Ненависть и свет между нами

1

– Возьми-и-и, возьми искру, – хрипло провыло сбоку и из зловонной  подворотни ко мне бросилась куча тряпья, протягивая едва светящиеся на кончиках пальцев руки, покрытые пятнами тлена. – Возьми, за пять мигов, за три возьми.

Я шарахнулась, выскочила из проулка, куда по глупости свернула, и едва не сбила с ног какого-то парня с уставшими глазами. Удержался, удержал меня и пнул попрошайку. Та или тот завыл, заканючил, как воют на лунный круг падальные псы, и, скрючившись, отполз глубже в тень, где продолжал тихо скулить. Ныл на одной ноте, будто сквозняк в щели.

– Нормально? – встряхнул меня нежданный помощник.

Я закивала, торопливо выдергивая себя из его рук, но он и не держал особенно. Двигался вяло, словно спал на ходу.

– Ты как с Неба свалилась… Зачем полезла в Переулки? Дорог мало? 

Его глаза с расширенными зрачками, в тонкой сетке лопнувших капиляров смотрели насквозь и мимо. Пьян? Или принял что-то? Тогда он так же опасен, как больной тленом.

– Ты работаешь? – зрачки, едва различимые на темной радужке, будто собранной из осколков, сжались, сфокусировавшись на узком вырезе выходного ученического платья.

– Что?

– Ты не мельда?

– Дурак! – Я бросилась прочь. 

Этот… принял меня за торгующую телом, но мне было уже все равно. Я окончательно потерялась и вряд ли теперь самостоятельно найду станцию кабины, с которой сошла по глупости. Стоило просто дождаться обратный рейс. Но там была такая давка. 

Сначала меня оттеснили к краю платформы, потом я зачем-то спустилась посмотреть на рынок, что помигивал цветными огнями на палатках, а потом… Потом я уже не знала, где я. Я никогда прежде на спускалась ниже Центра. Мы с подругами ехали в погулять Сады после Школы. На одном из уровней вошло много людей и мы разделились. Потом я нашла свободное место на скамье, села и уснула. Я устала и плохо спала накануне, снова видела во сне день отбора. Проснулась только, когда кабина вздрогнула и механический голос, хрипнув, сказал: “Конечная”.

Станция не одна, нужно просто спросить у кого-нибудь не слишком отвратительного, где ближай…

– Приве-е-ет, светлячок, – прозвучал голос, и тело заныло от сладкого озноба.

Илфирин. 

Словно из теней соткался. Высокий, гибкий, красивый. Слишком красивый. 

Встретить вечного внизу еще чуднее, чем угодить сюда самой. Хотя, что я знаю, кроме Школы и Общего дома? Зато я знаю только одного владеющего голосом, который так растягивает слова. Узнала по голосу и зыбкому образу, отраженному в стекле, который видела раньше. Нетленный Фа-Лод.

Он пах цветами и солью, узкое лицо, звезды-глаза, волосы, как самая темная ночь. И сиял. От его кожи исходил свет, словно сочился сквозь невидимые поры. Игра искр завораживала.

– Заблудилась, ясная? Эф-Феррат не закрыл клетку и его светлячки разбежались?.. – рассмеялся он.

Смех выламывал волю, но меня учили сопротивляться Голосу, и я старалась изо всех сил. Разве вечным разрешено использовать Голос вот так, в открытую? Или дело в том, что мы Внизу и здесь правила другие?

– Я тебя знаю? Мне кажется, что я видел тебя раньше. Помню твой запах…– Звезды-глаза блеснули рубином, губы, чувственные, яркие, больше подошедшие бы девушке, приоткрылись, кадык на шее дернулся, словно илфирин глотнул. – М-м… Изумительно. Изумительно знакомо… Помочь тебе, светлячок? 

Когда он успел взять меня за руку своими тонкими, гладкими, как шелк, пальцами?

– Хочешь, отвезу обратно? – сладко пел вечный, обволакивал голосом, обычным, но не менее чарующим, обещал наслаждение звездами глаз, пальцы с длинными темными ногтями скользили по запястью, будто он рисовал мне по коже острой кисточкой, широкие ажурные кольца мерзко поскрипывали, касаясь друг друга. – Тебе придется угостить меня. Ты же понимаешь?

– Вот ты где! Шалава… Не успел два шага отойти, как уже предлагаешь себя первому встреч… Простите, нетленный, моя гулящая жена вечно приключений ищет. Сладкого вечера.

Меня грубо дернули, бесстыдно схватив пониже спины, обслюнявили шею, а затем сгребли за волосы на затылке.

– Потаскушка! – разорялся невидимый мне хозяин грубых рук и волок прочь по улице, а когда наконец отпустил… – Сказал же, домой иди, вот бедовая…

Парень, на которого я выскочила из подворотни, потер мутноватые глаза. Он вовсе не был пьян, просто вымотался.

– Ты и правда оттуда. С Неба. Сразу не понял… Только потом сообразил, что пахнешь, как эти… – он грубо выругался и сплюнул в сторону. 

Кто “эти”? Мельды, за одну из которых он меня сразу принял? Или “эти” – жители Неба? После голоса илфирин голос нижника резал слух и хотелось уши закрыть, чтоб не слышать. А он все говорил раздраженно и зло:

– Что здесь забыла?

– Потеря… Я потерялась… Я… 

Даже собственный голос звучал ужасно, но это от того, что я, растерявшись, почти поддалась. Илфирин был сыт, более чем сыт, просто баловался. Я в тот момент была ему как десерт после ужина: полюбоваться, ковырнуть ложечкой, лизнуть взбитый в пену крем, раздавить губами ягодку и оттолкнуть блюдце. 

До меня только начало доходить, что могло произойти, если бы не этот парень. В груди дернулось, я вдохнула.

– О! Не ной только ладно? Стой ровно. 

На плечи легла тяжелая кожаная куртка, придавив, будто мало мне было подступающей паники от того, что я понятия не имела, как быть, куда идти и что делать, если этот “спаситель” тоже пожелает приз за спасение.

Окутавший меня запах был странный: снаружи приторно-сладкий и терпкий, так пахнет дым от погребальных курильниц, а внутри – горький, как вкус лимонной кожуры, и такой же… яркий.

Парень потер переносицу, надавил в уголки глаз, полез в карман накинутой на меня куртки, что-то достал, положил под язык и буркнул:

– Идем. Связался с тобой…

Не разобрать, чего в его ворчании больше, раздражения или досады, что он со мной возится, вместо того, чтобы идти, куда он там шел. Домой? К мельдам? В одно из этих пугающих воплями, запахами и кричащей отделкой заведений, которых я так старательно избегала, что теперь не пойму, в какой стороне от станции, где по глупости сошла. 

Вверх смотреть бесполезно, над головой если не решетки и платформы, то плотный облачный слой. Настолько плотный, что вряд ли солнечные лучи сюда хоть когда-то заглядывают. А если и заглядывают, то так же теряются в хаосе нагромождений из железа и пласта.

Зато режущий глаза пустосвет брызжет отовсюду. С вывесок, рекламóроков, комков гирлянд и стеклянных груш с витком спирали внутри. От последних, чуть желтоватых, пустосвет хотя бы по цвету похож на настоящий.

Было не понять, утро или вечер, а может уже вообще ночь, и меня хватились, но капля в ухе эмфона молчала, как и мое ощущение времени. Оно сбилось совершенно, вместе с чувством расстояния и направления.

– А ты везучая, будто тьмой поцелованная, св… светлячок – запнувшись, сказал парень и хрипло рассмеялся нелепому сравнению. – Так далеко убежала и даже не попалась никому на зубок. Почти что.

После того, как подробно выспросил, где я сошла, “спаситель” велел не трепыхаться и не орать, прижал меня так, что я оказалась у него под рукой, спеленутая курткой, как в коконе, и мы пошли. 

Он повел. И я надеялась, что к станции, а не к себе или еще куда.

Когда он говорил, наклонялся к самому уху. Мне было неприятно, ведь его дыхание, не слишком свежее изначально, а может от той штуки, что он в рот закинул, касалось моей кожи. Это вызывало дисонанс с запахом, который прятался внутри куртки и сочился из-под рубашки с задранными до локтей рукавами. 

Предплечья, жилистые, сильные, выглядели грубыми, под кожей упруго перекатывались мышцы. Рисунок из хаотично пересекающихся темных линий, фигур и знаков, который я, обомлев на миг, сначала приняла за пятна тлена, тоже двигался, будто живой.

А кисти были красивые. Красивой формы. Но с со сбитыми костяшками и синеватыми у основания ногтями. Это несоответствие тоже дразнило. Как запах. Вдруг захотелось потрогать, чтобы понять, что глаза не обманывают. 

Безрассудство.

Хватит с него того, что пока мы шли, лавируя среди прохожих, таких странных и непонятных, шумных, грязноватых, одетых не пойми во что, он прижимался ко мне, как… как к мельде.

Я коротко и неглубоко подышала, восстанавливая внутреннее равновесие, чтобы прогнать слишком будоражащие эмоции, и сбилась под его пристальным взглядом. Нижник будто прислушивался к тому, что я делаю.

Платформа кабины, та самая, с которой началось мое нелепое путешествие, была пуста. Я бы не узнала это место, даже если бы сама сюда вернулась, потому что рынка и след простыл. Только мусор по углам, исписанное гравизами грязное ограждение и копошащиеся у утилизационных баков тени. Еще внизу, почти под лестницей, по которой мы только что поднялись, стояли… люди. Четверо. Наверное, тоже ждали кабину. 

Только бы не пришлось ехать с ними. “Спаситель” заберет куртку, и мое платье, чудом, как сказал парень, не выдавшее меня раньше, уж точно выдаст сейчас. Слишком оно… другое. Верхнее плотное с высоким строгим воротником, с разрезами на рукавах до плеча и на юбке до середины бедра, чтобы было видно нижнее из летящей струящейся ткани. На некоторых девицах на улице, по которой мы шли, были наряды похожего кроя, только более открытые и яркие. Не удивительно, что когда я выскочила…

– Мор, – произнес он. – Морион. Это мое имя. Мор Хо-Лайне. 

И руку протянул, как нарочно, будто знал, что мне из любопытства хотелось его потрогать. Темные глаза больше не были мутными, но и трезвым парень не выглядел, наоборот.

– Эмфон есть? Дашь свой код? – продолжил он, поняв, что касаться его пальцев я не стану.

– З-зачем?

– Вдруг поговорить захочу? Светлячок… Красивая. 

Улыбка дрожала на губах, в темных зрачках лихорадочно поблескивало. Длинная челка, чуть вьющаяся то ли сама по себе, то ли от того, что волосы выглядели не слишком чистыми, прятала половину лица в тени. Той же рукой, что протягивал для знакомства, Мор сдернул с уха простенькую клипсу. Пришлось снять свою ученическую алмазную каплю и поднести, чтобы устройства обменялись ИД-кодами. 

– А твое? Имя? Как?

– Я… 

Отвечать мне не хотелось совершенно. Но тут в транспортном колодце, пронизывающем несколько десятков уровней, загудело, двери разъехались, и все тот же механический голос прохрипел: “Конечная”.

– Кабина, – сказала я, принялась стаскивать куртку, но парень, качнул головой, бросил короткий взгляд назад, подхватил под руку и сам повел меня к трубе колодца. 

Те, что ждали внизу лестницы, быстро поднимались.

– Оплати полную, – коротко бросил Мор, сдернул куртку у меня с плеч, втолкнул в кабину и, когда я, едва не упав, ступила внутрь, тут же развернулся лицом к подошедшей четверке, встав так, чтобы загородить собой вход. 

