Неправильная Золушка, или Всем сёстрам по тыкве

Весна — время, когда хочется влюбиться, даже если ты нормальный человек, который обычно такой ерундой не страдает.

Вот и я зачем-то согласилась на эту аферу с сайтом знакомств. За окном кафе все цветет, благоухает, птички поют. В общем, полный набор для потери остатков мозгов. Я сижу за столиком у окошка, нервно помешиваю капучино, испортив этим напиток, и в сотый раз проверяю телефон.

Григорий должен был прийти десять минут назад...

Ладно, признаюсь честно: я волнуюсь. Нет, не так. Я в панике! Потому что свидание вслепую — это всегда русская рулетка. Да, мы неделю переписывались. Да, он казался адекватным. Да, фото у него огонь — темные волосы, серые глаза, сидит в кожаном кресле в кабинете, как какой-то банкир. Но фотографии, как мы знаем, могут врать. Особенно в эпоху нейросетей.

Я выпиваю уже половину кофе, успеваю триста раз пожалеть, что согласилась, и подумываю сбежать, когда дверь кафе открывается. И заходит Он.

Нет, не Григорий.

Заходит... как бы это сказать... дяденька.

Первое, что бросается в глаза — волосы. Розовые. И не просто розовые, а ярко-розовые, как у какого-нибудь анимешного персонажа. Длинные, вьющиеся, до лопаток. При этом спереди — лысина. То есть совсем лысина, блестящая, как коленка. Сочетание, скажу я вам, впечатляющее.

Дальше — больше. Лет дяденьке... немало. Может, сорок, может, шестьдесят. Лицо круглое, щеки пухлые, улыбка до ушей. Выглядит как переросший младенец, который случайно залетел в магазин париков и схватил первый попавшийся.

На дяденьке короткие штаны. С такими карманами по бокам, где обычно рыбаки хранят приманки или что они там хранят. Футболка с каким-то выцветшим принтом — кажется, единорогом. И поверх всего этого великолепия — длинный бежевый плащ. В таких плащах на голое тело обычно ходят извращенцы по укромным дорожкам в парках. И вот в таком виде дяденька зашел в дорогое кафе в центре города. Ну... молодец.

Я таращусь на это явление, пытаясь понять, что происходит. Может, косплеер? Может, снимают какое-то реалити-шоу? Может, мне срочно нужно проверить свой кофе на наличие галлюциногенов?

И тут этот... человек смотрит прямо на меня. Из всех посетителей — на меня! Улыбается еще шире. Так широко, что я боюсь, щеки сейчас лопнут.

И идет. Прямиком. Ко мне! Нет, о, нет! Только не это!

Может, он просто пройдет мимо? Может, туалет за моей спиной? Может...

Он садится за мой столик.

Плюхается на стул, плащ развевается, розовые локоны подпрыгивают. И улыбка эта маньяческая — от уха до уха.

— Как хорошо, что мы наконец-то встретились! — говорит он голосом, удивительно приятным, как для такого внешнего вида. — Долго же пришлось тебя искать!

Я открываю рот. Закрываю. Снова открываю. Похожа на рыбу, которую выбросили на берег.

— Меня? — это все, что я могу из себя выдавить. — Простите, а вы кто?

— Ну как же, Анна. Мы же с тобой переписывались. Ты сама назначила встречу здесь.

Мозг отказывается работать. Во рту пересыхает. Автоматически хватаю телефон, смотрю на экран. На фото из профиля Григорий — темноволосый красавчик в белой рубашке. Сидит в в кресле, уверенный взгляд.

Потом смотрю на... на ЭТО, сидящее напротив. Нет, не может быть. Это какая-то ошибка. Какой-то розыгрыш. Может, камеры? Может...

— Григорий? — уточняю.

— Что? А нет. В смысле, я же твой крестный, так что зови меня просто Грег, — и опять эта жуткая улыбка, как у клоуна Пеннивайза из «Оно».

Я моргаю. Раз. Два. Три.

— Крестный, — повторяю медленно.

— Ага!

— У меня нет крестного, — говорю я максимально вежливо, учитывая обстоятельства. — Меня даже не крестили. Родители — атеисты.

— Ну не в церковном смысле! — Грег машет рукой, как будто это мелочи. — Я твоя крестная фея! Ну... крёстный... фей. Как правильнее сказать...?

Стоп. Крестная фея?!

Я смотрю на него. На лысину спереди. На розовые кудри сзади. На плащ, на штаны с карманами.

— Вы пьяны? — спрашиваю.

— Что? Нет!

— Под чем-то?

— Анна! — он выглядит искренне обиженным. — Я абсолютно трезв и в здравом уме!

— Это только ваше мнение, — бормочу я, оглядываясь. Может, позвать кого-то? Охранника? Официанта? Экзорциста?

— Слушай, я понимаю, это все внезапно, — Грег наклоняется ближе, и я вижу, что глаза у него карие и на удивление добрые. — Но у меня мало времени. Мне нужно тебе кое-что объяснить.

— Объяснить что? — я прижимаю сумку к груди, готовая в любой момент бежать или воспользоваться газовым баллончиком.

— Что ты — Золушка!

Пауза. Долгая пауза.

— Я Золушка, — повторяю, стараясь не захихикать.

— Ну да! — розовая голова активно кивает.

