Ненужная жена дракона, или сладкая месть попаданки

— Предательнице не место рядом со мной, — глядя на меня ненавидящим взглядом, в глубине которого разгорается боль, произносит тот, кто еще вчера говорил мне о своей любви и надел на мой палец обручальное кольцо.

— Лар… Я не…

В сердце зарождается отравляющее чувство страха, которое вместе с током крови растекается по венам, охватывая все тело. 

— Для тебя ор Файр, — голосом холоднее, чем зимний лед, говорит он.

Зеленые глаза жалят презрением, укором и разочарованием. 

— Я не предавала! — кидаюсь к нему, но он выставляет перед собой щит, отталкивающий меня так, что я падаю на пол, сдирая об острые камни ладони. 

— У тебя в покоях было найден браслет из империорита, — словно подписывая мне приговор, говорит Лар. — Когда ты собиралась мне его подкинуть, чтобы лишить силы? 

Кажется, сердце вот-вот разорвется от боли из-за несправедливых обвинений.

— Именем Драконьего бога, я разрываю нашу связь. Ты для меня с этого момента мертва.

— Ох, Драконий бог! Какое убожество! — врываются в мой мозг шокированные возгласы с разных сторон. — И сильнейшему магу досталось ЭТО?

Я словно выныриваю из-под воды и делаю судорожный вздох. Сердце бешено бьется, в голове как будто вата, а в глазах плывут радужные круги, сквозь которые я начинаю различать высокую, широкоплечую мужскую фигуру. 

Господи, почему так болит голова и жжется в горле?

— Кто бы мог поверить, что Верховному советнику достанется такая? Как будто бог искал самую ужасную во всех мирах, — доносится снова до меня. 

Не могу понять, это они… обо мне? Пытаюсь рассмотреть хоть что-то вокруг, хотя бы свои руки, но все расплывается, а любая попытка сосредоточиться отстреливает болью. 

— Заканчивайте, — командует стоящий рядом силуэт. 

Коротко, очень по-военному. Морщусь от того, что это пробуждает во мне какие-то смутные болезненные ассоциации, а вместе с ними нестерпимую тошноту. 

Стоящий рядом берет меня за руку, отчего меня обжигает словно пламенем. Пытаюсь вырваться, но ощущаю такую слабость, что все мои попытки бесполезны.

— Именем Драконьего бога благословляю эту связь, да будет она нерушима, пока смерть не разлучит вас, — произносит скрипучий голос откуда-то издалека. — Ор Файр, можете закрепить ваш союз.

Что? Какой союз?

Зрение до конца все еще не восстановилось, но зато обоняние и осязание, похоже обострились до предела, потому что я остро чувствую дымный аромат сандала и терпкий — мускуса. А в тот момент, когда меня касаются мягкие, чуть обветренные губы мужчины, который держит меня за руку, меня пронизывает как будто бы знакомое ощущение абсолютной радости и счастья. 

Лишь мгновение, а потом он отстраняется. 

— Что ж, ор Файр, обряд завершен, — равнодушно заявляет тот же скрипучий голос. — Теперь ваш магический резерв должен восстановиться к завтрашнему утру. Если, конечно, пришлая не решит отдать Драконьему богу душу.

— Это уже не ваша забота, — отрезает мужчина, а потом произносит еще громче. — Представление окончено, можете расходиться. 

Не обращая внимания на появившиеся шепотки и переговаривания, он дергает меня за руку и тащит куда-то прочь. Разноцветный туман в глазах потихоньку рассеивается, я начинаю более-менее четко видеть то, что меня окружает. Но вместе с этим приходит осознание, что я не помню ни кто я, ни где я, ни что со мной было до этого самого момента. 

Если храм, а именно так я определяю то место, где мы только что были, еще кажется более-менее привычным, то, выйдя наружу, я спотыкаюсь. Во-первых, из-за яркого света, а во-вторых… Передо мной спуск из огромного количества белых мраморных ступенек, а у подножия этого спуска — город с аккуратными домиками из белого камня. 

Солнце уже опускается к горизонту, постепенно набираясь розовых оттенков и отбрасывая окрашенные лучи на крыши домов. Красиво. Зрение восстанавливается уже полностью, и я даже могу разглядеть суетливо покидающих женщин в явно дорогих одеждах. Ну не может такое количество ткани мало стоить.

Женщины кидают на меня язвительные, но в то же время как будто бы завистливые взгляды. Но вообще это мне в пору им завидовать, потому что они хотя бы помнят, кто они.

— Поторапливайся, — грубо дергает меня за руку мужчина, и только теперь у меня получается его лучше рассмотреть. 

Строгий, абсолютно черный военный мундир с серебряными эполетами, подчеркивающий стройное мускулистое тело и идеальную трапецию фигуры с узкими бедрами и упругими ягодицами, обтянутыми плотно сидящими штанами. Смущаюсь, хмурюсь и отворачиваюсь. Нашла время.

Первые несколько ступенек вполне удачно преодолеваются, однако дальше нога подворачивается, и я оказываюсь на грани того, чтобы спуститься оригинальным, но небезопасным способом — кубарем. Но мужчина (кажется, ор Файр?) подхватывает меня на руки и, как будто ничего для него не поменялось, продолжает свой спуск. 

Обвиваю его шею руками, чтобы не упасть и замечаю, что они у меня испачканы в какой-то саже, местами содраны, а когда перевожу взгляд на одежду, вообще пугаюсь: это не одежда, а какие-то ошметки, тоже в чем-то черном. 

Боже мой, что же со мной произошло? 

— Трогай! — командует ор Файр сразу после того, как засовывает меня в… карету? 

Почему-то это осознание очень удивляет. Как будто я знаю, что такое карета, но никогда ею не пользовалась. И это не стыкуется в голове с тем, что в нее не запряжены кони. 

— Простите… а… — решаю я заговорить, когда снаружи звучит колокольчик, потом скрип рычагов и шестеренок, и карета трогается с места.

— Меня зовут ор Файр, — обрывает меня мужчина. — Сейчас ты отправишься в Обитель Обреченных. Тебя там будут ждать, выделят келью и обеспечат работой до конца жизни. Постарайся сделать так, чтобы я о тебе вообще не слышал, поняла меня?

Я понимаю, что если я и раньше как-то помалкивала, то теперь у меня вообще растерялись все слова. Ничего не понимаю. В голове такая звенящая пустота, что мне нечем объяснить поведение мужчины.

— Но…  — тру пальцами переносицу, пытаясь прогнать какое-то противное назойливое ощущение, что мне это что-то напоминает. — Там же сказали, “пока смерть…”

Меня словно обжигает его взглядом. В зеленых глазах столько презрения, что мне невольно хочется прикрыться. Чувственные четко очерченные губы кривятся в усмешке:

— Надеюсь, ты не рассчитываешь, что я буду носиться с тобой и выполнять твои прихоти? — он считывает мою реакцию и, кажется, только подтверждает свои предположения. — Драконий бог, твоя предшественница хотя бы была умна. 

Так. Стоп. Меня еще и глупой назвали?! 

— Прошу прощения! Я закончила физико-технический институт! — внезапно восклицаю я, и голову ту же пронзает болезненной иглой. 

Взгляд ор Файра тут же становится подозрительным и колким.

— Мне плевать, — рыча говорит он. — Но если свяжешься с технарями, наш разговор продолжится в другом месте и с другими условиями.

Что-то блеснувшее в его глазах заставляет осечься и поверить в серьезность его угроз. Я отодвигаюсь от него на самый край дивана и тянусь к занавеске, чтобы открыть окно. Мое запястье тут же перехватывает крупная ладонь ор Файра и останавливает. Его пальцы сжимаются чуть сильнее, когда я пытаюсь высводобиться. 

Оборачиваюсь, оказываясь практически нос к носу с этим хмурым мужчиной. Когда наши взгляды пересекаются, я снова ощущаю что-то неуловимое, как будто давно забытое, причиняющее боль. 

Отодвигаюсь, показывая, что больше не собираюсь трогать занавеску, отворачиваюсь и пытаюсь хоть немного привести мысли в порядок. 

Итак. Я ничего не помню. Но знаю, что такое карета и что у нее должны быть лошади, но сейчас их нет. Я каким-то макаром оказалась связана с этим странным типом на срок “пока смерть не разлучит нас”. Я внезапно вспомнила о том, какое у меня образование, но это аукнулось мне дикой болью в голове, и позволило выяснить, что ор Файр не любит “технарей”. Ну и, наконец, теперь мне известно то, что меня собираются сплавить в какое-то странное место. 

И что мне это дает? Ну… пока что ничего. 

