Неправильная леди

Настоящие леди никогда не подслушивают, но я вжимаюсь ухом в дубовую дверь. Металлическая окантовка замочной скважины неприятно холодит, и я чувствую как клеймом пропечатывается на коже красноватый, похожий на свежую царапину след.

Но ещё больше холодят слова, звучащие по ту сторону.

За дверью усмехается мой жених:

— Брось. Ты же не думаешь, что я действительно женюсь на этой нищей сиротке?

Его хриплый прокуренный голос я ни с чьим не перепутаю.

Бывает хрипотца приятная, завораживающая, но только не у моего жениха, любителя тяжёлых папирос и горячих девочек из заведения, о существовании которого настоящие леди опять же никогда не знают.

Я не вижу, но воочию представляю, как он, развалившись на диване, пускает в потолок фигурные дымные кольца и треплет прильнувшую к его коленям очередную зайку.

Он рассмеялся и тотчас надсадно закашлялся.

Кажется, его похлопали по спине.

— Признаться, на твоём месте я бы не отказывался от брачной ночи. Фигуристая, нецелованная… М-м-м! — второй голос я тоже узнала, один из подпевал жениха.

— Но-но! Моя невеста — сам завалю.

Я передёргиваюсь.

— До свадьбы? — лениво уточняет второй.

— Естественно. Не жениться же ради пары интересных ночей. Пфф!

— Почему же только пары? Девочка темпераментная, я б с неё неделю не слезал.

Слушать их грязные фантазии на мой счёт откровенно мерзко, но я терплю — жду, когда прозвучит что-нибудь полезное, а желание вымыться с мылом становилось всё острее.

Сосредоточенная на происходящем в комнате за дверью, я не слышу мягких, приглушённых ковром шагов. А забывать, что за мной приглядывают не стоило. Ой, не стоило.

Над головой внезапно раздаётся:

— Иветт! Иветта, что ты делаешь?

Я вздрагиваю, резко оборачиваюсь.

Мама, как же ты не вовремя. Или вовремя?

Она смотрит на меня с искренним негодованием, а я… Раньше, чем мысль успевает оформиться в слова, я хватаю маму за руку, тяну к двери, и мама под моим напором слегка теряется. Этого хватает, чтобы она услышала главное:

— Конечно, я не буду разрывать помолвку! Я не собираюсь выплачивать отступные. Дело не в сумме, хотя и в ней тоже. Старый хрыч вписал что-то заоблачное, будто не обычную девку замуж выдаёт, а кронпринцессу с троном в приданом. Дело принципа. Ненавижу, когда мне что-то навязывают.

— А как тогда? — озадачился подпевала.

— Ре-пу-та-ция. Я уничтожу её репутацию, сотру в порошок, опозорю, и ей ничего не останется, кроме как утопиться или пойти к мадам Зизи. У Зизи я её и объезжу хорошенько.

Мама вздрагивает, будто ей пощёчину влепили, смотрит на меня ошеломлённо, и на миг мне даже становится её жаль, но в глубине души я радуюсь. Наконец-то мама увидела подлинное лицо единственного сына градоправителя нашего провинциального городка. Больше она не сможет утверждать, что это достойная партия.

Мы, крадучись, отходим от двери, молча возвращаемся в главный зал, где в это время весёлый котильон сменяется кокетливой кадрилью. Мы останавливаемся у колонны.

— Мама, теперь вы убедились? Замужество за этим ничтожеством не принесёт нам ничего, кроме несчастий.

Помолвку стоит расторгнуть прямо сейчас, пока не поздно.

Мама всё ещё ошеломлена. Её безупречный мир треснул и грозит разбиться вдребезги, разлететься колкими осколками кривого зеркала, порезать до крови. Она реагирует не сразу. Молчание длится не меньше минуты, а то и двух. Но реагирует она совсем не так, как я надеялась. Что за жестокая насмешка?

— Иветт, пожалуйста, не говори глупостей, — рассудительный тон никак не вяжется с абсурдностью просьбы. — Когда мужчина женится на девушке значительно ниже себя по положению, когда репутация — её единственное приданое, совершенно естественно, что он хочет убедиться в её чистоте. Забудь! С этого момента ты должна быть вдвойне осмотрительна. Нет, втройне!

— Мама! — поражаюсь я.

Она же не может говорить этого всерьёз, правда?

Но мама предельно серьёзна:

— Милая моя Иветта, выйти замуж в семью градоправителя — твой единственный шанс устроить нашу жизнь. Может быть, тебе совсем не жаль обрекать меня на беспросветное нищенство? Что же, подумай хотя бы о своих будущих детях, которые получат достойное положение, образование, перспективы. Прости за пошлость — деньги. Те самые деньги, которых у нас нет.

— Мама?

Я замираю, не могу поверить своим ушам.

Почему я чувствую себя… преданной? Или… проданной?

В душе горячей волной поднимается гнев, на языке жгутся тысячи язвительных слов и даже оскорблений, но я их проглатываю, и во рту появляется кисловатый привкус, словно я разгрызла незрелое яблоко. Я сжимаю кулаки, чтобы не сорваться и начинаю под мысленный счёт делать простенькую дыхательную гимнастику.

И почему я разозлилась? Знаю же, что мама считает единственно верным полагаться на мужчину, причём любого, каким бы он ни был. А, нет. Есть одно требование — благородное происхождение. Крепкому купцу мама предпочтёт гуляку-мота-аристократа. К тому же в её понимании я выхожу замуж не за Геранда, а в его семью, то есть под опеку самого градоправителя. Хоть бы подумала, что именно градоправитель нашего брака не допустит!

Впрочем, мэрия — не место для тяжёлого разговора, тем более — главный зал. Мы поговорим дома. А пока…

Слева слышится многоголосое «а-ах».

Молодых людей на вечере не так много, танцующих молодых людей и того меньше. В кадрили приняли участие всего восемь счастливиц. Остальные девушки теснятся вдоль стены, обмахиваются надушенными веерами, сплетничают, ждут.

И все они в едином порыве выдыхают в унисон. Я тоже поворачиваю голову. И на миг забываю обо всём.

В зал по парадной лестнице неторопливо спускаются градоправитель и вальяжный незнакомец с выражением скуки на холёном лице. Незнакомец чуть выше среднего роста, худощав, молод, подтянут, скупые выверенные движения выдают умелого воина. А ещё я издали могу оценить и безупречно сидящий костюм-тройку, и совершенной белизны шейный платок, заколотый овальной чёрной брошью. В нашей глуши я ничего подобного никогда не видела. Однозначно, столица. Тот самый лорд, который по слухам сбежал в нашу глушь из-за скандала. И в честь прибытия которого градоправитель и устроил танцевальный вечер.

— Говорят, только в этом месяце он убил десятерых, — громким шёпотом сообщает одна из юных леди.

— Первая дуэль в четырнадцать, — мечтательно закатывает глаза её пухлощёкая подружка.

— Ни единого поражения…

Я раздражённо дёрнула щекой. Нашли, кем восторгаться. Роковой сердцеед, овеянный мрачной славой непревзойдённого убийцы, наверняка не меньший мерзавец, чем сынок градоправителя.

— По две дуэли каждую неделю, — продолжают нагнетать девушки.

Я не выдерживаю, фыркаю:

— Леди, вас послушать, сделать нехитрые расчёты, и получится, что уважаемый лорд ещё года два назад всех мужчин-аристократов вырезал подчистую.

Щебет, вздохи и ахи обрываются. Девушки смотрят на меня с откровенным негодованием — я посмела усомниться в их новом кумире. Хуже! Я посмела сказать, что блистательный образ кумира не больше, чем раздутый пузырь, и ткнула в этот пузырь пальцем.

— Ха! — произносит дочка помощника градоправителя и замолкает.

Потому что именно в этот момент приезжий лорд небрежно проводит рукой по волосам, и в свете ярко горящих люстр на каштановых прядях начинает играть лёгкая рыжинка.

Хорош собой и знает об этом. Спускается с видом хозяина мира. Даже не спускается. Милостиво нисходит. Знает, какое впечатление производит и беззастенчиво этим пользуется.

Я не могу не признать, что лорд привлекателен. Даже притягателен, особенно на фоне наших провинциальных аристократов, далёких от столичной «огранки». Но мне он категорически не нравится, отчасти из-за предубеждения, отчасти из-за брезгливости, с которой он оглядывает зал. Хотя толика симпатии к лорду всё же проклёвывается — мужчина откровенен, не прячет истинное отношение за лицемерной любезностью.