— Типа той, из сказки, — зачем-то еще уточняю.

— Именно!

— С тыквой и мышами.

— С каретой и лошадьми! — поправляет он. — Но детали не важны.

Я встаю из-за стола.

— Знаете что… Грег... или как вас там. Было очень интересно, но мне пора.

— Куда? — он тоже вскакивает. — Анна, подожди!

— Домой. К психиатру. В другую страну. Еще не решила. Но главное — подальше от вас!

Наверное, мне бы удалось сбежать. Но прямо возле двери мне наперерез бросается маленькая девочка с плюшевым медвежонком. Я не могу ее оттолкнуть, чтобы она не лезла под ноги, это же ребенок! Ну и получаю за это чем-то, наверное, тяжелым по затылку.

В ушах раздается какое-то мелодичное «дзинь-дзинь», словно перезвон нескольких маленьких колокольчиков, в глазах плывут розовые круги. Ну точно того же оттенка, что и волосы психованного дяденьки. А уж когда начинают скакать единорожки, я всерьез пугаюсь. Кажется, этот маньяк меня чем-то заразил. Дальше, к счастью, темнота.

Прихожу в себя от громкого вопля и какой-то вонючей жидкости, выплеснутой мне на лицо:

— Ма-а-а-а! Она опять напилась и дрыхнет мордой в золу!

Открываю глаза. Моргаю. Еще раз. Картинка не меняется.

Надо мной стоит... существо. Женского пола, судя по платью. Худое, длинноносое, с такой челкой-карнизом над лбом, что кажется, будто на нее навес упал. Из-под этого навеса торчит нос. Длинный. Очень длинный. И глаза — маленькие, злобные, почти не видные из-за этой дурацкой челки.

— Ты меня слышишь, пьянчужка?! — орет она прямо мне в лицо.

Я пытаюсь сесть и понимаю несколько вещей одновременно. Первое: я лежу на полу. На грязном, пыльном, покрытом какой-то серой ерундой полу.

Второе: я вся в этой серой ерунде. Которая, судя по запаху и текстуре, является золой. Третье: голова раскалывается так, будто по ней прошелся целый оркестр с барабанами. Четвертое: я понятия не имею, где я нахожусь.

— Вставай! — Длинный Нос пинает меня носком туфли. — Мать велела тебе завтрак приготовить! Или ты опять нажралась и забыла?

Нажралась? Я? Последний раз я была пьяной на выпускном, и то еле-еле, потому что от алкоголя меня тошнит.

— Какого... — начинаю я, но носатая меня перебивает:

— Не ори на меня! Ты тут никто! Поняла? Никто! — Разворачивается и уходит, громко хлопая дверью.

Я сижу на полу, покрытая золой, и пытаюсь сообразить, что происходит. Оглядываюсь. Комната... если это можно назвать комнатой. Скорее, чердак. Низкий потолок с балками. Крошечное окошко, через которое едва пробивается свет. Кровать — вернее, то, что от нее осталось, — разобранная, с матрасом, который видел лучшие времена. Вся кровать в золе. Под ней валяется пустая бутылка.

Я таращусь на бутылку. Нет. Только не это. Подползаю ближе, вытаскиваю. Это точно алкоголь. Что-то крепкое, судя по этикетке. И бутылка пустая.

— Нет-нет-нет, — бормочу я. — Это не может быть правдой.

Встаю. Качнуло. Хватаюсь за стену. Голова кружится, в глазах темнеет. Вижу треснутое зеркало на стене. Подхожу, смотрю и остаюсь в шоковом состоянии надолго.

Это я. Вроде бы я. То есть лицо мое. Но волосы... боже, волосы! Взлохмаченные, грязные, торчащие во все стороны. Лицо испачкано золой. Платье — серое, застиранное, в пятнах. Под глазами темные круги.

Я выгляжу как... как...

— Побитая жизнью Золушка, так и не встретившая принца, — шепчу в ужасе.

И тут до меня доходит. Грег. Розоволосый псих. Он что-то сделал! Он меня... переместил? Заколдовал? Отправил в какой-то параллельный мир?

— Гадство, — выдыхаю. — Этот псих меня реально отправил в сказку про Золушку.

Смотрю вниз, на свое жалкое состояние. На золу, на грязь, на пустую бутылку.

— Ладно, — говорю вслух. — Типичная Золушка. Работящая, добрая, всеми понукаемая. Я это видела миллион раз. Я справлюсь.

Спускаюсь по узкой лестнице вниз. Дом... он явно был роскошным. Когда-то... Высокие потолки, хрустальные люстры, теперь пыльные и потускневшие, тяжелые шторы кое-где уже выцветшие, дорогие ковры.

Все это богатство покрыто слоем пыли, словно тут никто не убирался лет пять. Иду по коридору, открываю дверь в гостиную. И вижу семейство.

Длинный Нос сидит у окна, что-то шьет. Рядом — еще одна сестрица. Полная. Очень полная. Щеки как булочки, подбородки множественные, а платье натянуто так, что трещит по швам. И их мать рядом.

О, мать — это произведение искусства. Высокая, худая, с лицом, на котором написано «я вас всех презираю». Прическа а-ля французская принцесса — высоко уложенные волосы, много лака. Платье дорогое, но уже явно не новое. Она сидит в кресле, как на троне, и пьет чай из фарфоровой чашки, оттопырив пальчик.

