеюсь. А улыбка у меня глупая-глупая. Просто удивительно, как умный, в общем-то, человек, можно даже сказать с печатью интеллекта на лице, приобретает совершенно глупейший вид в подобной ситуации.

За несколько следующих дней я прохожу все стадии принятия неизбежного и к концу недели покупаю билет на экскурсию по театральному закулисью. Боги благоволят дуракам и влюбленным (возможно, потому, что это одно и то же), но более всего тем, кто сам что-то делает, а не сидит на месте и ждет потусторонних даров. Как видно, в этот день сама Парвати решила улыбнуться мне с небес, и когда уже после окончания экскурсии я забредаю в какой-то неприметный коридорчик, навстречу мне выходит Наг.

— Ха-а, — нервно выдыхаю я. Теперь он точно подумает, что я какая-то ненормальная. Но к моему огромному удивлению, видимо, решив, что это такая отсылка к спектаклю, тот улыбается и «шипит» в ответ.

— Приятно, когда роли запоминаются, — говорит он и протягивает мне руку. — Алексей Матвеев.

— Лера Вадеец, — представляюсь и я.

Его ладонь кажется прохладной, несмотря на довольно жаркую и даже душноватую атмосферу в театре. Может быть, поэтому мне не хочется ее отпускать. Но еще больше мне не хочется выглядеть глупой фанаткой, из тех, что толпами осаждают актеров и прочих талантливых представителей петербургской творческой интеллигенции. Поэтому я с сожалением отпускаю его ладонь.

— Мне очень понравилось, как вы играли Нага. Очень.

— Но почему вы говорите об этом так трагично?

— Потому что сейчас вы скажете «спасибо» и «прощайте», а я пойду печально вздыхать на улицу, — выдаю я. Понимаю, что меня несет, но остановиться уже не могу.

— Какая подкупающая откровенность, — смеется он. — Ну хорошо, пойдемте на улицу вместе, у меня перерыв и я не против компании. Но, только если вы обещаете, что не будете вздыхать.

Не веря своему счастью, думаю, что согласилась бы, даже попроси он меня не дышать вовсе.

А потом мы едим пельмени и суп дня в заведении всего в паре шагов от театра. Наверное, по вечерам здесь людно, но сейчас занято только несколько столиков. В нашем уголке вообще больше никого. Мы говорим о русском театре, английской литературе и сибирских пельменях. Переходим на «ты», и он предлагает называть себя Алекс и отложить тост на брудершафт до следующей встречи. А у меня замирает сердце. Он хочет встретиться еще! Обмениваемся телефонами, и я ухожу, полная надежд и тревог.

И целый месяц, пока холодньый и сырой февраль медленно трансформируется в зябкий и солнечный март мы встречаемся по вечерам. Ходим на выставки и в кафе, долго бродим по заснеженным улицам и греемся в заведениях на Рубинштейна или Гороховой. Один раз даже идем в зоопарк.

Алекс тянет меня за руку, подводя к стеклянным дверям вытянутого двухэтажного корпуса. Я была тут много раз. На первом темнота и безмолвие, это царство рыб, кораллов, улиток. Бесшумно скользят скаты, пульсируя, парят медузы, прячутся в грунте какие-то неведомые мне червячки. А в холле здоровенные карпы кои с бело-алыми спинами шлепают пухлыми «инстаграмными» губами и просят вкусностей.

На втором этаже я тоже бывала. Там прячутся под листьями крохотные лягушки, греют спины ящерицы и черепахи, немигающим взглядом следят за посетителями змеи.

— Я боюсь, — выдыхаю я, поняв, что признания не избежать. — Ужасно боюсь змей. Раз одна дура бросила на меня с мостика ужа, когда я плавала. Я понимаю, очень понимаю, что тот испугался больше меня и улепетывал в камыши, не особенно интересуясь моей персоной. Но это чувство парализующего бессилия и невозможности повлиять на ситуацию закрепилось. Я поднималась туда. Первый раз проходила мимо змей с закрытыми глазами, — я нервно смеюсь и жму в руках шапку, — второй немного смотрела. Третий даже подходила к террариумам. А потом мне еще месяц казалось, что, когда я за столом сижу, там внизу змеи ползают. Или что какой-нибудь сосед держит дома такую живую игрушку, и она от него сбежит по трубе и вылезет, когда я буду ванну принимать.

— И обовьет твое нежное обнаженное тело? — спрашивает Алексей, подняв бровь. — Почему ты думаешь, что она непременно решит тебя укусить? Может, наоборот, обнимет, пошипит на ушко колыбельную и будет охранять твой сон?

Он смеется и, решительно взяв меня за руку, ведет на второй этаж.