Я отворачиваюсь, успеваю заметить, как мама удовлетворённо кивает. Боялась, что я поддамся всеобщему сумасшествию? Снова становится неприятно. Я перевожу взгляд обратно на лорда.

И мы случайно встречаемся взглядами.

На крохотную долю мига у меня перехватывает дыхание. В его светло-карих глазах нет ничего особенного, ничего примечательного, но почему-то я замираю, теряюсь в ощущениях. Самое странное, что лорд мне по-прежнему не нравится, но на душе становится тепло-тепло, словно я стылой осенью окунулась в царство весны.

— Иветт?

Я разрываю зрительный контакт и силюсь понять, что со мной происходит. Я его узнала? Но я могу поклясться, что никогда не встречала лорда. Мне не знакомы ни его лицо, ни манера держаться, ни манера кривить чётко очерченные губы.

— Иветт, на глазах у свёкра…

— Будущего, — со смехом добавляет кто-то.

Мне совсем не смешно.

Между тем лорд в компании градоправителя приближается к нам. Веера трепещут, ароматы туалетных вод и духов смешиваются в один тяжёлый приторный запах. Ещё и кадриль заканчивается, музыка стихает, а оркестр не торопится начинать следующую мелодию.

Пять шагов, четыре, три. Градоправитель и лорд останавливаются. Градоправитель улыбается:

— Чай, в столице розы да лилии. Наши фиалочки на первый взгляд попроще, но не лишены своего юного обаяния.

— Что розы, что фиалки… вянут быстро, — голос у лорда оказался мягкий, бархатистый. Таким бы в любви признаваться, а не гадости говорить.

Градоправитель игнорирует грубость, граничащую с оскорблением, продолжает улыбаться:

— Лорд Верандо, позвольте представить вам леди Ромею и её дочь Иветту, невесту моего сына. Леди, лорд Верандо наш досточтимый гость из столицы. Прошу любить и жаловать.

Склонив голову, я приседаю в лёгком поклоне и повторяю за мамой:

— Быть представленной вам большая честь для меня, лорд Верандо.

— Хм…

Ответной вежливости ждать не приходится, лорд это очень ясно продемонстрировал. Я выпрямляюсь, и мы с лордом снова пересекаемся взглядами.

Он хмурится, словно тоже ощущает что-то странное, неправильное. Да нет, не может быть.

— Лорд Верандо, уверен, леди Иветта будет счастлива развлечь вас в танце, — благодушно предлагает меня градоправитель.

Он подаёт знак оркестру, начинает звучать музыка. Вальс — определяю я.

Танцевать нет ни малейшего желания, особенно с лордом. Хуже только с Герандом. Но я смиренно молчу и не возражаю: после разрыва помолвки мне ещё жить в городе, поэтому разойтись надо мирно. Только вот… Не стоит ли за предложением потанцевать нечто большее? У столичного лорда репутация губителя женских сердец, а брошенные градоправителем «прошу любить» и «развлечь» звучат слишком двусмысленно, словно градоправитель предлагает лорду не просто потанцевать, а после вальса увести меня сначала на балкон, а там и до уединения в спальне недалеко.

Надо быть острожной.

Угораздило отца подписать брачный контракт…

К счастью, с лордом у нас с первого взгляда полная взаимность. Он кривит губы:

— Я воздержусь от лестного предложения. Не хотелось бы остаться без ноги.

Вопреки логике я снова разозлилась. Заявить, что я непременно оттопчу ему ноги — грубость, которую на людях в мой адрес даже жених себе не позволял. Будь у меня шанс, непременно впечатала бы самоуверенному Верандо каблуком в подъём стопы и полюбовалась, как меняется выражение его надменного лица.

Лорд напоследок холодно фыркает, разворачивается и уходит. И вместе с собой уносит весну.

Градоправитель, спохватившись, следует за ним.

Вальс продолжает звучать, но ни одна пара не рискует выйти.

— Иветт, кажется, лорд Верандо сбежал от одного твоего вида.

— Да-да, должно быть, по меркам столицы леди Иветт ужасна.

— Я всегда удивлялась, как её выдерживает милый Геранд.

— Выдерживает? Вы разве не знаете, почему он не пригласил Иветт на полонез? Да потому что он тоже сбежал! В комнату отдыха с горничной. Ха, насколько нужно пренебрегать невестой, чтобы столь открыто демонстрировать расположение другой особе?

Не-на-ви-жу.

Впрочем, какое мне дело до этих сахарных змеючек, до столичного выползня?

— Леди, — резко поворачиваюсь я, — вы заблуждаетесь. Геранд не пренебрегает мной. Напротив. Он старательно, используя каждый доступный миг, тренируется перед нашей брачной ночью, чтобы не ударить в грязь лицом. Вы же понимаете, что в таком деле мужчина должен быть опытным?

Леди дружно покраснели. Некоторые, правда, побледнели. А дочка помощника градоправителя и вовсе пошла пятнами. Любо-дорого посмотреть.

— Иветт! — возмущённо-беспомощно восклицает мама.

Я обворожительно улыбаюсь. Не чувствую за собой ни капли вины.

— Юные леди, я украду у вас Иветт? — мама берёт меня под локоть, крепко стискивает пальцы — не вырваться, и уводит в сторону, шипя почище иной змеи. — Иветт, дорогая, скажи на милость, что ты творишь? Иветт, мы уходим прямо сейчас!

Правда? Хоть что-то хорошее.

Я даже не расстроилась, когда мама потянула меня вслед за градоправителем. Он устроитель праздника, и раз мы уходим до окончания вечера, мы должны принести извинения. На мой взгляд было бы достаточно прислать записку, но мама считает иначе.

Мы пересекаем зал, и мама негромко окликает градоправителя.

— Леди? — оборачивается он с плохо скрываемым раздражением.

— Прошу прощения, что отвлекаю вас, лорд Сирас, — поёт мама медовым голосом. От сладости сводит зубы.

— Что вы, леди.

Мама картинно прижимает ладонь к виску:

— Лорд Сирас, я до последнего не хотела вас беспокоить, но мигрень разыгралась совершенно нешуточно, и я чувствую, что больше не в силах оставаться. Я вынужденна откланяться. Надеюсь, вы простите ранний уход и не станете винить нас с Иветт?

Градоправитель покосился в сторону коридора, ведущего во внутренние помещения, где только что скрылся столичный лорд, заметил приближение лучащегося сытым удовлетворением сына. Наверное, при иных обстоятельствах лорд Сирас попытался бы оставить меня, но сейчас гость ему важнее, чем шанс избавиться от ненужной невесты, а гостя я не заинтересовала, так что продолжать пытаться свести меня с ним бесполезно.

— Леди, может быть, пригласить целителя? — проявляет формальную вежливость градоправитель, но по тону ясно, что соглашаться не стоит.

— Ах, лорд, я не посмею вас так стеснять! Мы просто вернёмся, — улыбается мама.

— Как вам будет угодно, — соглашается он и спешит уйти.

Геранд обжигает меня выразительным взглядом, но следует за отцом, и мы с мамой беспрепятственно выходим в холл. Шаги гулко разносятся по пустому помещению. Мама растерянно останавливается. Я закатываю глаза — даже с такой мелочью она справиться не может. А всего-то нужно обойти колонну, открыть неприметную служебную дверку в гардеробную и несильно ткнуть мыском прикорнувшего в углу лакея. Мальчишка подпрыгнул, захлопал на меня глазами. Я выразительно качнула головой в сторону вешалок и вернулась в холл. Желанная или нет, я всё ещё официальная невеста, и слуги не рискуют мной пренебрегать.

Лакей метнулся на улицу вызвать экипаж, затем вынес из гардеробной наши с мамой тёплые накидки, заменявшие пальто, помог одеться. Мама откровенно наслаждалась заботой, а я в очередной раз пыталась понять, как она может быть такой наивной.

Моросило. Мальчишка с тихим хлопком раскрыл для нас купол зонтика и проводил до самого экипажа, дождался, когда мы заберёмся в салон.

— Счастливого пути, леди!

Мама ответила ему улыбкой, я просто кивнула.

И как только дверца экипажа захлопнулась, мы с мамой уставились друг на друга одинаково упрямо-непримиримо.

Экипаж тронулся.

Я заговорила первой:

— Мама. Помолвка должна быть расторгнута.

Дождь барабанит по крыше, стучит в стекло, а из окна тянет осенним стылым холодом. Скоро, наверное, выпадет первый снег, скоро зима, морозы. Я кутаюсь в вельветовую накидку, рукам холодно, а ни муфты, ни перчаток у меня нет. Точнее, есть, но они настолько полинялые, что надевать их на вечер в мэрии никак нельзя.

— Мама? — не выдерживаю я тишины.

