Невеста апокалипсиса

Первое, что я почувствовала – холод. Пронизывающий, липкий, обволакивающий голую кожу. Потом запах. Затхлость, плесень, что-то сладковато-гнилостное и едкое. И звуки. Тихий шорох, возня, писк.

Я с трудом открыла глаза и попыталась сфокусироваться. В помещение, где я находилась, свет проникал сквозь зияющие дыры в почерневшем потолке. Я почувствовала, как что-то маленькое и пушистое пробежало по руке. Инстинктивно дернулась — и слабый, хриплый звук вырвался из моего пересохшего горла. Я повернула голову. На меня на мгновение уставилась пара блестящих черных глазок, после чего крыса стремительно юркнула в тень. Только этого мне не хватало.

Осторожно приподнялась на локтях, села. Мир завертелся вокруг меня, и пришлось зажмуриться, чтобы остановить эту карусель. Голова гудела тупой, ноющей болью. Спустя несколько секунд я, наконец, осмелилась осмотреться. Вокруг – помещение, от которого остались лишь воспоминания о том, что в нем когда-то жили: обугленные балки, груда развороченной мебели в углу и стены, покрытые мокрой плесенью. Где-то на полу лежала размокшая от сырости картина, изображавшая солнечный пейзаж.

Насмотревшись комнатой, опустила взгляд на себя и обнаружила, что совершенно нага. Длинные, некогда светлые ухоженные волосы, теперь выглядели сплошным колтуном, грязным и свалявшимися. Они падали на грудь и спину, прилипая к мокрой коже. Неконтролируемая дрожь пробежала по телу. Пытаясь согреться, я обхватила себя с такой силой, что пальцы впились в кожу, но это не помогало.

Кто я?

Мысль ударила с леденящей ясностью. Попыталась сосредоточиться, но в голове вместо ответа лишь пустота. Густой туман, сквозь который не пробивалось ни единого образа, ни единого имени. Паника, острая и дикая, подступила к горлу. Я задышала чаще, грудь болезненно вздымалась. Попыталась вспомнить хоть что-нибудь, но мой разум и память отказывались работать.

Где я?

С трудом я заставила себя встать. Ноги подкашивались, каждая частичка моего тела протестующе заныла. Пришлось опереться на стену, липкую от сырости, чтобы не упасть. Кое-как сделала несколько шагов. В луже мутной воды на полу мелькнуло отражение – бледное, испуганное лицо с огромными глазами. Но я его не узнавала.

Мой взгляд упал на груду тряпья в углу – обрывки некогда добротной ткани сейчас выглядели не лучше половой тряпки. Дрожащими руками я принялась натягивать на себя все, что смогла найти: грубый, пропахший дымом и плесенью плащ, под него – клочья простыни, которыми кое-как обмотала тело. Это выглядело нелепо, бесформенно и не спасало от холода, но хоть как-то прикрывало наготу. Лучше, чем ничего.

Нужно идти.

Эта мысль набатом ударила в голову. Я побрела к дверному проему, из которого сочился тусклый свет. Перешагнула лежащую на полу дверь и вышла наружу – и мир осветился оттенками серого.

Шёл дождь. Мелкий, назойливый, превращавший всё вокруг в размытое месиво грязи и сырости. Небо висело низким, свинцовым одеялом. Я стояла посреди дороги, утопая по щиколотку в холодной жиже. Справа и слева тянулись ряды таких же полуразрушенных, безмолвных строений. Окна – черные, как пустые глазницы. Ни дыма из труб, ни огней, ни голосов. Мёртвая тишина, нарушаемая лишь шелестом дождя и завыванием ветра в развалинах.

Я повернула голову. Рядом, едва держась на одной петле, качалась деревянная табличка. Краска облупилась, буквы стёрлись, но кое-как можно было разобрать: «Постоялый двор «Везучий Путник». Звучало как плохая шутка.

Я судорожно сглотнула и посмотрела вперед. Куда идти? Зачем? Я не знала. Но стоять на месте, промокая и замерзая, казалось еще более страшным. Я выбрала направление наугад и потащилась по дороге, спотыкаясь о камни и увязая в грязи.