— Теперь я понимаю, почему тебя так на Нага зацепило, — говорит он, — все по Фрейду. Страх, как скрытое желание. Подумай, ведь был хоть какой-нибудь эпизод, когда ты не воспринимала змей враждебно?

— Сальма Хайек в «От заката до рассвета», — без особых раздумий отвечаю я. — Там змея, скользящая по телу, вызывает не страх, а, действительно, желание, возбуждение. И еще я как-то видела, как делали змеиный массаж. Там большая змея лениво ползала по спине девушки, и мне показалось, что это должно быть приятно. Такие мягкие, но мощные сжатия и перекатывания.

— Хотела бы попробовать? — он смеется и обнимает меня сильно, может быть, даже слишком сильно, как огромный змей.

— Да, — неожиданно для самой себя говорю я и понимаю, что страх — это не единственно возможная эмоция.

Мы все-таки поднимаемся на второй этаж и бродим между ярко освещенными и жарко нагретыми витринами. Я долго стою и смотрю на замерших под светом ламп змей. Мне все равно страшно. До дрожи в ногах и шума в ушах — предвестника приближающейся паники. Но за моей спиной стоит Алекс. Надежно обнимает, и я ощущаю, как эмоции меняются, выплавляясь в нечто новое.

Его ладонь ложится мне на живот, и это слишком интимный жест. Но я не отстраняюсь.

— В Индии верят, что жизненная энергия человека называется кундалини, и она спит, как маленькая, свернувшаяся в клубочек змея. Разбуди ее, — шепчет Алекс мне на ухо, и я чувствую, как под его ладонью, просыпается новая, ранее неведомая мне сила.

* * *

— Нет, я больше не могу, такие сцены нужно читать в одиночестве, — ржет Аська, закрывая книгу. — Ты, конечно, кадр с этими своими театрально-змеиными откровениями. Он там в итоге нагом окажется, как я помню. А Анька это, выходит, я?

У нее в руках свеженькая, только из доставки, еще пахнущая типографией книга с конкурсными рассказами. Есть там и мой. Ася уже читала его в электронном варианте и сейчас листает и разглядывает оформление. Оно, надо сказать, удалось — в зеленоватых тонах, довольно лаконичное. Просто пара на фоне Петербурга, но со стилизованным изображением змеиного хвоста, который, как бы вьется понизу. Я боялась, что будет что-то со страстно извивающимся нагом, сжимающим в объятьях жгучую красотку с минимумом одежды. И так название довольно спорное, хотя каламбур «нага» и «ненаглядной» мне нравится.

— Ага, — я тоже беру книгу и не открывая, держу, просто наслаждаясь самим фактом ее существования, — ну ты знаешь, как пишут "все имена и события вымышлены, все совпадения случайны".

— Ну не все, — не соглашается Аська, — на спектакле мы на самом деле были и пышки потом ели. А вот дальше да-а. Неукротимая писательская фантазия. А ты не боишься, что он прочитает? Или кто-то прочитает и расскажет ему? — она многозначительно кивает на мужскую фигуру на обложке.

— Боюсь до одури, — честно признаюсь я и плюхаюсь на кровать. — Даже не могу себе представить, что должен подумать нормальный человек, поняв, что стал героем романтического фэнтези.

— Да ладно, как раз нормальный все правильно поймет. Ты вдохновилась образом. Ну не поперло же тебя с его, страшно сказать, крокодила, который солнце проглотил, — Аська опять хохочет так, что начинают течь слезы. — Извини, но это правда очень смешно.

— Да-а-а, я тут страдаю, а ей, лишь бы ржать, — преувеличенно драматично восклицаю я и сама смеюсь. — Ой, ну и ладно. Ну не дураком же назвала, вполне себе нормальный образ. А медийная личность должна быть привычна ко всему.

Ася откладывает книгу в стопку к авторским экземплярам и потягивается, как кошка.

— Засиделись что-то, может, погуляем? Погода прямо весенняя питерская — одновременно жарко, холодно, ветрено и сыро, — она опять смеется и идет к шкафу за вещами.

Погулять -- это отличная идея. Проветрить разгоряченную голову. Потому что сколько бы мы ни смеялись, ни придумывали оправданий мне все равно безумно неловко. Но спроси меня кто-нибудь: «Сделала бы я так опять?», я бы, без сомнений, все повторила. Бывают истории, которые просто упрямо просятся на белый свет, и пока ты ее не напишешь, не отпускают. Да и неплохо вроде получилось.

Звонит телефон, незнакомый номер.

— Я вас слушаю.

Всегда незнакомцам отвечаю именно так, это сбивает возможных мошенников со скрипта, да и просто позволяет начать разговор на моих условиях. Как показывает практика, большинство людей не готовы услышать эту фразу.

