Непогода

В спальне совсем темно. Шторы-блэкаут задернуты, ночник выключен — все не моими руками. Цейтнот всегда делал меня невнимательной к деталям, а паника лишала рассудительности. Неудивительно, что едва в дверном звонке заскрежетал ключ, сидевшая на диване я бросила плед и рванула к кровати, на ходу ударяя по выключателю в гостиной.

Пуховое одеяло служит надежным укрытием, ничуть не потеряв своей волшебной силы со времен моего детства, и плевать, что без включенного кондиционера прятаться под ним равноценно посещению сауны или визиту в пустыню. Лучше немного пропотеть, чем прямо сейчас посмотреть в самые прекрасные на свете серо-зеленые глаза с редкими голубыми крапинками.

Я просто не смогу.

Поэтому я притворяюсь спящей и пытаюсь отдышаться под тихие звуки, доносящиеся из прихожей: приглушенный хлопок закрывшейся двери, шорох задевшего стену чемодана, стук упавших на кафельный пол туфель, чертыхающийся шепотом голос, от которого по телу разбегаются мурашки. Спасибо новостройкам класса «эконом»: хорошо и прятаться, и ничего не упускать из виду.

Я слышу шаги, но не смыкаю глаз. Еще рано.

Через полуприкрытую дверь на кровать падает пятно света из гостиной.

— Вера? — зовет Антон растерянно, будто по возвращению из командировки всерьез ждал теплой встречи (смешно, он к ним совершенно равнодушен).

Не без труда сохраняя молчание, я неожиданно понимаю, что сама того не зная, вполне могла спалиться: что, если на улице он успел заметить горевший пару минут назад в окнах свет? От накрывшего стыда ускоряется биение сердца, и то попрыгивает почти в горле.

Наверное, сейчас мои заполошные вдохи и выдохи прекрасно слышны во всей квартире.

— Уснула. — Звучит совсем рядом разочарованный голос Антона.

Я мигом закрываю глаза, успев заметить нависшую надо мной тень. Под плотно сжатые веки проникает свет: отойдя от дверного проема, Антон, явно стараясь не шуметь, перемещается по спальне.

Разъезжаются туда и обратно створки платяного шкафа, раздаются два щелчка выключателей — по отдаленности шагов и движению света под глазами я догадываюсь, что один из них — в гостиной, а второй в ванной, и минуту спустя спальня погружается во мрак. Из-за закрытой двери льется шум открытого на полную душа.

Я лежу в кровати, боясь пошевелиться и потеряв счет времени. Воздуха не хватает, но сил отбросить одеяло и вынырнуть навстречу прохладе и кислороду нет. Каждая клеточка моего парализованного страданием тела ноет, охваченная тоской, которую, казалось бы, не составило труда унять — живительный источник находился лишь в десятке шагов, но...

Иногда получить желаемое невозможно.

Гипнотизирующий шум падающей воды прекращается. В спальню возвращается Антон, и я малодушно радуюсь, что лежу к его половине кровати спиной и точно не рискую, не выдержав, наконец воспользоваться предоставленной возможностью его увидеть.

Откинув одеяло, он забирается на постель. На грани слышимости начинает гудеть кондиционер и раздается щелчок блокировки телефона. Тяжело вздохнув, Антон ложится.

Ужасно хочется обернуться, выдать себя, сказать хотя бы несколько фраз. Мы не виделись целых три дня, обмениваясь лишь сухими сообщениями в мессенджере. Впрочем, переписка избавляла от многих проблем и дарила приятную свободу в проявлении чувств и эмоций.

С недавних пор я не могу смотреть Антону в глаза. Я не хочу, чтобы он все понял.

Еще два месяца назад все было хорошо. Наш молодой брак казался спокойным и крепким. Пусть небогатым на романтическую эйфорию, но надежным. А потом все изменилось.

Подушка подо мной постепенно мокнет, пока я неосознанно дышу с Антоном в такт и задавливаю стремящиеся выйти в мир всхлипы и чувства.

Наш брак больше не представляется мне хорошей идеей. И я так не могу. Я хочу вернуть свою прежнюю жизнь и спокойствие.

Три недели — и эта нестерпимая, выкручивающая душу и тело боль прекратится.

У меня есть ровно три недели, чтобы сказать Антону правду.

Но как?

Ведь в первую очередь этими словами я убью себя.

Я просыпаюсь первой. Тяжелая и горячая рука Антона лежит на моей талии, забравшись под пижамную майку и касаясь голой кожи. Кончики его пальцев в миллиметре от основания груди, и этого намека на ласку вполне достаточно для моего тела. С каждой новой секундой бодрствования я все отчетливее ощущаю, как внутри дрожащим хрусталем вибрируют тоска и желание, импульсами пробегая по нервным окончаниям и прицельно ударяя в мозг.

Подниматься с постели совершенно не хочется: слишком редка наша с Антоном близость. Он вовсе не кинестетик, а вот я, кажется, более чем.

Хуже всего, что любое его прикосновение делает меня уязвимой и слабой. Наслаждаясь и тая в минуту близости с мужем, я вместе с тем всегда чувствую себя растоптанной и униженной. Нуждающейся.

Ничтожной.