Не знаю, сколько времени я шла. Мир вокруг словно застыл: бесконечная череда руин, обугленные деревья, скелеты повозок. Иногда вдали мелькали тени, но, приблизившись, я обнаруживала шевелящиеся на ветру лохмотья на заборе или стаю ворон, сварливо каркающих на крыше.

Вскоре я услышала шаги. Тяжелые, уверенные, хлюпающие по лужам. И явно не одни. Я остановилась, чувствуя, как сердце начинает колотиться где-то в горле. Из-за поворота вышли трое мужчин. Одетые в потрепанную, грязную одежду, с тупыми и алчущими лицами. Их взгляды скользнули по моей фигуре, по испорченному плащу, по спутанным светлым прядям волос, выбивавшимся из-под капюшона.

– Ого, – сипло произнёс один, самый крупный, с шрамом поперек глаза. – Это кто тут у нас?

– Смотри какая, – усмехнулся второй, похудее, с жадным блеском в глазах. – Светленькая. 

– Одинокая девка в таких местах, – третий, молчавший до этого, плюнул в грязь. – Сама напрашивается.

Мужчины окружили меня, отрезав путь к отступлению. Паника, до этого дремавшая где-то внутри, вырвалась наружу сокрушительной волной. Я сделала несколько шагов назад, спиной уперевшись в холодную стену разрушенного дома. Дальше отступать было некуда.

- Не… не подходите, - хрипло выдохнула я, и собственный голос прозвучал, словно чужой.

- А то что, красавица? – мужчина со шрамом сделал шаг вперёд и потянулся ко мне.

В глазах потемнело от страха. Я замерла, готовясь к прикосновению, к боли, к чему-то невыносимо ужасному.

И тут позади мужчин раздался спокойный, низкий голос, перекрывший шум дождя:

— У вас есть три секунды, чтобы развернуться и убраться с дороги.

Я на мгновение зажмурилась, вжавшись в шершавую, мокрую стену, ожидая, что сейчас этот грубый голос обернется для меня новой бедой. Но потом, не выдержав, приоткрыла один глаз.

Мужчина со шрамом обернулся первым, его тупое лицо исказила гримаса злобы. 

– Да кому ты указ… – начал он, но не успел закончить.

Что-то стремительное мелькнуло в поле моего зрения. Я услышала глухой удар, похожий на то, как если бы ударили мешок с зерном, и короткий крик. Мужчина со шрамом грузно рухнул в грязь, замер и больше не шевелился.

Остальные двое на миг опешили, затем с визгом кинулись на незнакомца. Тот двигался пугающе быстро. Удар локтем – один заходится, хватая воздух. Резкий бросок – второй шлепается в лужу с булькающим стоном.

Все кончилось быстрее, чем я успела понять, что происходит. Трое лежали в грязи: один без сознания, двое других стонали, хватаясь за болящие места и поспешно отползая прочь, бросая на раскидавшего их мужчину взгляды, полные животного страха. Они исчезли за поворотом, оставив нас одних в давящей тишине, нарушаемой лишь стуком дождя и моим прерывистым, шумным дыханием.

Победивший в драке мужчина медленно повернулся ко мне. Он был одет в потертую, но прочную дорожную одежду, темный от дождя плащ. На мой вкус, он показался даже симпатичным. А еще суровым. Сильная линия скул, твердый подбородок, темные, коротко стриженные волосы. А серые глаза… Они смотрели на меня так, будто перед ним стоял призрак. В них мелькало нечто большее, чем просто удивление от встречи с одинокой девушкой на дороге. Там был шок и недоверие. 

Он смотрел так пристально, что мне стало не по себе. Я обхватила себя руками, пытаясь остановить дрожь, которая теперь шла не только от холода.

– С-спасибо, – чуть слышно произнесла я, и голос снова подвел, сорвавшись на хрип.

Он медленно, как бы очнувшись, кивнул. Его взгляд скользнул по моему лицу, по жалким лохмотьям, в которые я была закутана.

