Невеста для Водяного. Срочно!

— Если к завтрашнему рассвету Водяному не отправят невесту, нашу мельницу смоет первым делом!

Слова старосты, моего родного батьки, повисли в густом, прокуренном воздухе сборной избы. Тишина, наступившая следом, была гуще сметаны и горше полыни. Я стояла у печки, прислонившись к тёплому камню, и смотрела, как по лицу отца, обычно крепкого, как дубовый корень, ползёт серая тень безысходности. По щекам матушки, закусившей платок, текли беззвучные слёзы. А вокруг — знакомые до боли лица: кузнец Трофим, молча сжимавший кулаки, такие, что гнуть подковы; молодицы с перепуганными глазами; старики, качавшие головами и шептавшие молитвы.

Весна в тот год заломила цену. Не постепенная, с капелью и подснежниками, а яростная, взбешённая. Река Свирелька, обычно смирная, уже неделю гудела подо льдом, как раненый зверь. А вчера ночью показала клыки — вышла из берегов у дальнего луга, снесла заборы и утащила старую баньку Пантелея. И всё это — лишь разминка. Главный паводок, тот, что сметает всё на пути, клокотал где-то выше по течению, набирая силу. И по всем приметам, по треску льда и цвету воды, ждать его оставалось день, от силы два.

— По завету предков, — снова заговорил батька, и голос его дрогнул, — когда река гневается, нужно умилостивить Хозяина. Водяного. А ему… ему на Масленицу невесту подавай. Девицу с дарами, на украшенной лодке. Чтобы отплыла она в последний день гуляний и… исчезла.

В избе кто-то всхлипнул. «Жертву» никто не отменял, просто лет сто обходились блинами, сыром и вином, пускаемыми по воде. Но в этот раз старики на сходе качали головами: не сработает. Нужна настоящая «невеста». Ритуал. Иначе всей деревне конец.

— Так где ж её взять-то, невесту эту? — хрипло спросил Трофим. — Добровольцев что-то не видно.

Их и не могло быть. Кто захочет плыть в ледяную воду к седому, тинистому деду, о котором в сказках шептались, что он утаскивает к себе красавиц навеки? Моё сердце колотилось где-то в горле, тяжёлое и горячее. Я оглядела избу. Девки мои, подружки, все попрятали взгляды, побледнели. Одна Алёнка, шестнадцати лет, вся затряслась, как осиновый лист. Да и замуж ей через месяц за Петра из соседней деревни.

И тут во мне что-то щёлкнуло. Тихо, но чётко. Как щеколда на двери, которую решаешь открыть.

Я оттолкнулась от печи. Звук моих сапог по половицам прозвучал громко, как барабанная дробь. Все взгляды устремились на меня.

— Я поеду, — сказала я. Голос не дрогнул, хотя внутри всё перевернулось.

В избе повисло ошеломлённое молчание. Потом раздался крик матери: 

— Заряна! Да ты с ума сошла!

Батька посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то страшное — не только ужас, но и… облегчение? Нет, не мог он так. Наверное, мне показалось.

— Дочка, это не шутки, — прохрипел он. — Это на смерть.

— Знаю, — кивнула я, чувствуя, как странное спокойствие разливается по жилам. — Но, если я не поеду, смерть приплывёт ко всем нам. К Алёнке. К малым детям. К нашей избе. А так… а так хоть шанс есть. Может, и не утащит. Может, просто дары заберёт и отпустит.

 Я сама в эту сказку не верила, но говорить нужно было твердо.

— Да как же он отпустит такую! — всплеснула руками матушка. — Краше тебя в округе нет!

Это была правда. И проклятие в данный момент. Русалки, говорят, завидовали моим косам цвета спелой ржи. Парни засматривались. А Водяной, выходит, тоже мог оценить.

— Решено, — перекрыла я новые возражения. — Готовьте лодку. И всё, что положено. А я… я испеку блинов. Чтобы дорогого гостя достойно встретить.