Наконец, усилиями воли и гордости мне удается сдвинуться с места и выбраться из-под руки Антона и одеяла. Полученное благодаря пробуждению до звонка будильника временное преимущество почти истекло.

Часто моргая в попытке вернуть ясность зрения красным после вчерашней долгой работы за ноутбуком глазам, я плетусь в ванную и встаю под душ. В голове неохотно просыпаются мысли и занимают положенные им места, на первый план выходят материалы для сегодняшних лекций и семинаров, что мне предстоит провести уже через пару часов.

В очередной раз за прожитые годы я радуюсь работе: преподавание и научная деятельность — два кита, на которых держится стабильность моего существования. Когда вокруг разлад, бесконечная необходимость поиска истины придает смысл даже самым тяжелым дням.

К тому же есть мои прекрасные студентки и студенты: светлые умы, не прекращающие удивлять меня как своими интеллектуальными достижениями, так и проявлениями своего внутреннего мира. Даже не достигнув еще тридцатилетия, я вижу разницу между нами, и та вселяет мне, все более пессимистично настроенной по поводу судьбы мира, надежду на свет.

Я знаю, совсем скоро работа станет моим главным спасением. По утрам, стоя под мощными водными струями, я учусь принятию. Жаль, что пробыть в душе, где мне спокойнее всего думается и чувствуется, полдня невозможно.

Замотав влажные после мытья волосы в полотенце и измазавшись кремами с головы до кончиков ног, я иду на кухню, не задерживаясь в спальне, как бы ни хотелось полюбоваться спящим Антоном. Занятие, к слову, не только несвоевременное, если требуется приехать в институт к первой паре, но и рискованное: он всегда просыпается под моим взглядом.

На кухне мне удается отвлечься на сериал (с моими вечно уставшими глазами читать за завтраком в последнее время едва ли возможно) и готовку. Пока на экране Кэрри Брэдшоу вещает о делах одной из своих подруг, а рядом капельная кофеварка издает довольно неприличные звуки, выплевывая из себя черный живительный эликсир, я жарю сырники.  

— Доброе утро, — раздается у меня за спиной голос Антона, немного приглушенный и шероховатый со сна.

Слабо вздрогнув от неожиданности, я торопливо накрываю сковороду с шипящими в масле сырниками крышкой и оборачиваюсь к мужу с улыбкой на лице.

— Привет. Уже выспался?

Кажется, Антон еще даже не умывался: лицо помятое, волосы взъерошены; осоловело моргая, он трясет головой, отряхиваясь от сонливости, и пожимает плечами:

— Хрен его знает. Подскочил ни с того ни сего. Унюхал запах еды и пришел.

Я смеюсь и поспешно возвращаюсь к готовке, о которой почти забыла.

— Фух, — выдыхаю я с облегчением, убедившись, что ничего не подгорело, — едва не спалила сырники.

— Не лишай мужа завтрака, — шутит Антон и протяжно зевает. — Наверное, поем и пойду снова спать. Тебе помочь?

— Можешь разлить кофе. — Я достаю тарелки. — Уже все готово, сейчас положу.

Антон проходит мимо, едва задевая верх моего плеча рукавом собственной футболки. Я мигом покрываюсь мурашками: этот случайный контакт приятен, но совершенно недостаточен. Мне ужасно хочется, чтобы Антон обнял меня со спины и поцеловал, но мы не идиллические персонажи из рекламы...

— Во сколько вернешься? — спрашивает он, когда мы садимся за стол.

— У меня две лекции и семинар. Думаю, к четырем буду дома. Над статьей я могу и здесь поработать. Спи спокойно, я не буду шуметь.

Антон улыбается и делает глоток кофе.

— Вряд ли я просплю так долго. Вернешься, поужинаем вместе. Нужно что-то купить, пока я выходной?

— Да нет, — я отрицательно качаю головой. — Буквально вчера была в ТЦ и все купила.

Даже не успев притронуться к сырникам, Антон встает из-за стола и подходит к холодильнику, порывисто и, кажется, немного зло, распахивает дверцы и молча осматривает полки. Я слышу его тяжелый вздох.

— И ты все это сама тащила? Зачем, Вер?

— Мне было по пути, — отвечаю я непринужденно, хотя прекрасно понимаю, чем именно недоволен Антон. — Да и не тяжело, я пешком-то шла минут пять всего, остальное время ехала.

Дверь холодильника ударяется о корпус явно сильнее, чем требуется.

— Все равно. — Антон возвращается за стол и смотрит на меня тяжелым взглядом. — Нельзя было заказать доставку? Мы же договаривались, что ты не таскаешь кучу пакетов — для это есть курьеры или я.

— Не заводись, — прошу я спокойно. — Просто так получилось: доставку вчера пришлось бы долго ждать, а я уже была в магазине. Тем более ты должен был вернуться со дня на день, а еды нет. И мне не хотелось тебя напрягать в первый же день.

— Я бы пережил пустой холодильник. — От Антона все еще веет раздражением. — Не нужно было.

Царящая в кухне атмосфере давит угрозой намечающегося из-за сущего пустяка скандала, и мысленно я скрещиваю пальцы, надеюсь избежать идиотской ссоры в самом начале дня.