— Лина Снежец? — голос в телефоне глубокий, бархатистый. Такие голоса не появляются у человека сами по себе, такой голос нужно ставить.

— Да, здравствуйте. Чем могу вам помочь? — мой собственный голос, наоборот, предательски пискляво прыгает вверх. Так всегда бывает, когда я волнуюсь.

— Здравствуйте, это…

Я даже не догадываюсь, я знаю, что прозвучит дальше, и больше всего хочу просто отбросить телефон в сторону и убежать. Пауза всего мгновение, но для меня оно длится годами. Бросает в жар, руки немеют, а сердце колотится в ушах. Но я лишь глубоко выдыхаю и откидываюсь назад на диване. Если уж мой организм от избытка впечатлений решит лишиться чувств, хоть падать недалеко.

— Максим Авдеев, — заканчивает голос в трубке, и мое сердце ухает куда-то ниже уровня мирового океана.

Неужели это действительно он? Чувствую себя какой-то одуревшей фанаткой. Нет, гораздо хуже, чувствую себя человеком, которого принимают за одуревшую фанатку. И не знаешь, что лучше — оправдываться, пытаться объясниться или уже плюнуть и будь, как будет. От нервов горло сводит судорогой, и я не могу выдавить ни слова, только прерывисто вздыхаю. Хоть бы не подумал, что я здесь разрыдалась!

— Извините, что беспокою. Но я купил одну книгу, — легкий смешок прерывает речь, — и подумал, было бы здорово получить ваш автограф. Ну и познакомиться.

Сердце, успевшее уже кое-как обвыкнуться, пробивает скальные породы, с шипением минует ядро Земли и устремляется куда-то в сторону Новой Зеландии.

Только не молчи, не молчи! Я мысленно ору на себя. Тоже мне писательница, двух слов связать не может. Скажи хоть что-нибудь. Ну хоть что-нибудь! И чем больше я молчу, тем страшнее сказать что-то и сложнее подобрать слова. Тем стремительнее пауза превращается в огромную черную дыру.

— Да, здравствуйте, — наконец выдавливаю я.

И меня отпускает. Словно взведенная до упора пружина вдруг ослабевает. Ну не съест же он меня в конце концов.

— Думаю, это отличная идея, — голос опять устраивает мне сюрприз. То ли из-за напряжения в горле, то еще по какой причине, но во мне прорезается что-то томное и тягучее, — в восемь у Гоголя, — повторю я и выключаю телефон.

А рядом по дверному косяку съезжает обессилевшая от смеха Аська.

— Что это было сейчас? Что за кошачьи воркования? — она меня передразнивает, еще больше занижая голос, — да, отличная идея, пригласите меня погулять, расскажите об искусстве, обнимите своими кольцами!

— Ася!

Вслед хохочущей Аське летит подушка, а я хватаю вторую и кладу себе на лицо, как будто это позволит мне спрятаться. Что я делаю вообще?

Делала я определенно какую-то глупость. Хотя бы, потому что, когда я подошла к памятнику, мне стали очевидны две вещи. Во-первых, нужно выбирать менее популярное место. А во-вторых, я запоздало сообразила, что видела Максима только пару раз и в гриме. Ну, рост, телосложение… Прямой нос. Мда, невелик фоторобот, а времени искать на сайте театра уже нет.

— Лина?

Зря переживала, он подготовился получше. Наверное, когда искал контакты, заходил на страничку в vk. Но и я его тоже узнаю. Да, действительно, он высокий и нос прямой, а еще короткие темные волосы и внимательные почти черные глаза. Меня опять начинает потряхивать от волнения. Делаю кучу ненужных суетливых движений, поправляю шарф, подкалываю волосы, достаю и надеваю тонкие перчатки. Как там? Если не можешь, что-то делать, просто притворись человеком, который может? Самое время опробовать этот метод.

— Максим? Приятно познакомиться, — я протягиваю руку, запоздало вспоминая, что успела надеть перчатки, а в них, вроде как, руку не подают. С другой стороны, вряд ли он кинется их лобзать, да и перчатки не ангоровые, чтобы пухом плевать. Так. Что-то я придумываю проблему на пустом месте. Забудь про перчатки!

Он чуть притягивает меня к себе, удерживая за руку, и смотрит в глаза, так что я забываю не только про перчатки, но и как меня зовут. Вот все-таки есть что-то в этом взгляде змеиное, не просто так я вцепилась в этот образ.

— Я давно не гулял по улицам Питера. Так что рад знакомству и возможности просто пройтись, — он не отпускает мою руку, а кладет себе на сгиб локтя, и мы идем куда-то в сторону набережной Мойки и Марсова поля. Максим рассказывает о театре, я изредка что-то спрашиваю, вспоминаю, свой небольшой опыт выступлений на сцене.