Вечер опустился синий и холодный. Я осталась одна в нашей большой, тёплой избе. Родителей уговорила уйти — пусть помогают украшать лодку, мастерить «свадебный» наряд из старых дедовских рубах и лент. Мне же нужно было сделать главное — напечь столько блинов, чтобы хватило и на подношение, и… на последний свой ужин.

Месила тесто механически, привычными движениями. Руки сами знали, сколько муки, соли, молока. Яркий огонь в печи плясал, отражаясь в медном тазу. Первый блин, как водится, вышел комом. Я швырнула его опарнице — домовому, пусть тоже не скучает. Потом пошла работать.

Запах — вот что свело меня с ума. Запах горячего масла, подрумяненной пшеницы, дрожжей. Запах жизни, тепла, праздника. Запах, который ассоциировался с детством, с безопасностью, с матушкиными ладонями. А я пекла свою смерть. Нет, не смерть. Неизвестность. Хуже.

Слёзы текли по щекам сами, тихие и горькие, падая в миску с тестом. Я их не вытирала. Пусть будет солёными, блины. Водяному, может, понравится.

— Ну что, Заряна, — говорила я сама себе вслух, раскладывая румяные круги на полотенце. — Собиралась замуж за кого? За кузнецова сына? За пастуха? А вышло — за самого Хозяина реки. Престижно. И приданое не нужно, он сам всё заберёт.

Горькая, чёрная ирония помогала не свалиться в полную бездну отчаяния. Я начиняла блины всем, что нашла в погребе: творогом с изюмом, ягодным вареньем, грибами, да ещё и горшочек свежей икры сосед подогнал — «чтобы, значит, на том свете не обидно было». Я заворачивала их в чистую ткань, укладывала в большую берестяную коробу, перекладывая ветками можжевельника для запаха.

Потом настала очередь меня самой. Я вымылась в бане до скрипа, как перед самой большой свадьбой. Надела чистейшую белую рубаху, поверх — расшитый красными узорами сарафан, тёплый, шерстяной. Плела косы, вплетая в них алые ленты. Смотрелась в блестящий медный таз, на свое отражение. Щёки горели, глаза блестели лихорадочным блеском. «Красивая невеста. Жаль, жених, говорят, в тине и с хвостом.»

Перед рассветом пришли за мной.

Глава 1.2

Лодка, старая, но прочная, стояла у самого края воды, там, где лёд уже почернел и стал ноздреватым. Её украсили, как умели: обвязали лентами всех цветов, развесили вышитые полотенца-рушники, на носу укрепили пучок сухого бессмертника. Внутри, на соломе, лежала моя корова с блинами и глиняный кувшин с медовым вином. Всё как по обряду.

Народ столпился на берегу. Плакали. Матушка обняла меня так, что кости затрещали, и сунула за пазуху маленькую иконку Николы Угодника. Батька не плакал, только сжал моё плечо так, что синяк потом остался, и прошептал: 

— Прости, дочка. Крепись.

— Не прощаю, — сказала я ему в ответ, но так, чтобы никто не слышал. — Потому что вернусь.

Он только зажмурился.

Меня усадили в лодку. Трофим и ещё двое мужиков оттолкнули её от края льда длинными шестами. Толчок, скрежет по льду — и я поплыла. Течение подхватило лёгкую лодку и понесло в предрассветную мглу, туда, где над рекой стелился холодный туман.

Я не оглядывалась. Смотрела вперед. В руки взяла весло, но не грела — ритуал запрещал. Нужно было отдаться на волю течения и воли Водяного.

Сначала было тихо. Только лёгкий хруст льдинок о борта, да свист ветра в ушах. Потом солнце начало подниматься, окрашивая туман в кроваво-розовые тона. Было красиво и жутко. Я сидела неподвижно, окоченев от холода и страха. Руки сами потянулись к коробе, я развернула один блин, с икрой, и откусила. Есть не хотелось, но надо было глотнуть хоть каплю тепла и смелости. Блин был вкусным. Обидно.

Лодку вынесло на середину реки, где чёрная, живая вода была уже свободна ото льда. Туман сгущался. И вдруг я услышала… смех. Глухой, пузырящийся, будто со дна. Лёд вокруг лодки затрещал по-новому — не просто так, а с каким-то зловещим узором.