– Ты здесь одна? – спросил он. В его низком голосе отсутствовали теплые нотки, но и угрозы я в нем не услышала.

Я только кивнула, не в силах вымолвить больше. Вопросов было столько, что они давили грузом и вылетали комом в горле.

– Что… что это за место? – наконец выдавила я. – Где я? Почему все… такое?

Он молча продолжал меня рассматривать, словно прикидывая что-то в уме.

– Это дорога на бывший Тирнхеймский тракт, – наконец сказал он. – А все “такое”... так теперь везде. Странно, что ты не в курсе.

“Так теперь везде”. Слова прозвучали зловеще и безнадежно. Они ничего не объясняли мне, но вызывали смутную, леденящую душу тревогу.

– Откуда ты? – спросил он, и в его тоне появилась осторожная, но настойчивая нота. – Как тебя зовут?

Паника накатила с новой силой. Я открыла рот, но в моей памяти, там, где должно храниться мое имя, родной звук, на который я бы отозвалась, зияла пустота. Я бессильно заморгала, чувствуя, как по щекам потекли горячие слезы, смешиваясь с дождевой водой.

– Я… не знаю, – всхлипнув, призналась я. Это прозвучало так, словно я озвучила какую-то страшную, постыдную тайну. – Я ничего не помню. Ни имени, ни кто я, ни откуда… Ничего.

Он снова не торопился с ответом. Изучающе смотрел на меня, и в его глазах боролись недоверие и что-то еще… странное. 

– Прямо совсем ничего? – наконец тихо переспросил он.

– Совсем, – судорожно кивнула я в ответ. Кто я такая, если у меня нет даже имени?

Он тяжело вздохнул.

– Ладно, – сказал он твердо, приняв какое-то решение. – Стоять здесь мокрыми и дрожать бессмысленно. У меня есть укрытие неподалеку, пойдем.

Он развернулся и сделал шаг, явно ожидая, что я пойду следом. Я же застыла, колебаясь в своем решении. Идти с незнакомым мужчиной, только что с такой легкостью расправившимся с троими? Это казалось безумием. Но оставаться одной, на этой дороге, в этом сером, враждебном мире, где на тебя нападают… Это казалось еще большим безумием.

Я поплелась за ним, едва поспевая за его широким шагом. Ноги замерзли и не слушались, тряпки цеплялись за все подряд. Мужчина шел, не оглядываясь, но, казалось, чувствовал, когда я отставала, и слегка сбавлял темп.

Мы свернули с главной дороги на тропинку, ведущую к очередному скоплению полуразрушенных лачуг. Поселение, если это можно было так назвать, казалось вымершим. Лишь из пары труб вдалеке поднимался жидкий, серый дымок. 

Мужчина подвел меня к небольшой, покосившейся хижине на самом краю. Ее стены сложены из грубого камня, крыша кое-как подлатана соломой и досками. Он открыл скрипучую дверь и жестом пригласил войти внутрь.

Тепло ударило в лицо. Не то чтобы здесь было жарко, но после уличной сырости даже этот скупой жар от маленького очага, тлевшего в центре единственной комнаты, показался благословением. Воздух пах дымом, мокрой шерстью и чем-то простым, но съедобным, вроде похлебки. Комната выглядела убого, но чисто. Деревянная кровать в углу, грубый стол, пара покосившихся табуреток, несколько глиняных мисок на полке. Ничего лишнего.

Я застыла на пороге, не решаясь зайти внутрь.

– Заходи, – сказал он, скидывая мокрый плащ и вешая его у огня. – И закрой дверь. Тепло тут не держится.

Я послушно шагнула внутрь и притворила дверь. Дрожь начала понемногу отпускать, сменившись давящей усталостью. Я прислонилась к стене, не решаясь сделать шаг дальше, чувствуя себя непрошеным, грязным призраком в этом чужом, но спасительном пространстве. В животе предательски заурчало.

– Голодная? – не дожидаясь ответа, мужчина взял с полки миску и подошел к котелку, висевшему над очагом. Налил в нее бурую, густую похлебку, поставил на стол и кивнул на табурет. – Ешь. Выглядишь так, будто ела последний раз год назад.