Карета с пыхтением и вырчанием останавливается, скрипят пружины на колесах, и мой спутник (или надзиратель?) выходит, помогая мне вылезти, а точнее попросту выволакивая меня.

Я оказываюсь на улице возле огромного трехэтажного особняка с широкой подъездной дорогой и шикарным садом, каскадом спускающимся к озеру. 

На землю уже спустились влажные сумерки с характерным для них стрекотанием кузнечиков и прохладным ветерком. Я зябко вздрагиваю и обнимаю себя за плечи, понимая, что то, что осталось от моей одежды определенно не поможет мне согреться.

— Это твое новое зеркало? — язвительно спрашивает подошедший к нам высокий, широкоплечий, но излишне худощавый мужчина в белоснежной военной форме с золотыми пуговицами. — Провидение решило над тобой пошутить?

Его насмешливый взгляд окидывает меня с ног до головы, а потом останавливается на моих ногах, почти не прикрытых мохрами, которые когда-то были юбкой. 

— Ты сделал все, как я сказал? — ор Файр заслоняет меня собой. — Мне нужно отправить ее сегодня, чтобы к завтрашнему вечеру она уже была на месте.

Он оборачивается ко мне и накидывает на плечи свой мундир. Теплый. Пахнущий им. 

— Прямо сейчас? А как же ритуальная ночь? Даже закреплять потоки магии не будешь? — слышу иронию в голосе подошедшего. 

— Ты ее видел? Серьезно считаешь, что я соблазнюсь на это? — отвечает ор Файр, продолжая закрывать меня собой. 

“Ты себя видела? Да кому ты такая нужна, замухрышка? Неужели ты думала, что я в тебя реально мог втрескаться?” — в голове отчетливо раздается голос, от которого боль растекается не только в голове, но и в груди. 

Я чуть ли не сгибаюсь пополам и закусываю губу, сдерживая рвущийся стон. 

— Ты уверен, что это нечто доедет до Обители живой? — уточняет мужчина. 

— Не доедет, с тебя спрошу, — отвечает ор Файр. 

— Милый! — из огромных дверей особняка выскакивает молодая женщина в длинном сиреневом платье со струящейся юбкой, глубоким декольте, подчеркивающим эффектную грудь и упругими темными локонами, красиво рассыпающимися по плечам. — Слава Драконьему богу, он тебе все же дал новое зеркало! Я так соскучилась.

Она морщит милый носик, глядя на меня, оценивающе осматривает и демонстративно кидается на шею ор Файру. Это царапает, как будто что-то в этом есть неправильное. Но не мне судить: я вижу ор Файра и эту женщину впервые. Какое мне вообще дело до их отношений?

Мужчина отцепляет ее и берет под руку, направляясь к дому:

— Меня не было не больше двух суток, Рейра, — произносит он. — Но я рад, что ты за меня беспокоишься. 

Обо мне как о вещи. Нужной, но такой, которая используется только из-за необходимости, иначе бы от нее уже давно избавились. 

Когда за парой закрывается дверь, оставшийся мужчина обдает меня очередной порцией презрения и кивает:

— Иди за мной, — он проходит по дорожку вглубь сада. — Вздумаешь сбежать — на цепь посажу. 

Плотнее закутываюсь в мундир ор Файра и семеню следом. Бежать? Идея, конечно, хорошая. Но если действительно сделать это необдуманно, вряд ли побег закончится чем-то хорошим для меня. Уж больно охотно я верю в то, что с этими мужчинами шутки плохи. Мне нужно сначала разобраться, кто здесь кто.

Пройдя по темной аллее из высоких деревьев, смыкающих над нами свои ветви, мы оказываемся на узкой проселочной дороге, уходящей в лес, на которой стоит карета, в этот раз запряженная лошадьми. 

Они тихо фыркают и мотают головами, отчего сбруя позвякивает. 

— Ваша карета подана, ори Файр, — мужчина распахивает передо мной дверцу и делает приглашающий жест. — Будьте добры. 

По обе стороны на карете прикреплены фонари, которые слегка покачиваюся и рассеивают мрак своим желтоватым светом. На козлах сидят два мужичка в простой на вид одежде: плотных льняных рубахах и свободных штанах. Но что-то в них кажется странным. Присматриваюсь к ним, пока иду к карете, но чувствую нетерпение мужчины в белом мундире, и решаю его не злить. 

— Вы сказали я зеркало, — останавливаюсь на подножке. — Что это значит и зачем я тут?

Уголок рта мужчины ползет вверх. 

— Да какая тебе разница, — пожимает он плечами. — Тебе бы радоваться: у тебя теперь будет гарантированная крыша над головой, еда и работа. Чем не счастье? 

Он вталкивает меня в карету и захлопывает дверь, давая знак вознице, что пора трогать.

— До встречи, ори Файр, — кричит он вслед. — Если выживешь.

Привет всем!

Добро пожаловать в нашу историю!

Будет волнительно, иногда экстремально как на американских горках, иногда смешно, иногда придется запастись сковородой. Но надеемся скучно вам не будет. 

Итак, пристегиваемся и в путь! 

(Ваши реакции, комментарии и сердечки — лучший подарок нам)))

Я вваливаюсь внутрь и, когда карета начинает свое движение, по инерции плюхаюсь на диванчик. Кстати, довольно мягкий и даже обитый бархатом. Забиваюсь в самый уголок, подтягиваю к груди ноги и закутываюсь в мундир ор Файра. 

“Если выживешь”. Очень позитивно и перспективно. Но… С другой стороны, ор Файр вроде бы заинтересован в том, чтобы я выжила. 

Мне кажется, теперь запах мускуса и сандала навсегда будет ассоциироваться с тем поцелуем, даже воспоминание о котором вызывает мурашки по всему телу. Как будто в тот момент в моем теле что-то изменилось. 

Но что? Не стала же у меня кровь синей, например?

Как там сказал этот скрипучий голос? “Магический резерв восстановится”? Кусаю щеку и думаю. Магия. Драконий бог. Все это мне кажется чем-то сверхъестественным, но в то же время все, что меня окружает, слишком настоящее, чтобы быть просто сном или даже галлюцинацией. 

Голова идет кругом, а к горлу подкатывает беспокойство. Что делать, как поступить, если вообще не понимаешь, что творится вокруг? 

— Он решил эту отправить заранее в Обитель, чтобы не смогла с технарями снюхаться, — слышится голос одного из возниц. 

Скрип колес и пружин, а также мерный цокот копыт лошадей мешает разобрать слова. Поэтому я подсаживаюсь ближе к окну и даже отодвигаю одну из створок окна. 

— Да ты видел это недоразумение? — ворчит второй, с едва заметной хрипотцой в голосе. — Она ж мало того убогая, так наверняка тупая как пробка. Ее даже соблазнять богатствами и выгодами не нужно. Обведут вокруг пальца и все. 

— Точно, — вздыхает первый. — Но Обитель — это как-то слишком строго. Там же гниют люди заживо. Сколько она там протянет, думаешь? Год?

— Хорошо если, — отзывается второй. — И то если ее поддерживать драконья магия будет. А так скорее всего отдаст Драконьему богу душу, да и дело с концом. А темному-то что? Он себе новое зеркало вызовет.

Драконья магия, опять этот Драконий бог, зеркала какие-то… 

Карета покачивается на неровной грунтовой дороге, а свет выхватывает из темноты ближайшие стволы деревьев и скрюченные толстые ветви. Я со стуком захлопываю створку и возвращаюсь в свой уголок. Только мундир в этот раз откидываю подальше от себя. 

Пугает ли меня перспектива оказаться в этой чертовой Обители? Еще бы! А значит, что? Значит, мне нужно просто до нее не доехать? Попросту — сбежать. Но что-то мне подсказывает, что если я сейчас кинусь через лес, то во-первых, далеко не убегу, потому что меня нагонят эти двое. А во-вторых, я просто заблужусь. 

Живот жалобно урчит, подавая мне идею. 

— Господа хорошие, — выглядываю снова я. — А меня голодной приказано везти или, может, хоть кусок хлеба мне перепадет?

Прислушиваюсь к бормотанию, понимаю, что они обсуждают между собой. Неужели этот ор Файр даже не задумался о том, что его игрушка может захотеть поесть?

— Нам запрещено останавливаться между сменой лошадей, — отвечает тот, что с хрипотцой. — Да и негде тут еды раздобыть. Но на рассвете мы будем на постоялом дворе. Там наверняка что-то да найдется. А щас поспали бы вы, ори Файр. Наверняка, все еще отголоски призыва давят. 

Хмыкаю, бурчу что-то типа “спасибо” и, в этот раз сворачиваюсь клубочком на боку, прикрываю глаза.