Сердце упало в сапоги. Он здесь. Пришёл за своим подношением.

Лодку резко качнуло, будто что-то огромное задело её снизу. Я вскрикнула, вцепившись в борта. Потом раздался оглушительный треск — лёд впереди вздыбился, как пасть, и лодку резко понесло прямо на него.

— Ну что ж, — промелькнула у меня последняя связная мысль. — Хоть бы жених не очень бородатый был…

Деревянные борта со скрежетом разлетелись в щепки от удара. Ледоходная крупа и ледяная, до костей пронизывающая вода накрыли меня с головой. Темнота. Холод, обжигающий как огонь. Давление в ушах. Я не могла даже закричать, лишь выпустила последние пузыри воздуха и почувствовала, как меня закручивает, уносит в чёрную бездну.

И тут…

Сначала — ощущение. Не руки. Не щупальца. А скорее поток, вихрь из ледяной воды, который обвил мою талию с нечеловеческой силой, но… не ломая рёбер. Потом резкий рывок вверх. Свет, удар воздуха, дикий кашель, выплёвывающий реку из лёгких.

Я видела только небо, белое от тумана, когда меня выбросило на какую-то твёрдую, ледяную поверхность. Всё тряслось, звенело в ушах. Я лежала на спине, захлёбываясь воздухом и пытаясь понять, жива ли.

И над собой услышала голос. Не глухой, пузырящийся, а молодой, звучный, полный капризной, насмешливой нотки.

— Э-э-эх, — протянул он с театральным разочарованием, рассматривая меня с ног до головы. — И это всё? «Невеста»? Папаша, конечно, обжора, но на такую тощую диету его не посадишь.

Я закашлялась, с трудом приподнялась на локтях. Передо мной, сидя на корточках на льдине, был… молодой парень. Совсем не старик. Ни капли тины. Лицо — будто высеченное из самого прозрачного речного льда: острые скулы, высокий лоб, мокрые иссиня-чёрные волосы, прилипшие к вискам. Глаза… боги. Глаза цвета весенней, самой опасной полыньи — синие с пронзительной бирюзой в глубине. Он был облачён во что-то, переливающееся, как рыбья чешуя, и смотрел на меня с нескрываемым любопытством и скучающим превосходством.

— Папаша, — снова заговорил он, подхватывая с плавающих обломков мою берестяную коробу, — на этой неделе соблюдает пост. Моет кишечник тиной и плауном. Так что твой «свадебный» визит, красавица, немножко запоздал.

Он ловко открыл коробу, достал один из моих блинов, свернутых трубочкой, и с наслаждением откусил. Выражение его лица мгновенно изменилось. Надменность сменилась искренним, почти детским удивлением.

— Ого… — произнёс он, снова глядя на меня, но теперь уже совсем другими глазами — заинтересованными и алчными. — А это что за штуковина?

— Б-блин, — прохрипела я, всё ещё не веря происходящему.

— Блин… — повторил он, как будто пробуя слово на вкус. И вдруг улыбнулся. Улыбка была ослепительной, острой и совершенно хищной. — Знаешь что, «невеста»? Папаша — на диете. И невеста ему, в общем-то, тоже не нужна. Он постарше стал, спокойнее. А вот я…

Он наклонился ко мне так близко, что я почувствовала исходящий от него холод, смешанный со сладким запахом мёда и икры. Его пальцы, ледяные, но удивительно нежные, приподняли мой подбородок.

— А вот я, Русалич местный, если хочешь знать, — Ладо, — согласен договориться насчёт этого вашего паводка. Условие простое.

Я замерла, глядя в эти бездонные весенние глаза.

— Ты, со своими блинами и… этим вот, — он неопределённо махнул рукой в мою сторону, — останешься у меня. До конца вашей смешной недели. До этого самого… Прощёного воскресенья. Развлекать будешь. Показывать, как вы тут, людишки, веселитесь. А я посмотрю. И если мне понравится…

Он не договорил, его взгляд скользнул по моим мокрым волосам, лицу, дрожащим от холода губам.