Прижал куртку плечом, сунул руки в карманы, качнулся. Грубые ботинки блеснули металлическими шипами.

– Места нет, – произнес он и дернул головой, будто у него шею свело. Мышцы на руках и спине заметно напряглись, от рисунков на коже заструилась темная дымка, и нижники шарахнулись, как от проклятого, тут же передумав ехать.

Дверь в кабину закрылась. Сначала внутренняя, прозрачная, затем внешняя, матовая, но парень успел посмотреть до того, как створки сомкнулись. Вместо глаз зияли черные провалы с тлеющими в глубине мертвенно-синими огнями.

Темный. Некромаг.

А я и правда – везучая. 

Нажала на схеме код станции, выбрала полную оплату и поднесла браслет. Терминал, сожравший разом почти пять десятков мигов, щелкнул, кабина плавно качнулась вверх. Придерживаясь за стенку, я села на скамью, привалилась плечом к шершавому покрытию кабины и принялась следить за сменяющими друг друга цифрами уровней. Надеюсь, еще не слишком поздно, и я не опоздаю. Если опоздаю – проверят и браслет, и эмфон, а там ИД-код, которого быть не должно, потому что нам запрещены личные контакты вне Школы, как и спускаться Вниз.

От станции к Общему дому я шла пешком. Если бы взяла эммобиль – превысила бы положенный на день лимит, а это отметка и очередной повод для проверки, которая мне совсем не нужна. 

Сначала торопилась, потом перестала. Наставник все равно узнает, но это будет не сейчас. Сейчас я хочу к себе, спрятаться, снять платье, пропитавшееся запахами Низа и парня, что помог. 

Нужно забыть. Этот вечер и это имя. Жаль номер из эмфона не стереть…

Солнце опустилось низко, алые блики плясали на шпилях Чертогов вечных, подкрашивали розовым вату облаков. Я дышала, воздухом, светом, любовалась теплыми лучами светсфер, вспыхивающих в древесных кронах. Наслаждалась тишиной. После Низа здесь было так тихо, что казалось, я слышу, как шуршат травой и листьями опускающиеся сумерки. Целый парк вкрадчивого шороха, теплых лучей, бликов. А потом я заметила его.

Вечный Вид-Арен стоял под деревом, протянув узкую кисть под луч розоватой светсферы. Вокруг луча танцевал мотылек, пепельные крылья касались света, вспыхивали бледным золотом. Илфирин смотрел, как я иду, и тишина делалась гуще с каждым шагом. 

Это был первый нетленный, которого я увидела в Навьгорде. Утро тогда только брезжило, нас высадили на площадке перед Школой, и у меня кружилась голова от высоты и непривычно редкого воздуха. Он стоял вполоборота, странно одетый, тонкий, высокий, коротко стриженый. А глаза — прозрачные. Я видела эти глаза несмотря на расстояние, разделяющее нас, и рассветные сумерки, казалось, не просто отражаются в них, а из них и появились.

Сейчас было почти так же. Только не сумерки растекались по парку из его глаз, а тишина. Тишина, у которой есть звук. 

Я приблизилась, остановилась в трех шагах, как надлежит, поклонилась, и собралась произнести приветствие, но вечный сомкнул кисть и приложил палец к губам. Луч пропал. Похоже, Вид-Арен сам сотворил его, чтобы приманить мотылька. Куда делся мотылек, я не заметила. 

Илфирин чуть качнул головой на выход из парка, за которым была Школа. Общий дом дальше, за ней. Я снова поклонилась, поблагодарив за предупреждение поторопиться, а он разжал пальцы и дунул. Блеснуло. Уснувший в ладони вечного мотылек встрепенулся и, рассыпая золотистую пыльцу, порскнул вверх.

Когда я вновь посмотрела под дерево, нетленного там уже не было. Ушел, свернул тишину, как плащ, и унес с собой. А сумерки остались и сделались гуще. Мне и правда следовало поторопиться.

Обогнув Школу и не особенно глядя по сторонам я почти бегом пересекла площадку, чтобы перелезть через невысокую ограду, отделяющую двор Школы от сквера, за которым находился Общий дом. Так было быстрее, чем обходить по дорожкам. Но едва примерилась перелезть, забросив ногу, увидела эммобиль. Очень сложно не заметить мобиль алого цвета на вымощенной белым камнем стоянке, но у меня получилось.

Анеле…

Это особое свойство Голоса – говорить беззвучно вместе с эмоционально окрашенным образом и повелением. Так что я застыла в нелепой позе, а наставник стоял на крыльце Школы и видел мой стыд так же хорошо, как я, не оборачиваясь, видела, что сейчас на нем не та одежда, что была днем, волосы свободно стекают по спине, а блики от светсфер играют на гранях забранной в металлический панцирь руки. От плеча до кончиков пальцев. 

Он держал меня. Взглядом. Как тисками фаланг из серебра и металла. Красивое, холодное, острое. 

Простите, наставник. Я гуляла. Я увлеклась. Я…

Подруги, кабина. Парк, тишина, свет, мотылек. Нетленный.

Заблудилась, ясная?..

Нетленный… Вид-Арен. Короткие волосы, странная одежда. Рука, луч света, палец поперек бледных, плотно сомкнутых губ, мотылек.

Образы скользили непрерывно, свернувшись кольцом. Но лучше бы я сосредоточилась на парке. Получилось? 

Лучше. И нет. Завтра.

Острое придавило кожу под подбородком, вот так, не касаясь,и отпустило.

Отпустил.

Я со стоном разогнулась. Тело затекло. Ныли мышцы. Я навалилась на ограду, оглянулась. Крыльцо Школы опустело. Стоянка тоже. 

Завтра. Завтра он войдет в класс и я все ему расскажу. Сама. Потому что нетленный Эф-Феррат, мой наставник, но я принадлежу ему не только как ученица его Школы. Я принадлежу ему вся. Он хозяин оазиса, в котором я родилась, одного из многих, где растят людей со светлым даром, а потом увозят, чтобы научить отдавать. Благодаря этому свету живут илфирин, благодаря этому свету живет Навьгорд, благодаря этому свету живет наш мир. Свет держит его. 

В моей комнате ничего нет, только кровать, стул, стол, шкаф с одеждой, узкая дверь в небольшую ванную. Никаких занавесок, картин или ковриков. Это не дом, всего лишь место для сна, но здесь мне спокойно. Я могу спрятаться, снять пропитавшееся чуждыми запахами платье, сунуть его в утилизатор, постоять под душем ровно три минуты, вытереться, смотреть, как исчезают с пола брызги, просачиваясь сквозь покрытие. Оно теплое. Мне нравится ощущение тепла на босых ступнях и чистоты. Потом выйти в комнату, лечь, закрыть глаза и оказаться дома, не думая о том, что было за день.

Но.

Было.

Подруги, кабина, рынок под лестницей и радужные блики, толчея, паника, бродяга, Фа-Лод и Мор, парк, тишина, свет, мотылек, тонкий палец поперек бледных губ…

Сначала разжались три, потом четвертый. 

Начало. Вступление без первых нот.

Три, четыре.

Меня зовут Анеле Ренат, я – светлячок.

От автора. Знакомимся с героями. 

 Это темное королевство Нодлут после Падения

Для тех, кто еще не видел.

💥 💥 💥 💥 💥 💥 💥

История участвует в литмобе “”.

Найти уже стартовавшие и стартующие позже книги можно будет или нажав на картинку

1

– Анеле, – завыло над ухом, – где твои серебряные крылья, Анеле? Вставай! Проспишь свой лучший день. Вот-вот явится по твою пропащую душу гремящая повозка, увезет в проклятый город. И блеклые упыри или их лизоблюды будут делать с тобой все, что придет в их ушибленные головы, а ты станешь заряжать им светильники и по первому слову раздвигать но… Оу! 

Я, не глядя, пнула одной из ног. Юрай грохнул мослами об пол и походя стащил с меня одеяло.

– Припадочная! – теперь совершенно натурально взвыл брат, кажется, я попала куда-то в чувствительное место.

– Большой окрысок, – вяло ругнулась я, оставив лицо в подушке, силясь продлить ночь хоть так. Но так – не получится.

Юрай не злой. Обычный. Просто ему страшно. Всем страшно. Но никто не заговорит об этом. С самого детства нас учат молчать, потому что этот страх не разделить ни с кем. Мы рождаемся одни, одни уходим, и День Гнева у каждого свой.

В детстве не особенно думаешь о том, что будет дальше. У нас говорят: живи пока не исполнится шестнадцать. И мы живем, не думаем, потому что нельзя жить завтра или вчера, только сейчас. Сегодня. А потом наступает то сегодня, в котором тебе шестнадцать и все меняется.

Кто-то всегда рождается со светом внутри. Хорошо если первый из детей. Тогда просто можно начать заново. Труднее ждать и гадать, кто. Из нашей семьи не забрали никого, а у меня брат и сестра старше меня. Так что я почти наверняка знала, что это буду я. 

– С днем рождения, мелкая выдра, – сказал брат, нащупал под подушкой одну из моих рук, которые я тоже прятала, и подсунул под ладонь что-то небольшое, крестообразное и горячее, будто он эту штуку пару часов в руке носил-грел.

– Послезавтра, – буркнула я.

– Послезавтра тебя тут больше не бу…  может и не быть.

Мне немного страшно было смотреть, что приволок Юрай, так что я посмотрела на него самого.

– Нормальные в доме есть?

– Мать с Нежей в кухне, засморкали все полотенца и все пересолили, даже компот соленый. Отец в древотне матерится. Колун взял самый здоровый и… вкалывает. Нормально? Я вот. Тут вот.

– Меньше с сорниками якшайся, может за нормального и сойдешь, – покосилась я на Юре и поджала ноги. Жаль, их под подушку не сунуть.

– Из чего бы ты свои отвратительные кольца плела, если бы я с ними не якшался?

– Обратные. Обратные кольца, – в тысячный раз поправила брата. 

Дразнилка была старая, но любимая, а Юрай при всяком удобном случае выменивал у диких цветные стекла. Не так и часто.

Где сорники, бродяги, иногда стоящие лагерем на Черном озере, за мостом, который вел к Старому Месту, брали цветные осколки и кто надоумил их сразу отверстия сверлить, я знать не знала, и не спрашивала, и молчала, когда брат совал новую горсть под подушку или в карман старой длинной кофты, которую я надевала только зимой, когда за дровами бегала. На вопрос, где взяла, говорила обычно, это еще те, давнишние, запасы, за которые Юраю влетело вожжой поперек спины, или что старое кольцо расплела. 

Сегодня у каждого на воротах будет висеть. Похоже на праздник. Если не знать. Но в оазисе настолько беспамятных нет.

– Вставай давай, или думаешь, тебя из койки не вытащат? Хочешь, как Силка в том году, перед всем оазисом в веревках поверх исподнего стоять, пока кровь проверят? Мать платье приготовила. Э-э-э…

– Что? – я наконец набралась мужества оторвать себя от подушки и села, но руку с подарком, который помещался в ладонь, так и держала в кулаке. Юрай держал в руке платье, на котором, судя по основательным складкам, все это время сидел.

– Я его тут чуточку помял. Но бездна ли разницы? 

Тут он был прав. Я бы даже и не расчесывалась. И не умывалась. Чего уж? И не завтракала, хоть живот уже по привычке просил хлеба и сладкой каши, запах которых сочился в комнату. И компота. Пусть и соленого. Но видеть как мать сквозь тоску в глазах будет тянуть из себя улыбку, а Нежа – губы кусать и дрожать ресницами? 

– Сам будет, – тяжело уронил Юрай.

– Откуда знаешь? – я спустила ноги на пол и шевелила пальцами в луче света, с пляшущими в нем пылинками. 