— А, ты наконец соизволила встать, — говорит, даже не глядя на меня. — Завтрак изволишь приготовить?

Я стискиваю зубы. Спокойно, Анна. Ты же Золушка. Типичная Золушка. Работящая и покладистая.

— Хорошо, сейчас, — цежу сквозь зубы.

— И вымой пол в коридоре! — добавляет Пухлая. — Там грязь!

— И постирай мое платье! — вставляет Длинный Нос.

— И почисть серебро! — заключает мать.

— Угу. А в свободное от работы время переберу горох и фасоль, — бурчу, топая на кухню.

Которая, к моему ужасу, выглядит как поле боя. Грязная посуда горой в раковине. Еда прилипла к столу. Пол липкий от чего-то непонятного.

— Боже, — шепчу, оглядывая весь этот кошмар. — Да что тут творится?

Пытаюсь вспомнить сказку. Ну там же была мачеха, правда? Злая мачеха, которая морила бедную падчерицу. И две сестрицы-занозы. А где отец?

Возвращаюсь в гостиную.

— А где... где барон? — спрашиваю.

Мачеха медленно поворачивает голову. Смотрит на меня так, будто я идиотка.

— Барон? Твой отец? — голос ледяной. — Он умер. Три года назад. Ты что, совсем уже памятью тронулась?

Три года назад. Я смотрю на их дорогие платья. На украшения. На всю эту роскошь. Отец умер. И эти три дуры промотали все состояние. На шмотки, украшения, безделушки. А теперь сидят в разваливающемся доме и орут на меня.

На бедную Золушку.

Которая, судя по бутылке под кроватью, не такая уж и бедная. И не такая уж и работящая. И явно не такая добрая, как в сказке. Думаю, надо это исправлять. А то еще чего доброго, на бал меня так и не позовут, замуж за принца я не выйду, так и останусь тут куковать в компании милейших дамочек.

— Отлично, — бормочу я, возвращаясь на кухню. — Просто чудесно. Я — пьющая, бестолковая Золушка. В доме, который разваливается. С семейкой психов. Ну, крестный фей! Ну удружил! Когда я тебя найду, ты пожалеешь, что родился!

Ладно, сейчас главное — не раскисать. Согласно сказке, фея пришла к Золушке, когда та хорошенько упахалась в пользу мачехи и сводных сестёр. Значит, работаем по сценарию.

Пункт первый — упахаться!

Ещё раз окидываю взглядом полный капец на кухне и понимаю, что с этим пунктом проблем не будет. Главное — выжить после него. Хотя… я всегда, когда нервничаю, что-то убираю. Возможно, так даже лучше, заодно и нервы успокою.

Итак, приготовить завтрак. Немного торможу, не понимая, где взять продукты. Холодильника-то нет. Но потом включаю голову — оказывается, невзирая ни на что, она у Золушки довольно светлая — и быстро нахожу всё нужное для приготовления.

Итого: на завтрак у весёлого семейства — овсяная каша на молоке, с ягодами и мёдом, яичница и чай. Оказывается, тут есть и кофе, только совсем мало, одна порция. Поэтому его я делаю для себя, ибо нечего! Кто работает — тот ест. Прописная истина!

Себе же делаю бутерброд с последним куском буженины. Быстро его съедаю, пока никто не успел забрать, и выношу завтрак дамам.

— Фи! Что это? — Длинный Нос с презрительной гримасой набирает ложкой вязкую кашу и шлёпает её назад в тарелку.

— Это завтрак, — отвечаю. — Питательный и полезный для здоровья.

— Я не хочу кашу, — кривится вторая сестра. — А где там было мясо?

— Нету, — отвечаю быстро, выставляю все тарелки с тележки на скрипучих колёсиках.

— Как это нету? Я же вчера ела, и там ещё оставался большой кусок, — настаивает пышечка.

— Вчера оставался, а сегодня уже нет. Мыши, наверное, украли, — пожимаю плечами и ухожу на кухню. Пусть сами себе разбираются, а мне некогда.

Ну что ж… приступим. Закатываю рукава на стареньком платье, подбираю повыше подол и принимаюсь за уборку. Начинаю с полок, карнизов, люстры. Потом — мебель, окна.

Где-то на уровне печки у меня уже начинает ломить все члены. А когда добираюсь до мытья полов, понимаю, что обед дамочки будут готовить себе сами. У меня сил нет никаких.

К счастью, на кухне показывается голова мачехи, которая, удивлённо тараща глаза на чистоту вокруг, сообщает, что они едут в город и вернутся к ужину. Поэтому я могу перебрать горох, гречку и ещё что-то там ля-ля. Я просто киваю, стоя в позе собаки лицом вниз с тряпкой в руках. Швабры ведь тут не предусмотрено, так что приходится по старинке — ползать на четвереньках.

Когда заканчиваю с кухней, кажется, что сейчас упаду в обморок — голова кружится, ножки трясутся. Ручки тоже. А ещё ужасно хочется есть. Порыскав по шкафчикам, нахожу какой-то давно засохший сухарик и понимаю, что продуктовых магазинов тут тоже нет, а значит, даже хлеб придётся печь самой.

Заунывно взвыв, выползаю во двор погреться на ещё тёплом осеннем солнышке. И застываю в ужасе.