— Иветт… Иветт, когда-то я точно также, как ты, мечтала о любви, о чистых чувствах, о прекрасной встрече, о сказочном волшебстве, о счастье, о чуде. Поверь, дочка, я понимаю тебя. Понимаю! Но также я знаю, что там, впереди, не будет чудес. Впереди лишь боль разочарования.

— Мама!

— Нет, Иветт, не перебивай, выслушай. А лучше подумай вместе со мной. Давай представим, что, как ты того и хочешь, ты расторгла помолвку. У нас нет ни положения, ни приданого. Кто на тебе женится? Никто. Ты будешь обречена на угасание в тоскливом одиночестве. Да, Геранд не самый лучший вариант. Но он твой единственный вариант! С ним по крайней мере у тебя будут дети, будет будущее.

Я качаю головой.

Ничего ты не понимаешь, мама. Я не мечтаю о любви, отнюдь. Когда папы не стало, я оказалась с жизнью один на один, потому что ты утирала хрустальные слезинки кружевным платком и не беспокоилась о том, что слугам надо платить в срок, что средства на банковском счету стремительно тают, что соря деньгами, ты приближаешь настоящий голод. Всё это легло на мои плечи, и я давно растеряла наивную веру в чудеса.

Привыкнув справляться с трудностями, научившись обеспечивать семью, я не вижу ни малейшего смысла вверять себя мужчине. Не выйду замуж? Да, благородным лордам такая как я действительно не нужна. Ну и что? Пусть будет простолюдин, лишь бы человек он был надёжный, хороший. Я выхожу не за предков мужчины, не за его кошелёк, а за него самого. Но разве маме докажешь?

Я тоскливо вздыхаю:

— Мама, лорд Сирас не допустит этой свадьбы, — хоть это она должна осознать?

Мама согласно кивает:

— Так и есть. Поэтому тебе придётся быть крайне осмотрительной. Нельзя дать ни малейшего повода расторгнуть помолвку.

Экипаж тряхнуло на выбоине.

Скоро подъезжаем… Наш дом предпоследний на Второй улице, почти на границе Центрального и Среднего районов — тихое спокойное местечко.

Я неприятно усмехаюсь:

— Мама, мы живём вдвоём, без охраны, без магической защиты. Скажи, когда в наш дом ворвутся подосланные бандиты, как ты собираешься спастись?

Мама уставилась на меня расширившимися от ужаса глазами:

— Б-бандиты?

— Ага, — преувеличенно радостно кивнула я.

Мама передёрнула плечами:

— Иветт! Что за ужасы ты придумываешь? Не говори, пожалуйста, таких страшных вещей. Лорд Сирас никогда до подобного не опустится! А мне теперь всю ночь будут видеться кошмары. Иветт! — мама всхлипнула, вытащила накрахмаленный платок и прижала к уголку глаза.

Я снова отворачиваюсь к окну, провожу подушечкой указательного пальца по ледяному, словно изо льда сделанному, стеклу, за которым засыпает город. Жёлтый свет редких фонарей не способен разогнать даже сумерки.

Кто из нас двоих наивный? Впрочем, нет, это не наивность. Это уже вопиющая глупость и безмозглость.

Не-при-ят-но… Впрочем, я давно живу своим умом и поступлю по-своему. Сегодня или завтра попрошу градоправителя уделить мне пару минут. Скажу, что нуждаюсь в деликатном совете. Что брак с его сыном — большая ответственность, а совсем не чувствую себя готовой её принять. Что Геранд, блестящий кавалер, достоин лучшей невесты. В конце концов, что брак не должен определяться волей слепого случая. Подумать только, я стала жертвой карточной игры! Будучи азартным игроком и завсегдатаем игорного дома, папа выиграл мою помолвку в покер. Ей-ей, лучше бы он ту партию проиграл вчистую.

В одном мама права. Градоправитель при всех его недостатках не злодей. Уверена, он отпустит меня миром, если «вину» за разрыв помолвки я возьму на себя и избавлю его от необходимости выплачивать отступные.

— Собираешься поступить по-своему? — мама словно мысли читает.

— Хм?

— Я не стану тебе мешать, Иветт, — вздыхает она.

— Неужели?

Не верю. Упрямством я в маму пошла, а её так легко не сдвинуть. Уж если втемяшит в голову, что на дворе легендарный век всеобщего благоденствия, что все живут по закону и по совести, а преступления — не больше, чем сказочные пугалки, так и не сдвинешь.

Мама медленно кивает, а затем отводит взгляд и словно нехотя добавляет:

— Но ключ от банковской ячейки и документы на неё я передам тебе только в день твоей свадьбы, Иветт.

Что?!

— Ш-шантаж! — подпрыгиваю я.

Вот уж не ожидала.

— Нет, Иветт. Ты не так меня поняла. Если и шантаж, то не мой.

— Ха?

Мама торопливо сглатывает, смотрит на меня совершенно несчастными глазами:

— Ты ведь не читала оригинал завещания, нет?

Когда папы не стало, мне едва исполнилось четырнадцать. На оглашение завещания меня, естественно, никто не приглашал. Мама ездила в мэрию одна. С оформлением документов проблем не возникло, так что я тогда этой темы не касалась. Потом тоже незачем было. Оказывается, напрасно.

— Мама?

— Почитай. Узнаешь много интересного. И, Иветт, ты напрасно принижаешь значение репутации. Ты знаешь, что в Среднем городе Геранд без отряда стражи не появляется?

Знаю. А также знаю, что пару месяцев назад Геранд в одиночку сунулся к дочери то ли пекаря, то ли горшечника. Девочка высокого порыва не оценила, встретила оконного гостя вазой и визгом. Соседи с радостью примчались на выручку, и отхватил тогда Геранд от кого шваброй, от кого ухватом, а от кого — гнилой картофелиной по физиономии.

— Тебя же, Иветт, любят, иначе как «нашей юной леди» и не зовут. Если ты станешь его женой, то ради тебя горожане станут относиться к Геранду с большим… терпением.

— Хорошо, я попрошу горожан следующий раз кидаться не тухлыми яйцами, а отравленными дротиками.

— Иветт!

Экипаж остановился.

Извозчик слез с облучка, почтительно открыл для нас с мамой дверцу, даже поклонился.

В салон пахнуло промозглой сыростью. Дождь так и не прекратился, и перед крыльцом образовалась лужа, которая теперь вряд ли просохнет к утру. Капли сыпятся из тучи будто горох из прохудившегося мешка.

О зонте мечтать не приходится, и я выхожу из экипажа первой. Ключ норовит выскользнуть из замёрзших пальцев и утопиться в луже, но мне удаётся удержать его, отпереть дверь. Мы с мамой прощаемся с извозчиком, входим в дом.

— Элька! — повышает голос мама.

Из всех слуг у нас осталась только кухарка и её нерадивая племянница, которую в другом доме за нерасторопность просто не будут терпеть. И раз в три дня бывает приходящая служанка…

— Госпожа, — Элька появляется минуты через три, хотя должна бы ждать у дверей, как только экипаж подъехал к дому.

Я уже успела сбросить накидку, расшнуровать уличные туфли, переобуться.

Оставив Эльку помогать маме, я бросаю, чтобы принесла мне горячий чай и устремляюсь в рабочий кабинет. Пока не прочту завещание думать ни о чём не смогу. Оригинал хранится в потайной нише за натюрмортом вместе с другими важными документами. В отдельной картонной папочке. Траурной. Раньше я завещания избегала. По странному совпадению составленное отцом накануне гибели, оно мне казалось голосом мертвеца, и я суеверно боялась. Умом понимала, что это обычный документ, бумага, исписанная чернилами и заверенная печатью. Но всё равно ничего не могла с собой поделать, и боялась, что, открыв и прочитав, потревожу смертный покой отца.

Мне было четырнадцать тогда…

С тех пор страх никуда не исчез, но сейчас я чувствую себя как никогда готовой встретиться с призраком.

Кабинет встречает меня тишиной и щекочущей нос пылью. Ни Эльку, ни приходящую служанку я к документам не подпускаю, прибираюсь сама. Давненько я с пылью не воевала… Я зажигаю светильники, плотно задёргиваю толстую гардину — случайные зрители с улицы мне не нужны. И подхожу к двери, прислушиваюсь — Элька всё ещё возится внизу, чай быстро не принесёт, залезть в тайник не помешает.

Я прикрываю дверь, подхожу к натюрморту, с которого на меня скалится череп с кровавым маком в левой глазнице и карточным веером вместо воротника. У папы своеобразный вкус. Был… Сдвинув натюрморт, я нажимаю на левый верхний кирпич, и ниша беззвучно открывает свой зев. Внутри стоит деревянный ящик. Я его вынимаю, переставляю на стол, а нишу закрываю и завешиваю натюрмортом.