— Но основная деятельность у тебя сейчас писательская? — спрашивает он.

— Ага, в основном фэнтези, — отвечаю я, — но бывают и другие жанры.

— Да-а, это манит. Иные миры, расы, — говорит он, а глаза смеются так, что видно даже в тусклом свете фонарей.

Понимаю, какая тема пойдет дальше и опять чувствую неловкость. Правда, уже не настолько остро, все-таки страх в воображении оказывается куда больше, чем в реальности.

— А в рассказе ты была посмелее, — говорит он.

И все мое спокойствие летит к чертям.

— Это — образ. Не просто ты, как реальный человек, а сложная конструкция из тебя, твоей роли, моих представлений и фантазий.

— Лин, я правда понимаю, что образ и человек, на него вдохновивший, это не одно и то же. Честно. Но ты тоже пойми, это безумно странная и, чего таить, пикантная ситуация. И я тоже не могу так просто это игнорировать, — он смеется. — Вот, например, мне всегда было интересно, когда вы пишите откровенную сцену, как у тебя в рассказе, просто пишите и все? Отстраненно? Или как-то переживаете внутренне?

— По Станиславскому, — отвечаю я, и мы смеемся уже вдвоем. — Я не знаю, как пишут другие, никогда не обсуждала этот вопрос. Но, да, я переживаю ее, вживаюсь, стараюсь прочувствовать вместе с героиней, чтобы отразить ее ощущения.

— Прямо вживаешься? И фантазируешь? Так как я сейчас себе представил, да? — спрашивает Максим и так произносит «да-а-а», что у меня не остается сомнений, что он имеет в виду. А эти глаза? Это не глаза, это угли, причем из костерка, на котором жарят каких-нибудь особенно распутных грешников.

— Да! — отвечаю я и не могу сдержать дурацкую улыбку. Такая вылезает, когда я смущаюсь от чего-то приятного. — Иногда — да.

— А в этот раз? — допытывается он.

И мне приходится сдаться.

— В этот раз — да, — я все еще улыбаюсь, но уже больше от облегчения и какой-то бурлящей легкости.

— Ну у тебя и фантазия, конечно. Одно дело просто мальчик-девочка, но вот эти все змеиные штуки, особенно с хвостом.

— Да, — я машу рукой, — просто мальчик-девочка скучно. Уже надоело. А как раз то, что он наг это интересно. С одной стороны, есть психологическая часть, что она боится змей и этот страх усиливает эмоции. С другой, чисто практически у него гораздо больше возможностей. Я смотрела видео, где крупные змеи обхватывали людей, это же чистая мышца, такая сила. То есть наг может ее схватить, поднять, удержать, зафиксировать в какой-то удобной ему позе. И само вот это воздействие сжатием, думаю, должно быть очень интересно по ощущениям.

 Как всегда, переходя на какую-то увлекательную тему, я увлекаюсь рассказом, начинаю бурно жестикулировать и вообще чувствую себя то ли актером на сцене, то ли лектором. Но, поймав взгляд Максима, сбиваюсь с мысли. Даже дыхание перехватывает. Он смотрит заинтересованно, но так пронзительно, будто это не взгляд, а клинок. И что-то пугающее есть в нем, так что я невольно ежусь и замолкаю.

— Ты очень необычная, Лина Снежец, — говорит он так тихо, что я едва слышу голос. Мягкий, тягучий. Чарующий. Таким голосом вводят в транс. Он проводит ладонью по моей щеке, приподнимает за подбородок так, чтобы я смотрела ему глаза. И мне кажется, что я тону в них, как в черных водах Невы, что плещется сейчас у наших ног за серым гранитом.

Идем по Троицкому мосту, как по какому-то магическому лучу света, переброшенному через черную толщу реки и неба. От машин и вечно бушующего тут ветра очень шумно, говорить не получается, и я просто покрепче прижимаюсь к Максиму. Так странно, он меня напугал, но защиты и спокойствия я ищу у него же.

— Тут даже летом холодно, а сейчас так и вовсе до костей пробрало. Зайдем куда-нибудь погреться?

Я молча киваю. Состояние у меня какое-то странное, и предложи он мне сейчас не погреться в кафе, а пойти к нему домой, думаю, я бы также покорно и не задумываясь пошла. Мы заходим в уютное тепло, и наваждение исчезает.

Это одна из тех небольших кафешек, где всего пара столиков, и можно спрятаться в уютный уголок. Я тут первый раз, но подобные заведения похожи друг на друга. Здесь по-домашнему уютно, хозяева обычно сами тут работают и знают завсегдатаев по именам. Максим идет к стойке и приносит, к моему удивлению, не глинтвейн или кофе, а чай с молоком. Он пахнет пряно и сладко, так что сразу хочется попробовать.