Дорогие читатели, добро пожаловать в нашу с Лесаной новую книгу! Как вы уже догадались, она будет веселой и энергичной, со счастливым концом 💗
И по традиции  визуалы к истории
Анна, наша Золушка

Мачеха Баронесса Оливия Ротшибельд (еще весьма ого-го леди)

Младшая сестрица Люсинда, Люси

Старшая сестра Кикилия, Кики

Едва шевеля усталыми конечностями, выползаю крыльцо, в надежде хоть немного подзарядиться под лучами осеннего солнышка. И в ужасе замираю. У меня даже сухарь недожеванный изо рта чуть не выпадает.

Буквально от крыльца во все стороны, насколько хватает глаз,  земля усеяна тыквами. Большими, маленькими и средненькими. Самодовольно пузатыми и скромно аккуратными, ровненькими и кривенькими. Оранжевыми и ярко-оранжевыми.

Тыквы теснятся боками и смотрят на меня с укором, будто я сама их посадила в таком количестве. Рукотворное оранжевое море сотворила! Я обречённо осматриваюсь - вдруг где-то найдется хоть стрелочка зеленого лука, плеть с огурчиками или поздние помидорки… 

Ничего!

Капусты — ноль, морковки — не завезли, картошка сбежала с грядки ещё весной. Даже петрушки или укропа захудалого - ни единого стебелечка. Всё, что выросло к осени, — это тыквы, тыквы и еще раз тыквы. Словно нашествие какое-то оранжевое случилось.

Тут над деревянным, малость покосившимся забором появляется любопытное женское лицо. Всматриваюсь в него и в голове откуда-то появляется информация, что это Клавдия, соседка золушкиного семейства. Тетка нахальная, ехидная и с хорошо подвешенным языком. В руках у неё ведро, полное яблок, в душе — явно праздник.

— Ой, гляньте-ка, великое тыквенное королевство! — верещит она так, чтобы услышали все остальные соседские завистники. — Ну вы, конечно, хозяюшки, ничего не скажешь. Урожай — на загляденье, прям хоть всем миром суп вари. Ой, стойте, а кроме тыквы-то у вас что? Случайно не тыква? А в добавку к тыквам что? О-о, тоже тыква!

Я обречённо оглядываю плотные ряды оранжевого безумия. Зачем нормальным людям столько тыкв?! А ненормальным зачем?

Не выдерживаю, хватаюсь за голову:

- Куда столько тыквы-то?! И кто это посадил?!

На мой вопрос тетка Клавдия с наслаждением тянет:

- Так ты и посадила, а надоумили тебя сестрицы твои с мачехой! Вот вы бабы-дуры, прости святая Праматерь. Всю весну решали, что сажать. На всю округу спорили, чуть не дрались! Одна сестрица орала что это модно - тыквы разводить. Другая, что ей сказали - это вкусно.  Мачеха твоя верещала, что хлеб из тыквы делать можно и ухаживать за посадками просто. Вот ты, как протрезвела, и засадила все, дырявого ума палата!

Я молча смотрю на это оранжевое царство, а у меня в голове монотонно крутятся мысли: «Хлеб… из тыквы.? Суп… тыквенный? Каша… с тыквой?»

А соседушка тем временем с наслаждением продолжает скалиться:

– Праздник Урожая в столице скоро. Все соседи в город поедут, будут хвастаться, у кого больше всех репка выросла, у кого капуста самая тугая, а у кого яблоки с кулак. Тебя-то, Анна, как всегда дома оставят, чтобы не позорила своим видом. А твои мачеха да сестры-дуры попрутся на праздник со своим… тыквохранилищем народу на потеху! Вот веселье будет - из урожая-то у вас одни эти шары нахальные, никчемные.

Соседка уходит, довольно фыркая и продолжая смеяться над дурами-тыквоводками. А я остаюсь наедине с этим огородным непотребством и мыслями о ее словах. 

Вот так новость. Значит, это я сама это насадила, и пока буду в обморок падать от усталости и мыть полы своими изящными ручками, мачеха с сестрами будут на празднике с МОИМ урожаем красоваться?

Смотрю на остатки недоеденного сухаря своей руке, потом на ближайшую пузатую тыкву. Похоже, мое настоящее и ближайшее будущее будет очень… оранжевым. И очень смешным. По крайней мере, для соседей.

Я ещё немного греюсь в последних лучах солнца — хоть что-то приятное за сегодня. Потом с предчувствием ожидающего меня вечнооранжевого будущего плетусь обратно в дом. По дороге напеваю припев из старой детской песенки:

Оpанжевое небо,
Оpанжевое моpе,
Оpанжевая зелень,
Оpанжевый веpблюд.

Оpанжевые мамы
Оpанжевым pебятам
Оpанжевые песни
Оpанжево поют.

Живот от голода подвывает в такт куплетам, намекая, что уже давно готов что-нибудь заглотить. В голове зреет план приготовить себе на ужин что-то из тыквенного меню. А что делать, если других вариантов просто нет?!

Захожу на кухню, открываю шкафчик с ножами, в который при уборке просто заглянула:  убедилась, что в нем довольно чисто, и обратно закрыла.

 А сейчас начинаю перебирать его содержимое и обалдеваю — тут целый парад ножичков-кривулек. Их несколько десятков и все как один странные. То ли их делали товарищи, у которых руки росли не оттуда, то ли кто-то решил устроить олимпиаду по художественной ковке уродства.