Руки слегка подрагивают, когда я открываю грубо сколоченную крышку. Сердце срывается в галоп. Я колеблюсь, детский страх напоминает о себе. Хватит! Я рывком вытаскиваю папки и со дна ящика достаю ту самую: тонкую, чёрную, без подписей.

Я возвращаю остальные папки в ящик, а ящик отставляю на тумбочку за столом, чтобы с прихода не бросался в глаза — незачем Эльке его видеть. На столе остаётся только траурная папка, и я медленно её открываю.

— Госпожа!

Дверь ударяется о стену, я вздрагиваю.

Элька!

— Простите, госпожа! — вины в голосе не слышится. Знает, что не накажу. Поначалу я пыталась воспитывать, но быстро поняла тщетность затеи. Эльку не переделать.

— Чай?

— С кексом, — гордо добавляет Элька.

— Спасибо.

Элька ставит передо мной поднос. Я дожидаюсь, когда она уйдёт и обхватываю ладонями горячий чайник — греюсь. Знаю, что неприлично, но ведь никто не увидит. Пальцы слегка покалывает, и я с удовольствием жмурюсь. Минутная отсрочка радует, но я себя пересиливаю, отпускаю чайник и раскрываю папку.

— Здравствуй, папа…

Ничего не происходит, никакие призраки меня не тревожат, документ спокойно лежит, как и положено неодушевлённой, нетронутой магией вещи.

Узнаю почерк отца — ровные, без наклона, округлые буквы. На шарики похожи. А строчки — на вытянутые в ряды бусы.

Взгляд цепляется за дату. Отец составил завещание через день после подписания моего брачного контракта и за три дня до своей гибели. А накануне проигрался в пух и прах. Настораживающие совпадения, но сейчас не до них.

Я поднимаю взгляд к началу документа. Итак, завещание.

Буквы складываются в слова, слова — в предложения. А перед мысленным взором мелькают воспоминания. Маленькая, я любила отца детской безусловной любовью и верила, что он точно также любит меня. Он играл со мной, потакал детским капризам, разрешал шалить и безобразничать. Даже когда я стала постарше, он весело подкидывал меня к самому потолку, даря чувство полёта. Тогда я не сомневалась, что это любовь. Сегодня мне кажется, что он от меня откупался. Много ли маленькой девочке надо? Ради меня, ради семьи отец не отказался от карт. Ладно, обойдёмся без грандиозных жертв. Но выдели конкретную сумму на своё развлечение и жёстко соблюдай финансовые рамки. Отец границ не признавал. Чаще ему везло, но бывало, что он проигрывался до нитки. Сиюминутный азарт ему был важнее благополучия жены и дочери. Любовь ли это?

Маму он точно не любил, не уважал. Договорной брак, основанный на голом расчёте. Не скажу, что он плохо относился к маме. В общении с ней он был мил, улыбчив, обходителен. Только вот за неизменной вежливостью скрывалось убийственное равнодушие.

Я делаю очередной глоток. Чай приятно согревает горло, я больше не дрожу.

Итак…

Унылое философское вступление о бренности бытия я просмотрела наискось. Я убеждена, что научить можно лишь тому, что умеешь делать сам. Логично же! Так почему каждый неудачник норовит дать жизненный совет? Папа закончил жизнь небогатым, несчастливым, молодым. На обочине. С коротким лезвием в боку под левым ребром. Прости, папа, обойдусь без твоих наставлений.

Из интересного… дом, в котором мы сейчас живём. Дом был подарен папе на свадьбу его родителями. Поскольку папа уже тогда проявлял пагубное пристрастие к картам, дед разумно выставил ряд жёстких ограничений: дом нельзя продать, нельзя заложить, нельзя подарить, передать во временное пользование тоже нельзя, дом не может стать ставкой в игре. Словом, запреты-запреты-запреты. Спасибо, дедушка, благодаря твоей заботе у нас осталась крыша над головой.

Дом может быть унаследован по прямой нисходящей линии, но запреты сохраняются. И только наследник наследника, то бишь мой ребёнок, будет избавлен от строгих рамок, но при условии, что в суде докажет отсутствие вредных пристрастий.

Деньги… Наследуются супругой. По факту мама отдала их мне. Правда, после того, как я пришла в ужас от её трат. Финансами дома я заведую с пятнадцати…

Брачный контракт.

— Оп-па…

Споткнувшись о новую строчку, я присвистнула самым неподобающим для леди образом.

Упомянуть брачный договор в завещании — к несчастью. Папу суеверия не смущали.

Вчитавшись, я выругалась.

— Папа, ты умом тронулся? — спросила я, обращаясь к потолку.

Если брачный договор не будет исполнен по моей вине или по вине мамы, то дом «возвращается» дарителю. Поскольку деда уже нет в живых, наш дом перейдёт папиному брату, моему дяде. Возможно, дядя поступит благородно, и позволит нам с мамой жить в доме дальше. Но будем честны. Скорее всего он просто продаст свалившуюся на него собственность.

Я ненадолго отвлекаюсь от завещания.

Я разочарована, но не больше.

Допустим, я откажусь выходить замуж за Геранда, и мы останемся без крыши над головой. И что? Арендовать флигель у какой-нибудь вдовы в Среднем городе мне денег хватит. Как по мне, приемлемая цена за избавление.

Допиваю чай, отставляю чашку. Позвать Эльку, чтобы принесла ещё? Нет, потом.

Я возвращаюсь к завещанию.

И зло отбрасываю документ на край стола.

Домом папа не ограничился. Ключ от банковской ячейки я получу только после свадьбы с Герандом. Нет свадьбы — нет ключа. Содержимое ячейки будет продано на аукционе через представителя банка, причём начальная цена заломлена такая, что я за десять лет нужную сумму не соберу, в то время как столичным богачам покупка будет по карману.

Отец, как ты мог со мной так поступить?!

В ячейке заперта святыня из разорённого эльвийского святилища. Отец выиграл её в покер у человека, который вряд ли понимал, обладателем чего является. Да и отец до конца не понял, какое сокровище заполучил. А я… Я не стала его просвещать и поклялась вернуть святыню в храм.

И теперь клятва связывает меня крепче цепей. Отказаться от свадьбы? Ха, но тогда банковский клерк совершенно законно выставит святыню на продажу, и я окажусь клятвопреступницей. Дело не только в клятве. Я всей душой верю, что святыня должна быть возвращена. Я хочу её вернуть.

— Прочитала?

Мама вошла без стука.

— Угу.

— Иветт, при всех… недостатках Гердана я действительно считаю, что войти в семью градоправителя было бы хорошо. Тебе не придётся ни о чём беспокоиться, и ради этого стоит потерпеть небольшое неудобство, связанное с не самой приятной личностью супруга.

— Ты уговариваешь, — дошло до меня.

— Иветт, а разве ты не изменила своё решение?

Я барабаню пальцами по столешнице.

Молчание затягивается, но мама меня не торопит, спокойно ждёт.

Наконец, я вздыхаю:

— Я повременю разрывать договор. Я сделаю копию завещания и посоветуюсь с юристом.

— Хорошо, Иветт. Посмотрим, что у тебя получится.

Звучит угрожающе. Наверное, потому что неприятности — создания стайные, и я интуитивно чувствую, что завтрашний день принесёт мне сюрприз.

Утро выдаётся солнечным, но о надоедливом дожде, всю ночь шуршавшим за стеклом, напоминают зеркальные лужи. Я смотрю в окно, почти не обращая внимания на маму. Завтрак проходит в густой предгрозовой атмосфере. Или мне только кажется? Меня не отпускает мысль, что Геранд так или иначе навредит мне в ближайшее время, а я не могу предотвратить беду. До того, как найду способ ускользнуть из заготовленного отцом капкана, не могу поговорить с градоправителем откровенно.

— Тяжело без мужчины в доме…, — тянет мама и обмакивает в персиковое варенье наколотый на вилку кусочек творожной запеканки.

— Тяжело без ума в голове, — в тон отзываюсь я, откладываю приборы и поднимаюсь из-за стола.

Аппетита нет.

— Иветт?

— Я навещу детей. Как обычно.

Мама подозрительно щурится, но быстро сдаётся.

Я торопливо выхожу, чтобы скрыть, как меняется выражение моего лица. Мама никогда не давала себе труда задуматься, откуда я беру деньги на жизнь, на благотворительность, на варенье, и начинать задумываться она явно не собирается. Легче вздыхать о тяжкой вдовьей доли.