Я не стала спорить. Голод, до этого приглушенный страхом и холодом, обрушился на меня с новой силой. Я почти бегом бросилась к столу. Похлебка оказалась безвкусной, простой, но горячей и относительно сытной. Каждый глоток согревал изнутри, возвращая ощущение, что я еще жива, что мое тело все еще существует.

Он сел напротив и смотрел, как я ем. Когда я опустошила миску и невольно облизнула ложку, он спросил:

– Так и будем тебя звать “эй”? Или “девушка”?

Я опустила глаза. 

– Я… не знаю.

Мужчина подался вперед и облокотился на стол.

– Ладно. Если не помнишь свое имя, то сам придумаю. Нужно же хоть как-то тебя называть. – Он прищурился, оценивающе обводя меня взглядом. – Будешь Летой.

Лета.

Имя коснулось чего-то глубоко внутри. Не возникло в памяти, нет, скорее отозвалось смутным эхом. Как будто кто-то прошептал его давным-давно в другом месте, полном света и тепла. В нем ощущалась какая-то странная, горькая поэзия, которая отозвалась в моей опустошенной душе.

– Лета, – тихо повторила я, пробуя имя на языке. Оно ложилось легко. Как будто всегда было моим. Я подняла на мужчину глаза и кивнула. – Да. Мне нравится.

Уголок его рта дрогнул, но на полноценную улыбку это не тянуло.

– Я – Ройс, – отрывисто представился он. – Ройс Холстед.

Ройс. Твердое, простое имя. Как и он сам.

– Спасибо, Ройс, – сказала я уже увереннее. – За то, что спас меня и накормил… за все, в общем.

В ответ он усмехнулся. 

– Пожалуйста, Лета, – он четко произнес эти два слова, как будто пробуя их на вкус. – А теперь давай подумаем, что мне с тобой делать.

Похлебка, кажется, не только согрела тело, но и немного разогнала туманную муть в голове. Я сидела напротив Ройса, обхватив руками глиняную миску, словно пытаясь впитать в ладони остатки тепла. Страх отступил, но его место заняла растерянность. Теперь я – Лета. И я все еще ничего не помню.

Мужчина встал и налил себе порцию, собрав остатки похлебки со стенок котелка. Пока он ел, мы сидели в молчании. Его взгляд был устремлен куда-то внутрь себя – он явно размышлял, что делать со мной дальше. Я же скромно сидела на своем месте и ждала, когда он закончит. К сожалению, при отсутствии хоть каких-нибудь воспоминаний планировать будущее оказалось нереально. Я даже не понимала где я и куда могла пойти. Моя судьба сейчас в его руках.

Внезапно тишину нарушил скрип двери. В хижину, не стучась, вошла женщина, закутанная в несколько потрепанных платков. На вид ей было лет за шестьдесят, её лицо покрывали глубокие морщины.

– Ройс, дитятко, – голос у нее был сиплым, но громким, привыкшим перекрикивать ветер. – Опять одну похлебку жуешь? Мужчине мясо надо, силы подкреплять!

Тут она обратила внимание на меня. Ее глаза, острые и хитрые, расширились от удивления. В них мелькнуло любопытство.

– А это кто у тебя? Не местная, да? – Она обвела меня взглядом с ног до головы, и я невольно съежилась в своих лохмотьях. 

– Знакомься, Марта, – отозвался Ройс с ухмылкой. – Лета. Встретил ее на дороге.

– На дороге? – Марта фыркнула, без приглашения устроившись на краешке кровати. – Одна? Ну и времена, ну и нравы. Ты ее, надеюсь, у себя не оставишь – нам и своих голодных ртов хватает. 

– Посмотрим, – уклончиво ответил мужчина. – Ты чего хотела-то, Марта?

Женщина явно ждала этого вопроса. Мне показалось, что Ройс даже не успел договорить, как она открыла рот и принялась сплошным потоком вываливать на нас информацию: как сестра, не в себе от горя после пропавшего полгода назад мужа, украла все их общие сбережения и отправилась “на болота к той карге, Лигерне”. Хотела попросить ведьму погадать, жив ли муженек, а если нет – то где кости его искать, а если жив – то с какой потаскушкой он сейчас проживает.