Кто же он такой, этот ор Файр. Зачем ему я? И какие у меня тут права?

Мерное покачивание кареты убаюкивает, и вскоре я засыпаю. 

Во сне передо мной мелькают смутно знакомые образы, которые, как мне кажется, я просто забыла. Но я отчего-то уверена, что мне непременно надо все вспомнить. Просто жизненно необходимо!

Просыпаюсь от жуткого шума, с трудом разлепляю глаза и выглядываю в окно. Со всех сторон к дороге начинают подползать огромные механические пауки! Их перемещение сопровождается пыхтением и дребезжанием двигателей. 

Я даже успеваю восхититься этими потрясающими творениями человеческой мысли, когда я понимаю, что они идут не просто так. Они идут разрушать.

— Твою мать, откуда их столько? Плетения пятого уровня! — выкрикивает хриплый. — Бей на поражение, мы должны довезти девчонку целой.

Вот теперь я поняла, что мне показалось странным в этих возницах: их по-военному прямые спины и аккуратные руки. Не просто рядовые солдаты — офицеры.

Справа и слева то и дело начинаются появляться яркие вспышки: мужчины один за одним со своих рук спускают, как снаряды, ярко-огненные шары, которые, достигая цели, охватывают механические создания огнем. 

Но пауков слишком много, они идут бесконечной волной. Однако это оказывается только начало: я вижу, как из темноты ветвей вырывается огромная темная масса и со всей силы врезается в бок кареты.

Предлагаем познакомиться!

Глаавная героиня, которая пока сама не помнит, кто она:

Её какой-то-так-себе "муж-дракон" Ор Файр:

Карета шатается из стороны в сторону так, что я едва умудряюсь удержаться и не свалиться на пол между сидениями. То, что врезалось, со скрежетом отлетает в сторону, снесенное огненным шаром. 

 Отчаянное ржание коней резко прекращается, слышится отвратительный хруст. Такой, что я зажимаю уши и зажмуриваясь, оседая вниз. Отдаленно слышу перекрикивания охранников, ощущаю жар магических атак, скрежет и механический лязг. Мне кажется, что я в центре какой-то мясорубки. 

 Вспышками перед глазами пылающий дом. Крики. Детский плач и растерянный взгляд женщины. Это все как будто взрывает мою голову. 

 Хочу исчезнуть. Скрыться. Просто закричать: «Меня нет!» 

 И тут… меня словно накрывает каким-то коконом. Абсолютная тишина смыкается вокруг меня, а когда карета все же переворачивается набок, я мягко, словно ничего не вешу, опускаюсь на землю. 

 От неожиданности открываю глаза и вижу, как окно кареты выбивает подозрительно похожая на паучью, только механическая, нога, выламывает дверь и начинает ощупывать внутренности. Обеими руками затыкаю рот, чтобы не заорать, и стараюсь отползти подальше. 

 В какой-то момент нога исчезает, зато вместо нее заглядывает человек с металлической маской и пугающими круглыми очками на ней. Он чем-то щелкает сбоку от маски и осматривает карету. Мне даже кажется, что он смотрит в упор на меня, но… как будто не видит.

 Человек исчезает из поля зрения, а я продолжаю лежать, свернувшись комочком, совсем как ребенок, подтянув к себе колени. Сердце бешено бьется, но я заставляю себя глубоко дышать, чтобы успокоиться. Меня не увидели же? Нет. 

 Хотя одно я понимаю точно: искали меня. Охранники говорили, что должны довезти меня целой. И этот ор Файр не просто так устроил все скрытное мое перемещение. Почему-то я уверена так, словно знаю это, что если бы все было как обычно, то я ехала бы по широкой вымощенной булыжником трассе днем, а не по грунтовой дороге в лесу ночью. 

 Отличное напутствие от того в белом мундире “если выживешь” заставляет задуматься, а не причастен ли он ко всему этому светопреставлению? Хотя сейчас-то какая мне разница?

 Постепенно изолирующий и скрывающий звуки кокон вокруг меня тает. Я начинаю различать запах гари, отдаленные звуки ночных птиц и шум ветра в ветвях. Прислушиваюсь изо всех сил, но не слышу механических пауков. Ушли? 

 Встаю, цепляюсь за край кареты и, подтянувшись, вылезаю. Сначала внимательно осматриваюсь, но, как и подсказал мне слух, никого рядом не вижу. На секунду оглядываюсь внутрь: там на сидении черным пятном остается лежать мундир ор Файра.

Тёплый, из хорошей дорогой ткани и всё ещё хранящий его запах. Тут же вспоминаются нотки сандала, терпкий мускус. Когда слышу его, то чувствую себя… защищённой что ли. Даже несмотря на то, что хозяин сказал и сделал мне.

На мгновение задумываюсь, а не взять ли его мне. Но потом решаю, что наверняка на нем какие-то знаки отличия, и его непременно узнают, а потом доложат о том, где меня видели. Ну уж нет. Это мой шанс сбежать, и я им воспользуюсь. 

 Слезаю по погнутым рессорам и сломанным колесам на землю. Небо светлеет, поэтому темнота уже не скрывает последствий ночной стычки. Из троих лошадей на дороге лежит тело только одной: надеюсь, что остальные успели убежать. 

 Выжженная трава, обгоревшие стволы деревьев, куча оплавленного, искореженного металла, а среди всего этого — мои охранники. Я даже проверять не буду, живы ли они. И так по их позам все ясно.

 Дрожь пробегает по всему телу, обхватываю себя руками и озираюсь по сторонам. Они говорили, что дальше по тракту постоялый двор, где мы смогли бы поменять коней. И что он должен быть к рассвету. Если так прикинуть, то мы не так далеко должны быть от него, могу постараться пешком дойти. 

 Мне все равно терять теперь нечего. 

 Поднимаю с земли металлический обломок, похожий на лезвие ножа, и сжимаю в ладони. Так себе защита, конечно, но, во-первых, внушает какую-то уверенность, а во-вторых, его можно использовать, чтобы что-то, например, перерезать или подковырнуть. 

 Узкая грунтовая дорога, петляя, тянется в даль. Сначала думаю идти по ней, но потом решаю, что так меня слишком хорошо видно, поэтому отхожу на несколько шагов вглубь леса и пробираюсь там. Да, чуть медленнее, но я никуда не опаздываю. Тем более, в чьи-то лапы или на тот свет.

 Как и говорили охранники, где-то через полчаса лес редеет, а потом и совсем обрывается, а я оказываюсь на краю огромной степи у подножия холма, на котором расположена крепость, обнесенная высокой стеной из желтого кирпича с узкими бойницами. Внизу — укрепленные ворота. На самом верху холма — две высокие зубчатые башни, обнесенные еще одной стеной. 

 И это называется “постоялый двор”? Крупноват, однако. Вряд ли ор Файр, который думал о секретности моей поездки, планировал остановку тут. Но для меня сейчас единственный вариант разжиться едой и хоть что-то узнать об этом странном мире. 

 Теперь приходится выйти на дорогу, потому что спрятаться уже негде совершенно, а идти по хотя бы грунтовой, но дороге намного лучше, чем по невысокой, покрытой росой траве. Стараюсь не думать о ногах, которые я стерла до кровавых мозолей, жуткой жажде и желании где-нибудь прилечь и поспать. 

 На этой открытой площадке меня видно за километр, поэтому когда я подхожу к воротам, меня уже ждут. Или, как раз таки, не ждут. 

 — Побирушкам вход только по воскресеньям, — выставив перед собой копье, говорит один из охранников. — Иди отсюда. 

 Под глазами темные круги от бессонной ночи, а нос характерного сизоватого цвета, выдающий пристрастие к напиткам покрепче. 

 — Я ищу работу, — откашлявшись, но все еще хрипя, говорю я. 

 По идее даровая рабочая сила в таких крепостях должна быть нужна. А мне пока что на многое рассчитывать все равно не приходится.

 — Ты? Работу? Да тебя даже в шлюхи не возьмут, — раскатисто начинает ржать второй, с залысинами до самой макушки. — Иди отсюда. К югу есть портовый город, может, там матросы хоть позарятся.

 Сжимаю кулаки и стараюсь проглотить оскорбление и не закатить скандал. Это не поможет мне попасть в город. Жалею, что у меня не поднялась рука осмотреть охранников. У них наверняка были с собой деньги. Им теперь ни к чему, а мне могли бы понадобиться. 

 — Я долго шла… Позвольте хоть воды напиться, — прошу я. 

 — А если ты заразная какая? Воду нам еще испортишь. Прочь сказал!