Элька высовывается с кухни, чтобы подать верхнюю одежду, но я жестом отсылаю Эльку обратно. Справлюсь сама. Тем более приличествующая аристократке вельветовая накидка останется в шкафу. Я натягиваю тёмное пальто крестьянского фасона. Оно старит меня лет на пять, зато оно тёплое и не продуваемое, в нём никакие морозы мне не грозят. Обуваюсь в широкие башмаки с тупыми носами. И выхожу в осень.

Солнце прыгает по лужам, отражается яркими бликами. Я поднимаю лицо к безоблачному небу. Тревога разжимает свои когти, и я ловлю принесённый ветром ярко-красный кленовый лист. Стараясь огибать лужи, я дохожу до начала Второй улицы, перехожу проспект, разграничивающий Верхний и Средний город. Встрепенувшись, извозчик приглашающе махнул рукой, но я отрицательно качаю головой и сворачиваю в проулок. Мне не далеко, пешком дойду.

Дело даже не в расстоянии.

Я останавливаюсь между двух «слепых» стен соседних зданий, смотрю вперед, потом оборачиваюсь, убеждаюсь, что никто меня не видит. Как всегда, впрочем. В проулок редко кто суётся.

Я быстро открываю сумку, вынимаю тёмно-серый, почти чёрный рулон ткани. Один взмах, и свёрток раскрывается в лёгкий плащ. Я закутываюсь, надвигаю на лицо глубокий капюшон. Готово — теперь меня выдают только башмаки. Но кто станет приглядываться? Кому какое дело?

Леди Иветта на время исчезает, появляется Иви.

Коротким путём между домов я быстро выбираюсь к парковой окраине Среднего города. Деревья готовятся к зиме, стоят полуголые, полысевшие. Листва укрывает землю и уже успела подгнить. Я перешагиваю через низкую изгородь. Ей-ей, не тащиться же к воротам, тем более вход в парк свободный. Тропинку через кусты я давно протоптала, и она выводит меня на парковую дорожку, а та — к открытому пространству, на котором свободно растут семь священных дубов.

Парк вовсе и не парк. Точнее, и парк тоже, но давным давно, когда ещё не было ни нашего королевства, ни тем более городка, здесь простирались бескрайние эльфийские леса. Позднее леса погибли в Страшном пожаре. Если верить легендам, горел буквально весь мир. Территории отошли людям, но эльфы ещё оставались в родных краях.

Сколько лет дубам, я не знаю. Может быть, тысяча, а может быть не исполнилось и ста. Как не знаю, и другое — сколько лет сердцу парка — эльвийскому святилищу.

Я поднимаюсь по пологим ступенькам бокового крыльца, прохожу через узкий коридорчик в комнату. В святилище прохладно, но я всё равно стаскиваю плащ, пальто, разуваюсь и в носках добегаю до очага, засыпаю уголь в жаровню, разжигаю.

Минут пять я грею руки над огнём, а затем подтаскиваю к жаровне низкую скамеечку, на которую кладу стопку одежды. И начинаю переодеваться. Шерстяное платье горожанки — долой. Как и нижнее бельё. Переступив босыми пятками по ворсистому ковру, я быстро провожу по телу влажным полотенцем. Вообще-то перед облачением в жреческую одежду следует уделить время омовению, но… Если последователи юпранства строго соблюдают правила, то для приверженцев эльвийской веры здравый смысл первостепенен.

Шёлк скользит по коже. Я надеваю нижнюю тунику и сразу же, чтобы не замёрзнуть, сорочку из более плотной грубой ткани. Наряд у эльвийских жрецов многослойный. За сорочкой следуют нижнее и верхнее платья, тоже белые. Первый цветной элемент — расшитый крупными цветами зелёный жилет. Последний штрих — я обуваюсь в туфли и оборачиваю вокруг талии широкий пояс.

Именно пояс и обувь показывают статус жреца. Я младшая жрица, не прошедшая посвящения.

Время поджимает. Я обхожу основные помещения, разжигаю жаровни, чтобы в святилище потеплело, а затем выхожу в главный зал «Обители семи дубов», оглядываюсь. На алтаре лежат подношения, но пища уже заветрилась — убрать. Плошку с водой — тоже убрать. Воду выплеснуть, плошку помыть и поставить сушиться до следующего раза. Надо бы подмести, но уже не успею.

Я приношу из хранилища другую, чистую, плошку и кувшин с ритуальным нектаром, сажусь перед алтарём на колени.

— Те, кто ушли, и те, кто никогда не жили, души и духи, тени и светы, с добрыми намерениями я делю с вами Дом.

Красный нектар льётся в плошку, и я ставлю её на алтарь.

Эльвийские святилища — это прежде всего приюты. Не важно, кто ты и каким богам молишься, во что веришь. Пока у тебя на сердце добро ты можешь свободно войти и найти ночлег. Точно также в святилище приходят духи и находят кров, пищу.

Короткого приветствия достаточно, я поднимаюсь, уношу кувшин обратно в хранилище.

Возвращаюсь в зал, присаживаюсь перед алтарём.

— Десять тысяч северных душ, тридцать тысяч хранителей востока, семь тысяч южан, сто тысяч духов запада! Я пришла говорить!

Я поджигаю толстую свечу, и сочные ярко-оранжевые языки пламени взвиваются к потолку. Я замираю, глядя на огонь, не моргая слежу за его пляской, и вскоре зрение начинает «плыть». Я полностью отрешаюсь от окружающего мира, приподнимаюсь над ним.

Захватывающее ощущение. Я словно возношусь ввысь вместе с пламенем.

Можно забыть обо всём на свете, но я держу в уме цель, концентрируюсь.

Огонь в моём воображении превращается в красный лист бумаги. Я мысленно представляю зависшую в воздухе чернильницу с золотой краской, длинную кисть. Я представляю, как кисть приходит в движение, управляемая лишь одной моей волей, подхватывает каплю краски и начинает выводить на живом полотне руну со значением удачи.

— Духи удачи, придите! — зову я. — Придите же!

Что-то меняется. Я ловлю перемены чутьём.

Руна удачи вычерчена идеально, и отклик приходит.

Но прежде, чем я успеваю завершить ритуал, пламя темнеет, слизывает края руны, искажает картинку.

Я пытаюсь бороться, восстановить руну, но линии искривляются.

Я моргаю, и вместо красного полотна передо мной оранжевый огонь свечи, а в нём проступает знак беды.

Концентрация потеряна, но ещё не поздно вернуть над ритуалом контроль.

— О чём вы предупреждаете меня, невидимые гости?

Духи не предсказывают, они предостерегают. И если понять, откуда идёт несчастье, всё можно исправить. Беда может грозить мне, святилищу, кому-то из прихожан. Да кому угодно! Даже никак не связанному со мной родственнику заглянувшей на огонёк души.

Пламя тревожно потрескивает.

— О чём вы предупреждаете меня? — повышаю я голос. — Духи удачи, придите!

Предвестие беды начинает обретать чёткость, линии наливаются пульсирующей чернотой. Я задерживаю дыхание.

— Иви!

Со спины на меня кто-то налетает, запрыгивает чуть ли не на шею. И вышибает из и без того зыбкого транса. Я растерянно оборачиваюсь, а свеча сама собой гаснет, и к потолку поднимается струйка тёмного дыма. Плохого дыма.

— Рон! — беззлобно возмущаюсь я, но Рон весело хохочет, крепко обнимает.

И мне ничего не остаётся, кроме как сдаться, потому что в эльвийских храмах детям можно если не всё, то почти всё. Дети — это радость, а радость согревает Общий дом.

— Иви, а что ты делала? Души кормила, да?

— Не кормила, а угощала, — поправляю я.

Рон не слишком интересуется разницей, выпутывается из моих объятий и уносится вглубь помещений, а ко мне подступает его сестрёнка. Девочка гораздо спокойнее брата, но проблем может устроить не меньше. Если Рон просто шебутной, то она хитрая тихоня себе на уме.

Если сложится, через два-три года постараюсь представить её учителю…

— Доброе утро, Иви, — улыбается она.

— Доброе.

Остальные дети окружают, меня, здороваются наперебой, что-то рассказывают, делятся радостями, горестями и все одновременно. Мик, восьмилетний крепыш с талантом к каллиграфии, дёргает меня за подол и застенчиво протягивает спелое краснобокое яблоко.

Про Рона я не то чтобы забываю, просто упускаю излишне деятельного мальчишку из виду. Расплата приходит незамедлительно — у уха, едва не задевая меня по голове, пролетает тряпичный мячик.