— Надо оставить им хорошие чаевые, — говорит Максим, — казалось бы, что проще — сварить чай с пряностями и молоком, но мало в каком кафе могут вот так по запросу это сделать. Пей, — говорит он, придвигая ко мне высокую стеклянную кружку, в них обычно подают капучино. — Это очень вкусно и по такой погоде отлично помогает согреться.

— Масала, да? — я делаю глоток. Просто удивительно, как сочетается острота пряностей с нежной мягкостью молока.

— Традиционный индийский напиток, — кивает он. — А ты немного знакома с индийской культурой? Наги, кундалини. Может быть, тантра?

Смотрит испытывающе, будто провоцирует. И я немного теряюсь, не зная, как лучше ответить. Перевести в шутку? Честно сказать, что тех знаний — кот наплакал? Признаться, что его змеиный танец с Нагайной, напомнивший мне тантрический секс, и стал исходной точкой для всей этой ситуации?

— Очень поверхностно, — наконец говорю я, — но достаточно, чтобы знать, что тантра — это гораздо более широкое учение, чем его представляют в современной западной культуре.

— Сводя все многообразие экстатических практик к одной, — согласно кивает Максим. — Хотя, не будем спорить, весьма приятной.

Я опять смущаюсь и пытаюсь спрятаться за кружкой с чаем. Одно дело абстрактные рассуждения, и совсем другое вот так, когда любая фраза содержит в себе невидимое «как в твоем рассказе». А что, если содержит только для меня? И я вообще надумала себе всю эту ситуацию, а он просто обсуждает индийскую культуру, как образованный человек?

— Да. Ты что-то говорил насчет автографа? — перевожу я тему. — Признаться, это первый раз в моей писательской практике. Пока моими подписями интересовались только всякие банки да МФЦ.

— Ну вот, а книги-то нет, — неловко улыбается Максим, — я же сразу после работы пришел, а она дома. В общем-то, можем отложить это на следующий раз. А можем поехать ко мне, — последнее предложение он говорит тише, как будто оставляет мне выбор услышать его или нет.

— И ты, как джентльмен, приглашая леди посмотреть гравюры семнадцатого века, покажешь ей гравюры? — вспоминаю я старую шутку.

— Боюсь, я не джентльмен, — качает он головой и улыбается, глядя из-под ресниц.

«Боюсь, что я — леди» так и вертится у меня на языке, но я молчу. Потому что в этот раз я не хочу ей быть.

Мы выходим на улицу, разгоряченные пряностями и разговором. Прохладный ветер даже приятен. Неспешно идем к набережной и спускаемся по гранитным ступеням к причалу. Максим обнимает меня, защищая от холодного ветра, тепло дышит в затылок. Черная вода с золотыми кляксами огней плещется у ног. Смотрю, как завороженная, на ее танец, и не успеваю понять, когда темная глубина реки сменяется такой же манящей бездной его глаз. Неужели у человека могут быть такие глаза? Чувствую спиной холод гранитного ограждения и даже на мгновение пугаюсь, так сильно Максим сжимает меня в объятиях. Но поцелуй неожиданно нежный, долгий, такой, что начинает кружиться голова и я радуюсь, что он обнимает меня так сильно. Его поцелуи, как тот пряный чай. То же сочетание жгучей остроты и нежности. И также мне хочется еще и еще.

И не только мне. Объятия Максима становятся все сильнее, касания все горячее, поцелуи такие жаркие, что, мне кажется, они везде. Губы, шея, ямочки ключиц — все горит. Он стискивает меня в своих руках так, что нечем дышать. И я чувствую, что балансирую где-то на краю, на волосок от того, чтобы запаниковать и начать вырываться. Или наоборот…

Но что именно наоборот, не успеваю понять. Он расстегивает на мне куртку и резкий, холодный порыв ветра приводит в себя. Все-таки не лето на улице, да и причал на Петроградской набережной -- не лучшее место, чтобы обниматься.

— Может, вызовем такси? — спрашиваю я, вдыхая терпкий, древесный запах парфюма.

— Да, такси, — отвечает Максим. Его голос какой-то пустой и отстраненный. — Знаешь, ты езжай домой, а я потом позвоню. Какой у тебя адрес?

Я автоматически отвечаю, но не могу избавиться от ощущения нереальности происходящего. Что, черт возьми, случилось? Что с ним? Или это со мной что-то не так? Я что-то не так сделала? Или я сама какая-то не такая?

Машина подъезжает через пару минут, и все это время мы говорим о какой-то ерунде. Максим отвечает невпопад и думает о чем-то другом. Когда подъезжает такси, я вижу промелькнувшее на его лице облегчение.