– Говорю ей: “Агнесс, да одумайся! Мужик либо в земле сырой, либо на теплой печи у молодухи! Никакая ведьма правды не скажет, только последние гроши выманит!” – Марта эмоционально размахивала руками. – А она, дура упрямая, не слушала. Ушла. Теперь сижу, одна, как перст, и думаю – может, тоже к ведьме податься? Может, та хоть скажет, помру я от голода этой зимой или нет?

Она продолжила жаловаться, но я перестала ее слушать. Мысли зацепились за одно слово – ведьма. Магия, предсказания – я в этом не понимала ровным счетом ничего, но звучало как что-то, что может мне помочь.

Ройса тоже, кажется, посетили схожие мысли. Его взгляд вдруг стал сосредоточенным. 

– Лигерна… – произнес он задумчиво. – Да, я слышал про такую. Говорят, она и впрямь что-то может. Видит то, что другим не дано.

Он медленно перевел на меня взгляд. Судя по решимости, которую я в нем увидела, идея у мужчины уже созрела.

– Лета, – сказал он громко, прервав болтовню Марты. – Возможно, есть шанс помочь тебе… вернуть то, что ты потеряла. Вдруг эта ведьма, Лигерна, справится?

– Вы думаете, она сможет? – тихо спросила я, боясь сглазить. 

– Не знаю, – честно ответил Ройс. – Но других вариантов пока не вижу. Сидеть здесь и ждать, пока к тебе само все вернется – бесполезно. А ходить с тобой по этим развалинам, не зная, кто ты и откуда…

Договаривать он не стал, но идея и так была понятна – если я буду ходить-бродить по округе в поисках непонятно чего, то это будет опасно и для меня, и для окружающих.

Марта, почуяв не просто бытовую, а какую-то иную, серьезную подоплеку, притихла и снова принялась нас разглядывать с еще большим интересом.

– Значит, надо идти, – сказала я, и в моем голосе прозвучала неожиданная для меня самой решимость. Страх был, но под ним клокотало отчаянное желание узнать хоть что-то.

Ройс удовлетворенно кивнул.

– До болот несколько дней пути. Пешком. Лошадей нет, да и дороги теперь небезопасны для одиноких всадников. – Он встал и отошел к сундуку у стены. – Но нам нужно собраться. Тебе нужна нормальная одежда и обувь. Твои тряпки вот-вот развалятся. 

Он вытащил из сундука поношенные штаны из грубой ткани, толстую рубаху, потертую куртку и пару ботинок, на несколько размеров больше моего. 

– Переоденься. А потом собери сумку в дорогу - можешь порыться в вещах. За едой я сейчас схожу, – он уставился на замершую у него на кровати женщину. – Марта, пошли посмотрим, что там у тебя в погребе завалялось. Пришло время должок отдавать!

Когда они скрылись за дверью, я неуверенно подняла дорожную сумку с пола в углу. Открыла ее и тупо уставилась внутрь. Итак, сумка пустая, и мне нужно ее заполнить – но я совершенно не представляла, что берут с собой в дорогу в дальние путешествия. Порывшись на задворках сознания, я пришла к выводу, что сборы – это не сложно, нужно лишь оценить, что вообще есть у Ройса.

Я оглядела хижину. Мои глаза упали на грубую, но крепкую деревянную ложку на столе. Ложка! Есть же нужно. Я сунула ее в сумку. Потом увидела на подоконнике  красивый, гладкий камень. Украшение какое-то? Он оказался приятным на ощупь. Я положила и его – ну мало ли, вдруг пригодится. У кровати Ройса висел маленький, криво вырезанный из дерева амулет в виде птицы. Выглядел старым, дорогим владельцу. Значит, важным. Я осторожно сняла его и тоже уложила в сумку. Следом добавила обрывок довольно чистой тряпицы, на случай если понадобится что-нибудь вытереть, пустую глиняную чашку, если понадобится попить воды, и старую, потрепанную книгу без обложки, лежавшую на полке – вдруг Ройс заскучает на привале?