Беру один нож, другой. Лезвия странно кривые, закручены в какие-то неестественные загогулины или волнистые. Прямо коллекция для жанра «ураган прошёлся по инструментам».

И тут в голову лезет вопрос: а кем вообще был мой папаша, если не царствие ему  небесное, то хотя бы приличный стол на том свете? Вроде по сказке отец Золушки был дровосеком. Или нет? Здесь мне про него сказали, что он барон. В любом случае, дровосекам-то что нужно - топор, да пару крепких ножей для быта. А уж баронам вообще положено на фарфоре изящным серебром яства вкушать.

А тут ножи ... будто инструменты для какого-то особого дела. Для какого — ума не приложу, хотя что-то свербит на задворках памяти… Может, мачеха с дочками резьбой по дереву увлекались? Сомнительно. Если у нас та самая сказка, то их главное хобби — это лежать на диване, издеваться над Золушкой и мечтать о принцах.

Не придумав про ножи ничего вразумительного, откладываю эти кривые диковинки в сторону. Достаю из дальнего угла нормальный. прямой, солидный и увесистый нож. Настоящий мужской инструмент, которым и хлеб покрошить, и мясо, и овощи можно. И... ну, тыкву разрезать, конечно.

Выхожу с ним на огород, нацеливаюсь на средненькую такую, не самую уродливую тыковку. Подцепляю её осторожно, примеряюсь, как бы ровнее отрезать от стебля, и вдруг… бах! Гладкая и тяжелая зараза выскальзывает из рук, падает на землю и с громким треском лопается.

Я замираю, глядя на появившуюся в тыкве длинную трещину, которая до смешного похожа на широко ухмыляющийся рот. Да тут целое лицо получилось: вот эти два углубления – это глазки, а этот нарост - носик.

Эх, вот был бы в этом королевстве праздник наподобие Хэллоуина... Господи, да я бы все эти тыквы за неделю распродала! Со смешными рожами, со страшными, с дурацкими… Свечей разноцветных внутрь наставила: я в шкафу на кухне видела и красные, и зеленые и белые. Даже черную одну заприметила, самую что ни на есть хэллоуинскую!

И тут меня осеняет. Прямо как молнией слетевшей с самого кривого ножа шарахает! Да это же не проклятье, это же золотая, вернее оранжевая жила!

В общем, стою я, смотрю на эту ухмыляющуюся тыкву, а потом на целое море таких же, пока еще целых. И чувствую, как по моему лицу расползается уже совсем довольная улыбка.

Мачеха с сестрами хотели модно и просто? Так вот вам, милые мои дуры, теперь будет и модно, и просто, и прибыльно. А главное — очень, очень смешно.

Приняв решение, тащу в дом расколовшуюся тыкву. Мою, чищу и нарезаю мякоть крупными кубиками. Закладываю их в котелок с толстыми стенками. Забрасываю туда горсть найденных в кладовке сушеных яблок и ягодок, напоминающих изюм, но мельче и еще слаще.

Добавляю крошечную ложечку масла, немного воды и ставлю на печку на медленный огонь. Пока обед поспевает, несусь на улицу к своим тыквам — будущим кормилицам. Выбираю несколько небольших, но ровненьких, и одну покрупнее.

Притаскиваю все это на кухню и снова лезу в ящик с ножами-кривулями. Достаю один, кручу в руках, морщу лоб — что за фигня?! И тут меня как озарит — это же… это же инструмент для… керлинга! Нет, керлинг — это вид спорта, где швабрами лёд натирают. Тоже золушки, по сути, эти спортсмены. Представляю, сколько квадратных метров пола они натирают за тренировку!

А искусство вырезать из овощей и фруктов красивые цветочки называется карвинг. Да это же то, что нужно бедной Золушке, чтобы стать богатой Золушкой!
Кстати, соседка меня Анной называла. Приятно, что в этом мире я со своим именем осталась, а не стала какой-нибудь Аннанасой или Анифлудой…

Выгребаю из шкафа все кривые ножи разом и раскладываю на столе. Чувствуя себя одновременно Роденом и Микеланджело, выбираю нож поровнее и срезаю на одной маленькой тыквочке макушку. Ложкой выгребаю из нее мякоть и начинаю делать тыкве рот…

Через пару минут смотрю на получившееся безобразие — хм, от падения на землю и то лучше получилось. Впрочем, какая разница, мне же не эстетика нужна, а совсем наоборот — жуть и страхолюдство!

Высунув от усердия язык, начинаю энергично кромсать тыкву, делая в ней зубастую пасть, глаза и нос. Потом в срезанной макушке делаю отверстия — это для эффекта горящих волос.

Быстренько обрабатываю оставшиеся мелкие тыковки и приступаю к самой большой. Тут я уже не тороплюсь — натренированная рука почти уверенно вырезает рот с треугольными зубами, удлиненные ромбовидные глаза и два отверстия в районе носа.

Полюбовавшись полученной красотой, тащу свои тыквы во двор. На улице как раз стемнело, самое время провести испытания.

Расставляю мелкие тыквы вдоль дорожки - фонариками будут. Берусь за найденный на земле длинный шест и вкапываю его одним концом в землю прямо напротив ворот. Сверху насаживаю свою тыквенную голову — вот и готов отпугиватель для нечисти.