 Он делает выпад и касается кожи на моем животе острием копья. Едва успеваю отскочить и испуганно гляжу на них. Как можно быть такими му… жиками непробиваемыми! Может, это отличительная черта местных?

 — Тебе доходчивей объяснить? — второй тоже перехватывает копье. 

 Как же мне хочется их обоих приложить чем-нибудь! Но я делаю вдох, потом долгий выдох и ухожу от ворот. 

 Иду вдоль стены. Прямо у самого ее подножия. Солнце поднимается все выше, становится еще жарче, пить хочется еще больше. Черт, ну что за невезуха такая, а?

 Спотыкаюсь, падая, цепляюсь за какой-то выступающий камень, слышу хруст, а потом проваливаюсь в темноту.

Лечу куда-то вниз: странная дверь как открылась неожиданно, так неожиданно и закрывается, оставляя меня в непроглядной темноте. После непродолжительного падения оказываюсь на земляном полу, больно ударяясь бедром, локтем и плечом. 

С кряхнением поднимаюсь. Не сказать, что я боюсь темноты, но когда вот так глаз коли и вообще ни одной идеи, что теперь делать, очень и очень на по себе. Радует то, что когда я прислушиваюсь, я четко различаю шаги и разговоры где-то поодаль. А еще чувствую едва заметное дуновение ветра. 

Отлично. Вот в ту сторону и пойду. По стеночке. 

Нашупываю руками различаю шершавую кладку с зазубринками, появившимися от времени. Передвигаюсь медленно, аккуратно проверяя пространство перед собой руками и ногами. 

Постепенно звуки становятся громче, темнота расступается, а дышать становится легче. Получается, я сама того не понимая, попала в какой-то тайный ход и облапошила неприветливых стражников? Неужели повезло?

Удивляясь этому и забывшись, я теряю бдительность и выхожу из тоннеля, проделанного прямо в крепостной стене, на улице городка. 

Жмурюсь от яркого света. Тут почти безлюдно. Если не считать военных, которые перемещаются между хозяйственными постройками. 

Я оказываюсь в полутени у стены. Похоже, это гарнизонная часть. Конюшни, казармы… чуть поодаль колодец. 

И тут же начинаю думать о том, какая относительная штука это везение. 

— Эй, ты кто? — окликает меня вполне закономерным вопросом кто-то из солдат. 

В той стороне, где по моим прикидкам должны быть ворота, слышится свист, а потом приказ: 

— Стоять! 

Если они думали, что я послушаюсь, то они сильно ошибались. Я срываюсь с места, несмотря на то, что я уже почти представила, как попью из колодца, и бегу в ту сторону, где никого нет, ныряю в какой-то проулок, даже не успевая рассмотреть, рядом с чем.

Слышу топот сапог за спиной, и это только подстегивает меня. Дышать нечем, легкие будто разрывает от нехватки воздуха, в глазах темнеет, но я продолжаю петлять. 

Постепенно казарменные и простые домики начинают сменяться чем-то более монументальным, с заборами и двумя этажами. Между ними еще легче бежать, особенно когда петляешь. 

— Где она? 

— Разделиться и найти! 

Приседаю за кустами у одного из особняков и слушаю, как солдаты разбегаются в разные стороны, чтобы найти, куда же я убежала. 

А я тут. Дожидаюсь, чтобы никого не осталось, царапаясь о ветки, вылезаю и бегу в противоположную сторону. 

На огромной площади с журчащим фонтаном посередине останавливаюсь. По краям — лавки и магазинчики с характерными вывесками над дверью. Вот мясная лавка, вот сапожник, вон там — явно кузнец. Но сейчас еще слишком рано. Хорошо если они только начинают раскладывать товар… 

В тишине просыпающегося города четко начинают быть слышны торопливые шаги в сапогах: кто-то догадался, что я побежала в другую сторону. 

Бегу вдоль лавок, заглядывая внутрь витрин, в надежде хоть кого-то уговорить дать мне работу. Может, тогда не выкинут? Но… Невезуха настигает меня снова. Из проулка прямо передо мной выбегают солдаты. 

Может, тут сработает то же самое, что в карете, и меня не заметят? Нет, пожалуй, это была единоразовая акция. Заворачиваю за магазин, обнаруживая деревянный бак с мусором, зажмуриваюсь и, мысленно прося прощения у местных торговцев, опрокидываю его, тем самым задерживая своих преследователей.

 Поворот, еще поворот, небольшая улочка и… я понимаю, что запас адреналина закончился. Силы покидают меня. Прислоняюсь к стене, и тут справа от меня открывается дверь.

— И чего ты здесь отираешься? — раздается недовольный возглас старушки. — Не ходют тут твои клиенты, вон иди в соседний квартал. 

Передо мной появляется сухонькая согнутая бабушка, придерживая уголки своей шали. 

— Но я не…

Господи! Мне приходится уже который раз оправдываться! Да что же все судят по обложке-то, а?

— Погодь, а ты че, пришлая што ли? — она прищуривает свои светлые глаза, заставляя становиться еще глубже морщины, расходящиеся от уголков глаз. — Ты чего тут делаешь? 

— Работу ищу, — выдыхаю я, благодарная, что хоть кто-то поинтересовался, чего мне вообще тут надо. 

Она поджимает свои тонкие губы, кряхтит и чуть шире открывает дверь. Она молча ждет, а я, не желая терять возможности, быстро прошмыгиваю внутрь, даже не обратив внимания на то, что это за место. 

— Неужто маг тебя сам отпустил? — спрашивает она, шаркая к огромной печи, в которой, источая сводящий с ума запах томится картошка. 

Я точно знаю, что это она. А еще то, что она на воде и без масла. 

Маг? Отпустил меня? 

Перед глазами тут же возникает строгий хмурый взгляд ор Файра, его высокие скулы, массивный мужественный подбородок. Ощущение, будто он стоит совсем рядом. 

Внутри словно появляется какая-то непонятная вибрация. Прикрываю глаза и мысленно выгоняю ора Файра из своей головы. 

Молчу, переминаясь с ноги на ногу у входа. 

— Значит, нет, — кивает она сама себе. — Ты ненормальная. И ты думаешь тебе тут кто-то поможет? Пойдет против него?

Не думаю. Но очень надеюсь. И как она вообще так быстро раскусила меня? Охрана у ворот вон не поняла ничего. 

В дверь раздается громкий стук. 

— Именем консула, откройте! — раздается с улицы, а старуха кидает на меня странный взгляд, откладывает в сторону деревянную ложку, которой мешала картошку, и идет к двери. 

— Иду-иду, чего раскричался-то? — ворчит она. 

Неужели… Она меня сейчас сдаст?

Вжимаюсь в стенку, пропуская мимо себя старушку, а потом не выдерживаю, хватаю ее за руку. 

 — Пожалуйста, — произношу только одними губами. — Помогите мне.

 Она снова поджимает губы, высвобождает руку из моей хватки и идет дальше к двери. Чуть приоткрыв, старушка тут же начинает ворчать:

 — Не спекла я еще ваш хлеб, — говорит она. — Да и вообще очередь сегодня вон булочной Эн Сайки. Чего будите меня?

 В щелочку вижу, что солдат даже теряется. Но потом хмурится и, собравшись с мыслями, возвращается к своему заданию.

 — Вы не видели тут девушку? Она незаконно проникла на территорию крепости и подлежит аресту и наказанию на главной площади.

 Ой, мамочки мои! Мне для всеобщей радости еще публичной порки, или что там у них припасено для таких, как я, не хватает. Закусываю губу и стараюсь даже не дышать. 

 — Незаконно попавшую сюда — не видела, — пожимает плечами старушка. 

 — А какую видели? — чуя подвох, спрашивает солдат. 

 — Так работницу мою новую, — фыркает она. — Ток я вам сейчас ее не покажу. Моется она. Хотите — приходите попозжее. Может, и хлебушка вам дам.

 Прислушиваюсь, впиваюсь взглядом в щелку, где все еще стоит солдат. 

 — Ваша? Новая работница? — удивленно спрашивает он. — Да ваша лавка едва держится. Чем вы ей платить будете?

 — А вот это, милок, уже совсем не твоего ума дела, — она тычет ему в грудь пальцем. — Все. Иди служить, служивый. А в мои дела — не лезь!

 Она очень резко захлопывает перед ним дверь, так что с потолка сыпется пыль. 

 Оглядываюсь — и правда, все в таком запущенном состоянии, что непонятно, как и на чем держится. Стол покосился, полки, как по мне, так вот-вот упадут, а половицы вытерты настолько, что, кажется, скоро совсем продырявятся.  Как старушка вообще что-то тут делать умудряется и жить не боится?