Сумка заметно потяжелела и приобрела нелепый, бесформенный вид. Я затянула завязки и с некоторой гордостью, смешанной с неуверенностью, поставила ее на стол. И села рядом, ожидая возвращения Ройса.

Хозяин дома отсутствовал недолго. Через некоторое время дверь распахнулась, и Ройс зашел в помещение, неся в руках небольшой сверток. Заметив сумку на столе, он подошел и с любопытством в нее заглянул. Перевел взгляд на меня, обратно на содержимое сумки. И вдруг громко засмеялся.

– Что такое? – спросила я, почувствовав, как краска заливает щеки. 

– Ты сейчас серьезно? – он принялся выкладывать содержимое сумки на стол. – Ложка? Ладно, допустим. Но камень? Ты что с ним делать собралась в пути?

– Ну мало ли, придавить что-то… – промямлила я, понимая, что, кажется, логика в моей голове отсутствовала так же, как и память. 

– В походы выбирают вещи максимально функциональные, и наиболее легкие. Нагрузишь сумку камнями – будет тяжело ее нести, скорость передвижения упадет, а толку от них совсем нет.

Следующим на стол опустился амулет. Ройс замялся, глядя на деревянную птицу, и его улыбка потухла. На мгновение в глазах мелькнуло что-то мягкое, почти болезненное. Он молча положил амулет обратно в сумку. 

– Ладно, это можно оставить. Давай по новой, – Ройс протянул мне сумку.

Под его руководством моя сумка преобразилась. В ней появилась пара тонких, но теплых пледов, свернутых в тугой рулон, две пары запасных шерстяных носков, огниво и кремень в маленьком мешочке.

– Остальное – еда, вода, оружие и лекарственные травы – со мной, – пояснил он. – Твоя задача – нести это и не отставать. И даже не вздумай ныть, что тебе тяжело.

Не знаю почему, но в ответ на его фразу внутри меня всколыхнулось негодование. Но я лишь молча кивнула, глядя на пересобранную сумку. Она была легче, собрана правильнее. Да и, стоит признать, я совершенно не понимала, почему Ройс вообще вызвался мне помогать – выставил бы на улицу и дело с концом. Поэтому благодарность за помощь перевешивала вспыхнувшее искрой и тут же потухшее возмущение.

Ройс взглянул в крошечное, закопченное окошко, где уже сгущались ранние сумерки.

– Переночуем здесь. На рассвете выдвигаемся.

Я легла на набитый сеном тюфяк, который Ройс постелил для меня у очага. Молча уставилась в потолок, слушая, как мужчина проверяет засов у двери и как укладывается спать. Темнота за стенами была густой, живой и недружелюбной. Но здесь, в этой хлипкой хижине, с этим суровым, загадочным спутником, я впервые за время своего пробуждения почувствовала некое подобие безопасности.  Это чувство разлилось в моей душе целительным теплом, заставив закрыть глаза и забыться глубоким сном.

За много лет до пробуждения Леты.

Солнечный зайчик плясал на полированной поверхности огромного стола из темного дуба. Воздух в длинном зале заседаний вибрировал от низких, серьёзных мужских голосов. Они говорили о налогах, об урожае, о каких-то скучных границах. За тяжёлой портьерой у двери притаилась маленькая девочка в красивом платье. Она не понимала смысла разговоров, но улавливала тревожные ноты в голосе отца, сидящего во главе стола. Обычно бархатный и спокойный, сейчас он звучал крайне напряжённо.

Малышке было ужасно скучно и очень обидно. Няня сказала, что папа занят важными делами и чтобы она не беспокоила его до вечера. Но девочка очень хотела вишневый пирог. Тот самый, с хрустящей корочкой и сладко-приторной начинкой, от которой щиплет язык. А повар, толстая Брида, отказалась его дать, бубня что-то про “обед”, “порядок” и “барышню избалуете”. 

Это была несправедливость, а с несправедливостью в её мире шли только к одному человеку. 