Это у меня такая идея родилась, пока я днем на тыквенное море смотрела и про Хэллоуин думала, — заняться изготовлением оберегов от нечистой силы. Ведь стопудово народ здесь темный, наукой и образованностью не испорченный, верящий в злых духов и прочее мракобесие.

Вот и попробую тыквенные головы порекламировать как универсальный отпугиватель всяческих вампирюг, упырей, баньши, волколаков, или что тут водится…

Установив свои тыковки, приношу свечки, зажигаю и помещаю внутрь получившихся голов. Отступаю, любуюсь — а хорошо получилось! На улице совсем темно, и жутенькие морды отчетливо видны на фоне чернильной ночи. Именно то, что нужно.

Довольная собой, возвращаюсь на кухню, где как раз поспела моя тыква. Накладываю полную тарелку и с удовольствием приступаю к трапезе.

Подчищаю две тарелки получившейся вкуснятины и снова берусь за тыквы. Начинаю вырезать рожи всех фасонов, какие только в голову приходят. И страшные, и смешные, и веселые.

Нарезаю целую гору, которую стаскиваю во двор к крыльцу, — завтра буду думать, как реализовать всю эту прелесть.

Но оказывается, и думать ничего не надо. Едва я заканчиваю с уборкой на кухне, как на улице раздается шум подъехавшего экипажа: кажется, мачеха и сестры вернулись.

Слышно, как хлопает калитка, раздается звук шагов, и вдруг — истошный трехголосый женский вопль:  — Святые угодники! Уй-й-й, что это?! Спаси-и-ите! —  И звук падения грузного тела на дорожку.

О, кажется, первую нечисть мои тыковки нейтрализовали!

Выхожу во двор.

— Что это?! – голос мачехи, кажется, даже листья с ветвей сдувает.

Я делаю вдох.

— Украшения, — говорю. — К празднику урожая.

— К какому ещё празднику?! — старшая сестра прищуривается. — Это что, лица?!

— Ну да, — киваю. – Вот это — символ плодородия, дальше — радости, а там — символ победы добра над злом… или скукой, я пока не определилась.

Мачеха подходит ближе. Смотрит на тыквы, потом на меня.

— Это всё с нашего огорода?

— Откуда же ещё? — невинно спрашиваю я.

Младшая сестра взвизгивает:

— Это же мои похудательные тыквы!

— Они теперь искусство, — объясняю. — Культурное наследие, можно сказать. А на похудение тебе осталось еще… десятка три, не меньше. У меня ножи затупились, не дорезала.

Секунда тишины. А потом на меня льется ушат отборных ругательств, где «ненормальная пьянчужка» – самое ласковое определение моих качеств.
Я молчу. Понимаю, что одна против троих не выстою, если завяжется потасовка. А она уже очень близка. К счастью, на наши вопли возле двора начинают собираться соседи.

Мачеха уже заносит руку для затрещины, когда старшая сестра вцепляется мне в косу.

— Я тебе волосья повыдергаю! — визжит она.

Младшая подскакивает с другой стороны, целясь ногтями в лицо:

— Мои тыквы! Целое лето растила!

Я уворачиваюсь, но коса трещит под натиском сестрицы. Мачеха орет что-то про позор семьи. Сестры тянут меня в разные стороны. Одна тыква с ухмыляющейся рожей падает с крыльца и катится к калитке.

— Что тут творится?! — через забор высовывается тетка Клавдия, за ней еще одна с соседнего двора нос сует — Петронилла, кажется.

— Драка! — радостно сообщает кто-то еще.

Через минуту у калитки собирается половина городка. Бабы в платках, мужики, детвора мелкая — все смотрят на нашу возню.

— Ой, да это ж тыквы резные! — ахает Петронилла. — Глядите-ка, рожи-то какие!

— Ага! — поддакивает Клавдия. — Чудные какие рожи-то.

Я выворачиваюсь из хватки младшей сестры, отпихиваю старшую и быстро хватаю упавшую тыкву:

— Не просто рожи! — объявляю на всю улицу. — Это защита! От злых духов, от сглаза, от оборотней всяческих!

— Каких еще оборотней? — недоверчиво щурится дед Василь, что живет наискосок — с ним я уже познакомилась.

— Да обычных, — машу рукой, — которые по ночам шастают. Вот поставишь ты, дед, такую тыкву у порога — они мимо и пройдут. Огонь внутри зажжешь — вообще за версту обходить будут. Проверено.

— Что ты несешь? Кем проверено?! — шипит мачеха, но я уже вошла в раж.

— А вот эта, — поднимаю тыкву с улыбающейся рожей, — от хвори защищает. Видите, как улыбается? Радость в дом приносит, хворь выгоняет. У кого дети болеют — самое то!

Одна молодуха из дальнего конца нашего городка протискивается вперед:

— А сколько стоит?

Мачеха открывает рот, но я опережаю:

— Для вас — две медных монеты. Потому что от чистого сердца делала, для добрых людей.

— Три тыквы возьму! — выкрикивает тетка Петронилла. — Одну себе, две дочкам. От оборотней-то надо уберечься, неспокойно нынче. Наверное…

— А эта? — показывает на особо страшную рожу мужик на телеге, который как раз мимо проезжал. — Вот эта что значит?