Сегодня мне все казалось необычайно важным: подушка, непонятный подарок в руке, запах каши, пыль.

Брат молчал. Он иногда видел. Но это не обязательно, мог и к Краю сходить, чтобы посмотреть на пустошь, с него бы сталось. А еще он был одним из многих, кто смотрел отбор каждый год. Я и то не ходила. Пару раз всего была. Так что я ни разу не видела хозяина Идир. 

Илфирин не часто бывал в своем Саду – так было принято называть оазисы, где разводили одаренных светлых. Обычно присылал помощника. С ним были люди с пустыми глазами, которые механически выполняли свою работу и охрана. Темные. Без некромагов через пустошь не пройти, там всякого полно, нежить, не-мертвые твари, мехлюды. 

Против последних даже сорники выглядели приличными. Мехи вставляли себе в тело части из железа и почти поголовно были больны тленом, жрали все, что видели, даже мертвечину. Я слышала, говорили, что у них есть свои дикие темные, иначе как жить с железом внутри и снаружи? Только некромаги могут соединять живое и мертвое.

– Компот не пей, – скорчив рожу, почти беззвучно произнес Юрай, поднимаясь, и я тоже поднялась. Взяла платье у него из рук, удивляясь, какой он все-таки бугай, и нырнула за ширму, чтобы умыться. 

Кулак пришлось разжать. На вспотевшей ладони, оставив следы-вмятины на коже, лежала отлитая из темного серебра фигурка с крыльями.

В детстве я бредила сказкой о крылатых древних, которые, по преданиям, жили в Старом Месте и дальше в горах. Сказка пришла в оазис с одной из сорных семей, которые иногда перебирались через Край, там же, на Краю, ставили круглые палатки из прутьев и плетеных полотнищ, а утром, на равном удалении от своего лагеря и ограды Идира, раскладывали на узких циновках то, что хотели обменять.

У слепого сказителя, сидевшего в стороне, был странный инструмент из шнуров, тонких лент и перьев, немного похожий на то, что я потом принялась плести. Лысый и страшноватый дед взмахивал этой штукой, вплетенные в ленты перья гудели, в какой-то момент старик начинал медленно монотонно говорить и его голос звучал, будто пламя в каминной трубе. 

После я долго ходила с задранной в небо головой, до пятен в глазах вглядывалась, не мелькнет ли на фоне солнечного диска крылатый силуэт из тени и серебра. Сказитель звал древних анхеле, и я долго доставала мать, не оттуда ли взялось мое имя. А она сердилась и ругала меня за сбитые колени и шишки. Попробуйте сами шишек не набить, мечтая о небесах. 

Однажды, когда я расшиблась особенно сильно, отец запретил маме меня жалеть и посадил этими разбитыми коленками в угол на зерно. Отказываться от мечты оказалось больно. 

Но на этом история не закончилась. Кроме сказки в тот день я унесла с мена фигурку. Дед отдал мне ее “на сдачу” за булку, которой я ему заплатила. Он нюхал хлеб, из блеклых глаз с деформированным зрачком текли слезы и терялись в лабиринте морщин. 

Фигурку я спрятала. Юрай подсмотрел, где, отнял и дразнил. 

– Анеле, – хохотал он и метался по двору и дому с моей сдачей от сказок, – где твои серебряные крылья?

Я с воем носилась следом, швырялась в него угрозами и всякой дребеденью, пока уставший от воплей отец не изловил нас обоих за воротники и не велел брату бросить причину раздора в огонь. 

Пламя брызгало искрами, упавшее в горящие поленья старое серебро плавилось нехотя, мерцали и пузырились на головнях горячие капли. Такими же раскаленными мне тогда казались слезы, что текли по моим щекам, пока я смотрела. Это было больнее, чем стоять на зерне, но я не издала ни звука. Ни в тот раз, когда стояла, ни в этот, чем основательно впечатлила брата. Он потом долго не придумывал мне новых обидных прозвищ, а однажды, уже сильно после, притащил за пазухой две горсти цветных стекляшек с самолично насверленными дырочками. Стекляшки были еще теплые, когда он высыпал их мне на постель, где я старательно плела себе пояс. 

– Бусы себе сделай, хоть так будешь похожа на девчонку, а не на чахлую пырь. 

Так у меня появилась новая забава, а Юрай получил вожжами за то, что таскался на озеро к сорным через каменный мост.

Сегодня эти поделки, повешенные под козырьком крыльца каждого дома, будут провожать меня к месту, где решится не только моя судьба. Заберут меня или нет, все в любом случае будет иначе. Как для меня, так и для моей семьи. Если света в моей крови будет достаточно, я покину Идир навсегда, если меньше медиума – оставят для разведения, если не будет вовсе, с Нежи и Юрая так и не снимут “холостую печать”. Моя ласковая, домашняя и теплая старшая сестричка и грубоватый, быстрый на слова и поступки брат останутся одни и никогда не заведут своих семей, потому что не смогут иметь детей. Это называется “не пройти порог”. Когда третий ребенок оказывается “пустым”, семья попадает под выбраковку. Но это вряд ли, иначе мои плетенки не пускали бы цветных бликов даже в густых сумерках

– Обратное кольцо, – сказала И-Ши, повертев мое художество.  

– Почему обратное?

– Потому что сделано наоборот. Должно отпугивать, а оно притягивает. Любопытно вышло. 

И-Ши – целитель. Все прочие в Доме здоровья лекари, а она – целитель. Свет-маг. Ее привезли в Идир, на смену предыдущему целителю задолго до моего рождения, но никто точно не знал, сколько на самом деле лет этой жилистой, похожей на скрипунца, женщине. Она принимала роды, следила за беременными и накладывала печати. Она никогда не улыбалась, никогда не выходила за границу оазиса, ни с кем не делила свое одиночество и ни разу не вышла смотреть отбор. Последнее я слышала от Юрая. У брата имелась способность знать и помнить всё обо всех.

Когда я вошла на кухню, тоска в глазах была у сестры, а губы были искусаны у мамы. Есть перехотелось в один миг, но я поковырялась в миске с кашей, а к кружке, вспомнив предупреждение, даже не притронулась.

Прощание не складывалось. Страх мешал сказать важное, не давал обнять – гирями висел на руках, и они соскальзывали. Так что за калитку я почти бежала. По привычке коснулась воротного столба, обернулась. Мать и Нежа стояли вцепившись друг в дружку, отец молчаливой горой – рядом. В жестких седеющих волосах было полно древесной трухи и цветных бликов от позванивающей подвесками плетенки. 

Они стояли, а Юрай подошел.   

– Не ходи, – попросила я. Оставленный во дворе страх выпустил щупальца и вцепился мне в ноги. – Обещай, что сегодня не пойдешь смотреть.

– На что смотреть? На лохматое позорище в мятом саване? 

– Придурок..

– Глупь пустоголовая.

– Обещай.

– Когда станут руку резать – сожми крылья покрепче, – шепнул брат, стиснул своей ручищей мои пальцы, отпустил и отступил вглубь двора. И калитку закрыл, чтобы страх не смог выбраться. А у меня язык не повернулся сказать, что я оставила подарок на зеркале. Собиралась привязать фигурку на край шнурка, что стягивал воротник, и спрятать под платьем, но мама позвала, и я решила, что детским мечтам не место на невестином платье.

Наш дом на краю поселка, так что я, сопровождаемая едва слышным звоном и скрытыми за занавесками и ветвями взглядами, прошла почти весь Идир насквозь. Две не слишком широкие улицы одна за другой и домов не очень много. Ветер качал плетенки мой “мятый саван” расцвечивало, будто кто-то сыпнул сухой скомковавшейся краски. В туфлю камешек попал. А когда остановилась вытряхнуть, меня нагнала крылатая тень.

Я вздернула лицо к небу, вытягиваясь струной. Яркое солнце выбило слезы из глаз, ослепив, но то, что я приняла за крыло, было всего лишь краем тонкого облака, на миг закрывшего свет.

Камешек я так и не вытряхнула. Трогала его большим пальцем всю дорогу пока шла к центру, где проходит отбор. Он, как домашние мелочи, тоже казался важным. Как цветные блики, как взгляды. Как мечта, которая отболит, но все равно остается.

Улицы Идир на самом деле не улицы – просто протоптанные сотнями ног дорожки. А дома расположены по спирали от центра. Зачем? Никто не знал. Привыкли и не замечали. По каменной тропе ходили редко, разве что было в ту же сторону. Но даже в этом случае старались не особенно ступать на треугольные плитки – тянуло. Как когда к воротному столбу прикасаешься, только сильнее. У меня пятки зудели, отец жаловался, что колени ломит, Юрай просто перешагивал. У него ноги длинные, ему его шага хватало. Чем ближе к центру, тем слабее ощущалось.

Центр был сплошь выложен камнем. Ни деревца. Ни травинки. Серп каменного Первого дома с колоннами и возвышением мерцал мороком парадных лент. На одной – знак хозяина Идира – полуразвернутое крыло, больше похожее на кривую ладонь с растопыренными пальцами и силуэт башни. На другой – башня на фоне спирали вписанной в звезду с лучами разной длины. 

Глас, похрипывая, говорил о Падении. О тьме, затопившей мир, о пламени, поглотившем тьму, об илфирин, уничтоживших пламя и удержавших наш мир над голодной бездной, и о свете, который несут те, кто будут избраны, чтобы продолжать держать. Когда слышишь это впервые – веришь, а потом по едким ухмылкам и тоске, гнездящейся на донце глаз, понимаешь, что это всего лишь очередная сказка об анхелé. Только вместо крылатого чуда – алоглазый и прекрасноликий ужас. Я не видела илфирин – так говорил Юрай. А еще он говорил, что сегодня – увижу.

Собравшихся зрителей было не так и много, как и нас, шестнадцатилетних. Идир невелик и все друг друга знают хотя бы в лицо. Но в лицо друг другу никто не смотрел. 

Я была не единственной, чьи родные остались дома. Так легче. Легче проститься, где тепло.

Провожающие не заступали на каменный круг, но расступились, пропуская меня, и их взгляды скользили, причиняя беспокойство, как камешек под пальцем. Я прошла и заняла место позади остальных.

Вызывали по списку. Называли имя семьи и кто-то подходил к столу в центре, протягивал руку… 

– Порог… Порог… Медиум… Пусто. Руку для печати… Порог…

На другом краю площади стоял тент и кресло под ним. Пустое. Охрана. Темные. Их лица были под масками, на нагрудных пластинах – тот же знак, что и на мороке – крыло-ладонь. Зачем охранять пустое кресло?

В спину посмотрели. Я вся застыла внутри, так мне стало страшно, но не обернуться не могла.

Юрай был прямо позади.

Я бросилась, толкнула его в грудь. Я понять не могла, отчего не хотела, чтобы он приходил, но знала.

– Обещал! – сердцем кричала я, потому что страх душил, и у меня не было голоса, но он понял.

– Забыла. – Вложил в мою руку фигурку с крыльями, горячую от его ладони, и снова велел держать крепче, когда позовут к столу.

– Уходи, – попросила я.

– Уйду.

– Ренат, – разнеслось над площадью.

– Крепче держи, – напомнил брат. – Твое время. – Развернул и толкнул в спину.

На столе ящик-анализатор, список, какие-то непонятные приспособления. За столом похожий на куклу чужой целитель и еще один чужак, темный. Угловатое лицо, бледное, волосы редкие. Ему было жарко в черной одежде на свету и на высоком покатом лбу блестела испарина. И сквозило чем-то… полынью и пеплом. Наместник протянул ему мертвое железо, которое хранилось в Первом доме и доставалось только в День Гнева. Нож был очень старый, длинный, с тонкой рукоятью и пустым кольцом на конце. У меня зудело вставить туда бусину, жемчужно-белую или… красную. Красная смотрелась бы лучше. Когда темный взялся за рукоять, запах полыни и пепла сделался невыносимо острым и резал куда сильнее, чем клинок, который коснулся кожи невесомее пера… 

А вот и красное. Бусиной на ладони.