До брака ругань между супругами на почве бытовых вопросов оставалась для меня совершенно непонятной: разве два взрослых человека не могут заранее договориться о сферах ответственности и закрыть вопрос? Теперь было ясно, что ничего не убережет семью от бури, если внутри ее членов зреет потаенный конфликт. 

К счастью, мы вновь предпочитаем, мысленно сгладив углы, не заметить царящего вокруг нас напряжения. Дальше завтрак проходит спокойно и по большей части под тихое бормотание телевизора. Я не очень внимательно смотрю сериал и незаинтересованно ковыряюсь в тарелке, пока Антон ест с аппетитом, периодически сонно моргая и зевая.

— Когда у тебя следующий рейс? — спрашиваю я сочувственно.  

Никогда не думала, что у меня будет муж-пилот. До сих пор непривычно, что часть моей жизни сейчас плотно связана с авиацией, о которой я до не давних пор почти ничего не знала.

— Через два дня, — чуть заторможенно отвечает Антон.

— Понятно, — кивнув, про себя я снова с беспокойством думаю, что, стремясь скорее стать командиром, он чересчур много работает. Буквально на износ.

В авиакомпаниях между вторыми пилотами бешенная конкуренция, и, как и стоило ожидать, получить заветную должность трудно даже самым достойным из профессионалов. Непросто налетать нужное количество часов в разумные сроки. Непросто обратить внимание именно на свою кандидатуру, тем более без каких-либо связей в авиации, которых, насколько мне было известно, выросший в семье далеких от неба и самолетов медиков Антон не имел. Поэтому работал он без продыху, пользуясь любой возможностью выйти в рейс.

К тому, что график его полетов легко может измениться, благодаря дополнительным сменам, я уже привыкла. Как и к ненормированным часам работы: даже в течение одной недели Антон иногда успевал отправиться в аэропорт то в двенадцать ночи, то в три утра, а то в шесть вечера.

Живя вместе, виделись мы не так уж и часто, особенно если экипаж после долгого полета оставался ночевать в гостинице другого города, дожидаясь обратного рейса. Год назад, начиная общаться с Антоном, я наивно сочла присущую его сфере деятельности занятость большим преимуществом: ничто не угрожало моему свободному времени, в разы меньше хлопот предвиделось в быту, да и для отношений, даже подобных нашим, недолгая разлука казалась полезным фактором.

Теперь... Теперь я безумно скучала. Мне не хватало общих вечеров и ночей, нормальных завтраков и совместных сборов на работу.

Я начинала понимать, почему Антон в первую же нашу встречу в кафе, куда мы пришли обсудить взаимные условия и пожелания, столь настойчиво делал акцент на своей работе, много раз подчеркнув, что его прошлые девушки вопреки всем заверениям и клятвам не выдерживали его графика и редких встреч.   

— Кстати, — возобновляет он разговор, покончив с завтраком. — Ты подумала, куда мы поедем на праздники? Мне-таки обещают дать отпуск в январе.

— Я... — Интонация выдает мою растерянность, изобретать ложь приходится на скорую руку, и получается откровенно плохо: — Извини, если честно, я так завертелась на работе, что ничего еще не смотрела. — Последняя часть фразы правдива, но причина совсем не в преподавательской нагрузке. — Давай чуть позже решим, ладно? А то голова кругом. — Я поспешно встаю из-за стола, собираю посуду и несу к раковине, не глядя на Антона.

— Без проблем, — говорит он ровно, но отделаться от ощущения, что ему не по душе мой ответ, не получается. — Спасибо за завтрак.

Я киваю и наконец оборачиваюсь под звук проезжающих по кафельному полу ножек стула. Антон поднимается с места и заканчивает начатую мной уборку посуды.

Замерев, я едва дышу в ожидании его приближения. Мне стоило бы отодвинуться в сторону, освободить пространство перед посудомойкой, но желание напоследок почувствовать тепло его тела рядом со своим и втянуть поглубже его запах правит моими решениями наперекор разуму.

— Так, отойди чуток. — Ладонью Антон подталкивает меня левее: жест мимолетен и незначителен, но по коже все равно разбегаются мурашки, и я млею, как восьмиклассница на первом свидании. — Включить или еще подкопим?

Смысловое содержание озвученного вопроса доходит до моего мозга с таким явным опозданием, что от стыда и смущения загораются щеки.

— М-м, — выдаю я многозначительно. — Пусть еще постоит.

— Понял, — отвечает Антон, посматривая на меня с задумчивостью. — Все нормально?

— Да, конечно, — я улыбаюсь и как будто по инерции бросаю взгляд на настенные часы. — Блин, мне пора выходить.

Антон следом за мной проверяет время и лишь после согласно кивает.

— Окей, провожу тебя до порога и пойду спать.

Я еду в автобусе и смотрю в большое, покрытое длинными прозрачными каплями окно, за которым раскинулась серая, по-осеннему апатичная столица. На тротуарах под зонтами укрываются продрогшие и пропитавшиеся холодной сыростью пешеходы, на дороге нервно-сонным потоком движутся машины — и эта беспросветная атмосфера ноябрьского утра гипнотизирует, погружая сознание на особую глубину: там можно отыскать хотя бы чуточку тепла. 