Водитель пытается завязать со мной разговор, но, устав от моих «угуканий» в ответ, отстает. Не в силах больше сдерживаться, я чувствую, как по лицу текут слезы. И дело вовсе не в том, что я еду домой, а не к нему. Нет. Просто это было так резко, так внезапно и обидно. Слишком обидно.

Спустя час мы сидим с Аськой на маленькой кухоньке и пьем компот из сухофруктов. Кофе ночью вредно, от предложения выпить чай у меня чуть не случился нервный припадок, а прочие напитки у нас водятся слишком редко. Вот и сейчас, кроме компота, ничего не было. Да и напиток в этом деле -- штука вторичная, главное — разговор. Он шел по стандартной схеме, Аська пыталась меня успокоить, а я страдала.

— Ну почему, почему он так сделал? Он же сам позвонил, сам вот эти все темы заводил, сам, — я вздохнула, — поцеловал. А потом, раз и как будто я ему стала неприятна. Но я не понимаю, я ничего такого не делала… Вроде бы. Может, он куртку расстегнул, а я толстая? — я горестно попыталась собрать складку на животе.

— Нормальная ты, — пихнула меня в бок Аська. — Не сомневайся, у мужиков на это дело глаз наметан. Он тебя еще в кафе прекрасно разглядел и, по-видимому, его все устроило.

— Ну а что тогда? В туалет захотел, а потом не знал, как признаться? Или внезапно вспомнил, что у него обет воздержания?

— Ну, может, и вспомнил. Ты только подыши, компота выпей. Но, может, он женат? Или девушка есть? Сначала думал действительно просто познакомиться. Потом занесло. А когда ты про такси сказала, очнулся.

— А зачем тогда домой звал?

— Не знаю! Может, шутил так, флиртовал. Может, думал, что скажет про дом, а потом предложит к тебе или в отель.

— Как это все ужасно звучит, — я с отвращением отставила компот, — отель, жена... Перепихульки на раз. Зачем я вообще решила написать этот рассказ. Ведь было же понятно, что писать про реального человека — плохая идея.

— А зачем написала, если понимала?

— Не могла не написать. Веришь, оно прямо из меня лезло. Как Чужой.

Мы грустно смеемся. Хорошо, когда рядом есть подруга, с которой можно посмеяться над бедами. Хорошо, но недостаточно. И когда мы все-таки разбредаемся по своим комнатам, печальные мысли опять наваливаются, как камни. Я еще долго не могу уснуть, ворочаюсь, обнимая подушку. А на душе так пусто и холодно, будто вместо горячей крови в моих венах плещется черная глубина его глаз.

Следующие дни проходят как в тумане. Не признаюсь себе, но все еще надеюсь на что-то. Не знаю даже на что, просто на что-то хорошее. Но с каждым днем, с каждым часом эти надежды тают. А я все больше уверяюсь в том, что я все себе придумала. Навоображала так же, как и мой рассказ. Ну позвонил, познакомился. Пусть даже поцеловал. По факту это один вечер, несколько часов. Ничто. Он давно забыл, как меня зовут. А для меня это целая история, к сожалению, существующая лишь в моем воображении. Ну и ладно. На то я и писательница, чтобы воображать.

Кстати, о писательстве, пора собираться на творческую встречу. Даже не знаю, повезло мне или нет, что ее решили проводить в Питере, а не Москве. Хотелось бы, конечно, выбраться, проветриться, погулять по бульварам и Арбатам. Зато не нужно куда-то ехать и тратиться. Писательский труд особенно на его начальных этапах — скорее увлечение, чем заработок.

Решаю прогуляться от Васьки до Гостинки пешком, но довольно быстро жалею об этом. Вот дернуло же меня писать, мало того, что о реальном человеке, так еще и о реальных местах. Но теперь уже нечего метаться, переходить на другую сторону или подъезжать пару остановок. В конце концов, это одно из моих любимых мест в городе, не буду же я вечно избегать Большую Конюшенную или аллею с памятником Гоголю только потому, что сама же и наделила их особым смыслом. Со временем все развеется.

Вот и книжный. Но сначала прохожу чуть дальше в одну из старых аптек с витражными окнами и покупаю бутылочку минералки. По опыту знаю, что в зале для презентаций на третьем у них обычно душновато. Так странно, я столько раз там бывала на презентациях книг других авторов, а теперь буду одной из них сама. Хорошо все-таки, что это сборник и нас много, даже если придет только по паре подруг, уже будет непустой зал.

Рассиживаемся рядком на диванах. Обсуждение начинается, и я постепенно расслабляюсь. Людей пришло довольно много, но большая часть, конечно, интересуется нашими творческими флагманами — уже популярными авторами.

— Лина, — спрашивает меня девушка из зала, — у вашего героя есть реальный прототип, знает ли он, что стал героем рассказа? Как к этому относится?