— …река, может, и потерпит.

Я не знала, что страшнее: седой Водяной из сказок или этот насмешливый, красивый и совершенно непредсказуемый дух, в лапы которого я угодила. Но где-то в глубине, под слоем льда и страха, шевельнулся крошечный, тлеющий уголёк надежды.

Не смерть. Не сразу. Неделя.

— А если не понравится? — выдавила я.

Ладо улыбнулся ещё шире, и в его бирюзовых глазах вспыхнули искорки ледяного веселья.

— О, тогда, милая моя «невеста», твоя деревня узнает, что такое НАСТОЯЩИЙ весенний разгул. Без всяких блинов.

Дорогие мои путники и путницы, странники у этого костра!

Здесь могла бы быть скучная просьба «подпишитесь, поддержите». Но мы с вами не для скуки собрались, правда? Вы только что увидели, во что вляпалась наша Заряна. А впереди — целая Масленичная неделя с капризным, голодным и чертовски привлекательным духом воды. Поверьте, это только начало.

Хотите узнать, что будет дальше?

   Как Заряна будет отогревать в бане этого ледяного нахала?

   Во что превратятся народные гуляния, когда за них принимается Русалчич?

   И что случится, когда лёд на реке и в сердце начнёт таять не по расписанию?

Подписывайтесь на этот путь, ставьте лайк-оберег, чтобы история не потерялась в весеннем половодье новых книг. Ваша поддержка — как тёплый блинчик с маслом для автора: вдохновляет, греет и даёт силы пахать дальше.

А нас с вами впереди ждёт:

Баня, в которой лёд встречается с пламенем... Снежная крепость, ставшая ареной для очень личных «боёв»... И прощальное воскресенье у проруби, где ритуал прощения обернётся чем-то большим...

До скорой встречи на берегу Свирельки! Не уплывайте далеко.

Лёд прожигал кожу сквозь мокрую ткань, а лёгкие горели, выталкивая речную воду хриплыми, некрасивыми звуками. Я откашливалась, давилась и при этом не могла оторвать глаз от того, кто сидел передо мной.

Не дед. Не косматый, облепленный ракушками старик. Передо мной, по-кошачьи грациозно подобравшись на льдине, сидел… ну, в общем, сидел тот, от чьей внезапной и нечеловеческой красоты у меня перехватило дыхание ещё сильнее, чем от ледяной воды. Словно кто-то взял саму суть весенней реки — опасной, живой, неудержимой — и высек из неё юношу.

Его волосы, иссиня-чёрные, как вода в полынье в лунную ночь, струились по плечам. Лицо с резкими, будто выточенными изо льда скулами и насмешливо изогнутыми бровями. А глаза… Я никогда не видела таких глаз. Цвета незамерзающей быстрины — синие с пронзительными вкраплениями бирюзы. Они изучали меня с таким высокомерным, скучающим любопытством, что инстинктивный трепет от красоты мгновенно сменился яростным желанием дать ему подзатыльник. Или хотя бы толкнуть обратно в воду.

— Ты вообще дышать умеешь? — спросил он, снова откусывая от моего блина. Голос был мелодичным, но в нём чувствовалась привычка, что его слушают, не переча. — А то мы только договорились, а ты уже сипишь, как подбитая утка. Скучно.

— Я… тебя… — я выдавила из себя, откашляв последнюю воду. — Ты кто такой?!

— Представился уже, — он вздохнул, словно устал от тупости смертных. — Ладо. Сын. Единственный наследник, если быть точным. Того самого, к которому ты так смело поплыла. — Он облизнул пальцы от мёда с видом гурмана. — Папаша сейчас… мм… в медитации. Готовится к сезону. Так что всеми паводками, разливами и прочими весенними безобразиями на этой реке заведую пока я.

В его словах сквозила неподдельная обида, будто его наказали, заставив заниматься скучной работой.