Не так уж и больно. Или это от того, что подарок брата в другой руке обжигает до дрожи, и я почти чувствую, как плавится кожа, как серебро в камине на головнях?

И лицо снова мокрое.

И взгляд как удар. Оттуда, с кресла, которое больше не было пустым, а я…

– Пустая, – сказал чужой целитель. 

…видела только руку. Белую. Она лежала на подлокотнике кресла. Лицо и фигура были скрыты темной тканью, из тени под капюшоном, разбивая черный бархат, стекали пряди, как снег, на который под солнцем смотреть невозможно, так слепит. 

– Третья. Выбраковка, – сверившись со списком и поморщившись произнес целитель, покосился на кресло позади и снова на меня. – Руку для печати. Другую. 

А в другой у меня крылья… Печать ставилась на запястье, но нужно было просунуть руку в специальный цилиндр. Пальцы разжались медленно, больно. Вся ладонь – сплошной ожог. Я молчала…

– Вот дрянь… – восхитился темный.

…и вскрикнула, когда белые пальцы сдавили основание ладони, а острый мгновенно отросший коготь сковырнул прикипевшую к коже фигурку. 

Илфирин. Стоял рядом. Держал мою руку. Долго, целых две секунды.

– Заново, – пропел он и меня бросило в дрожь.

Темный вновь потянулся через стол, взять за руку, надрезать мне кожу, но капюшон качнулся.

– Сначала его.

Палец вечного указывал мне за спину, туда, где стоял Юрай.

Меня оттеснили в сторону. Тишина стояла такая, что звуки вязли. Я пыталась воздух схватить, чтобы вдохнуть и не могла. И кричать. И… 

Двое темных из охраны илфирин уже прижимали брата лицом к столу, укладывали руку, запястьем вверх, где темнела “холостая печать”, а он вдруг вывернулся и приложил палец к губам в ответ на мой безмолвный крик.

Его ударили и снова уложили лицом на стол. 

Вечный двумя плавными, больше похожими на танец шагами переместился ближе к своим помощникам.

– Он пустой, – сказал целитель, разглядев печать, резко выпрямился и застыл. Глаза стали, как две стекляшки, по подбородку, пачкая светлую одежду, потекло. На груди маком раскрылась рана. Сердце толкнулось в клетке когтей, пробивших тело насквозь, и лопнуло, рассыпавшись бледными искрами, когда скользкие от крови пальцы вечного сомкнулись, сминая все еще трепещущий комок.

– Ты тоже, – пропел стоящий позади него илфирин, разглядывая свою кисть, – пустой. 

Багровые потеки впитывались в кожу, источая почти незаметное в дневном свете сияние, другая рука вечного, будто отлитая из серебра, лежащая на голове уже мертвого целителя и удерживающая его вертикально, шевельнулась. Голова мотнулась, глушительно хрустнуло. Тело завалилось на бок, стул опрокинулся. 

– Плохая работа, – произнес вечный и посмотрел провалом капюшона на темного.

– Нетленный, – проблеял тот, серея лицом.

– Режь.

У темного дрожали руки, и он рассадил ладонь Юрая так глубоко, что вместо капли был целый поток.

– Материал на пластину, – коротко приказал илфирин. – Открой приемник, вставляй. Закрой. Нажми. 

Анализатор гудел, тяжело дышали удерживающие брата охранники, удушливо пахло полынью от темного, и еще был звук. Я все не могла понять, откуда, а потом… Юрай смеялся.

– Оставьте его. 

Охранники резво отбежали, Юрай поднялся, отступил от стола, все еще улыбаясь. С руки падали темные тягучие капли. Когда они ударялись о камни, пыль вспыхивала рыжим и порскала в стороны. Брат казался больше и сильнее, чем я знала, и глаза, светло-карие, сделались будто две свечи, разбитые вдоль черной трещиной, как бусины отверстием для нити. Губы едва заметно двигались, но я слышала его так же, как он – мой страх:

– Кошь безрукая. Опять потеряла. Где теперь твои крылья, Анеле?..

Где мои кры… 

В ушах звенело. И стихло. Это анализатор перестал гудеть.

– Какой цвет? – спросил илфирин, не сводя глаз с брата, а я чувствовала этот взгляд так, будто он на меня смотрел.

– Алый, – просипел темный, судорожно сжимая в одной из рук рукоять ножа, клинок которого тошнотворно мерцал, будто норовил расползтись дымом.

– Алый, – улыбаясь, так я слышала, сказал вечный. – Тогда… – И пропел иначе: – Гори.

Брат выгнулся, раскидывая руки, рубашка на нем лопнула, проступившие вены налились ярко-рыжим. Сердце у меня в груди толкнулось дважды, оглушительно отозвавшись в ушах, а потом там, где стоял мой брат вспух огненный ком. Мелькнуло на миг изломанное трансформацией  тело, покрытое коркой чешуи, массивные лапы, длинная шея с узкой головой, мелькнули и рассыпались искрами перепончатые, как у ночных летунов крылья. Хлынувший в стороны горячий воздух сбил капюшон с головы илфирин, снежно белые волосы, сверкая, взметнулись над плечами. 

Кто-то кричал, хрипя и задыхаясь. Может быть я. Потому что он снова держал меня. За горло. Ноги подламывались. Серебряные когти ранили мне лицо, не давали упасть, а с моих рук, где был ожог и где мертвое железо вскрыло ладонь, и на шее, где когти илфирин проткнули кожу, било светом. 

Мой брат осыпáлся пеплом на камни, а я сияла.

Огненный дар – проклятие. И моя вина. Если бы я не забыла подарок, ему бы не пришлось меня догонять. Но я забыла, и он догнал. И ушел, как и обещал, а я не удержала. Он всегда был скор на слова и поступки, носил мне цветные стекляшки и придумывал глупые прозвища, у него были горячие руки и глаза-свечи. Он хотел спрятать мой свет и выдал себя. Я его выдала. Я взяла фигурку не той рукой. Для анализа любая рука подойдет, а печать ставили на левую.

Пламя стихло и исчезло. Камни, где бушевал огненный вихрь, спеклись. Гладкая вогнутая чаша, отороченная по краю серым, разноцветная и пестрая, как яшмовый срез, остывая, потрескивала. 

Вот откуда у него было столько цветного стекла. Он сам.

Меня накрыло тьмой. Это убийца сдернул плащ со своих плеч и свернув меня, как куклу, толкнул в руки подбежавшим по кивку охранникам.

– Увести. Держать отдельно. Где наместник? Подготовьте списки всех, кто остался с печатью за… последние двадцать лет и перепроверьте.

– Нетленный, за двадцать? До ночи провозимся. – Говоривший грубо держал меня за плечо, прижав волосы под плащом. Тянуло. А ладони дергало. Стягивало кожу на лице от подсыхающих слез. Глотать… больно. Но это только снаружи. Внутри было пусто.

– Значит выедем ночью. Почему она все еще здесь?

Меня повели в Первый дом. Еще до ступеней я шла сама, потом темному пришлось меня почти на себе тащить. Мы прошли строение насквозь, снова спустились. 

Соленый пустырь, на котором никогда ничего не росло, кроме горьких трав и живых камней был занят мобилями. В один из них, размером с наш сарай для дров, меня, открыв отъехавшую в сторону дверцу, и толкнули. Я села на пол в узком коридорчике, руки болели и я спрятала их между животом и подобранными коленками.

– Дверь в уборную прямо за тобой, спальня напротив. Койку любую выбирай. Можешь хоть все. Вряд ли тебе подружек подселят, – странно кривясь, будто у него часть рта плохо двигалась, сказал мой конвоир. Постоял в проеме. – Парень с проклятой кровью драгх тебе кто? Любовник?

Губы едва разлепились, голос хрипел:

– Брат. Был.

– Это хорошо, что не любовник. Ты сильная. Есть шанс попасть в хорошее место. Повыше. Нетленные всегда выбирают чистых.

Что это было: сочувствие или совет? Я попыталась улыбнуться или что-то вроде, что я все поняла и про уборную, и про койки, и про чистоту. Поднялась, опираясь на стену. Локтем, потому что в раны на руках попала грязь и с каждой минутой болело и дергало все сильнее. Плащ илфирин запылился. Он был мне велик и волочился по полу. Как я только не наступала на него, пока шла? Наверное, темный придерживал.

Все еще стоит. Почему не уходит?

– Он… Они все?.. Всегда так жестоки?..

– Хозяин, который режет больное животное, жесток? Вам летопись Падения в школе не читают? Огненный дар табу после Эпохи Пламени, когда драгхи и другие огненные выжгли полмира. Выжгли бы и весь, если бы не илфирин.

Я потянула с плеч хозяйский плащ. Темный качнул головой.

– Оставь, он даже не вспомнит.

Наконец ушел. 

Я толкала дверь, потом сообразила что она открывается в сторону, прячась в прегородку, избавилась от плаща. В уборной было много чуждого, но относительно понятного. Самой непонятной вещью в комнате выглядела я. Так мне показало зеркало. 

Я посмотрела на свое лицо в следах от пыли и слез. В проколах на коже все еще посвечивало и глаза… Спазм заставил согнуться над похожей на ракушку чашей для умывания. Из металлического носика тут же пошла вода, с мерзким звуком втягиваясь в отверстие на дне и меня снова скрутило. От горечи жгло во рту, невыносимо болело. Руки, сердце… 

– Думаешь, тебя заберут?

– Думаю, тебя заберут, коза.

– А ты и рад будешь?

– Еще бы. Меньше возни с глупой курой.

– Юрай… А если у меня света нет?

– У всех есть. Не все видят.

От огня очень много света. До сих пор брызжет…

Я сунула руки под теплую воду, боль выбила пупырки на коже, но стало легче. Тогда я содрала с себя платье и встала в другую каменную чашу, на полу. Вода тонкими струйками хлынула отовсюду. Мерцающая энергетическая завеса не давала брызгам разлетаться, на узком мониторе на стене, прямо поверх покрытия, мигали цифры. Остановились. Три минуты. Дохнуло горячим воздухом, как на площади, когда…

Я забыла о раненых ладонях и, сдавив пальцы в кулак, вскрикнула. В чашу быстро закапало красным. Схватила полотенце из-под крышки держателя, завернув гулей вокруг кисти. Вспомнила про аптечку. Нашла…

Если что-то болело или кто-то ранился сильнее, чем можно было обойтись едкой настойкой и куском полотна, мы бежали в Дом здоровья. Там были разные приспособления и средства, настойки, пилюльки. Все это теперь лежало в ящичке аптечки, которую я нашла в тумбе под умывальником. 

Сходу опознала только пластырь. Пришлось перебирать и читать. Литерные знаки были мелкие, читала я плохо. Ни книг, ни планшета в доме у нас не было, а школьная грамота без повторения быстро забывалась. Ко всему на коробках и флаконах оказалось слишком много непонятных слов, но я справилась, ориентируясь на прочитанное и на внешний вид средства. Когда пленка бинта залепила ладони, боль стихла и дергать почти перестало. 

Мое платье и белье валялись неопрятной кучкой на полу, туда же я бросила полотенце. Кто бы объяснил, что с этим делать? 

Смех, похожий на вранье карканье, вырвался толчками и я прижала руками рот, от того, что смеху некуда было деться, меня стало колотить. 

Отпустила. Потом отпустило и меня. 