Девочка отбросила портьеру и вбежала в зал.

– Леди Летиция де Морвэн! – спохватившись, произнес слуга, стоящий у входа. Судя по его виду, он уже мысленно попрощался со своей должностью, не уследив за непоседливым ребенком. 

Голоса резко смолкли, оставив в возникшей тишине лишь шелест ее платья и легкий стук туфелек по полу. Маленькая Летиция проигнорировала полдюжины удивлённых и неодобрительных взглядов, устремившихся в ее сторону. Она видела только его.

Отец сидел во главе стола. В темно-бордовом камзоле, с герцогской цепью на груди он создавал впечатление властного человека. Его лицо, моментально смягчившееся при виде дочери, казалось островком тепла в этом море хмурых, взрослых серьезностей. 

– Папа! – Её голосок, высокий и капризный, звонко отразился эхом от каменных стен.

– Летиция, солнышко моё, – он тут же отодвинул массивное кресло и раскрыл объятия. Девочка запрыгнула к нему на колени, уткнувшись носом в дорогую ткань камзола, пахнущую табаком, пергаментом и его особым, надёжным запахом.

Девочка покрутилась на коленях, устраиваясь поудобнее, а потом скорчила грустное личико. Она знала, как это работает.

– Па-а-апа, – заныла Летиция, накручивая на палец его цепь. – Я хочу вишнёвый пирог! А няня и Брида не дают. Говорят, нужно ждать обед. А я хочу сейчас!

Недовольные взоры присутствующих казались физически ощущаемыми. Один мужчина, с седой бородой и лицом, похожим на высохшую грушу, даже тяжело вздохнул. Герцог же только рассмеялся, крепче обняв дочь.

– Ну как они смеют отказывать моей принцессе? – сказал он громко, так, чтобы все слышали. В его игривом голосе проскальзывала та властная нотка, которую девочка обожала. – Вишнёвый пирог? Сию же минуту! Я прикажу наказать няню и повариху за такое своеволие.

Ее душа сразу же воспряла. Слёзы, готовые брызнуть еще секунду назад, мгновенно высохли. Летиция знала, что папа исполнит любую ее просьбу, стоит только состроить несчастные глазки. 

Девочка заливисто рассмеялась и, недолго думая, соскользнула с колен отца. Ей вдруг захотелось продемонстрировать всем этим серьёзным дяденькам своё отличное настроение и своё право быть здесь. Она принялась бегать вокруг огромного стола, задевая рукой спинки их стульев, заглядывая в лица. Одно – сжатое в гримасе недовольства. Другое – уставшее и покорное. Третье – скрывающее раздражение за вежливой полуулыбкой. Она не понимала смысла этих выражений. Для неё они все были всего лишь смешными взрослыми.

– Летиция, хватит, – голос отца прозвучал с лёгкой, снисходительной укоризной. – Не мешай нам, иди, играй.

Летиция послушалась, но не потому, что он приказал, а потому что уже получила своё. С визгом восторга она помчалась к выходу, её лёгкие шаги гулко отдавались в тишине зала.

Она выскочила в коридор, и её тут же обступили запахи замка – воск, цветы из оранжереи, выпечка из дальних кухонь. Где-то звякала посуда, где-то смеялась служанка. Весь мир был уютным, предсказуемым и созданным лишь для неё.

Девочка побежала в сторону кухонь, уже предвкушая вкус победы, сладкий и липкий на губах.

Когда детские шаги затихли за массивной дверью, тишина в зале продержалась ровно столько, сколько потребовалось, чтобы герцог Эдмунд де Морвэн снова принял свой официальный вид. Но воздух уже был отравлен неловкостью и недовольством.

Первым заговорил старый Лоренц. Его лицо, и без того покрытое глубокими морщинами, скривилось ещё сильнее.

– Ваша светлость. – Его голос, скрипучий и усталый, нарушил молчание. – Прошу прощение за прямоту, но это… неприемлемо. Обсуждение продовольственного налога было прервано на самом важном месте. А график сбора…

– Лоренц, – перебил герцог с лёгкой улыбкой, но из его глаз исчезла прежняя игривость. – Это моя дочь. Моё единственное солнце. Неужели десятиминутная задержка способна что-то изменить в наших решениях?