 — Что, не нравится? — она как будто читает мои мысли. — Как есть уже. Но платить я тебе должна, иначе по законам нашего города не работаешь ты на меня. А, значит, и жить не имеешь права. Тут все либо торговцы, либо работники. Остальные — только на сделки приезжают. 

 Пытаюсь понять ее мысль, но, похоже, вымоталась настолько, что уже мозги начинают отключаться.

 — Да не стой ты, а то сейчас прям тут в обморок грохнешься, — машет на меня рукой старушка. — Вон в кадке вода. Попей — да мыться. А то ж придут эти…

 Я кидаюсь к кадке, черпаком набираю воду и припадаю к нему. Вода кажется настолько сладкой и вкусной, что сейчас я не променяла бы ее ни на какие изысканные блюда. 

 — Ой-ой! Ты полегче, а то вон глянь, бугры по спине, — бурчит старушка, глядя на меня. 

 Я останавливаюсь и оглядываюсь, пытаясь понять, о чем она. Секунда, другая… И до меня доходит. Старушка немного скрипуче смеется надо мной, а я присоединяюсь к ней. 

 — Ну вот… Уже и улыбнулась. А то все глазами олененка на меня глядела. Все-все, теперь бери вон в печи котелок с кипятком и мыться, — она указывает на проход, прикрытый занавесочкой. — На лавке мыло и полотенце, сегодня чистое достала, как чуяла, что гости нагрянут. Тряпки свои как снимешь — в печи сожжем. Не дело иномирское хранить. 

 Я уже собираюсь спросить, что это означает, что происходит и откуда она узнала, что  сбежала от мага, но она останавливает меня рукой:

 — Сначала туда, а потом все вопросы. Я пока хлеб замешу да в печь поставлю, а то где-то деньги-то нужно для тебя взять.

 Я решаю больше со старушкой не спорить, прохожу за занавеску и оказываюсь в каморке размером не больше чем два на два. Основное место занимает деревянный чан, в который глубиной доходит мне едва ли до середины бедра, но зато широкий — в нем хоть сесть можно. 

 Рядом лавка, на которой стоит тазик и, как и сказала старушка, большой кусок мыла и тканое сероватое полотенце. 

 Увидев справа от себя неожиданное движение, вздрагиваю и отскакиваю в сторону, чуть не опрокинув кадку с водой.

 Зеркало. Старое, тусклое, местами поцарапанное, но точно показывающее меня. И определенно дающее понять, почему на меня смотрели ТАК. Я вся в саже, что в принципе не новость для меня. Лохмотья местами порванные, местами обгоревшие, что тоже я и так увидела. Но вот остальное…

 На лице запекшаяся то ли грязь, то ли кровь, волосы вроде забраны в хвост, но в такое кошмарном состоянии. 

 Но, черт возьми! Неужели мне нельзя было дать хотя бы время, чтобы я могла умыться? Этот ор Файр, он что, наслаждался тем, что на меня смотрят как на нечто противное? Возмущение и непонимание этой бессмысленного демонстративного пренебрежения раздражает настолько, что я сжимаю кулаки и пытаюсь успокоиться. 

 Нет. Мне нужно не успокаиваться, а брать себя в руки. Я сбежала. И у меня есть реальный шанс спрятаться: он увидит сломанную карету, подумает, что меня убили или выкрали и все. А я буду тихо жить здесь и работать на старушку. Сил у меня больше, чего не умею — научусь. Может, и дела в гору пойдут. 

 Решено. Я выливаю в чан большую часть котелка с кипятком и разбавляю из кадки в самом углу. Вода в итоге получается чуть теплая, но если быстро помыться, то смогу успеть, пока она совсем не остынет. 

Выкладываю на лавку припрятанную деталь от механического паука, которую я подобрала в лесу.  Стягиваю с себя то, что когда-то было моей одеждой и сапоги. 

Удивительно. Я была уверена, что у меня все ступни стерты до кровавых мозолей, а на самом деле едва ли есть красные пятна в тех местах, где обувь натирала. 

 Погружение в воду оказывается чуть ли не приятнее, чем то ощущение, когда я наконец-то напилась. Уставшее тело расслабляется, и я даже решаю вылить в чан оставшийся кипяток, чтобы сделать воду теплее. Ничего, потом холодной ополоснусь. Буду считать контрастным душем.

 Откидываюсь спиной на бортик и прикрываю глаза.

 Меряю шагами утес. От края до края ровно пятьдесят три моих шага по острым камням, которые так и норовят ссыпаться вниз и утянуть меня за собой, если я слишком близко подойду к обрыву. Ветер треплет платье и портит прическу, но это не имеет значения. Его долго нет, и это поднимает из глубины души смутную тревогу, которая до этого тихо дремала. 

 Кручу на пальце обручальное кольцо. Не должен был. По всем законам не имеет права. 

 Он уговорил меня на время покинуть замок и переждать в его поместье на прибрежных скалах. Это будет нелегко для него, но, как он сказал, безопаснее для меня. 

 Только почему я ощущаю боль и тоску? Это все неправильно. Так не должно быть. 

 Вглядываюсь в даль, где бушуют темно-синие волны, увенчанные белыми коронами пены. Небо плотно затянуто тучами, сквозь которые не проникает ни лучика солнца. Буря на море откликается бурей в душе. 

 Сердце замирает, когда я, наконец, вижу черную точку на горизонте, которая превращается в дракона. Он приземляется совсем рядом, меняет облик. Но его зеленые глаза сверкают яростью:

 — Ты думала, я не узнаю?

Вскакиваю в чане так, что аж вода расплескивается в разные стороны. Пытаюсь прийти в себя. Дракон. Это был огромный черный дракон, который стал человеком. Почему-то из всего того, что мне снилось, именно это кажется странным. Хотя в то же время и чем-то до жути знакомым. Буквально до мурашек по спине. 

Причем в прямом смысле слова, потому что вода уже окончательно остыла и находиться в ней неприятно.

— Эй, с тобой там все хорошо? — слышится из-за занавески голос старушки. 

— Д-да! — отвечаю я, все еще пытаясь прийти в себя от слишком странного сна. — Я сейчас!

Занавеска слегка колышется и слышно поскрипывание половиц от того, что старушка уходит. Но вместе с потоком ветра до меня доносится аромат свежего хлеба, а живот издает жалобный “ур”. 

Какой же жалкой я себя сейчас чувствую: живу какими-то базовыми потребностями поесть, попить, поспать, в конце концов. По-моему, меня даже то, что я ни черта не помню сейчас особо не заботит. Главное, помню, как говорить и двигаться, а все остальное и неважно. 

Одно хорошо — вся грязь размокла и теперь прекрасно отмывается. Быстро намыливаюсь, оттираю тело и волосы как могу и ополаскиваюсь еще более холодной водой. Бодрящая ванна. 

Вылезаю, завернувшись в полотенце, и не могу отказать себе в том, чтобы взглянуть на себя в зеркало. Зажмуриваюсь перед тем, как взглянуть на себя. Даже дыхание задерживаю. Три… Два… Один… 

Распахиваю глаза и… да, узнаю себя. Если бы меня до этого спросили, как я выгляжу, вряд ли я бы смогла ответить на этот вопрос. Но сейчас, увидев в зеркале отмытое лицо, я понимаю, что так я и выглядела. Где-то в прошлой жизни.

Касаюсь пальцами лица. И на самом деле не могу поверить, потому что под сажей и корочками запекшейся крови я боялась увидеть как минимум следы от ожогов. Но еще была удивлена, когда мне было не больно умываться: не скажу, что лицо чистое, нет. Скорее такое ощущение, что эти раны как минимум двухнедельной давности. 

Ссадины на руках и ногах уже тоже скорее похожи на давнишние. Хотя про них-то я точно могу сказать, что они были свежие еще тогда, когда этот ор Файр нес меня по лестнице храма.

— А, готова уже, — старушка все же заходит за занавеску и бросает на меня едва ли заинтересованный взгляд. — Я за котелком. Давай заканчивай любоваться собой и пошли чай пить. 

Она, шаркая, снова скрывается за занавеской, а я, бросив последний взгляд на свое отражение, собираю старую одежду, которая, как я сейчас понимаю, жутко пахнет гарью, тоже покидаю ванный закуток. 

— Потом вычерпаешь и чан помоешь, — даже не поворачиваясь, говорит старушка. — Тут водопровод посредственный и только у богачей. 

Тут? Водопровод? Ее какие-то слова, полунамеки, все чаще наталкивают меня на одну совершенно определенную мысль. Может ли она быть…

— Вот, давай, сюда одежду да сапоги кидай, — она показывает на отверстие, в котором горят дрова. — Да не бойся, хлеб я уже достала. 