И все мое хорошее настроение улетает в трубу. Ну что ж, я знала, что об этом почти наверняка спросят. Беру микрофон, судорожно пытаясь сформулировать что-то одновременно честное, необидное для меня и незазорное для него.

— Прекрасно относится, — раздается голос откуда-то из глубины зала.

Из-за яркого света ламп не вижу кто там, но узнаю голос. Узнаю и запрещаю себе узнавать.

— Может быть, в первый момент я был несколько удивлен, но в любом случае приятно, когда человек может выразить свои эмоции столь изящным образом, как это удалось Лине.

Максим выходит вперед и все внимание нашей преимущественно женской аудитории концентрируется на нем. Слышу бегущий по залу шепоток. Оживляются ведущие, почуяв интересный контент. То в одном, то в другом углу зала начали подниматься руки, готовясь обрушиться десятком вопросов.

— Нет-нет, чудесные владычицы золотого пера и их поклонницы, — качает головой он, — боюсь, я не смогу продолжить общение. Но, как в лучших традициях столь любимых вами романов, я похищу прекрасную незнакомку прямо с бала.

Я сижу, окаменев от неожиданности. Что вообще происходит? Как я должна понимать и реагировать, и почему не позвонить, зачем эта показуха? А он стоит у небольших ступеней, ведущих на сцену, и так смотрит на меня, что я просто встаю и иду. Потому что в жизни бывают моменты, когда, даже если кажется, что ты делаешь огромную глупость, все-таки лучше ее сделать, чем потом всю жизнь жалеть, что не сделала.

Беру его за ладонь и понимаю, что у меня дрожат руки. Ведущий что-то говорит, зал шумит аплодисментами, а я почему-то чувствую себя бесконечно глупо и неловко. Я так долго злилась и горевала, что сейчас чувствую себя опустошенной. Мы идем мимо высоких стеллажей с книгами к лифту. Я его знаю, там нет кнопки «стоп» и у нас будет всего мгновение одиночества перед шумным и людным залом первого этажа.

И Макс целует меня. Очень быстро, даже не касаясь руками, просто прижимается губами к моим. Но не суетно, а как-то трогательно.

— Пожалуйста, только дай мне объяснить.

— Объясняй.

— Я не могу. Не могу вот так. Поехали ко мне? Если боишься, давай к тебе. Но только чтобы никто нам не помешал. Совсем никто, понимаешь? Это очень важно.

Мне ужасно хочется «взбрыкнуть». Дать ему пощечину, закричать, расплакаться. Разве так можно? Сбежать без объяснений, пропадать неделю, а потом явиться, как ни в чем не бывало, да еще и с капризами — тут я говорить не буду, там не хочу? Раздражение и возмущение вскипают, как пена в супе. И как пену я стараюсь сбросить их со своих мыслей. Если уж на то пошло, послать его я всегда успею.

Едем в такси, и меня все больше разрывают противоречия. Максим гладит длинными прохладными пальцами мою ладонь, но я отдергиваю руку. Черт, я все еще злюсь!

Молча поднимаемся в квартиру. Она неожиданно стильно и со вкусом обставлена, вряд ли съемная. И, замечаю я к моему великому удовольствию, вряд ли тут обитает женщина.

— Теперь нам никто не помешает? — спрашиваю я с вызовом. Интересно, что же там такое важное — страшное, что нельзя было сказать раньше, и что нужно было улепетывать и не показываться неделю.

А он молчит. Молчит и смотрит на меня так, что мне становится страшно. Он какой-то другой. Меняется взгляд, выражение лица и даже пластика тела. Меня пробирает озноб. Может, он вообще маньяк? Сначала пожалел, а теперь все-таки решил добить? Глаза, не мигая, следят за каждым моим движением. Такие же бездонные, как Нева той ночью. И хоть сейчас Максим даже не касается меня, я вспоминаю миг на пристани, когда мне показалось, что я задохнусь в его объятиях. Но на этот раз, вновь оказавшись на грани паники, я понимаю, что было с другой стороны страха. Доверие.

И я разрешаю ему быть любым. Странным, страшным, невозможным.

А себе разрешаю принять это.

И он меняется. Черные глаза разрезает вертикальный зрачок с золотой окантовкой. Спина судорожно выгибается, плечи становятся еще шире, а сам Максим будто еще прибавляет в росте. Я смотрю вниз, уже понимая, но запрещая себе осознать, что там увижу.

Хвост. Извивающиеся золотисто-черные кольца, стелящиеся по полу.

У меня сердце стучит в ушах, а в голове появляется знакомая «ватность» и холод — предвестники потери сознания. Нет. Если я сейчас грохнусь, он точно сбежит и на этот раз навсегда.

— Все-таки я удивительно проницательный человек, — со смехом шепчу я и падаю в обморок.