Воспоминания разворачиваются в моей головеосторожно, но вскоре не остается ничего, кроме ленты кадров из одного знакового дня. Случившегося год назад в по-летнему знойном мае. 

Заняв столик в любимом кафе, удачно расположенном по линии пути к аэропорту, я с легким мандражем в крови ждала второго пилота Антона Романовича Вьюгина. Был вторник, но, свободная в этот день недели от работы в институте, я никуда не торопилась несмотря на приближающиеся защиты курсовых и выпускных работ, экзамены и целую уйму бюрократической волокиты по завершению учебного года. Мой будущий компаньон, как и предупреждал, опаздывал из-за задержки вылета, но в недавнем сообщении обещал явиться через десять минут.  

Волнение щекотало нервы, но куда слабее, чем случилось бы, определи мы эту встречу как свидание. Однако я и Антон единогласно условились на том, что начнем общение с деловой беседы за чашкой кофе: не хотелось усложнять то, что должно стать простым и эффективным решением нашей общей проблемы, завышенными ожиданиями. 

— Привет, — прозвучало над моей головой, и я подняла взгляд от полупустого стакана с холодным лимонадом. — Прошу извинить за опоздание, у нас возникли технические проблемы перед вылетом. 

Сказать по правде, я не предполагала, что появление незнакомца из приложения по поиску всякого рода отношений откликнется во мне так сразу и так ярко. С затаенной, однако типичной скукой, я ждала разочарования, что возникало после каждой попытки встретиться с кем-то из Сети, но вопреки традиции все пошло по иной, непривычной колее. 

Молодой мужчина,возвышавшийся над выбранным мной столиком в полный рост, впечатлял. В темно-синего цвета форме пилота, придерживая рукой фуражку у груди, он совершенно спокойно встретил мой взгляд и вежливо улыбнулся, едва приподняв уголки губ. 

Досадно, как очевидно и быстро я поняла, что мой светлый (в буквальном смысле) лик определенно его не покорил. Если у меня в голове совершенно неосознанно промелькнула мысль, что везение, кажется, решило расщедриться и подкинуть мне впервые за многие годы действительного привлекательного мужчину, то в его глазах я успела заметить ускользающую тень былого предвкушения и интереса. 

Похоже, что Антон, весь из себя красавчик-пилот, нафантазировал девушку-мечту, а теперь оказался вынужден мириться с суровой действительностью, то бишь симпатичной, но далеко не шикарной женщиной двадцати девяти лет отроду. Светлые длинные волосы, белесые ресницы и брови, сейчас подкрашенные, но не столь выразительно, как стоило бы, бледная кожа и стройная, но совсем не спортивная фигура, — вот, что он видел, и чем вряд лиможно поразить двадцатидевятилетнего мужчину, точно не лишенного внимания со стороны моих сестер по половому признаку. 

Факт, что Антон Вьюгин популярен среди женщин, не ставился под сомнение: было достаточно окинуть его очередным взглядом с головы до ног. Впрочем, в переписке он и сам не скрывал, что с девушками как таковыми у него проблем не имелось никогда. К его легкой печали, из-за некоторых факторов даже дарованной ему природой прекрасной мордашки было недостаточно. 

Я улыбаюсь плотно сомкнутыми, удерживающими незлой смешок губами: перед нашей встречей в кафе Антон мог переодеться в гражданку, но не стал, наверняка зная, как красит его форма пилота. Хотел произвести впечатление. 

Что ж, ему это удалось. Мне, к сожалению, не очень. 

— Привет, — ответила я после продлившейся в реальности около секунды паузы. — Рада познакомиться с тобой вживую. — Мой приветственный кивок по достоинству оценили бы знатнейшие английские леди — столько в нем достоинства и вежливого интереса к собеседнику. 

— И я рад, — сев за стол, он снова принялся довольно нагло и придирчиво меня рассматривать. — Вера. 

— Антон, — вторила я той же манере и, не удержавшись от возмездия за свою уязвленную ранее гордость, заметила: — А ты и правда жуткий циник, не соврал. 

— Не думаю, что мне стоило врать, — ответил он спокойно. — Какой смысл? 

Мы опять скрестились взглядами, и я удивилась: ни одна предоставленная в его профиле фотография не передавала, какими ярко-ярко синими в действительности были его глаза. Я встречала такие лишь однажды, сидя в пару лет назад в очереди к врачу, у маленького мальчика. Невыносимого милахи, на которого невозможно было налюбоваться. Однако если детский дружелюбный взгляд хотелось сравнить с теплым морем или летним небом, взгляд Антона — с промерзшей до самого дна рекой. 

Забавно,но мое замечание, похоже, его задело. Привык, наверное, к спешащим возразить его самокритике девушкам, но я не собиралась строить никаких иллюзий. Мы встретились благодаря правде и не очень-то лицеприятной. 

— И то верно, — согласилась я. 

Наконец, к нашему столику подошла официантка, прерывая начатый обмен любезностями.

Несмотря на ранний час жизнь в стенах института уже активно и громко бурлит. Очень скоро меня полностью захватывает работа, и об Антоне и наших с ним, а на самом деле: моих с ним — проблемах думать некогда. Стоя за любимой кафедрой, я читаю третьекурсникам лекцию о гуманистических идеалах в творчестве Достоевского и с радостью встречаю вереницу вопросов в перерыве перед семинаром — мне не хочется возвращаться к мыслям о своей личной жизни; благодаря пытливости некоторых студентов мой уставший от тревог мозг получает хорошую передышку.