Снова размазала соль по лицу, щипками отозвавшуюся в ссадинах от серебряных когтей, поднялась и методично исследовала все, что могло открываться.

Спустя недолгое время я лежала на одной из постелей, которые щелчком откидывались от стены длинной комнаты. Я выбрала ту, что располагалась под окном, закрытым сейчас пласт-шторой. В щели сочился день, настырно лез под сомкнутые веки, и я отвернулась к нему спиной. Жаль, подушки нет, под которую можно прятать руки. Под подушкой вообще много всего спрятать можно. Но здесь было только возвышение на матрасе, поэтому я просунула руки под себя. 

В ладони стучало. 

Из странного еще. Найдя в одном из встроенных в стену шкафов тонкую короткую рубашку и штанишки, я бросила свою одежду в обнаруженный в процессе исследований утилизатор, а плащ илфирин забрала с собой. Снова набросила на плечи, утонув в нем. В нем легла на постель, вытянувшись. Длины хватило, чтобы укрыть и пятки и пальцы, за которые так любят хватать ночные страхи, стоит хоть краешек высунуть. От ткани пахло травой под снегом, первыми цветами, белыми, прозрачно-синими на донце, холодно и сладко, едва ощутимо, принюхаешься – пропадет, а стоит забыть – снова есть.

У меня почти ничего своего. Только этот страх и шрам на ладони, который затянется. Так лучше, наверное, ведь пусть я пока еще в Идир, я больше ему не принадлежу.

– Интересно, как там, в Навьгорде?

– Никто не вернулся.

– Так плохо?

– Или наоборот. Что пристала, назола? Будто я знаю больше тебя…

– Знаешь.

– Не так, как в Идир, уж точно. Шевели ногами, замаялся тебя, ползня снулого, ждать.

А имя? Мне оставят хотя бы мое имя? Буду вспоминать его всякий раз, как лягу и закрою глаза, тогда не забуду, даже если дадут другое.

Меня зовут Анеле Ренат из оазиса Идир, у меня сестра и бра… В ладони ударило сильнее. 

А потом в дверь. 

Стучали.

Я вскочила, наступила на край плаща, едва не расшибла лоб. Скрипнув ладонями, отодвинула дверь, с минуту не могла сообразить, как открыть внешнюю, и пятна в глазах мешали, будто я на солнце таращилась, но в комнате было сумрачно, а пятна от того, что вскочила.

Наконец пошипело и открылось. Голос ворвался в щель раньше:

– …ра? Как вообще заперлась? Запираться не смей, на! 

Темный был тот же. Сунул мне в руки пласт-контейнер и смотрел непонятно. Больше на плащ, чем на меня, а я – за него. Снаружи была ночь. И пустошь. Красная и серая. Луна воспаленным глазом глядела вниз, на огрызки скал, камни и песок с неподвижными ежами игольных кустов. Поднимется ветер – побегут. 

Мобили стояли. Идира и видно не было, только Край на горизонте, едва заметный на фоне темного неба. Вереница вешек с маяками и натянутой между ними энерго-сетью охраняла лагерь, гудела едва слышно. Я проспала отъезд. Я никогда не была за границей оазиса настолько далеко, что не видно опорных столбов ограды. Только Край краем. Как так? 

Встряхнутый контейнер начал нагреваться в руках. Я села. Подобрала босые ноги под край плаща. Теперь донце контейнера грело колени, а все остальное зябло. Воздух был тяжелый, как после пожара, и дышалось трудно, как забравшись высоко в горы. Меня Юрай… Юрай тайком водил за каменный мост, я была едва живая от усталости, пока пришли, но оно того стоило. А здесь не было ни слезок, которые звенят, ни щекотных, похожих на комья пуха, венчиков снежек, и эха здесь тоже нет. Никакого.  

– Выспалась? Ешь, – темный кивнул на контейнер, посмотрел на мои неловкие попытки открыть, подкатил глаза, протянул руку, подковырнул крышку. Вкусно запахло мясом и хлебными клубнями. Рот наполнился слюной в одно мгновение. 

Ложка нашлась в специальной выемке. Я поддела кусочек

– Горячо, – предупредил темный и посмотрел с брезгливой жалостью, когда я подула на то что собиралась сунуть в рот. – Вот же… Я некромант, а не нянька… 

– Тогда зачем?..

– За деньги! – огрызнулся мужчина и отвернулся, грузно опершись плечом в край проема. 

Он старался быть грубым, но ему стоило начать это делать сразу, а теперь время упущено. Я не верила в его грубость, он понимал, что я не верю, однако продолжал из упрямства. Невысокий, но крепкий, с жесткими, как перья, черными волосами и кривоватым острым носом, охранник был похож на потрепанного корша или ворна. Последние, более крупные, чем обычные враны, жили в огрызках старой башни на Старом Месте и редко появлялись в оазисе. У нас считали, что если ворн во двор залетел – к удаче.

– А вас как зовут?

– Еще не хватало, чтоб ты меня зва… 

Звук – хриплый вой, клекот и визг – придавленный замершим воздухом, прокатился низом. Громыхнуло, ударив по ушам. За скалами, далеко, но ярко полыхнуло. Молнии прошили серую вату облаков, раскалывая тускло красный лунный диск, как зеркало. Волной хлынула пыль и комки игольчатых веток, мелкие камни, невнятный сор. Ударило по изгороди. Сеть дрогнула, зарябив будто чешуя, блеснувшей на солнце рыбины. А я уронила ложку обратно в контейнер так и не донеся до рта. В небо из-за скал брызнуло веретено света, оставляя тающий серебряный росчерк следа, мигнуло тонким острокрылым серпом и пропало.

Темный сплюнул под ноги. Посмотрел, где гасло зарево, потом на меня.

– А там?.. – выдавила я. – Что?

– Бездна Эфхтар. Провал. Говорят, там еще до Падения был город эльве. И в Темную эпоху был. Потом дракхи спалили. 

– Кто говорит?

– Нетленный. У него бывает… настроение. Когда он здесь.

– А выл кто? 

– Может псы, может огарки, пленные души в пепле, – пояснил темный непонятное слово, – может еще кто, тут нежити хватает, особенно рядом с Бездной. А свет… так это нетленный забавляется. Ваши в оазисе знатно ему наскучили. Только и развлечений было… 

Не договорил. Ну да, кому развлечение, а кому… Тем, кто за скалами выл, тоже весело было, судя по воплям.

– А где все?

– Спят. Друг у дружки на головах. Только ты в отдельном боксе. Мясом чистым кормят… Ты есть будешь? 

– Хотите? – я пододвинула контейнер к краю коленей, а сама чуть в сторону, чтобы можно было рядом на ступеньку сесть.

– Ты правда простая или издеваешься? – темный смотрел с подозрением. – Сама ешь. Зеленая вся.

Я пожала плечами, зачерпнула уже подостывшие кусочки… Остановилась только, когда ложка поскребла по дну. День прошел и часть ночи, а у меня только каша была понюхать и компот посмотреть.

– Сразу бы. А то нетленный тоску развеет, аппетит нагуляет… Вон как потратился. Там небось на километр все благодатью выжгло. Что смотришь? Или думаешь, тебе за красивые глаза такой простор?

Мигом стало холодно, съеденный впопыхах ужин попросился обратно.

– За так ничего не бывает. Привыкай.

Я дернула закрыть дверь, темный удержал.

– Звать меня нэр Пехт или мастер Пехт, дверь не запирать, наружу не ходить. Нетленный придет, молчи и делай, что скажет, сама. Если жить хочешь. Или он попросит и ты все равно сделаешь, но будет совсем-совсем иначе. 

Рука с коротко стриженными ногтями отпустила створку. Щелкнуло.

Я вошла в уборную, напилась из горсти. Вернулась в комнату. Задвигая дверь, прижала край плаща, дернула, упала, снова сбила ладони. И локти. Ползком подобралась к постели, легла и думала, так ли мне хочется жить?

Все не так. Эти койки не должны были пустовать. Вряд ли соседки по боксу стали бы разговаривать о том, что будет, но даже в этом молчании не было бы так пусто. В оазисе, дома, я редко оставалась одна и часто тяготилась этим, а теперь одиночество мучило. Стены давили и тянуло выйти.

Болела ладонь с ожогом. Новая повязка не помогла. Боль притупилась, но осталась. Вокруг раны припухло, кожа воспалилась и пальцы сгибались плохо. Кажется, я по незнанию сразу неправильно обработала. Ощущение, словно раскалившееся серебро все еще в моей руке, вплавилось внутрь и жжет, как жгут слова мастера Пехта, безжалостные и правдивые. Правда всегда безжалостна и не оставляет места для фантазий. Так что я лежала и ждала, когда хозяин явится подкрепить силы и не заметила, как забылась в тревожном полусне. 

Видела, что мы с братом идем через каменный мост, к котором полно провалов. Он почти лишен перил, осталось лишь несколько столбов по обеим сторонам. В сумерках шары на столбах немного светятся, как едкая плесень в подвале. Со дна Прорвы, провала между Идиром и Старым Местом, медленно поднимается туман. 

Обычно к утру туман стоял вровень с Краем, и тогда провал казался белой шевелящейся рекой. Но было слишком рано. Еще до рассвета. Туман хоть и поднялся, и уже заволакивал мост, но был редкий. 

Я лежала животом на камнях и смотрела в пролом сквозь дыру. Было видно, что мост давно обвалился бы, если бы не странные ветвистые наросты из более светлого камня с темными прожилками, похожими на вены. 

Каменные корни тянулись с противоположного стороны пропасти и где-то поддерживали, а где-то пронизывали толщу моста насквозь. Часть корней вросла в Край, и я представила, как они тянутся под Идир до центра поселка и сворачиваются в спираль, потому что ограда не дает им расти дальше. 

– Идем, поползень, или не успеем, уже жалею, что взял тебя, – голос Юрая звучал в тумане глухо и низко. 

Мне померещилось, что у брата два острых крыла, сотканных из тени и туманной взвеси, мерцающей от призрачного света столба, рядом с которым он остановился. Я поднялась, не дожидаясь, когда Юрай подойдет и вздернет меня за воротник, как кошь за загривок.

– Это корни? 

– Корни, – ворчливо ответил он. – Из Старого Места. Все Старое Место такой камень.

Про крылья я не спрашивала, вокруг меня самой тоже была тень странной формы, будто теней не одна, а несколько, одна в другой – проделки тумана, мираж. 

Юрай во сне был взрослый, а я ощущала себя ребенком, хотя разница между нами меньше двух лет. А еще мне было холодно, я дрожала и прижималась поближе к горячему боку брата, он смотрел на меня пламенем из глаз и гладил по голове тяжелой горячей ладонью. 

Во рту сделалось сухо. Невыносимо хотелось пить. Я с трудом вынырнула из морока и открыла глаза. 

Знобило, голова казалась тяжелой и огромной, будто набитой туманом из моего сна. Кое-как встала, добрела до уборной, напилась. Рука болела сильнее. 

За окном все еще было темно и я снова легла.

Сколько времени прошло, я не понимала, но так измаялась от боли, что ждала прихода илфирин, как избавления. Да только никто торопился. Наверное поэтому я встала, нашла оставленные в уборной туфли, надела и вышла наружу, хоть мне и запретили. 

Сначала я просто сидела на пороге, не высовываясь. Камешек все еще был внутри, в туфле. Теперь – под ступней. Чтобы его почувствовать, приходилось придавливать ногу к ступеньке, а можно было встать. Так что я встала.

Шла вдоль бокса, касаясь рукой, чтобы не споткнуться, потому что перед глазами иногда плыло, приходилось останавливаться. Во время остановки я прижимала пылающий лоб к корпусу и от прохлады в голове прояснялось. Так бы и стоять, но меня тянуло дальше, и я вновь переставляла ноги одну за другой.