— Эта, — торжественно говорю, — от воров. Повесишь над амбаром — ни один вор не сунется. Ты же видишь, какая она жуткая? Вот и он как глянет – точно сбежит подальше от беды.

Начинается толкотня. Бабы тянут руки, спрашивают цены. Мужики осматривают тыквы придирчиво, но интерес в глазах читается. Дети пищат от восторга, показывая на самые зубастые рожи.

Сестры стоят с отвисшими челюстями.
Мачеха бледнеет, краснеет, потом медленно прикрывает рот ладонью. Спасибо, не вмешивается, не мешает мне зарабатывать.

А я торгую. Две медных монеты за маленькую, три за среднюю, пять за большую с особыми деталями. Рассказываю про каждую — эта для защиты от сплетен, та для привлечения достатка, эти на отпугивание тещи сделаны (их мужики нарасхват берут).

Через полчаса не остается ни одной тыквы.
В кармане — звонкие монеты. На крыльце — ошарашенное семейство. У калитки — довольные покупатели, которые уже хвалятся друг перед другом приобретениями.

Мы дружненько объявляем «ярмарку» оконченной и заходим в дом. Я высыпаю деньги на стол перед мачехой:

— Вот. Доход с урожая. Можно сказать, я маркетинг внедрила.

Мачеха смотрит на монеты. Потом на меня. Потом снова на монеты.

— Какой еще… маракетих ты провела?

А младшая сестра шепчет:

— Это ж больше, чем мы за всю тыквенную кашу получили бы...

Старшая молчит, но по лицу видно — считает в уме.

А я улыбаюсь и думаю: можно и в этом мире неплохо прижиться. Если мозги включать.

Утром, когда солнце еще только-только пробирается сквозь занавески, на улице раздается шум. Слышу, как сестрицы и маман с топотом несутся к окнам и начинают взволнованно повизгивать.

Я торопливо сбегаю по лестнице со своего чердака и тоже прилипаю к окну. А там, за забором, верхом на лошади — глашатай. Наверное, он, во всяком случае, похож – на голове берет бархатный с пером, в руке свиток, на лице значимость неимоверная.

Ну и голос оглушительный. У нас аж пыль на потолке шевелится, когда он разворачивает свой свиток и орет на всю улицу:

— Слушайте все! По велению Его Величества объявляется ежегодный Праздник Урожая! Бал в королевском дворце! И-и-и-и… — тут он делает драматичную паузу, чтобы слушатели прониклись. — Начинаются смотрины невест для принца Артура! Приглашения… будут позже! Но не всем, лишь самым достойным и родовитым девицам!

Сворачивает свиток, кидает высокомерный взгляд на наши маячащие в окнах лица и уезжает. А у нас тут же начинаются маета и страдания.

Мачеха ловит сердечные приступы, сестры причитают, что, мол, обойдёт их праздник стороной: мало ли, вдруг мы недостаточно знатные баронессы и приглашение пролетит мимо?
Старшая прямо так и озвучивает: «Вдруг решат, что мы недостаточно родовитые? А если забудут про нас? А если нарочно не позовут?».
Младшая не спрашивает, а просто мечется по дому, заламывая руки и снося широченной кормой мебель.

Я же, благоразумно обойдя эту бурю по периметру, хватаю корзинку и отправляюсь в лес. По грибы, да по ягоды, подальше от этого дурдома. Правда, мачеха мне вслед орет: «Какие грибы, дурища? Какие ягоды?! Все отошло давно! Возвращайся и завтрак готовь!».

Но я делаю вид, что не слышу – нет грибов, и не надо. Значит просто погуляю. Ну а что, на улице теплынь стоит почти летняя. Воздух в лесу свежий, можно и отдохнуть, и местность изучить. 
А завтрак – сами, сами, тем более на печи остатки тыквы стоят. Уж разогреть-то сумеете, надеюсь?!

За воротами оглядываюсь, чтобы сориентироваться. Определяю направление и бегу в сторону опушки леса, которая как раз неподалеку виднеется. И вскоре уже бреду среди деревьев, с удовольствием втягивая в себя осенние ароматы.

Лес я всегда любила. Никогда не боялась заблудиться или на что-то страшненькое нарваться. Да и лес тут, не похоже, чтобы сильно густой был… По крайней мере, поначалу он совсем редкий и светлый, сплошь из березок да кленов.

Правда, чем дальше иду, тем сильнее стволы друг к другу жмутся, тем плотнее ветки над головой переплетаются. Вот уже и солнце с трудом сквозь кроны пробивается, а под ногами как будто хлюпать начинает.

Решаю поворачивать обратно, а то, неровен час, в болото какое-нибудь забреду. Тем более грибов и ягод не вижу, как мачеха и предсказывала. Так что погулять я и на опушке могу.

В общем, разворачиваюсь в обратный путь, и тут слышу за деревьями голос. Вроде кто-то ругается, но не зло, а как-то тревожно… Даже подумать не успеваю, а ноги уже несут меня в ту сторону: мне кажется, у кого-то проблемы.

Таки не ошиблась. Посреди выглядящей совершенно ровной лужайки стоит конь. Только он почти по колени увяз в… Мать честная, это же болото, самое настоящее! Рыжий коняшка головой мотает, в глазах ужас, а какой-то мужик, весь с ног до головы перемазанный болотной жижей, его вытащить пытается. Видать, приезжий, раз забурился на коне в трясину. Местные-то наверняка знают, что здесь болото.