Я подхожу ближе к огню, и тут меня накрывает паникой и резкой головной болью. 

Крик. Плач. Запах гари и нестерпимый, обжигающий жар. Закрываю нос рукавом и осматриваюсь. Но вокруг там ярко и горячо, что даже глаза открыть больно. Где-то рядом раздается жалобный писк: “Мама!”

— Эй, милая, — старушка похлопывает меня по щекам, придерживая так, чтобы я не свалилась с табуретки. — Ну-ка ты чего удумала? Давай-ка мы с тобой позавтракаем, и ты мне все-все расскажешь. 

Я благодарно заглядываю ей в блеклые глаза, от которых веером расходятся морщинки. Надо же… А раньше ведь она наверняка часто улыбалась. 

И мне так нестерпимо хочется сделать так, чтобы она улыбнулась, что я готова сейчас на что угодно. 

— Мне нечего рассказывать, — я пожимаю плечами и хочу подняться, чтобы помочь старушке, но она останавливает меня рукой. — Честно говоря, я не помню даже как меня зовут. А уж что тут происходит вообще не имею никакого представления. 

Старушка останавливается на мгновение, осматривает меня с ног до головы, а потом скрывается в неприметном проходе за печкой. Оттуда слышно шебуршение, стук от чего-то упавшего и тихое ворчание. 

— На, надень, а то сейчас как нагрянут посмотреть, что за несчастную я в работницы отхватила, так не светить тебе своими прелестями, — вздыхает старушка и протягивает мне стопку одежды. 

Я послушно беру и ухожу снова за занавеску. 

Честно говоря, чтобы разобраться во всем этом, приходится поднапрячься. Рубаха, панталоны, чулки, нижнее платье, верхнее платье… Я мало что помню из прошлого, но судя по тому, что старушка заставила предать сожжению, там с нарядами определенно проще. 

Последним этапом мучаюсь со шнуровкой на спине. 

Замечаю одобрительный взгляд старушки, когда она показывает жестом на табурет за скудно накрытым столом. Хлеб, картошка да деревянные кружки с травяным чаем. Врочем, не мне сейчас жаловаться. 

— Я Эйну, — говорит старушка, разламывая пополам ломоть свежего воздушного хлеба. — Это то, то осталось от моей пекарни и моего дела. Ну… Сколько сил, столько и работы. Больше было бы заказов — не сдюжила бы.

Я еще раз оглядываю помещение. То там, то тут взгляд цепляется за то, что на самом деле когда-то вещи были новыми и дорогими. Но пришло в запустение. 

— А я…

— А ты зеркало, — перебивает меня Эйну. 

Я медленно киваю. 

— Как ты узнала? — спрашиваю я и тоже отламываю хлеб.

— Не один день на свете живу, — уклончиво отвечает она. — Как давно ты уже зеркало?

— По моим прикидками не более суток, — усмехаюсь я. 

Складка между бровей Эйну становится глубже, и она пристально смотрит на меня. 

— Ближайших храм в столице. Столица в половине дня пути, не меньше. Он что, не завершил привязку? — она внимательно смотрит на меня и медленно жует, по-старчески причмокивая.

Вспоминаются слова того в белом камзоле: “Даже закреплять потоки магии не будешь?” Если она про это, то получается, что…

Мотаю головой:

— Он меня сразу отправил в Обитель Обреченных…

На губах Эйну появляется недобрая ухмылка:

— Ну тогда, моя милая… У нас есть только один вариант…

Я, затаив дыхание, жду, что же она скажет.

 — Маги всегда чувствуют свои зеркала, где бы они ни находились, — объясняет Эйну. — Но только в том случае, если завершена привязка. Считай, что тебе повезло.

 — И часто… Привязывают? Вот берут совершенно незнакомых женщин и сразу… — я прячу смущение во взгляде тем, что пялюсь на то, как моя ложка медленно перебирает кусочки картофеля. 

 — Погоди… — старушка замолкает. — Ты чего там подумала насчет привязки?

 Поднимаю глаза, а сама чувствую, что уши горят, как будто их снегом натерли. А как слова ора Файра можно было еще истолковать?

 — Ух ты, негодница, — посмеивается Эйну. — Не этим местом он закрепляет. Руны маги рисуют на спинах своих зеркал, привязывая к себе не только душу, но и тело. Но дело это небыстрое, потому что руна рисуется магией. Спешил твой маг куда-то. Ну да ладно, нам же на руку. Давай заканчивай завтрак, да сделаем все по уму.

 Картошка мягкая, ароматная, даже несмотря на то, что без масла. Но я почти не чувствую вкуса, потому что волнуюсь. 

 — Эйну, я совсем ничего не знаю об этом мире, — произношу я, ковыряясь в тарелке. — Но при этом я на удивление легко приняла тот факт, что я смогла перенестись в другой мир. Хотя сейчас я практически уверена, что там, где я жила, это считалось невероятным. 

 Старушка вздыхает и внимательно рассматривает меня, наклонив набок голову. 

 — Это особое влияние магии Драконова бога, — говорит Эйну. — Чтобы сохранить женщине рассудок и избавить от нервного срыва. 

 — То есть каждый раз у попавшей сюда “подправляются” мозги? — удивляюсь я. 

 — Да, можно и так сказать, — усмехается старушка. — Но такую, как ты, я вижу впервые. 

 Хмурюсь. Что опять со мной не так?

 — Не в обиду тебе, милая, — она легонько похлопывает меня по руке. — Просто обычно память пришлых не подводит. А ты же… Кто знает, к чему с тобой так Драконий бог обошелся. Значит, урок в том есть какой-то. Кто знает, кому. Тебе или магу.

 Так вон оно что… А я-то думала, что это нормально. Стерли память — и крути, как знаешь. Оказывается, что это только мое “везение”. Впрочем, что я удивляюсь-то? С самого моего появления тут все шло через одно место. А, может, и там у меня было все не фонтан. Не помню.

 — Эйну, — я откладываю ложку. — Скажи мне, кто такие зеркала? Зачем они вообще?

 Старушка молчит, поджимает губы. 

 — Пара ты его. Души у вас созвучны. Магия его в тебе как в зеркале отражается, — поясняет мне она, но что-то понятнее мне не становится. 

 — То есть у меня тоже есть магия? — уточняю я, вспоминая, как меня не заметили в карете. 

 Эйну медленно кивает.

 — Да. Пока вы связаны Драконьим богом. 

 — То есть…

 — То есть пока кто-то из вас не умрет, — произносит она, слегка поморщившись, будто ее это царапнуло. — Или маг не лишится магии. Тогда тебе просто нечего будет отражать, и ты станешь свободна. 

 Я вздыхаю, запрокидываю голову и пытаюсь все это уложить в голове. 

 — Так, — я чуть еложу на табурете и, отодвинув от себя тарелку, облокачиваюсь на стол. — Зачем мне, то есть зеркалу, вообще что-то отражать? 

 Эйну сочувственно улыбается, видимо, понимая, что у меня все еще куча вопросов.

 — Понимаешь, когда темные маги используют магию, она просто утекает в мир и становится частью общего потока. Это как ручеек впадает в реку. Но маг слабее становится, а восстанавливается потом очень медленно, — заметно, что старушка ищет слова, чтобы объяснить это мне. — Поэтому Драконий бог каждому сильному магу дарует ту, что может возвращать этот поток обратно. Пару. Магическую жену, с которой связывают в храме. 

 Так. То есть я все-таки такой нужный в хозяйстве предмет. Ну, собственно, тогда понятно, что с моими интересами можно было и не считаться. 

 — Но, получается, если есть магическая жена, то…

 — Да. Есть та, с которой маг создает семью, — кратко и жестко произносит Эйну. — Ну да хватит. Если еще не передумала, давай проведем обряд, чтобы оттянуть момент, когда тебя найдет маг. 

 На миг кажется, что в глазах старушки мелькают слезы, но мне непонятно, то ли я придумала их, то ли эта тема действительно болезненна для нее. 

 — Убери все со стола вон в ту лохань, потом помоешь, — она показывает своим крючковатым, не до конца разгибающимся пальцем в угол у печки. — Да очисти стол, нам нужно будет место.

 Поправив на своих плечах шаль, Эйну скрывается за занавеской. 

 Я послушно собираю посуду и кладу ее в воду в круглой деревянной, потемневшей от времени лохани. 

 От печки жарко, но жар очень уютный, ласковый, как будто ручной. Задумываюсь, глядя на то, как интересно падает солнечный свет из окна комнаты на дощатый пол, обрисовывая тенью очертания цветка на подоконнике.  