Пять часов занятий пролетают неожиданно быстро, и, перекинувшись с коллегами парой слов, я неспешно собираюсь домой. На улице до ужаса холодно и сыро, идет слабый, но, кажется, ледяной дождь, и ступать по неровно уложенной (все же ни в одном районе столицы нет такого количества шансов споткнуться, как в центре), скользкой плитке приходится осторожно.

По дороге домой я, набравшись смелости и сил, вдумчиво листаю сайт объявлений в поиске нового жилья, пока набитый пассажирами автобус плетется от остановки к остановке в вечерних пробках. Откладывать дальше попросту нельзя — мне нужно иметь свой угол, когда давно заготовленные в голове слова прозвучат вслух. Оставаться после просьбы о разводе в одной квартире с Антоном — к тому же в его собственной квартире, — будет уже слишком.

Мне до сих пор не верится, что впереди действительно случатся расставание и переезд. Прожив больше десятка лет в одиночку, я до странного легко привыкла к совместному быту с Антоном и теперь боюсь, что не смогу вернуться к прошлому укладу. Но я должна. 

Вскоре мое намерение определиться с будущей квартирой и, быть может, договориться о просмотре на завтра, иссекает, вкладки с сайтами закрываются без особого сожаления, а я прислоняюсь головой к оконному стеклу и прикрываю глаза. 

Позже. У меня есть еще несколько дней.

Стараясь не шуметь на случай, если Антон еще не проснулся, я открываю дверь своим ключом и почти бесшумно захожу внутрь, однако зря: в ванной журчит вода, из гостиной в прихожую падает свет и доносится бормотание телевизора. В этом доме только один человек оставляет всю электронику работать, пока сам торчит в душе не меньше получаса; я для подобного слишком тревожна.

Через пару минут, за которые я успеваю лишь разуться и снять с себя покрытое холодными каплями дождя пальто, из ванной комнаты выходит Антон. Шерстяная ткань в моих руках тяжелеет с каждой секундой, но сдвинуться с места и шагнуть к настенной вешалке удается не сразу.

— Привет. — На Антоне только намотанное вокруг бедер черного цвета полотенце, и я откровенно засматриваюсь, как ни разу не видавшая красивого мужского тела невинная девица.

Мой муж всерьез следит за собой: за фигурой, внешностью и здоровьем. Отчасти, благодаря профессии; отчасти потому, что хорошо знает цену себе и своей врожденной привлекательности. Будь он хоть чуточку самовлюбленным, не восхищаться им оказалось бы проще, но нет: его самооценка вполне здрава и адекватна. 

В Антоне нет ни ложной скромности, ни нарциссизма. Он просто-напросто красив. 

Совсем недавно мне чудилось, что я промерзла до костей, однако теперь в теле просыпается знакомый болезненный жар, от которого ноют мышцы и под кожей нервными иголками покалывает неутолимая тяга, — достаточно взгляда, чтобы желание физического контакта с одним единственным человеком опять нарушило мой хрупкий и нестабильный душевный покой.  

— Вера, — замечает Антон удивленно, увидев меня у дверей, а после коротко улыбается. — Привет. Ты только пришла?

Я киваю.

— Устала?

— Да нет. — Я отвожу взгляд, словно по-настоящему боюсь, что Антону станет известно, чем я была занята в автобусе полчаса назад. — Пары сегодня прошли очень продуктивно, я довольна. — К счастью, здесь нет ни капли вранья.  

Занятия удались, и как преподавательница я чувствую удовлетворение от проделанной работы, что случается далеко не всегда: результат приложенных мной усилий зачастую проявляется лишь со временем, а бывает, что не проявляется вовсе. Хуже всего — говорить перед аудиторией, не желающей тебя слушать. Сказанные слова пропадают, как в черной дыре, и ты черпаешь все больше и больше своих ресурсов, но ничего не получаешь в ответ, и остается лишь сосущая пустота.

Не знаю, как некоторым преподавателям удается большую часть своего рабочего времени тратить силы в никуда изо дня в день. Мне хватило нескольких раз, чтобы еще в первые годы карьеры отказаться от дополнительной нагрузки вне стен родной альма-матер, потому что безразличие студентов обходилось мне слишком дорого. После занятий я тревожно задумывалась, те ли путь и призвание избрала, и чувствовала расползающееся в груди бессилие. 

Наш с Антом брак по природе своей чем-то напоминает этот эпизод из прошлого. Мои внутренние силы снова вычерпаны почти до дна, и я знаю, что во имя самосохранения пора разорвать сковавшую нас цепь. 

— Супер, — Антон кивает и вольготно потягивается, а я безвольно скольжу взглядом по отчетливо проступившим на животе мышцам. — Перекусим или ты сначала в душ? 

— М-м, что? — До отвлекшейся на эстетические радости замужней женщины меня не сразу доходит прозвучавший вопрос. — А, душ. Да, пожалуй, первом делом я ванную, если ты не очень голоден. 