— Нашёл, — запоздало кричит из-за спины Рон.

Вот же!

Я не успеваю заметить, кто перехватывает мячик. Дети рассыпаются по залу, и даже сестрёнка Рона принимает в возне живейшее участие. С минуту я наблюдаю за игрой, но приходится вспомнить, что уголь сам себя в жаровню не добавит, и чай сам себя не вскипятит, а детям после игры захочется перекусить, и накормить их — моя задача. Я же жрица.

Стол я наскоро протёрла влажной тряпкой и вооружилась метлой. Причём не столько ради чистоты, сколько в поисках душевного спокойствия. Размеренные взмахи, дыхание в такт и концентрация на процессе обычно помогали впасть в лёгкий транс, но не в этот раз. Тревога, отпустившая меня утром, вернулась с новой силой. Мне начало казаться, что прямо сейчас беда подкрадывается к «Обители Семи дубов» на мягких лапах. Я передёргиваю плечами, будто сбрасываю наваждение. Помогает.

Шурх-шурх.

Право-лево.

Очищается не только помещение, но и разум. Глупости, сомнения выметаются вместе с мусором.

Шурх.

Мысли текут лениво. И внезапно на ум приходит яркое воспоминание. Я словно снова оказываюсь в мэрии перед парадной лестницей, но теперь лорд Верандо один. Исчезли юные фиалки, исчез градоправитель. Мы с лордом наедине, и он поднимает руку, откидывает со лба волосы, пропускает пряди между пальцами, и в свете люстр волосы переливаются золотой рыжинкой. Лорд опускает руку на перила, и я не могу не заметить, что кисть изящная, а пальцы длинные. Как он меч держит такой тонкой рукой? А ведь по слухам лорд Верандо в обращении с оружием непревзойдённый мастер. Лорд неторопливо приближается, смотрит на меня с бесконечной насмешкой.

Я мотаю головой, картинка размывается и тает.

— Вот гад, — со злым восхищением выдыхаю я. Даже в мысли пробрался.

В том, что столичный лорд к грядущим неприятностям отношения не имеет, я уверена. Каким образом? Он недавно явился и долго в нашем захолустье не задержится, уедет, едва столичный скандал поутихнет. Ко мне у лорда Верандо интереса нет, что взаимно.

Я пожимаю плечами, заканчиваю уборку. Что-то не везёт мне сегодня с ментальными практиками…

Вода закипает. Я подбрасываю угля в жаровню, достаю заварку, выставляю на стол блюда с сухим печеньем. Дешёвое, несладкое, но его я могу позволить себе покупать чуть ли не мешками высотой с человеческий рост. Такое печенье хорошо хранится, особенно на морозе. Разве что каменеет, так сухарь всегда можно размочить в горячей воде. Яйца тоже дёшевы, я варю их вкрутую и выставляю на стол. Можно звать набегавшихся детей.

— Иви! — радостно бросается в столовую оголодавшая ребятня.

Я сажусь во главе стола, придвигаю к себе чашку с чаем и достаю шоколадные конфеты:

— Бабушка испекла восемнадцать пирожков и раздала их троим своим внучкам поровну. Сколько каждой девочке досталось пирожков?

— Четыре, — выкрикивает Рон.

Я качаю головой:

— Не гадай, а считай.

Мальчишка хмурится, а его сосед бойко отвечает:

— Шесть.

— Верно, — я вручаю первую конфету.

Сладкое угощение получит каждый. По одной штуке на нос. Но кто-то раньше, а кто-то позже. Хочешь съесть конфету поскорее — изволь освоить устный счёт. Во многом родители приводят в «Обитель» детей именно ради моих бесплатных уроков.

После чаепития я выдаю листы бумаги и карандаши.

— Кто хочет сказку?

— Я! — раздаётся дружный хор.

— Трое, кто быстрее всех, но без ошибок и красиво, перепишут из букваря стихотворение про лесную чащу, выберут, какие сказки мы сегодня будем слушать.

Чистописание дети не любят, зато сказки…

Хм… А не устроить ли на День Первоснежья спектакль?

— Иви, а там кто-то пришёл! — выдернул меня из размышлений Рон. — Я в окно видел.

— Молодец. Но не отвлекайся, — я постучала ногтем по листу бумаги.

Честно говоря, в «Обитель Семи дубов» не так часто приходят. Действующий эльвийский храм расположен ближе к рынку. Он больше, при нём есть бесплатная лечебница. Главное, в том храме пришедшего встретят жрецы в любое время дня или ночи, причём жрецы прошедшие посвящение в том числе. Ничего удивительного, что горожане предпочитают обращаться за помощью именно туда.

Но раз кто-то пришёл, а я здесь, я должна выйти и поприветствовать человека.

Некстати вспомнилось предостережение.

Почему мне тревожно? Нельзя дать детям увидеть, что я растеряна…

Я тихо выхожу в коридор и останавливаюсь в дверном проёме в тени шторы.

Гость меньше всего похож на прихожанина или нуждающегося.. Коротко стриженный блондин, затянутый в тёмный мундир. Оглядываясь, он некрасиво морщится, отчего вертикальный шрам от подбородка до лба делает его лицо довольно уродливым. Блондин не задерживает взгляд на алтаре, что лишь подтверждает мою догадку, что пришёл он отнюдь не для того, чтобы обратиться к духам.

— Добро пожаловать в «Обитель Семи дубов», — выхожу я в пятно света.

Блондин делает шаг мне навстречу.

— Жрица? — удивляется он. Кажется, вполне искренне.

А кого он ожидал увидеть?

— Жрица, — соглашаюсь я.

— Я слышал, что святилище давно заброшено. Больше пяти лет, — зачем-то уточняет он.

— У вас… неточные сведения, господин. Святилище открыто.

— Я могу увидеть старшего жреца?

Просьба обычная, но смысл явно вложен иной.

— Увы, нет, — я стараюсь говорить ровно, приветливо, как и подобает жрице. — Есть ещё один эльвийский храм…

— Меня интересует этот, — грубо перебил блондин и приблизился.

Ещё и ладонь на висящий на поясе клинок положил. Словно невзначай.

Вид не бандитский, отнюдь, но от этого угроза не становится менее ощутимой. Я с трудом давлю в себе желание попятиться.

— В «Обители Семи дубов» старшего жреца сейчас нет, — признаю я факт, который при всём желании не скрыть.

— Сейчас — в эту минуту или сейчас — вообще в настоящее время? — усмехается он.

— В настоящее время.

— То есть более пяти лет святилище не имеет старшего жреца. Верно?

— Верно.

— Госпожа, есть нужда объяснять, что это означает?

Что?! Нет же!

— Послушайте!

Блондина мой выкрик оставляет равнодушным:

— Согласно действующему Указу Его Величества Аранайтана Третьего, если в эльвийском святилище нет старшего жреца более трёх лет, то такое святилище признаётся заброшенным и может быть снесено.

Отвратительный закон, принятый в поддержку юпранства.

— «Обитель…, — пытаюсь возразить я.

Блондин перебивает:

— С точки зрения закона, «Обитель Семи дубов» заброшена, в чём я только что удостоверился. Позвольте представиться, Самир Даврин, уполномоченный владельцем этих земель разобраться с проблемой святилища. Официально уведомляю вас, госпожа, что здание будет снесено.

Безумие какое-то. Я отказываюсь верить. Да просто в голове не укладывается!

Мужчина, глядя на меня, вновь усмехается, подходит к алтарю, сдвигает плошку с ритуальным нектаром на самый край. Я молчу. Эльвийские храмы беззащитны. Общий дом — у господина прав хозяйничать в зале не меньше, чем у меня. Правда, духи могут воспринять его действия как оскорбление, но это уже будет между ним и ими. Мужчина приоткрывает полу камзола, вытаскивает плотный лист бумаги, кладёт на алтарь. Ещё одна усмешка, и господин на букву Д, фамилию я не запомнила, издевательски-демонстративно зацепляет плошку рукавом. Плошка падает на пол, разбивается. Нектар проливается отчасти на алтарь, отчасти на пол.

Я стою оглушённая. Я всё ещё не могу поверить…

— Оу, какой я неловкий. Прошу прощения, госпожа.

— Господин, ваши извинения совершенно не по адресу. Ведь вы не мою пищу пролили.

Он кривит губы, но больше ничего не говорит и уходит. Я смотрю ему вслед и давлю в себе желание окликнуть и начать доказывать, что сносить «Обитель Семи дубов» нельзя. Говорить надо не с господином Д, а с владельцем. Хотя парк, сколько себя помню, всегда был открыт для посещения. Мне и в голову не приходило, что у территории есть хозяин, думала, что парк принадлежит городу.