Воздух был все так же нехорош и дышалось тяжело не только от лихорадки, но все равно лучше, чем в внутри. Плащ волочился по земле, а за мной – длинный след, будто кого-то тащили. Наверняка на подкладке, уже полно пыли и мелкого сора. Решила, что пройду до конца мобиля и вернусь. Но дошла и увидела следующий, совсем не похожий на мой и прочие.

Скорее платформа. Основание с подошвой, удерживающей конструкцию над землей во время пути, бортики и тент. Больше, чем мой бокс раза в два, но не точно, из-за лихорадки расстояния шутили со мной, и близкое казалось далеким, а далекое наоборот. Под тентом – что-то тяжелое, стоит не в центре, потому что платформа с одного края просела, вдавившись в грунт.

Порыв ветра, сверху и чуть сбоку, был внезапным, ледяным, но таким приятным, что я, прикрыв глаза, подставила ему лицо. На веки что-то просы́палось. Или брызнуло? 

Снег! 

Крупинки растаяли почти в тот же момент, как коснулись кожи, оставив на щеках и губах бисерные капли, а край тента отогнулся и, наверное, я бредила, потому что оттуда слышался звук. Даже не звук, а ощущение, что зазвучит, только руку протяни, будто образовавшаяся щель была слишком узка, чтобы выпустить это наружу.

Несколько шагов и я оказалась рядом с платформой. 

Я не сама, ветер меня толкнул.

Рука потянулась к углу тента, но за мгновение до того, как я коснулась соскочившего с крючка запорного кольца, запястье оказалось в капкане чужой руки.

Его. 

Как подошел так близко, что я не заметила? Давно ли стоит здесь, наблюдая? Возьмет то, о чем говорил Пехт, прямо здесь или ответ в мобиль? Мой или свой? Как это будет?

На нем рубашка без рукавов, ткань тонкая и на просвет видна его грудь и рельеф торса. Я знаю… чую, что он как камень, живой камень, что врос корнями в мост над Прорвой, только вместо темных прожилок – серебро. 

И ведь он даже рта не открыл и не сказал ничего, а меня тянет, как на привязи, как в бездну провала, когда стоишь на Краю и смотришь вниз.

От запаха холодной травы голова кругом, холеные пальцы с длинными ногтями придавили порез от ножа, и теперь обе руки болят, и лишь эта боль не дает поддаться. 

Ближе. Чтобы дышать…

Коснуться. Прильнуть. Шею подставить…

Чтобы мой свет, что лился с ладоней на площади, стал его. 

Чтобы – не больно.

Но стало только больнее.

– Терпи, – будто сквозь сжатые зубы процедил нетленный.

Его пальцы безжалостно сковырнули пленку бинта с обеих моих ладоней. Та, которую ранило мертвое железо, лежала в обычной руке, та, на которой ожог, распухшая и воспаленная – в когтистой лапе из серебра. И обе были холодные. Он и сам был холодный, хотелось лбом прижаться, как к корпусу мобиля. Я качнулась навстречу.

– Терпи, – повторил илфирин, едва шевельнув ртом, а у меня ноги подгибались даже от этого едва уловимого звука, который резонировал с той штукой, что пряталась под тентом, уже закрытым на все кольца.

Ноздри тонкого носа вздрагивали, под верхней губой вечного стали заметны иглы клыков. Блеклого света от ограды и мелких светильников по углам мобиля было достаточно, чтобы видеть, но поднять взгляд выше, к глазам, моих сил не доставало. Их едва хватало на то, чтобы… терпеть.

Стояла я наверняка лишь благодаря рукам илфирин. Смотрела на волосы в искрах капель, будто в них снежинки таяли, и жадно, со всхлипами, вдыхала прохладу со вкусом талой воды и первых цветов, что распускаются прямо под снегом. Смотрела, как с пальцев, что обхватили мои запястья, сочится блеклый, похожий на рассветную дымку, свет и гаснет, растворяясь, впитываясь.

Боль ушла вдруг и из меня будто кости вынули.

Повело.

Не удержалась.

И правда – как камень. Только… живой.

По телу вечного пробежала мелкая дрожь, в груди глухо толкнулось. Когти серебряной руки придавили мне плечо у основания шеи, одно движение и проткнут.

Сейчас… Сейчас возьмет…

Я хочу, чтобы…

Он перехватил, сдавил плечи, отстраняя меня. Моя голова, как у тряпичной куклы, мотнулась назад, подставляя горло. Он склонился. Высокий, как Юрай или даже выше. Шумно вдохнул, едва касаясь краешками клыков там, где под кожей неистово билось.

Я втягивала воздух короткими судорожными рывками, мучаясь от того, что он все никак не…

– Терпи, – вновь сказал нетленный, снова смотал плащом, капюшон накинул, подхватил как ребенка. 

До входа в бокс оказалось всего четыре шага, а я шла целую вечность. И все эти четыре шага – целую вечность – он нес меня, так и не тронув. Отнял только боль. Внутри, уже в мобиле, усадил на постель, вернулся с перевернутой мною аптечкой. Впутал из плаща руки, вялые и безвольные ровно до момента, как он вновь коснулся голой кожи. 

Жалкие звуки, всхлипы и мольба в голосе, который точно был мой, и мучительное притяжение. От него было так же больно, как от воспалившейся раны и так же пульсировало. И казалось, что я схожу с ума.

Меня колотило от запаха антисептика, потому что он не давал мне слышать цветы под снегом, я порывалась сбросить капюшон, мешающий посмотреть на невыносимо прекрасное лицо, пока вечный не велел сесть ровно, и я повиновалась, дрожа теперь уже от его голоса, но ослушаться не могла, потому что он попросил. Жадно следила за руками, накладывающими повязку. Только их было видно. Иногда его пальцы замирали и время натягивалось струной у меня внутри. Тянуло прилечь, почувствовать щекой его руку в панцире серебра и другую, белую. Потереться о нее, поймать губами…

Вытянувшиеся когти дернулись, кольнули кожу. И снова:

– Терпи. – А потом: – Спи.

Глаза послушно закрылись, жгучее наваждение медленно отпускало, а я снова шла по мосту с братом. 

Отстала. Видела силуэт в тумане и контуры крыльев, сотканных из тени и подсвеченной серебром туманной взвеси. Другие. Как у фигурки, что осталась лежать где-то в пыли на площади в Идир. И волосы были другие. Длинные, а не короткие, как Юрай носил. И вообще это был не он. Но это было не важно. Туман путал ноги и мешал, и сколько бы я ни пыталась идти быстрее, расстояние между мною тем, кто шел впереди, оставалось прежним – четыре шага. Целая вечность.

Когда пришло утро, оказалось, что я потеряла туфлю. Ту самую, с камешком.

Когда открыла глаза, было утро. Я лежала на спине, по потолку, чуть покачиваясь, скользили блеклые полосы сочащегося сквозь щели пласт-шторы света. Под спиной покачивалось тоже. Мы двигались.

Вчерашняя ночь спуталась, и я уже и сказать точно не могла, что именно было явью, а что пригрезилось, как каменный мост и непохожий на себя Юрай. Слишком взрослый. Стал бы он когда-нибудь таким, как приснилось? И может, хорошо, что он так и не оглянулся на том мосту, значит когда-нибудь мир позволит ему родиться снова. Тот, кто оборачивается, прощается, потому что уходит навсегда. Это было в сказке об анхеле, крылатых людях, которые жили в горах за Старым Местом. Они верили, что родятся снова, потому клали своим умершим в лодку из лозы крылатые фигурки и перо. Крылья – чтобы снова летать, а перо, чтобы было тепло. И отдавали тело пламени. 

В Идир тоже сжигали мертвых, но если кто-то уходил навсегда, тело оставляли в специальном боксе в Доме здоровья, а на следующий день забирали запаянную капсулу с прахом, и на ограде оазиса появлялась новая клетка для искры. Ночью они мерцали, как далекие небесные огни. Даже после тех, у которых при жизни стояла “пустая” печать. От Юрая искры не осталось, а его убийца…

Меня окатило душным, стыдным жаром. Я вспомнила, как вела себя ночью, когда илфирин прикасался ко мне. Или все-таки сон? Но вот его плащ, сбился комком у меня под боком, и руки совсем не болят. И откуда бы мне помнить, как вздрагивали ноздри, ловя запах моей боли, как приоткрывался красивый, будто кистью очерченный рот, оголяя иглы клыков, и как глухо стучало в каменной груди живое сердце. И что разницы между прикосновениями обеих рук нетленного не было никакой.

Он все твердил: “Терпи”. Кому? Меня он мог попросить. Как велел спать, когда закончил с моими ладонями.

Мобиль качнулся и встал. Я села, отогнула пластинку шторы и посмотрела наружу. Снова привал? Но никто так и не вышел натягивать сеть периметра. 

Опустила ноги с постели. В пятку левой ткнулся край ящика аптечки, под правой оказалась туфля. Одна. Теперь я точно никуда не выйду, разве что в том шкафу с одеждой еще и обувь есть, только я ее просто не нашла. Вот и посмотрю.

Я чувствовала слабость, но больше не знобило, и жара не было. Хотелось вымыться и поесть. Или попить хотя бы. Я потянула с постели плащ, которым, кажется, укрывалась вместо одеяла, набросила на себя. Запах холодной травы исчез. Теперь там был только мой собственный. Пыль и сор, собранные ночью краем ткани, что волочилась по земле, пропали. А вторая туфля нашлась. У самой двери наружу, на ступеньке. И камешек был внутри. Серый, совсем обычный, каких полно на любой дороге. Сложно сказать, тот ли самый, что попал в обувь в Идире, или другой, ведь я его не видела. Но на ощупь, теперь – под пяткой, был совсем, как тот. 

Душ. Три минуты. Свежая рубашка и штанишки. Другой одежды в боксе не было. Так что туфля нашлась очень кстати. Затем в дверь постучали.

Это мой надзиратель пришел покормить. Молчал, но очень выразительно, будто ему язык узлом завязали, и он все пытается его у себя во рту распутать, а никак. Под глазами Пехта темнели круги и выглядел он… потухшим, как свечной огонь, яркий во тьме и тут же блекнущий на свету.

Он снова странно смотрел на плащ нетленного на моих плечах и еще страннее на меня: прикрыв веки и как бы вскользь. И удивлялся. Я не стала ему мешать удивляться, сама справилась с крышкой на потеплевшем от встряхивания контейнере и не предлагала ни присесть рядом, ни угоститься кашей из незнакомой желтой крупы и кусочков овощей. 

Было прохладно, на траве поблескивала роса, солнце лениво карабкалось вверх и пока не слишком преуспело. Выходит, прошло всего три-четыре часа? 

Двое охранников, сопровождая третьего, волокущего на плече длинный сверток-кокон, шли прочь от вереницы мобилей к камням. Темный тоже на смотрел на них, потом скосил глаза на меня.

– А?..

– Сожрал, – хрипло отозвался Пехт и, вытянув руку, поймал сползший с моих колен уже пустой контейнер.

– Кого? – сдавленно спросила я, прикипев глазами к спинам уходящих и чувствуя, как ползет по ногам озноб. Спрашивать, кто, было незачем.

– Смала. Того темного, что с мертвым железом работал на отборе в Идир.

– Свет… – Голос сорвался. – Свет выпил?

– Кровь. Смал же некромаг, вроде меня. Был. Сколько там света?

– У всех есть. Не все видят, – тихо ответила я словами брата, но Пехт услышал и снова смотрел с подозрением, как вчера, когда я предложила разделить ужин, или будто что-то дикое сказала. – Но разве они не светом… питаются?