— Нет, я тебя дождусь, — заверяет он, отступая от дверей ванной комнаты. 

— Если хочешь, то ешь, — я продолжаю тараторить, хотя прекрасно осознаю, насколько жалки и нелепы мои слова: ну просто речь бедной родственницы, не иначе. — Не стоит... 

— Вера! — обрубает Антон с раздражением, и я осекаюсь. — Что за приступ самоуничижения? Или ты думаешь, я за двадцать минут умру с голода? 

В ответ мне остается только пожать плечами. Ничего не могу с собой поделать последние месяцы — и чем больше времени проходит, тем плачевнее мое состояние. 

— Что вообще с тобой происходит? — интересуется Антон, явно не удовлетворившись молчанием. — Ты странно себя ведешь, не считаешь? 

Ого, неужели он, наконец, сподобился заметить? 

Во мне зарождается злость. Довольно иррациональная и почти беспричинная, ведь я намеренно старалась вести себя, как обычно, и по возможности ничем не выдавала собственных чувств и переживаний, надеясь сохранить их вдали от внимания Антона. Тогда отчего мне сейчас так обидно? 

— Все хорошо, — говорю я вслух и на ходу стягиваю через голову свитер. 

Действие совершенно точно намеренное и провоцирующее, правда с неясной целью: то ли продемонстрировать Антону равнодушие, то ли прежде всего подразнить его и соблазнить? В моей душе уже на протяжении многих месяцев кружит тихая буря чувств и эмоций и требует выхода, но я могу позволить себе единичные порывы и не более того. 

— Как скажешь. — Голос Антона звучит ровно. — Мойся и приходи на кухню. 

Не оборачиваясь, я киваю и расстегиваю бюстгальтер, после чего наконец закрываюсь в ванной. 

Внутри еще стоит пар после водных процедур Антона, но уже стылый и неприятный. Я ежусь. Мне снова холодно. Впрочем, мерзну я теперь часто, и единственное спасение — горячий душ. 

Под обжигающими струями воды тело расслабляется и согревается. Я больше не чувствую себя нафаршированной, словно тушка курицы овощами, колотым льдом. Пусть ненадолго, но наступает покой, ненастойчиво прерываемый недавними воспоминаниями об Антоне. 

Я тяжело вздыхаю, когда внизу живота и между ног возвращается утихнувшее на несколько минут томление, и выхожу из душа. Смотрюсь в наполовину запотевшее зеркало на свое обнаженное отражение и привычно гадаю, нравлюсь ли я Антону как женщина? Или ему нравится регулярный секс в моем лице? 

Он никогда не терял от меня головы, вот что я знаю наверняка. А мне хотелось бы хоть раз стать причиной его безумия, вывести Антона на совершенно несвойственные ему эмоции, сбить с толку, поставить на колени... 

Да, вот до чего я дошла. Самой от себя тошно. 

«Не рассчитывай на фейерверки чувств в моем исполнении и прочую лабуду, — говорил мне Антон больше года назад. — Мне это несвойственно в принципе, поэтому давай без иллюзий. Если тебе нужны телячьи нежности и сумасшедшие страсти, то нам не по пути. Определись с этим сразу». 

Тогда мне казалось, мы с ним похожи: здравомыслящие, ответственные, рациональные. Идеальная пара. 

Откуда мне было знать, что я вопреки обещаниям стану другой?

Если бы почти двенадцать месяцев назад я могла знать, чем обернется со всех сторон казавшееся верным и хорошо обдуманным решение, то ни никогда бы его не приняла. Но я не знала. И ответом на вопрос свадебного регистратора стало мое уверенное и спокойное: «Согласна». 

Тогда любовь была для меня неведанным феноменом, существующим где-то в параллельной действительности. Красивой мечтой с горьким, как полынь, привкусом несбыточного. Не имевшим финала ожиданием, прозаичной длиною в жизнь. 

Когда в позапрошлом январе мне исполнилось двадцать девять, я попросту сдалась под гнетом давней усталости от одиночества,  достигшей вдруг критической отметки. Чаша смирения с собственной участью переполнилась, в то время как чаша надежд окончательно опустела. Пришла пора честно признать бесперспективность еще трепыхающегося во мне ожидания «А вдруг...» Со всей отчетливостью я понимала, что любовь прошла, прямо как в одной песне, стороной, ни разу меня не коснувшись. 

Потому, здраво взглянув правде в глаза, я начала поиски рационального, практико-ориентированного решения вставшей ребром проблемы, заодно выбросив из уравнения, как незначительные, переменные вроде чувств, искры притяжения и прочих, неиспытанных мною клише из любовных романов. Раз уж пресловутые «бабочки в животе» не удосужились поселиться в моем желудке до сих пор, надеяться на чудо в дальнейшем было попросту глупо. 

Я хотела семью. Я хотела ребенка. Я устала от ежевечерних возвращений в тишину квартиры, стоимость съема которой забирала половину моей зарплаты. 

В конце концов я боялась. Того, что скоро мои довольно многочисленные, но затерявшиеся в работе и семьях друзья уже не утолят моего социального голода. Что однажды я не найду, кому позвонить в трудную минуту.  