Может, произошла ошибка? Да, наверняка!

Приободрённая этой мыслью, я подхожу к алтарю. Струйка нектара подбирается к оставленному документу, но я успеваю поднять официальное предупреждение о сносе. Текст меня не интересует, я смотрю сразу на подпись. И закрываю глаза. Я словно воочию вижу его холёное холодное лицо.

— Это война, лорд Верандо.

Первое, что я сделала — убрала осколки и вытерла некрасивую лужу разлитого блондином ритуального нектара. Вынесла новую порцию, повторила подношение. Заодно немного успокоилась. И здраво оценила свои шансы. Закон, позволяющий сносить эльвийские храмы нынешний король не отменял, юпренство по-прежнему в фаворе. Но это не значит, что я буду сидеть сложа руки и наблюдать, как ломают мою «Обитель Семи дубов». Да, мою! Я слишком много души сюда вложила, чтобы просто отступить. И потом, «Обитель» не просто так называется «Обителью». Эльвийское святилище — это прежде всего приют для живых и мёртвых.

Сперва надо выяснить, действительно ли территории парка принадлежат лорду Верандо. Думаю, что да, но проверить стоит. А вот дальше… Поговорить с лордом? Попробовать достучаться? Лорд прибывает в город, после долгих десятилетий забвения лично принимает недвижимость, доставшуюся ему от деда, а то и прадеда. И первое, что лорд делает — отдаёт приказ уничтожить святилище, которое ему ничем в общем-то не мешает. Я бы поняла, если бы он собирался на месте парка построить, допустим, новый дом. Но нет. Лорд не планирует перемен, не закрывает парк, он просто хочет снести святилище. Должно быть, это что-то личное. Да, поговорить надо, но без ложных ожиданий — вряд ли выйдет толк.

Понять бы, в чём причина странной ненависти… Не могу представить ситуации, чтобы кто-то из жрецов от имени эльвийского культа обидел гостя.

Рассказывая детям обещанные сказки, мыслями я была далеко. Успею я сегодня увидеться с юристом? Тем для беседы прибавилось.

— Иви? — сестрёнка Рона уловила перемену в моём настроении.

— Задумалась.

И ведь не соврала.

Уже прощаясь с детьми, я засомневалась, надо ли сообщать о проблемах родителям малышни. Сапожники, пекари и рыночные торговцы помочь всё равно не смогут, так к чему раньше времени тревожить? Предупреждение на алтаре лежит? Лежит. Кому надо — читайте. А я служить чёрным вестником отказываюсь. И лорда Верандо навещу.

Но прежде…

Наряд жрицы я снимаю с сожалением. В «Обители» я чувствую себя по-настоящему дома, но сейчас мне предстоит вернуться к роли горожанки. Потому что деньги сами собой из воздуха не возникнут, а те незначительные суммы, которые родители жертвуют на благо храма, я трачу на «Обитель», и только на «Обитель». Свечки закупаю. На большее, увы, не хватает. Уголь, печенье — всё за мой счёт.

Я вздыхаю, возвращаю одежду в шкаф, нижнюю сорочку сворачиваю и убираю в сумку — постираю. Одеваюсь, закутываюсь в плащ. Оглядываюсь на жаровню. Новую порцию угля я подкладывать не стану, и после моего ухода храм остынет.

Осень ударяет в лицо холодным ветром. Я закрываю за собой дверцу бокового крыльца. Закрываю, но не запираю — «Обитель» всегда открыта для ищущих крова гостей.

В этот раз я не лезу через ограду, по дорожке выхожу к воротам парка. Ха… Столб теперь украшает лоснящаяся новизной этикетка. Парк, название не указано, открыт для всех желающих. Гостеприимный владелец — лорд Верандо.

Значит, ошибки нет. Парк действительно принадлежит ему. Выползень столичный!

Сердито дёрнув полу плаща, я резко отворачиваюсь от вывески и тороплюсь уйти. Проспект стелется под ноги, я шлёпаю по подсохшим лужам, и брызги бриллиантовыми каплями разлетаются в стороны.

Я выворачиваю на боковую улицу. Маленький город — это хорошо, ведь его легко обойти пешком, при этом везде успеть и сэкономить на извозчике. Маленький город — это плохо, ведь самые важные здания стоят слишком кучно, и кто-то всегда может увидеть тебя, опознать. Моя тайна до сих пор остаётся тайной отнюдь не благодаря моей слабой маскировке. Просто до сих пор до меня никому не было дела. Я останавливаюсь перед единственной городской библиотекой, смотрю на приземистое мрачное здание. До мэрии рукой подать…

Взбежав по лестнице, я быстро пересекаю вестибюль, киваю библиотекарю — средних лет мужчине, разжалованному из архивариусов и переведённому выдавать книжки раз в сто лет. Чаще не берут. С одной стороны простолюдины едва по слогам складывают, чтением не увлекаются, у них на это ни сил не хватает, ни времени. С другой стороны, собрание в городской библиотеке весьма скромное, если не сказать скучное. Тот же градоправитель предпочтёт выписать книгу из столицы, чем листать пропитавшиеся пылью страницы.

— Доброго дня, госпожа Ветт, — кивает он в ответ. — Правильно, что торопитесь.

— А?

Естественно, после такого заявления я останавливаюсь.

— Заказчик по вашу душеньку явился, госпожа Ветт.

— Явился? — переспрашиваю я.

С пятнадцати я выполняю переводы с эльвийской рунической вязи.

И без ложной скромности, я одна из лучших. Просто, на всё королевство нас, переводчиков, едва ли десяток наберётся. При столь малом числе про каждого можно сказать, что он один из лучших…

В быту эльфы пользуются алфавитом, позаимствованным у людей, а руническая вязь уже больше трёх веков письменность сакральная, то есть людям абсолютно не нужная. Работать обычно приходится с копиями старых свитков и древних манускриптов. Копии присылают из Королевской академии магии, реже — из Королевской библиотеки, совсем редко — коллекционеры или их наследники. И чтобы заказчик явился лично?! Впервые сталкиваюсь.

— Ка-а-апризный, — щурится господин Гранс.

— Даже интересно, что там за свиток такой, что копию перевода нельзя доверить почте.

— Признание в любви?

Я отмахиваюсь. Похоже, добавить господину Грансу нечего, и я прохожу в служебную раздевалку, но не забываю сказать:

— Спасибо за предупреждение.

— Пфф!

Я скатываю плащ и прячу в сумку, пальто снимаю и пристраиваю на вешалку. Башмаки меняю на стоптанные поношенные туфли. Бумаге и чернилам без разницы, что у меня на ногах обуто, а окружающим меньше соблазнов. Предыдущие туфли с пушистым бантом от меня сбежали, и теперь я учёная.

— Госпожа Ветт, вы бы поторопились, — встречает меня помощник архивариуса.

Библиотека и архив у нас уживаются в одном здании.

— Давно ждёт? — уточняю я.

— С полудня.

— Оу.

Какой терпеливый…

Но почему не оставить копию?

Я уточняю номер кабинета. На миг я прикрываю глаза и прислушиваюсь к интуиции. Запереть меня наедине с мужчиной вполне в духе градоправителя. Уж больно странный заказчик. Но интуиция молчит, угрозы я не ощущаю. Свадьба не завтра, а Геранд не согласится уступить меня кому бы то ни было. Помню, как рыкнул на своего подпевалу, когда тот намекнул, что не отказался бы от ночи со мной.

— Госпожа Ветт!

— Да? — я оборачиваюсь.

— Берегите себя.

Я хмурюсь и осторожно переспрашиваю:

— Мне следует что-то знать?

— Заносчивый, высокомерный, цедит слова сквозь зубы с таким выражением лица, словно вокруг него не люди, а сплошной навоз. Аристократ, да ещё и при деньгах. Убийственное сочетание.

— Трудный заказчик, — хмыкаю я.

Вроде бы про лорда гадостей наговорили с три короба, а мне спокойнее стало. Подумаешь, характер не сахарный. Мелочь на фоне остальных моих неприятностей, всего-то вишенка на торте. В себе я уверена, с переводом я справлюсь. Хочет — письменно, хочет — устно.

По крайней мере этот заказчик, кем бы он ни был, не покусившийся на мой храм столичный выползень Верандо. Тот раздерёт рукопись на мелкие клочки, сожжёт, но точно не поедет через полстраны, чтобы лично встретиться с переводчиком.

Я стучусь. Из-за двери кабинета раздаётся приглушённый мягкий голос — разрешение войти. Я толкаю створку. И застываю на пороге.