– Десять минут – нет. – В разговор вступил барон Ренар, самый младший из присутствующих. Он говорил спокойно, но с дерзостью, присущей молодости. Барон обвёл взглядом остальных, ища поддержки, – но речь идет не о времени, ваша светлость. Речь о принципе, о порядке. А положение наших дел не позволяет отвлекаться на детские капризы.

Герцог нахмурился, и от его взгляда в зале стало холоднее.

– “Положение дел” - звучит громко. Поясните, барон.

Ренар обменялся взглядом с Лоренцем. Тот кивнул и взял слово.

– Казна, ваша светлость, – начал управляющий, перебирая лежащие перед ним пергаменты. – Она… истощается. Последний неурожай в южных долинах ударил по поступлениям. Ремонт дорог и мостов через Свистящее ущелье потребовал втрое больше средств, чем планировалось. А содержание замка, свиты, празднества… Откровенно говоря, мы тратим больше, чем получаем. И эта тенденция сохраняется уже второй год.

– Это временные трудности, – отмахнулся герцог, но в его голосе зазвучала не уверенность, а раздражение. – Урожай в следующем году будет лучше. Торговые пути восстановятся.

– Надеяться на милость погоды и удачу – не стратегия правителя, – мягко, но неумолимо парировал Ренар. – Мы должны сокращать расходы. Немедленно. И начинать нужно с малого. Например, с упорядочивания внутренних трат. Пиры, которые длятся по три дня… подарки для леди Летиции, которые обходятся казне в целое состояние… 

Он сделал паузу, давая словам осесть.

 – Это не блажь, ваша светлость. Это вопрос безопасности. Если так пойдёт и дальше, через год мы не сможем выплатить жалованье страже. Через два – не сможем закупить зерно на зиму для тех же южных долин, если неурожай повторится. Недовольство уже зреет, его шепот слышен в тавернах. А голодный человек, ваша светлость, не помнит милостей. Он помнит только пустой желудок.

Герцог Эдмунд откинулся на спинку кресла. Его пальцы нервно постукивали по дубовому столу. Гнев боролся в нём с холодной, неприятной правдой слов.

– Вы предлагаете мне экономить на собственной дочери? На будущей наследнице этих земель?

– Я предлагаю вам быть отцом для всех своих людей, а не только для одной девочки, – ответил Ренар, не опуская глаз. – Проявить твёрдость. Хотя бы здесь, в этих стенах. Покажите, что интересы герцогства стоят выше сиюминутного желания съесть пирог. Сегодня это пирог, завтра – новая карета, послезавтра – бриллианты с Востока. Где конец, ваша светлость?

В зале воцарилась тягостная тишина. Даже те, кто не решался говорить открыто, смотрели на герцога с немым укором и тревогой.

– Довольно, – наконец произнёс Эдмунд. Его голос был тихим, но  в нём дрожала сталь. – Я услышал ваши… опасения. Я подумаю. Но чтобы я не слышал, как мою дочь в этих стенах называют обузой для казны.

Он медленно обвёл взглядом каждого, и его взгляд заставил даже барона Ренара резко выдохнуть.

 – Она – моя кровь. И пока я жив, её благополучие – моя главная забота. Что касается казны… – он махнул рукой, будто отгоняя назойливую муху. – Найдите другие пути. Увеличьте налоги с торговых караванов. Продайте часть леса на границе. Но не смешите меня разговорами о голодных бунтах из-за пары лишних пиров и платьев для ребёнка.

Он встал, давая понять, что совещание окончено. Никто из присутствующих не посмел больше сказать ни слова.

– Заседание продолжим завтра. Надеюсь, за ночь ваши мысли станут более конструктивными и менее… паническими.

Советники молча поднялись, отвешивая поклоны. В их движениях не было ни уважения, ни облегчения – лишь гнетущая покорность и растущее, как снежный ком, предчувствие беды. Они вышли, оставив герцога одного в огромном, внезапно опустевшем зале.