– Не светом одним, – сказал Пехт, буравя взглядом, словно ждал, как бывало ждал учитель в Школе, начиная фразу, которую следовало продолжить. А я молчала. Я не знала ответа и темный отвернулся, потом дернулся, быстро подобрал контейнер и захлопнул дверь у меня перед носом, едва не прищемив край плаща.

– Свет и явь, нетленный.

– Тебе велено было следить за ней…

– Я сле…

В бок мобиля грохнуло.

Голоса звучали глухо. Пехт еще больше хрипел, вечный говорил куда тише – слова едва разобрать, но снова проняло ознобом, и я застыла, скомкав в горстях ткань плаща и боясь шевельнуться, будто бы он услышит, войдет и… Что именно “и”, я не успела додумать.

Снова ударило.

– Тебе. Велено было. Следить. 

– Я… буду… лучше, хэлль.

– У нее были открытые раны, а ты забыл дать ей септ и помочь с аптечкой. Ты невнимателен умышленно или от старости Дар Пехт?

– Я ск… сказал, где взять, – просипел темный, словно что-то сдавливало ему горло. Кто-то…

– Зачем ты говорил с ней словами темной схимы?

– Она первая… начала. И раз ее брат… Я подумал…

– Тебе не нужно. Просто следи за ней. Внимательнее следи.

Мобиль едва уловимо качнулся и голоса стали еще тише. Они отошли?

– Снова будем ждать? – Это Пехт говорил. – Уже без контура? Смал мог не успеть дать знать, каким путем мы будем возвращаться. И так всю ночь прождали. Никто не придет.

– Всегда кто-то приходит.

Мой мир и раньше был невелик. Органичен краем плато, на котором расположен Идир, или просто Краем, как его называли. Юрай, взяв меня в горы за Старое место, позволил мне посмотреть наружу сквозь щелку, я поняла, что мир куда больше, но не особенно стремилась познакомиться поближе, слишком неприветливо все выглядело. Нежа, к примеру, даже за ограду оазиса ни разу не выходила, не говоря о том, чтобы мост пересечь.

Сейчас мой мир сузился до размеров бокса, и это был очень скучный мир. Можно ничего не делать день, два, смотреть в потолок, или в окно, лежать, закрыв глаза, потому что за окном ничего не меняется, только оттенки серого и багрового. А потом начинаешь ходить из угла в угол, садиться у двери наружу и ждать по часу, а то и дольше, пока придет надзиратель.

Я развлекала себя как могла. Перележала по очереди на всех шести койках, выбирая ту, где мне будет удобнее всего. Теперь на первой я спала, а с другой, той, что напротив, смотрела в окно, убирая штору. Прочие не пригодились. Я читала инструкции в аптечке – больше было нечего – и придумывала смысл непонятным словам. Наводила порядок в шкафу, перекладывая совершенно одинаковые штанишки и рубашки то так, то этак и жалела, что вся одежда одного цвета, светло-бежевого. Как белье на койках, как матрасы и полотенца. Наверное поэтому я продолжала таскаться с плащом, будто ребенок с надоевшей, но любимой игрушкой – у него был другой цвет. Бывало, я утыкалась в ткань носом, чтобы почувствовать тот запах, но он остался лишь в моем воображении.

Я стала раздражаться, когда начинало темнеть. Это означало, что нужно ложиться спать, а мне было… Нет, не страшно, просто случались сны, спасение от которых я находила лишь под душем.

Три минуты под хлещущими холодными струями, три минуты, чтобы прийти в себя после четырех шагов, которые илфирин нес меня в бокс на руках и остался, а не ушел. Такой вот сон. А когда три минуты истекали, я говорила себе: “Терпи”, заворачивалась в плащ и в одеяло, потому что зуб на зуб не попадал, открывала штору, опускала койку напротив и садилась на ждать утра.

Иногда, когда ночные облака расползались, можно было видеть колючки небесных огней и шлейф Серой Дороги. В школе нам объясняли, что это камни и пыль от умирающей луны, которая когда-нибудь развалится окончательно, но пока лунный диск был диском, похожим на надкушенную лепешку, низко нависающую над горизонтом. Дома, в Идир, мне доводилось видеть рассвет, когда солнце вставало прямо за луной, тогда шлейф превращался в косовище, а луна – в круто изогнутое лезвие, занесенное над миром. Отраженный свет бил вверх бледно-золотой струной, и казалось, что мир – бусина на нитке.

– Обрежет и мы все того, – ляпнул Юрай, как всегда подкравшись.

Это породило череду кошмаров, а когда я, захлебываясь слезами, призналась, отчего начала устраивать истерику всякий раз, как спать идти, Юраю тоже стало спаться плохо. На животе ему было неудобно, а на спину лечь, мешала зудящая от крапивы задница. Он частенько неудобно спал. На нем вечно, как говорила соседка, шкура горела куда-нибудь влезть или набедокурить.

Ему восьми не было, когда он впервые за ограду вылез. Тесно ему было внутри, наверное, как мне сейчас в моем боксе.

Сколько еще ехать? Про меня будто забыли. Только нер Пехт исправно носил контейнеры с едой. Стучал, открывал дверь и иногда оставлял на ступеньке и тут же уходил, а иногда оставался ждать, пока я все съем. Утром или вечером. Но мне так и не удалось угадать, в какое утро или в какой вечер это случится.

Я не могла выйти сама, замок на двери теперь не слушался. Даже на щелочку не открывалось. Поэтому когда приходил темный и оставался стоять, подпирая плечом край проема, я, как могла, растягивала порцию. Пока ем – дверь остается открытой.

Он больше не говорил. Все правильно. К чему рисковать, болтая со мной? Он и так рискует, работая на илфирин. Зачем? Ах да, за деньги.

Зато он мог слушать. И слушал. Смотрел иногда так, словно отвечал, когда просилось “да”, или дергал ртом, когда был не согласен, или покашливал, отворачиваясь, когда его что-то забавляло. И я продолжала говорить сама с собой, но и с ним тоже.

Я ни разу не жаловалась, что с ума схожу взаперти, а вчера не выдержала. И сегодня утром вместе с завтраком получила комплект одежды: ботинки, штаны, тонкий облегающий свитер и куртку.

Ожидание превратилось в пытку. Обед мне оставили на ступеньке и мобили почти тут же снова двинулись, значит вечером?

Да, вечером, но следующим, а не тем, когда я ждала

Это были первые деревья, что я увидела после Идир. Неприятные, с узкими длинными листьями. Ветер касался ветвей, и они шевелились, как клочья паутины.

Лес рос в большом котловане. Когда мобили въехали, сразу стало сумрачно, будто не середина дня, а вечер. Представляю, как здесь темно ночью. 

Да еще и мелкая сизая пыль. Она брызгала из-под днища мобилей, как вода, клубилась, липла к окнам и к моменту остановки сквозь стекло было уже ничего не разобрать. 

Долго было тихо. Значит остановка не короткая, иначе Пехт пришел бы почти сразу. И хоть я ждала, раздавшийся стук заставил вздрогнуть.

– Потом поешь, – разлепил губы темный, чем меня удивил. Я давно не слышала его голоса и успела отвыкнуть, потому что в моей голове во время наших односторонних бесед, он звучал иначе, теплее и… не скрипел. – Одевайся и выходи.

Я нашла в себе немного выдержки, чтобы не торопиться. Руки от волнения и так плохо слушались, пока я натягивала принесенный днем ранее комплект и ботинки.

Пехт ждал с приоткрытой дверью. На ступеньки натянуло этой странной пыли, а едва я вышла, ботинки тут же обметало, и они сделались серыми.

– Пепел, – коротко пояснил темный. – Это Котел Экорнэ. Здесь некромант дракхов призвал вечное пламя бездны, но явился кто-то другой. Так началась эпоха Пламени.

– Любите древнюю историю, нер Пехт? 

Раз уж его потянуло болтать, отчего бы не поддержать?

– Я? Люблю? Я на нее работаю, – скривился темный и посмотрел в сторону, на один из мобилей. Причем посмотрел так, что я, вслед за взглядом, сразу выделила нужный в череде мало чем отличающихся.

Бокс нетленного? Должен же он где-то спать. Если ему нужно.

Пехт говорил что-то про эпоху Пламени и про завод, где собирали мобили и первых механических конструктов. Именно тогда я впервые услышала имя нетленного, но не придала значения, потому что не знала, что это оно. В Идир никто при мне его имя не произносил. Вообще никто не произносил. 

Чуть поодаль заговорили сразу несколько голосов и я сначала отвлеклась, а затем дернулась навстречу… 

– Не надо, будешь жалеть, – удержал за руку темный, но я стряхнула его пальцы.

Адар, Лиссана, Миэль, Рик… И другие. Много. Больше десятка. Они высыпали из мобилей и сбились группками, радуясь возможности пройтись не меньше моего. Я знала их всех если не по именам, то в лицо, но вместо лиц были спины, затылки, так быстро они отворачивались, стоило мне обратиться. И взгляды, словно я… Словно меня нет.

Что это? Что?..

– Зависть, – ответил нагнавший меня Пехт. – Говорил же.

– Чему завидовать?

– В первую очередь тому, что тебе не приходится сидеть в тесноте или ждать очереди, чтобы умыться и отлить. А у тебя отдельный бокс, личный конвоир, а на плечах плащ нетленного.

– На моих плечах куртка, которую вы мне принесли и которая мне велика. И  ботинки тоже.

– Потому что ты мелкая тощая кошь и хоть на тебе нет плаща, половина Идира видела, как нетленный тебя в него завернул, оказав покровительство. И теперь есть они, обычные светлые, и ты. В плаще, даже если без него. 

Я послушно пошла за Пехтом обратно к своему боксу. Внутри было гадко и серо, неприязнь тех, с кем делила мир внутри ограды осела на душе как пепельная пыль.

– Зависть – предвестница раздора, раздор – отец злобы, злоба – мать ненависти, а ненависть оголяет суть и показывает, каковы мы есть, – сказал Пехт и снова странно смотрел, как тогда, когда говорил со мной про свет.

Я снова молчала. Честные вещи и слова часто безжалостны и так же часто вызывают неприязнь. И мне не нравилось то, как темный смотрел и то, что он сказал, поэтому я ускорила шаг и спряталась от него, отгородилась мобилем. 

Столько ждать возможности поговорить и выйти, чтобы желать остаться в одиночестве…

Я вжалась лопатками в корпус мобиля, чувствуя, как что-то ломается внутри меня, и из этих кусков складывается другое, чужое, а мне не хочется быть этим, мне хочется, чтобы солнце утром щекотало затылок, чтобы слышно было, как мама и Нежа возятся на кухне, как стучит в пристройке, звонко ударяя по наковальне, отец. Этот звон не дает спать, потому что Юрай снова дверь не закрыл, и со двора – запах яблок. Живой. А здесь даже деревья как мертвые и серое все, или красное, как старая кровь, и даже подушки, чтобы спрятаться, нет.

Отпустите… Отпустите… Отпуститедайтеуйти…

Прикушенная, чтобы не в голос рыдать, губа ныла. Я натянула рукав свитера на кисть и стирая свою слабость и беспомощность. Некому меня здесь жалеть. И не надо.

– Нена… нави… ненавижу, – шепотом, на пробу произнесла я. Чувство было новое, а слово цеплялось, язык от него жгло и сердце, но слезы перестали течь. 

Пехт явился, будто специально ждал, когда у меня отболит. Стоял поодаль, ссутулившись и сунув руки в карманы куртки. Отросшие волосы, приподнятые грубым воротником, топорщились перьями. Все верно, мы рождаемся одни, одни уходим, и боль у каждого своя. Никому лишней не нужно.