Знание, по правде говоря, железобетонное, что мои друзья никогда в самом деле не бросят меня в беде, ничуть не помогало. В беде — да, но что насчет всех остальных дней моей довольно пресной жизни? 

Я возвращалась с работы, где за день успевала в перерывах поучаствовать в одном-двух диалогах с коллегами-приятельницами, и оказывалась в безлюдном вакууме. Порой, мне до невыносимого отчаяния хотелось другого. 

Объятий. Поцелуев. Разговора. Компании за просмотром сериала. Одного небритого и взъерошенного источника тепла в постели и шорохов на кухне с утра. 

Наверное, тогда я бы и детские крики сочла за приятное разнообразие в программе жизни человека без семьи и близких родственников. 

Ничего этого не было. За исключением нескольких коротких, не отозвавшихся в сердце романов (впрочем, слишком сильное слово для нерегулярных  встреч в течение пары-тройки месяцев), я почти не знала ни физической близости (необязательно сексуального характера), ни постоянного присутствия другого человека на собственной территории. 

Временами мне начинало казаться, что я умираю от дефицита прикосновений. Если общения мне хватало, несмотря на всю занятость — и мою, и подруг, — хвала мессенджерам, то с физическим контактом все было откровенно плохо, но...

Я долго не замечала этого недостатка. Все-таки в годы школы и университета я, пусть и на несколько секунд, пять в раз неделю обнималась с подружками и друзьями, контактировала с парнями и даже с некоторыми встречалась, а потом... Потом началась взрослая жизнь, в которой внезапно я могла месяцами не чувствовать на своем теле прикосновений и не прикасаться сама (конечно, если не считать за физический контакт час-пиковую давку в метро). 

Собственно, поэтому в двадцать девять лет мне в голову не пришло идеи лучше, чем найти себе мужа, не ожидая романтических чувств ни с его, ни со своей стороны. Этакий брак по расчету варианта эконом. Вместо формулы «деньги к деньгам» будет «одиночество к одиночеству». 

Историями о подобных союзах на самом деле никого не удивишь. Я сама знала как минимум две пары, заключивших брак на основе общих интересов, целей и желаний. Их примеры и вдохновили меня на попытку действием преодолеть свою навечно бесперспективную проблему. 

Они были счастливы. По их словам, они теперь любили друг друга, но... Я всегда думала, что однажды найду своего человека, а чужого в любом случае не сумею впустить в свою жизнь, ибо непосильная это задача для интроверта, особенно с моим характером. 

Да и не чувствовала я ужасов одиночества до поры. Напротив, мне нравилось жить одной. Может быть, потому что я еще не верила, что иных опций мне мироздание не предоставит, обрекая на вечное уединение.  

Страшное, однако, слово. Вечность. Пугающее до ужаса. 

Стоит ему прозвучать, как что-то изнутри сдавливает грудь, мешая полноценно дышать, и человек мигом загорается отчаянным желанием убедиться: перемены возможны и собственная участь не обречена на статику. 

Никак иначе объяснить череду своих решений почти годичной давности я не могу. С трудом верится, что во мне нашлось достаточно упорства на преодоление своей же интровертной натуры: я не очень-то жаловала запланированные знакомства и отношения. 

Обычно в общении любое планирование и принуждение меня угнетало. Оттого я никогда не понимала кайфа в бесконечных свиданиях с разными парнями ради развлечения и в студенческие годы посматривала на своих одногруппниц с недоумением: не жаль им своего времени и сил? Потому же я не любила чересчур людных вечеринок, где приходилось болтать со всеми подряд, и в целом старательно избегала любых энергозатратных мероприятий. 

Наверное, окажись я более социально активной, моя личная жизнь сложилась бы удачнее. Не было бы сейчас нужды, стоя перед зеркалом, беззвучно плакать от тоскливой боли в области сердца, постепенно заполняющей каждую клеточку тела.  

Лучше бы я ничего не меняла. Не любить, по крайней мере, было совсем не больно. 

Пара минут глубоких и размеренных вдохов и выдохов и долгое умывание холодной водой превращают заплаканное нечто из зеркального отражения в пышущую румянцем женщину, и я облегченно, пусть еще и немного надрывно, вздыхаю: повезло, что рыдать от души — до опухших глаз, носа и губ, — я давно не умею. Мой максимум — беззвучные слезы, да и то хватает меня обычно не больше, чем на четверть часа. Впрочем, за последние месяцы ситуация точно изменилась к худшему, и моя нервная система без особых затруднений откатилась до настроек этак двадцатипятилетней давности. Истерики, пусть пока и молчаливые, мне уже не чужды. 

Еще с минуту простояв в прострации перед зеркалом, я наконец выхожу из ванной, оставшись замотанной в белое пушистое полотенце. Уже в гостиной слышно, как чем-то гремит на кухне Антон и гудит микроволновая печь. На экране телевизора сменяют друг друга пейзажные кадры «Дюнкерка» Кристофера Нолана, из саунд-бара льется знакомая тревожно-грозная музыка, и, увлеченная любимым фильмом, я завороженно замираю.

Однако желание насладиться шедевральным, на мой взгляд, кинематографическим гимном гуманизму все же слабее желания скорее попасть в общество Антона. Поправив начинающее сползать с груди полотенце, я все-таки отрываюсь от экрана и ступаю с короткошерстного ковра на гладкий паркет. 