Прихожу в себя я на разложенном диване, почти раздетая и с заботливо подоткнутой под ноги подушкой. Максим сидит рядом. Я против воли смотрю вниз, но там только вполне привычные ноги. Мне примерещилось, что ли, от страха?

— Сильно испугалась? — спрашивает он, а я все еще отказываюсь верить в реальность случившегося.

— Меньше, чем когда ты сбежал и пропал, — не удерживаюсь от колкости я.

— Понимаешь, — он делает паузу, подбирая слова, — моя иная ипостась имеет собственную волю. Желания. Ты понравилась не только мне, ты понравилась ему. И я понял, что не смогу его удержать, когда мы останемся одни. И какая бы ты ни была проницательная, но, мне кажется, если во время жарких объятий девушка вдруг увидит рядом с собой неведомое чудище, — он вздыхает. — Я не хотел тебя напугать. И не знал, как вообще можно в этом признаться.

— Как видишь, не напугал, — я еще обижаюсь. — Лучше бы ты сразу сказал, чем заставлять меня, — хочу сказать «страдать», но это как-то слишком драматично, и я смягчаю, — печалиться.

— Я чуть не обернулся прямо там, на улице! Ты понимаешь вообще, как я живу? Это не так просто скрывать. Я привык все контролировать и больше всего смену облика. А ты, — он качает головой, и я вижу смесь восхищения и негодования, — ты просто выбила почву у меня из-под ног. Когда я увидел твой рассказ, был уверен, что ты знаешь. Что ты тоже кто-то из других. Но ты оказалась человеком! И так об этом говорила, будто знала все мои секреты и желания. Наши желания.

Его голос опять становится бархатным, обнимающим словно нежное постельное белье, а глаза наполняются мерцающей темнотой. Теперь я понимаю, что это значит. И не боюсь.

Он склоняется ко мне одним неуловимым плавным движением, а я замираю, когда кожи касается шелковистая чешуя и мои бедра обхватывают тугие кольца. Одновременно безумно страшно и возбуждающе настолько, что трудно дышать. Сильный длинный хвост скользит по моим ногам. Я готова закричать, но лишь шепчу что-то бессвязное. Может, прошу о помощи, а может, умоляю не останавливаться.

Максим так понимающе улыбается, будто знает обо мне все. Я отражаю эту улыбку, позволяю ей забрать меня полностью, погружаюсь в нее. И закрываю глаза. Я хочу чувствовать так остро, как это только возможно. Тугие мышечные кольца держат меня, как в коконе, раскрывая перед ним, обнажая самые беззащитные места. Первое движение такое острое, болезненно-сильное, что я не могу сдержать стон.

Это не просто секс. Это медленные ритмичные морские волны. Они накатывают одна за другой, неторопливо и неотвратимо. Каждая ошеломляет меня и убегает, оставляя в ушах только шипящее, как уходящая волна, дыхание нага. Хаа..

Я чувствую себя уже не человеком, а каким-то пульсирующим комком удовольствия. Оно поднимается во мне в такт с ударными волнами, все выше и выше, пока не обрушивается сокрушительным цунами. Но я не тону в беспамятстве, я раскрываюсь, как цветок навстречу миру.

А наг обнимает меня, бережно обхватывая кольцами, и мы сплетаемся воедино.

Просыпаюсь я поздно. Максим спит, откинувшись на спину, и дышит так глубоко и медленно, что я пугаюсь и прислушиваюсь, ловя дыхание.

Толстый хвост обнимает меня за пояс, спускаясь по ноге. Осторожно провожу ладонью по нему, чувствуя, как отзывается под пальцами каждая мышца. Впервые в жизни вид этой шелковистой, покрытой ромбовидным узором чешуек кожи не вызывает у меня страха. Даже наоборот.

Я улыбаюсь, целуя спящего нага в уголки губ, нежно кусаю тонкую кожу на шее. И слышу, как учащается его дыхание — предвестник будущих волн прибоя, и чувствую, как горячо и трепетно отзывается пробудившийся внизу живота цветок.

 * * *

Спустя пару часов мы все-таки сидим за столом, пьем кофе и едим бутерброды из того, что удается найти в холодильнике.

— На, с ветчиной и клубничным джемом, вкуснятина, —протягиваю я Максиму тарелку.

— Знаешь, если бы ты вот это предложила мне раньше, я бы сразу понял, что нагом тебя не удивить, — смеется он, но пробует. — Странно, но это правда вкусно.

— Писатель всегда должен быть открыт новому опыту, — парирую я, подхватывая второй бутерброд.

— А про нас ты тоже напишешь?

— Рассказ?

— Нет. Большую-большую книгу, — говорит он и целует меня. Жгуче остро и сливочно нежно.