Мобили расположились на широкой проплешине без всякого порядка. Заинтересовавшая меня в прошлый раз платформа была не видна. Гудели вешки периметра, вдоль него и между мобилями болтались охранники, словно тоже прогуливались, а не работу выполняли. Сквозь вяло колышущиеся ветви проглядывал край солнца. Оно клонилось вниз, наливаясь багровым.

– Ты… Давай на ту сторону, где вход, – не слишком внятно, чуть глотая окончания, сказал темный и перекатил что-то во рту.

Тоска уходила из глаз, Пехт перестал сутулится и будто заставлял себя двигаться и говорить медленнее, чем ему бы хотелось. Короткие ресницы приопущенных век вздрагивали. И внутри у него тоже вздрагивало. Тянуло, вибрировало, как зажатая в ладони травинка, дунешь и… Если есть звук у тишины, как тот, что мне слышался из щели тента, почему бы не быть звуку у напряженного ожидания?

– Идем. Ко входу. 

Шагнул, чтобы поторопить, потянулся и у меня волоски на руках вздыбились.

– Что происходит, нер Пехт?

– Ничего. Ничего тако… 

Все вокруг замерло, мир сделался стеклянно-хрупким. Из-под ресниц темного кольнуло зеленью, и прежде, чем я сумела понять, ударил под коленки и больно толкнул, пихая под днище мобиля.

– Лезь! – рявкнул он, нагнувшись ко мне. Сквозь кожу зеленоватыми абрисами проступал контур черепа, больше похожего на птичий, чем человеческий. – На ту сторону! Ну!

Выпрямился и почти тут же по глазам ударило ослепительно изумрудной вспышкой. Я зажмурилась, спрятала лицо в плечо, но подвижные похожие на пауков знаки магического щита будто отпечатались на изнанке век. Снова полыхнуло, мобиль дернулся, колкие разряды молнией прошили пыль, сбивая ее в хлопающие комки, по гравиподушка, удерживающая мобиль над землей, замерцала, загудела прерывисто. Я прижалась в земле в ужасе, что сейчас вся эта груда железа и пласта рухнет мне на голову. Когда вспыхнуло снова и снова качнулся мобиль, я дернулась и, извиваясь ящеркой, упираясь локтями и коленями, чувствуя, как щиплет затылок и макушку от низко осевшего гравиполя, поползла.

Свитер задрался и под него и под пояс штанов набилось пыли. Глаза резало и я старалась не моргать. Четыре шага от зада магмобиля до двери и два с половиной поперек, а ползти – долго, потому что страшно. И что страшнее: что тебя придавит или выбраться наружу, где воют, хрипят и кричат, где мечутся вспышки и молнии в клубах пыли, и где чьи-то ноги, лапы и суставчатые опоры месят то, во что превращается пепел, если его хорошо пролить… чем-нибудь. Не важно, чем, лишь бы текло. Все равно все станет грязью, бурой и липкой, как убивающий волю страх.

– Мамочка… Мама… Па… Братик… Силы вечные, свет хранящие… Кто-нибудь… 

От шепота пыль перед лицом вспархивала, липла к лицу, скрипела на зубах и драла в горле и носу. Я по чуточке подтаскивала себя ближе ко входу, чтоб если выскочить, сразу дверь на себя дернуть и внутрь, как Пехт велел. Но тело от страха становилось тяжелым и вялым, а сил во мне – все меньше.

Случилось сразу.

Падальный пес, страшный, ободранный, бросился под днище с той стороны, откуда я ползла, оголяя клыки и черные десны, скребя горбатым загривком по днищу и не обращая внимания, как расползается и дымит вонючая шерсть сожженная гравиполем, тянулся к моим ногам, и малости не хватало. 

Чей-то удар дернул мобиль назад с такой силой, что часть меня оказалась снаружи, пса придавило, он визжал, а я теперь была вне укрытия. И в ушах звон вместо звуков, только…

– Вставай! Проспишь свой лучший день. Вот-вот явится по твою пропащую душу, – кричал мне мертвый брат будто сквозь подушку, но не это вывело меня из ступора. Я почувствовала, как под руку протекло холодное, липкое, дернулась прочь, но сверху, разбрызгивая месиво, что-то прыгнуло, корявые пальцы сгребли за куртку и дернули вверх.

– Попалась, мякотка, – обдавая вонью, просипел мне в лицо мехлюд.

Половина его лица была железной маской в хлопьях ржавчины, в глазнице подергивался визор с синей светсферой, из-под маски в горло, как жирные черви, тянулись, пульсируя, трубки. Из мест, где неживое соединялось с плотью, сочилось зеленоватой сукровицей и черной жижей, а из спины паучьими лапами торчали манипуляторы, между которыми искрило магполе щита.

Я хрипела, вытягивалась, дергала ногами, тщетно пытаясь нащупать под собой опору, воротник свитера удавкой стискивал горло. Сознание мутилось.

– Где твои крылья, Анеле? – кричал сквозь туман и пламя Юрай и протягивал на ладони тлеющее по краям серебряное перо.

– Тепленькая, – проскрежетал мех, выпростал длинный синеватый язык и потянулся к лицу.

Воздух дрогнул, вскрикивая от пронесшегося серебряного росчерка. Мои распахнутые глаза обожгло холодом и светом, а меня саму отшвырнуло назад, впечатывая спиной, всем телом, в магмобиль. Я, полуослепшая, полуоглохшая, съехала по стенке и так и осталась стоять, раскинув руки и растопырив пальцы, прижимая ладони к корпусу мобиля. 

Мех дернул брызгающим обрубком, собираясь развернуться, оттуда, где прежде была кисть, змеей вытягивалась шипастая плеть, треща энергетическими разрядами. В другой руке, к клетке скрюченых пальцев, зрел колючий багровый сгусток. Щит за спиной налился гнилостно рыжим, но снова сверкнуло.

Стремительная, словно растянутая в пространстве серебристоволосая крылатая фигура, очерченная золотым ореолом, обогнула мехлюда. Слепяще белое крыло развернулось, перья сверкнули острыми кромками лезвий и пронзили наискось, распахивая тело от бедра до плеча.

В тот же миг меня, как из душа, окатило липким и горячим.

Я успела моргнуть, увидеть, как мех, кашляя черной жижей, пытается собрать разъезжающееся, разваливающееся туловище. Потом со лба потекло, я поняла, что по мне течет, стиснула веки и зубы и…

– М-м-м…

Я была в этом вся! Целиком! 

Меня затрясло.

И тут откуда-то взялся Пехт.

Как я его узнала? Может, благодаря изумрудным знакам, что отпечатались на изнанке век, или потому что в серой мгле закрытых глаз мне привиделся силуэт с птичьим черепом и поросшими враньим пером костистыми руками, и я откуда-то знала, что это именно Пехт и что он где-то еще – именно вот такой. А темный отлепил меня от магмобиля, проволок с полметра, открыл дверцу и пихнул внутрь.

– Ма… Ма… – рвалось изнутри, я давила на панель в душе скользкой рукой, размазывая красно-бурую жижу по стене, но три минуты вышли, а с меня все еще текло таким же красно-бурым, по лицу, волосам… – Ма… Ма…

Я боялась вдохнуть, потому что это попадет внутрь вместе с воздухом, которого становилось все меньше, а воды больше не было.

– Ма…

– Твою мать, – ругнулся вломившийся в уборную Пехт. Выдрав заклепку на рукаве, оголил запястье с полосой браслета, и приложил к панели.

Тут же хлынуло во все стороны, разлетаясь по стенам, красные ручьи побежали по полу, собираясь у порожка, потому что темный заступил ногами на паз контура и ширма душа не закрылась, только гудела и щелкала. А красное все текло и текло.

Стоя под душем вместе со мной, Пехт содрал с меня куртку, а свитер, недолго думая, разорвал. Ткань раздалась наискось, я снова вспомнила, как мех пытался стянуть соскальзывающими руками расползающийся торс. Меня стошнило.

В глазах сделалось темно, от того что я никак не могла вдохнуть, так свело все внутри, а Пехт, не давший мне свалиться, встряхивал, дергал, тормошил, и орал в лицо:

– Попало? Кровью в рот попало? В глаза? Ну!?.. 

– М-м-м… Не-е-е…

– Ранило? Где болит? – надсаженный скрипящий голос ввинчивался в уши.

– Ды… дышать… – просипела я и осела, повиснув тряпичной куклой.

– Глядь, – брякнул Пехт, хватая меня крепче.

Вздернул, прижал, задрал подбородок твердой горячей рукой, в нос тут же налило воды, а темный сдавил свербящий нос и сильно и резко дунул мне в рот.

Воздух пошел носом вместе с водой и слезами, а внутрь – нет. Я захрипела, и тогда Пехт ударил проклятием по панели. Сверкнуло, в меня будто сотня иголок вонзилась разом, повалил едкий дым, завыло…

Вода больше не текла. Было оглушительно тихо и кто-то другой… Он держал меня и не было муки слаще, чем задыхаться в его руках.

– Пехт, вон пошел. – И мне: – Открой глаза. 

Открыла и утонула в серебре с алыми брызгами.

– Смотри.

Смотрю… Большего и не надо. Даже дышать.

– Дыши.

Дышу… Вдохнула и ничего. Ничего не вышло. Серебро его глаз меркнет, скоро совсем не останется, только багровая темнота. И голос. Два голоса.

– Еще раз. Со мной. Дыши.

И не было муки горше, потому что он…

– Теперь сама. 

…отвел взгляд. 

А я дышала влагой, едким дымом, что все еще сочился из разбитой панели, но лучше дым, чем вонь того, что было на мне. Воды на полу, грязной, бурой, мутной, натекло почти по щиколотку, она втягивалась медленно, наверное, отверстия слива в углу для душа забило.

Брызги и потеки были везде. На нетленном тоже. Подсохшие еще до того, как он сюда вошел. И теперь все это поплыло.

Снова спазмом сдавило горло…

– Спи. 

…и отпустило. 

Я будто в колыбели. В гамаке под яблоней. Солнце светит сквозь ветки, подмигивает лазурь, блики скользят по лицу, теплые, гладят… Мне щекотно. Я прячусь под плоской подушкой, набитой шуршащей шелухой и голоса звучат глухо, издалека, ненастоящие.

– Пехт! На корм пущу… Почему она голая?

– В кровище вся была и в го… грязная, нетленный. Вы когда меха распи… половинили, на нее все и хлюпнуло. Там на мобиле до сих пор картинка дер… коративная в полборта. Крылушки, глядь. И сами вон в киш…

– Пехт, – оборвал его илфирин.

– Простите, хэлль, нервы, – повинился темный. – Э-э-э…

– Что?

– Грязно тут. Из уборной натекло, а мы по боксу разнесли. Натоптали. Прибрать бы…

– Вот и приберешь. 

Пауза.

Картинки вспышками, будто книгу листаешь быстро-быстро, страницы с текстом мельтешат и вдруг.
Нетленный ко мне спиной, голой, на коже странные знаки, как куски мозаики, осколки, перья. Волосы влажные, на конце пряди набухла капля, упала в ложбинку позвоночника и скатилась. Закованная в серебро рука висит плетью.
Пехт лицом. Осунувшийся, страшный, в мокрой одежде, глаза наглые, руку приподнял и в ней что-то собирается из мерцающих зеленоватых нитей.

– Руками, Пехт.

– Да, нетлен… А она точно спит?

Картинка пропала. 

Солнце коснулось руки, пробралось под подушку, и я прижала, спрятала его, как прятала подарки брата. Так надежнее. Теперь не потеряется. 

Сон укрыл мягким темным плащом с запахом прохлады и первых, растущих прямо сквозь снег, цветов.