За спиной остается  дверь спальни, куда мне стоило бы зайти и сменить свой махровый наряд на настоящую одежду. Естественно, мое решение продиктовано не тайной любовью к нестандартным образам. К тому же дома очень даже прохладно, и разумная я предпочла бы уютный и теплый домашний костюм, но я влюбленная и потерявшая голову выбираю продефилировать перед мужем в полуголом виде, словно за прошедший год он не насмотрелся на мое ничуть не модельное тело. Впрочем, сомнений в том, что Антон захочет секса, почти нет: с его либидо несколько командировочных дней — целая вечность. 

Может, я и была не столь темпераментна до нашей с ним встречи (а скорее отказывала одной потребности в пользу другой), однако теперь страсти во мне столько, что страшно. Я боюсь, что, замешанная на любви, она в конце концов испепелит мою слабую оболочку, когда Антона уже не будет рядом. 

Не то чтобы сейчас меня не жгло беспощадным пламенем до самого сердца. Ситуация в любом случае проигрышная.  

Оказавшись на кухне, я уже едва ощутимо подрагиваю от холода, словно и не стояла с десяток минут под горячим душем, и корю себя за никому не нужный выпендреж до тех пор, пока к столу с двумя тарелками в руках не оборачивается Антон. Меня он замечает сразу: 

—  Ты прямо вовремя. Закончила? 

— Да, — кивнув, я делаю несколько шагов вперед под довольно заинтересованным взглядом, кожей чувствуя, как Антон рассматривает меня с головы до ног. 

На стул я усаживаюсь медленно, заодно позволяя краю полотенца подняться выше и откровеннее оголить бедро. Соблазнительница из меня неважная, но и небезнадежная. От раздавшегося рядом короткого тяжелого вдоха по телу ласково рассыпаются мурашки и чуть-чуть подскакивает пульс. Мне снова тепло, и томительно, и волнительно-хорошо. 

— Я разогрел ужин, — говорит Антон, кашлянув. — Хочешь, вино откроем? 

— Давай. — Мне и, правда, не помешает порция алкоголя и последующая за ней расслабленность. Я слишком зажата и напряжена. 

— Супер. — Антон ставит на стол наши тарелки с приготовленным мной вчерашним вечером ризотто и возвращается к гарнитуру за вином и штопором. — Белое? 

— Угу. — Мое внимание сейчас целиком и полностью захвачено мужем. 

Он, в отличие от одной неразумной дурочки, променял полотенце на спортивные брюки и свободную майку, но едва ли стал выглядеть менее привлекательно. Напротив, у меня глаза разбегаются, не зная, чем наслаждаться в первую очередь: широкой линией плеч, рельефом рук или упругими, на зависть Крису Эвансу, ягодицами. 

Жаль, что любоваться собственным мужем я могу только со спины. Мне безумно хочется рассмотреть каждую черточку его лица, изучить радужку голубых глаз до мельчайших крапинок, запомнить контур длинного с чуть выраженной горбинкой носа и тонких, любимых губ, но... Антон никогда не понял бы подобной сентиментальщины. 

И от досады и сожаления мгновенно хочется плакать. Потому что у меня не останется ничего. Даже достаточно надежных и полных многочисленными деталями воспоминаний. 

Ничего. 

Если подумать, то, может быть, это и хорошо. Я ведь еще мечтаю исцелиться. Вернуться однажды  к прежней, безболезненной, пусть и пресной, жизни, в которой вновь обрету себя от и до.

Столь необходимое мне сейчас вино поспевает вовремя. Спрятав от Антона глаза, я принимаю бокал из его рук и, едва муж отступает к противоположному краю стола, делаю огромный глоток. Пустой желудок обдает жидкой прохладой, а меня капельку отпускает напряжение.

— Оу, — удивляется Антон, и я поднимаю на него непонимающий взгляд. — Все-таки был плохой день на работе? 

Я усмехаюсь. 

— Вроде того. Устала, вот и все. — Я пожимаю плечами и запиваю подступившую к горлу горечь вторым глотком вина. 

Конечно, других причин для переживаний у меня не бывает. Как же. 

Просто Антон свято уверен в моей «ботаничности», которую сам и придумал с первого дня нашего знакомства. Записал меня в скучных и правильных и неподдельно удивился моему несовпадению с шаблоном, когда дело дошло до совместной жизни, однако так и не сподобился узнать меня по-настоящему. 

А скорее не имел желания узнать. Зачем ему подобная морока? Он хотел простых отношений без заморочек и трудностей. 

— Ляжешь пораньше? — интересуется Антон, и в тоне его голоса другой, завуалированный вопрос звучит совершенно четко и неприкрыто. 

— Выдохни, — смеюсь я, поглядывая на него со значением. — Я не настолько устала. Будет тебе секс. Не ты один был на сухом пайке. 

— Ты слишком хорошо меня знаешь, женушка. — Антон, кажется, чуточку пристыжен, но все равно довольно улыбается. И я тяну губы в ответной улыбке, хотя веселье мое — горькое. 

Кто бы мне раньше сказал, что в одну и ту же единицу времени можно быть безмерно счастливой и до отчаяния несчастной.