— Эй! Помогай! — командует он, заметив меня, будто я тут штатная вытягивательница бегемотов из болота.

— А сам не справляешься? — фыркаю в ответ, но, конечно, засучиваю рукава. — Говори, что делать?

— Ветки неси, — мужик подбородком показывает в сторону нарубленных длинных веток, сваленных в кучу неподалеку. Начинаю их подтаскивать, а мужчина подсовывает коню под ноги, благо животное недалеко от края трясины стоит, дотянуться можно!

Вскоре с помощью веревки и ругательств, которыми мужчина щедро взбадривает животное, коню удается вытащить из чавкнувшей трясины одну ногу. Следом вторую. Еще немного усилий, моих радостных визгов, —и конь стоит на твердой земле. Тяжело дышит, мотает головой и вроде как благодарит нас тихим ржанием.

— Что же вы, господин хороший, так неосмотрительно лошадку свою в болото загоняете? – спрашиваю у довольно улыбающегося мужчины, вытирая пот со лба.

— Это не моя лошадка. Я просто мимо шел и услышал ржание, — отвечает он и смотрит на меня с интересом.

Я тоже его рассматриваю… Высокий. Не сильно молодой, вроде как. То есть не мальчик, а… лет так тридцать пять. Может, меньше, может и побольше, но разобрать сложно. Лицо у него густо грязью залито, только и видно, что глаза синие, а волосы черные. Даже цвет одежды не разглядишь: от сапог до ворота сплошная грязевая корка.

Я, наверное, ничуть не лучше выгляжу, но мужчина все равно на меня с любопытством смотрит, прямо не отрывается.

— А ты кто такая? – спрашивает.

Показываю на свою корзину:
— Анна, дочка… – тут я соображаю, что фамилию папенькину не помню. Поэтому отвечаю обтекаемо. — Я дочка местного барона. Вот, в лес пошла по грибы, и случайно услышала вашу ругань, господин хороший!

— Дочка барона? Случайно услышала? – мужчина недоверчиво усмехается. – Случайности всегда неслучайны, дочка барона. А не поздновато ты за грибами пошла, Анна?

— В самый раз, — отвечаю и неожиданно признаюсь: — На самом деле, просто решила из дома уйти. Сегодня с утра глашатай королевский приезжал, про бал говорил, да про отбор невесты для принца. Только вот сестрам моим, похоже, приглашения не пришлют. Так что вся семья только тем и занята, что паникует и нервничает.

— А ты, значит, не паникуешь, Анна, дочка барона?

— Ой, я вас умоляю! Где я, и где принц?! К тому же я наше высочество никогда не видела, и вот так бездумно рваться в жены непойми кому не собираюсь. Вдруг наследник того… Какой-нибудь странный… или сильно разбалованный. Я капризных мужиков ужас как не люблю.

— Ты забавная, Анна, — смеется мужчина. Стягивает с пальца кольцо с огромным камнем и протягивает мне. — Вот, возьми. На память о сегодняшнем приключении. Оно дорогое.

Хочу отказаться, тем более, кольцо выглядит очень уж бутафорским. Ну не бывает драгоценных камней размером с лесной орех. Только в каких-нибудь музеях или в королевских сокровищницах такое водится. А мужчина явно не аристократ — будет вам герцог какой-нибудь чужих лошадей из болота вытаскивать, одежду пачкать и мозоли себе натирать!

Но, подумав, решаю, что в любом случае смогу кольцо продать. Хоть недорого, но все равно деньги какие-никакие выручу. Беру колечко, прячу в карман, а мужчина предлагает:

— Пойдем, провожу тебя домой, Анна.

— Ой, что вы, не надо провожать! Я дорогу знаю. Да тут идти-то полчаса, так что не беспокойтесь, — вот еще, домой незнакомцев водить!

И тут с неба как хлынет дождь! Когда только успели тучи набежать?!
Взвизгиваю, потому что ливень неслабый, да и водичка с неба льет не сказать, чтобы теплая.

— Счастливо, а я домой побежала, пока не растаяла! – кричу, пытаясь прикрыться от дождя корзинкой.

— Постой! – хочет остановить мужчина, но я уже несусь прочь.

Дома все по-прежнему: плач, стоны и жалобы на несправедливость мира. Еще почему-то ругательства в адрес барона, который «Негодяй, взял и умер, оставив жену без поддержки». Ага, взял и специально помер, чтобы досадить дорогой женушке.

Остаток дня я кручусь по дому, как белка в колесе. Продолжаю следовать Золушкиной карме упахаться. Уже поздно вечером без сил падаю на свою узкую, жесткую кровать и отрубаюсь.

А на следующее утро снова шум, гам, тарарам. Только теперь прямо в нашем дворе.
Грохочут лошадиные копыта, а затем распахивается дверь в дом. На пороге вчерашний глашатай. Обводит важным взглядом оторопелые лица мачехи и ее дочек, не замечая мой высунувшийся из-за угла нос. Торжественно сообщает:

— Баронесса Ротшибельд с дочерями приглашена на Королевский Бал, — и вручает мачехе четыре белых картонных прямоугольника, украшенных золочеными вензелями и завитушками.

После чего покидает наше жилище, а у мачехи и сестриц радости — или нервов — полная кастрюля.