— То есть… — мои мысли медленно, со скрипом, как колёса телеги по весенней грязи, начали выстраиваться в картину. — Ты… Водяной?

— Водяной — это должность, — поправил он с важным видом. — А я — дух. Весеннего ледохода, если угодно. Тающей капели, первых ручьёв, которые подтачивают всё, что плохо лежит. — Он ухмыльнулся, и в его глазах вспыхнули озорные искорки. — В общем, всего самого мокрого и бесцеремонного в это время года.

Я наконец смогла сесть, обхватив себя за промерзшие плечи. Дрожь била меня мелкой дробью.

— И что теперь? — спросила я, глядя на обломки моей «свадебной» лодки, печально покачивающиеся рядом.

— А теперь, моя тонущая невеста, мы поговорим о твоей деревне, — он отложил блин, встал. На нём не было ни шубы, ни валенок, только тот странный, переливающийся камзол и штаны, похожие на воду, застывшую в движении. Но холод, казалось, его не касался. — Видишь ли, у меня планы. Большие, грандиозные и очень мокрые планы на эту весну. Хочу устроить такое половодье, чтобы о нём легенды слагали. Чтоб аж до Киева долетело, какой я мастер разливать реки.

Сердце у меня ушло в пятки и замёрзло там.

— Ты… смоешь деревню?

— Ну а как же! — воскликнул он с искренним энтузиазмом. — Это же традиция! Папаша всегда так делал. Но он — старомоден. Сметёт мельницу, пару изб, и доволен. А я хочу масштаб! Чтоб все ваши заборы поплыли, чтоб баньки, как кораблики, носило, чтоб…

— Люди погибнут, — перебила я его тихим, но чётким голосом.

Он замолчал, нахмурился, будто столкнулся с неудобной математической задачей.

— Ну… да. Это, к сожалению, неизбежный побочный эффект. Скучный, если честно. Люди всегда гибнут. Предсказуемо.

Во мне что-то надломилось. Усталость, холод, страх — всё это переплавилось в чистейший, белый гнев. Я встала, пошатнувшись на подрагивающих ногах.

— Тогда зачем ты меня вытащил? Чтобы перед смертью поиздеваться? Чтобы сообщить, что все мои попытки были смешны? — Голос мой крепчал с каждым словом. — Сейчас же отправляй меня обратно! Пусть хоть увижу, как вода заливает лицо моей матери!

Ладо смотрел на меня с откровенным удивлением, как на птицу, которая вдруг заговорила. Потом он рассмеялся. Звонко, искренне.

— Ого! Какая вспыльчивая! Нет, я перед смертью не издеваюсь. Это скучно. Я… предлагаю сделку.

— Какую ещё сделку? — прошипела я.

— Ты мне — неделю. Я тебе — спокойную реку.

Я уставилась на него, не понимая.

— Объясни. Без этих своих водяных загадок.

Он тяжело вздохнул, как учитель, вынужденный объяснять очевидное.

— Мне ску-у-учно, — протянул он, растягивая слово. — Папаша в медитации, река ещё не проснулась как следует, делать нечего. А у вас, как я погляжу, праздник. Этот… с блинами и чучелом. Масленица, кажется?

Я кивнула, не сводя с него глаз.

— Вот! — Он оживился. — Ты будешь моей… гидом. Проводником в мир человеческих утех. Покажешь, как вы тут веселитесь, что едите, во что играете. Кормить будешь этими… как их… блинами. Целую неделю. А я, пока буду развлекаться, отложу своё грандиозное половодье. Ну, может, не отложу совсем, но сделаю его… аккуратным. Цивилизованным. Чтоб только лужу у мельницы оставить, а не всю деревню. Договор?

Он склонил голову набок, ожидая ответа. Его предложение висело в морозном воздухе между нами. Безумное. Унизительное. Единственное.

У меня не было выбора. Это было очевидно. Я могла либо утонуть сейчас, либо попытаться выиграть время. Неделю. Семь дней, чтобы найти выход, обмануть этого капризного духа, уговорить его… или хотя бы предупредить своих.

— А если откажусь? — спросила я просто из принципа.