— Столичный выползень, — брякаю я на эмоциях.

Закрываю рот, но уже поздно. Слово сказано, слово услышано.

Лорд Верандо меняется в лице, но что меня удивляет, он не злится, не приходит в ярость, а смотрит на меня с весёлым изумлением. Совсем не похоже на реакцию ледяного гада, каким он мне показался. А ещё мне почему-то кажется, что он понял меня правильно: я не желала оскорбить или зацепить.

— Как вы меня назвали, леди?

Отпираться глупо. За свои слова надо отвечать.

— Столичный выползень, — повторяю я с любезной улыбкой.

— Хо?

Он запрокинул голову и расхохотался. Смех звучит звоном весенней капели, заразительно так, что я невольно улыбаюсь в ответ. Вот уж действительно брякнула.

А лорд… Где тот ледяной злодей, привидевшийся мне при первой встрече? Где враг, покусившийся на мой дом? Хохочет сущий мальчишка. Но смех стихает, и пока я хлопаю глазами, не успеваю за переменами настроения мужчины. Он встаёт из-за стола. Его губы вновь искривляются:

— Надо же…, — тянет он. — Я настолько вам не понравился, леди, что вы отправились на поиски и пришли сюда. Должен признать, это необычно. Чаще леди стараются пробраться в спальню.

Смысл сказанного доходит с запозданием. Разве я дала повод думать о себе, как об искательнице любовных приключений? Нет! Но с точки зрения лорда, наверное, моё появление выглядит некрасиво. Он же не знает, что я и есть переводчик. Леди не работают — неприлично. А я пришла, пытаюсь уединиться.

— Я не…

Что я «не», я договорить не успеваю.

Лорд оказывается рядом со мной.

— Бедняга Геранд, вы разбиваете ему сердце, — выдыхает он, щекочет ухо своим дыханием.

От лорда пахнет чем-то травянистым, лесным.

— Я…

— Ваша изобретательность заслуживает поощрения, да, леди? Не помню, как вас зовут.

Его лицо оказывается совсем близко. Я пытаюсь отклониться, в спину врезается резная окантовка дверного проёма. Первый поцелуй с ним?! Так?! Почему-то я продолжаю смотреть на его чётко очерченные выразительные губы, но по телу уже прокатывается отрезвляющая волна здоровой злости. Да что он о себе возомнил, столичный выползень?!

Прежде чем я реагирую, лорд резко отстраняется:

— Простите, милочка, но я не в настроении. Во-первых, вы мне не нравитесь. Во-вторых, я здесь по делам. Вашим чудным провинциальным глазкам меня не околдовать. Должен признать, томный взгляд из-под ресниц у вас совсем не получается.

Гад!

А если бы я понравилась, он бы не отступил?

Лорд выразительно указывает на дверь.

Да, знакомство не задалось.

— Я и есть переводчик с эльвийской рунической вязи.

— Что? Вы?

Недоверие на его лице написано крупными буквами.

— Верно, — я стараюсь говорить ровно, уверенно.

Лорд насмешливо выгибает бровь:

— А бедняга Геранд знает, что вы «работаете»?

— Жених гонорару не помеха. Вы, лорд Верандо, сегодня меня неплохо обогатите.

— Леди, а как вы думаете, что будет, если я расскажу Геранду о ваших… трудовых подвигах?

Плохо будет. Но я и глазом не моргаю.

— Расскажите — узнаете. Мне-то откуда знать, что будет? Лорд Верандо, я переводчик, а не ярмарочная гадалка.

Лорд озадаченно хмурится, окидывает меня внимательным взглядом от макушки до мысков старых туфель, за которые я внезапно испытываю беспричинную неловкость. Подумаешь, не новые… Чёрточка, пересекающая его лоб, становится глубже, резче. Лорд распахивает дверь, отчего она ударяется о стену.

— Любезнейший! — повышает голос лорд.

На зов выскакивает помощник архивариуса.

Лорд кивает на меня:

— Это и есть переводчик?

— Д-да, лорд. Вы не смотрите, что молода! Госпожа Ветт одна из лучших. Даже Королевская академия магии постоянно обращается именно к госпоже.

— Благодарю.

Лорд захлопнул дверь у паренька перед самым носом и обернулся ко мне:

— Вот как? Не леди Иветта, а госпожа Ветт?

— А говорили, что имя не помните, — упрекаю я.

Лорд хмыкает.

Вслух в моей компетентности он больше не сомневается, молча возвращается за стол, садится и бросает на пустую столешницу тетрадку в кожаной обложке. Я отлипаю от стены, секунду медлю. Лорд мог бы выдвинуть для меня стул, но делать этого не будет. Показательно. Только вот не понятно, он считает, что я недостойна галантного отношения или хочет показать, что готов оставить в стороне недопонимание, с которого началась встреча, и перейти на деловой стиль общения. Он заказчик, я исполнитель — логично же.

— Распорядиться подать чай? — предлагаю я.

— Нет.

Я выбираю стул напротив, киваю на тетрадку:

— Можно? — не самый умный вопрос, но не хватать же без чётко озвученного разрешения.

— Естественно! — он подвигает тетрадь ко мне, но больше похоже, что он отталкивает от себя неприятную вещь. Мелькает выражение брезгливости и возвращается прежняя невыразительная ледяная маска.

В резком движении отчётливо угадывается ненависть.

Спрашивать о причинах не самый удачный момент. Сперва перевод.

Я беру тетрадь, кладу перед собой. На обложки ни рун, ни букв, ни рисунков. Личный дневник? Похожая книжка для записи сокровенного есть у моего учителя. Кожа под пальцами гладкая, чувствуется качественная выделка. Я пытаюсь почувствовать настроение скрывающегося под обложкой текста.

— Леди? — перебивает лорд.

Разве объяснишь, что я уже работаю?

— Руны требуют настроя, — всё же поясняю я.

— Мда?

Я открываю тетрадь.

Первая же страница сверху донизу исписана знакомыми значками. Эльвийская руническая вязь, без сомнения. На всякий случай я проверяю остальные страницы. Тетрадь заполнена на треть, дальше пустые листы. То есть я должна почувствовать текст, но почему-то не могу поймать даже отголоска. Я возвращаюсь к первой странице и в надежде уловить смысл перебираю каждый значок.

Время затягивается.

— Леди, проблемы с переводом?

Я вскидываю взгляд.

Опять он кривит губы.

— На самом деле да.

— Вы же лучшая.

Мне почему-то кажется, что за обидным упрёком скрывается искренний вопрос.

— Проблема не с моими способностями, лорд Верандо. Как бы вам объяснить…

— Да уж постарайтесь.

— Вы знаете эльфийский?

— Какое это имеет значение?

— На самом деле никакого. В быту эльфы используют наш алфавит. Если вы покажете их письмо человеку, не владеющему эльфийским, то человек будет узнавать буквы, но не сможет понять смысл. Я сейчас испытываю что-то похожее. Будто руны использованы… с другим смыслом.

— Чушь какая-то.

И лорд совершенно прав. Чушь. Бред. Абсурд. Потому что руническая вязь к эльфискому языку отношения не имеет. Точнее, имеет, но очень слабое. Правильнее сказать, что руны к любому языку отношения не имеют, потому что являются ментальными конструктами, которые эльфы на протяжении тысячелетий выращивали, как из зерна выращивают дерево — медленно, долго, упорно. И однажды дерево начинает давать плоды.

Например, я бы тоже могла создать свою собственную руну. Придумать знак, вложить в него определённый смысл, а затем ежедневно по нескольку часов на протяжении десятков лет медитировать, пока слабая ментальная структура не впитает достаточно силы.

Но для большинства несведущих обывателей руны остаются значками, которые можно прочитать как некий шифр. Этакими рисунками, пиктограммами.

— Мне бы подумать над копией. Это возможно?

— Исключено.

В голосе звякают стальные нотки. Лорд недоволен. Кажется, он начинает злиться.

Плохо!

— Я…

— А сколько бахвальства. Знаете… Я разочарован, леди.

Отчасти упрёк справедливый.

— Вы всегда можете обратиться к другому переводчику.

Глядишь, уберётесь подальше, и без вас «Обитель» не снесут, забудут. Кому хочется брать на себя разрушение пристанища духов? Те чаще мстительные, чем всепрощающие.

— А вы сдаётесь? — ухмыляется лорд Верандо.

— Отнюдь. Но мне нужно время и полнейшая тишина, чтобы ничто не нарушило моей сосредоточенности.

Лорд пожимает плечами:

— Тогда работайте, леди, ни в чём себе не отказывайте. А я побуду вашим надёжным стражем.

Хм…