 То есть у ора Файра есть настоящая жена? Это она кинулась к нему на шею? Но что-то я не видела у мага особой радости от встречи. Интересно, хоть одну из своих жен он любит? Души у нас созвучны. Хах. Есть ли вообще у него душа?

 Собираю хлеб в плетеную корзинку и маленькой метелкой сметаю в совочек крошки. 

 — На-ка постели это, — подает мне Эйну холщовую серую скатерть. 

 Я расправляю ее на столе, разглаживая грубоватую, чуть шершавую на ощупь ткань. Скатерть местами заштопана, а местами изрядно истончилась. Но пахнет свежим мылом и немного лавандой.

 — Ох, — старушка с трудом тащит то самое зеркало, в которое я смотрелась. 

 Кидаюсь ей помочь, но она одергивает меня:

 — Погоди, не трогай, — Эйну кладет зеркало на стол и отодвигает его на середину. — Лучше подай муку. 

 Я не сразу, но нахожу мешок, зачерпываю совком горсть и отношу старушке. Она берет своими узловатыми пальцами пригоршню, сжимает в кулаке и, пуская муку тонкой нитью, вырисовывает вокруг зеркала замысловатые символы, что-то шепча себе под нос. 

 Ее движения точные и выверенные, а получающиеся знаки такие красивые, словно она всю жизнь их только и рисовала. Зачарованно смотрю за процессом и поднимаю глаза только тогда, когда сухая ладонь обхватывает мое запястье. 

 — Как твое имя, пришлая? — строго спрашивает Эйну. 

 — Я не…

 — Имя! — повышает голос старушка.

 — Альвия, — выдыхаю я.

 После этого она резко прижимает мою ладонь к зеркалу, и оно разлетается в дребезги.

— Ну вот, Альвия, — довольно произносит Эйну, отпуская, наконец, меня. — Теперь ты знаешь, как тебя зовут. И на какое-то время ты скрыта от твоего мага. Кто он, хоть?

Я пожимаю плечами, рассматривая ладонь, теперь покрытую теми же символами, что были начерчены старушкой на скатерти. 

— Он сказал, что он ор Файр, — перевожу взгляд на замолчавшую Эйну. 

Она хмурится и качает головой. 

— Этот найдет, — старушка наклоняется над осколками на столе и что-то высматривает. — Еще бы главная ищейка страны не нашла своё. Но работу мы ему добавили. 

Главная ищейка? Вот это мне повезло. Мало того, что бездушный и бессовестный, так еще и при должности, а, значит, и при деньгах. Такой точно найдет и постарается вернуть свою игрушку. Интересно, а есть ли какие-то условия, чтобы осложнить и этот момент?

Наконец, старушка довольно хмыкает, выбирает небольшой вытянутый осколок, идет с ним к навесному шкафчику и достает оттуда моток грубой бечевки. 

— Нож возьми, отрежь мне вот тут, — отмотав около метра, говорит Эйну. — Будешь носить, не снимая. Да смотри, чтобы никто не видел. 

Очень ловко, старушка обматывает осколок бечевкой, хитро завязывает и надевает мне на шею. 

Удивительно, как аккуратно и плотно уложены слои бечевки, так, что даже не угадаешь сразу, что там зеркало. Я тут же прячу самодельный кулон под платье.

— Ну вот и все, Альвия, а теперь давай работать, — Эйну собирает скатерть вместе со всеми осколками и завязывает в узел. — Нам еще новое зеркало покупать да тебе чем-то платить, а мы и так сегодня подзадержались. 

И тут я понимаю, что я совершенно точно не помню, чем занималась в прошлой жизни. Я что-то сказала про физико-технический факультет? Внутренние ощущения говорят, что так оно и есть. Но реакция ора Файра на эту информацию была очень и очень … кхм … не очень. 

Да и если вспомнить то, что на карету напали механические пауки и еще непонятно какие твари, то не сказать, что я тоже к ним прониклась трепетными чувствами. 

Полагаю, о своем образовании лучше помалкивать. Но… Это не решает того вопроса, как я могу помочь Эйну. 

— Я могу полу мыть, посуду… Может, еще чего-то…

— Аля, — она смотрит на меня так, будто я всякую ерунду несу. — К демонам полы! Лавка должна зарабатывать тем, для чего она создана! У нас пекарня, так что не мнись давай, открывай двери, выноси лавку да давай раскладывать хлеб!

Я на секунду задумываюсь, но потом включаюсь в подготовку к рабочему дню. 

Когда я вытаскиваю лавку для товара на улицу, там уже все совсем иначе по сравнению с тем, как было, когда я утром убегала от солдат. Большинство лавок действительно открыты, торговцы уже заканчивают выкладывать свои товары, а некоторые уже даже успевают что-то продать. 

Покупателей вроде еще не очень много, но если уж их сейчас столько, то сколько будет позже?

Замечаю, что большинство лавок поблизости — продовольственные, и только небольшая часть — хозяйственные, но тоже так или иначе связанные с едой: столовая утварь, какие-то важные в быту и приготовлении мелочи, в крайнем случает текстиль для кухни. 

И народ здесь соответствующий. То есть в основном женщины. Причем те, что поприличнее одеты сразу идут к середине улочки, там и лавки выглядят побогаче. Мимо нас просто проходят, будто не замечают. 

— Держи, — Эйну протягивает мне большое полотенце. — Постели на лавку, да сядь внутри, чтобы сильно не маячить, а то у соседей языки длинные. 

Делаю все, как она сказала, и сажусь за стол, пока она аккуратно, с особой любовью раскладывает круглый, воздушный и безумно ароматный хлеб на улице, а потом покрывает тонкой материей. 

Видно, что даже несмотря на то, что ей уже нелегко, весь процесс доставляет удовольствие. Мне даже жаль, что я не видела, как Эйну месит тесто и выпекает хлеб. Мне кажется, что это должно быть завораживающе. Но ничего, я тут не на один день, еще и посмотрю, и помогу, и сама научусь. 

Чтобы вот такой же с румяной корочкой и хрустящим бочком.

— Эй, старуха! — слышатся резкие голоса с улицы. — Ты налог-то когда платить будешь? 

Я замираю. Это к Эйну?

— Так я, милые, как заработаю минимум облагаемый налогами, так сразу и заплачу. А то мне же только на еду да на муку хватает, — мягко отвечает старушка. 

Но я уверена, что это уже не первый разговор подобный. 

— А нам тут донесли, что ты работницу себе наняла, — произносит тот самый грубоватый голос. — Да, служивый?

Черт. Вот трепло… Внутри все холодеет. 

— Так и есть, — слышу я знакомый голос солдата. — Утром сама сказала. 

— Да точно! Я девку у нее сегодня видела! — слышу крик какой-то женщины. 

— Ну все, бабка, готова платить?

— А ты бы помолчала, Сайки, — отвечает ей Эйну. — А то, глядишь, закваска испортится или печь забьется. 

После того, что сделала с зеркалом старушка, я готова поверить, что она действительно может наслать проклятие. Хотя сдается мне, что не будет она просто так вредить даже этой злой тетке. Исходит от Эйну что-то такое теплое, доброе. Она скорее даже самому заклятому врагу поможет.

— Ведьма! — огрызается женщина. — Да твоя развалюха всю торговлю портит! 

— Ровно так же как твое вечно кислое выражение лица, — в ответ язвит старушка. 

— А ты, бабка, не забывайся, — снова требует мужчина. — Деньги давай. 

— И эту, работницу свою показывай, — добавляет солдат. — А то она, может, как раз та самая девка, что мы ищем.

— Не знаю, кого вы ищете, но не она это, — Эйну не сдается. — А денег нет сегодня. Хлеб продам, тогда и поговорим. 

— Ты что, совсем что-то попутала, старуха? — слышу угрожающие нотки в голосе мужчины. 

Хватит тут отсиживаться. Так я ничего не сделаю и помочь ничем не смогу. Надо отсрочки добиться, а дальше уж решим дело как-то. 

Набираю воздух в легкие, встаю и делаю шаг на улицу. Около бабки, замахнувшись стоит бугай под два метра ростом и шириной плеч как дверной проем, но с такой крохотной головой, что не понятно, как в ней вообще мозги-то помещаются. 

— Вы хотели меня видеть? — я нервно перебираю пальцами юбку, но стараюсь держаться уверенно, чуть приподняв для видимости подбородок. — Я новая работница госпожи Эйну. 

На меня падает сразу два сальных взгляда, словно ощупывающих с ног до головы. Хех, то есть отмытая я даже ничего, да? Меня уже не хочется называть “это”?

Сразу вспоминается холодный взгляд ора Файра, и очень хочется теперь взглянуть ему в глаза и спросить, уверен ли он, что я настолько уж не могу его заинтересовать? Только вот с той же силой хочется заявить ему, что он со своими мужланскими замашками меня заинтересовать не сможет. 

— Это та, Фил? — бугай уточняет у солдата, кивая на меня. — Эта девка незаконно залезла в город?

— Не, — тот мотает головой и цыкает. — Та была страшная и вся… в струпьях каких-то что ли. Мы еще боялись, что она полгорода перезаражает. 

Мы с Эйну переглядываемся. Мне и думать не хочется, как я выглядела. И хорошо, что мы сожгли всю одежду. Но это мне сейчас играет на руку, хотя у меня и остаются вопросы, как так вышло, что явно сложные раны практически затянулись.

— Ну и хорошо, — бугай довольно ухмыляется. — Значит, бабка, вот как мы с тобой решим. Завтра к вечеру налог как с мелкой лавки, или мы твою работницу в его уплату заберем. Будет вместо тебя его отрабатывать. Солдатики они не особо щедрые, так что работать придется долго. А там глядишь и новый налог подоспеет время платить… Да, Фил?

Солдат кивает, снова пробегаясь по мне своим взглядом. Противно так, что аж снова хочется пойти помыться. Но сжимаю зубы и терплю. Ничего страшного, просто это еще один повод вылезти из всех проблем. 

Эта некрасивая сцена привлекает слишком много внимания. Народ поглядывает на нас с опаской и ожиданием зрелища. Надо это скорее заканчивать, а то потом слухи пойдут, и привести покупателей будет сложнее.

— Значит, до завтрашнего вечера? — переспрашиваю я. 

Бугай только усмехается и поигрывает бровями, глядя на меня. 

— На закате, — ухмылка превращается в хищный, довольный оскал, полный предвкушения, когда сборщик налогов переводит взгляд на Эйну. — Хоть йели будет недоставать, девка пойдет с нами, а твое старье все спалим. Поняла?

Эйну молчит и с прищуром смотрит на бугая. Может, правда, проклянет? 

— Ну вот и славненько, — выплевывает он, хватает с лавки хлеб и откусывает прямо от всей булки, вторую отдавая солдату. 

Потом ударом ноги опрокидывает лавку. Вижу все так, словно время замедляет свой ход. В груди все сжимается от того, что хлеб падает на землю, катится под ноги прохожим, а сам бугай специально наступает на одну из булок своим грязным кожаным сапогом. 

Внутри закипает злость. Даже нет, это не злость. Это ярость. Пальцы начинает покалывать, в глазах все расплывается, а уши закладывает, словно я окунаюсь под воду. С окна второго этажа дома, около которого проходит бугай, сваливается горшок с цветком и летит прямо ему на голову.

Эйну дергает меня за руку и тянет на себя. Но секунда — и горшок падает прямо на макушку бугая. Я пугаюсь, что это может причинить ему серьезный вред, но… Похоже, там нечему наносить увечья. 

Бугай берется за голову, будто на него упал… я не знаю, какой-то мелкий предмет, но при этом резко оборачивается, пересекаясь со мной взглядом. 

— Ох, опять этот соседский кот хулиганит, — громко возмущается Эйну. — Ну вы поглядите-ка, а? На честного человека и цветок уронил! 

— Но там…— начинаю я, собираясь сказать, что там же не было никакого кота!

Старушка снова дергает меня, теперь за прядь волос, вынуждая замолчать. 

— Вот он давеча по моей крыше все за птицами скакал, да мне сдвинул черепицу, теперь, боюсь, протекать будет, — продолжает болтать старушка. 

— Да ещё бы твоя халупа не протекала!!! — фыркает та, что сдала меня. — Продала бы кому свою лавку, а то…

— Вот свою и продавай! — отвечает Эйну и тащит меня в дом. — Я и без вас знаю, что мне делать. 

Бугай с охранником бросают взгляд на несчастный цветок, землю, перемешанную с осколками глиняного горшка, сплевывают и уходят. Я дергаюсь, чтобы поднять его, но Эйну только сильнее вцепляется и уже достаточно грубо затаскивает в дом. 

— Тебе так свобода надоела? — возмущается она, захлопывая дверь. — Магичить она решила!

— Я что? — изумленно пялюсь я на нее. — Я ничего не…

— Думаешь, горшок сам свалился? 

— Так это…

— Конечно, ты, а не кот! — огрызается Эйну и садится на скамейку. — Вот что с тобой делать? Ты должна контролировать себя и ни в коем случае даже не дать намека на то, что у тебя есть магия. 

— Но почему? Если есть маги, они используют магию. Да я видела, как одна из соседок показывала, как ложка сама мешает воду в кружке! — я развожу руками.

— Это артефакты. Нет магии у женщин. У простых женщин, — хмуро глядя на меня, объясняет старушка. — Да и у простых мужчин тоже. Зато есть у зеркал. Поверь мне, люди при всей своей дурости, такие вещи быстро просекают. Пара дней, и твой ор Файр взвалит тебя на плечо и заберет. Этого хочешь?

Это сдавливает горло осознанием того, что чуть сама не подставила себя. Мотаю головой. Не хочу.

— Так вот, Аля, — Эйну поднимает палец и тычет им в меня. — Тебе нужно уяснить две вещи: если ты хочешь остаться незаметной и свободной, то стоит избегать магов и технарей. И самой в это не лезть. 

Она устало опускает руку, бросает тоскливый взгляд на входную дверь, за которой остался весь хлеб, который пригоден разве что в корм скоту, и уходит в проход за печкой. 

— А сейчас иди лучше, поищи, кто возьмет тебя в работницы, если не хочешь завтра вечером оказаться обслугой для солдат, — напоследок кидает мне она. — У меня даже муки уже не осталось. Продавать лавку придется. 

В ее голосе столько горечи, что мне тут же хочется подойти ее, обнять, пообещать, что все будет хорошо. 

— Погоди, Эйну, — кидаюсь я к ней. — Ну нельзя же сдаваться. Что-то ведь можно…

Старушка демонстративно задергивает передо мной занавеску, а ее шаги с тихим скрипом отдаляются от меня. Она серьезно думает, что я вот так просто от нее уйду? Ну уж нет! 

Я беру пустую лохань и ведро и выхожу на улицу. На часть кусков хлеба уже слетелись птицы, часть уже изрядно потоптали, но есть то, что еще можно собрать. Поднимаю лавку, а потом выбираю то, что еще более-менее пригодно, разрывая на куски, чтобы влезло побольше. 

Прохожие на меня не обращают внимания, а вот соседка, которая все время ругалась с Эйну, кажется Эн Сайки, внимательно следит за тем, что я делаю, как будто пытаясь найти в этом компромат на меня. Но сейчас я собираюсь сделать вполне заурядную вещь — найти хотя бы минимум денег. 

Но надо запомнить, что есть какая-то причина, по которой эта Сайки точит зуб на Эйну. Присматриваюсь к ее витрине с хлебом: тут и булки, и рогалики, и косички. Все красивое, с румяной корочкой, но… все равно не выглядит так аппетитно, как у Эйну. И сдается мне, тут секрет не в ингредиентах и секретах мастерства. И даже не в магии. А в душе, которую вкладывает Эйну в работу. 

Уже собираюсь уйти, но взгляд снова цепляется за разбитый горшок с одиноким цветком, который, на удивление, никто даже не затоптал. И так тоскливо становится от взгляда на него: из-за меня же теперь погибнет. Подбираю его и отношу вместе с лоханью в дом. Потом придумаю, что с ним делать. 

Интересуюсь у прохожих, где тут в городе продают скотину, мне как-то неопределенно машут рукой, и я беру с собой только ведро и бреду в этом направлении. Если это торговый город, тут должно быть все. И одежда, и еда, и… животные тоже. А животных надо кормить. Если получится хоть чуть выручить и муки купить, завтра будет хлеб. А будет хлеб — будут деньги… 

Пока иду по узким извилистым улочкам, как я поняла, лучами расходящимся от центральной площади, осматриваюсь. Вокруг в основном двухэтажные каменные дома, в подавляющем большинстве которых на первом этаже мастерская или лавка, а на втором — жилые комнаты. Заворачиваю в переулок, за которым, по моим прикидкам и должны быть хлева с животными, и замираю. Потому что слышу знакомый и уже вызывающий тошноту голос:

— Давай аванс, а то другому первому отдам девку, — говорит тот самый бугай. 

Я прижимаюсь к стене и стараюсь не дышать. 

— А если они деньги отдадут? — недовольно переспрашивает собеседник. 

— Не отдадут. Даже если в долг насобирают. Я придумал, как об этом позаботиться…