Невеста инквизитора

Аннотация к книге “🔥Невеста инквизитора🔥”
— Я не хочу за вас замуж! — зашептала я с возмущением. — Я… я отказываюсь!
— А я не даю тебе выбор. Даже между костром и замужеством. Нас обвенчают через час в независимости от твоих желаний, дорогая невеста.
— Я ведьма! — Аргумента сильнее было не найти. — А вы Верховный инквизитор. Мы не можем пожениться! Король…
Одиум не дал мне договорить:
— В твоих интересах, чтобы король никогда не узнал, что на костре сгорела не ты, — отчеканил он, взмахом руки открывая внезапно появившуюся в стене дверь и почти закидывая мое тело внутрь образовавшегося прохода, — так что кричи-ка поменьше.
* * *
Я родилась ведьмой в стране, где магия — тяжкий грех. И выжила лишь потому, что сумела скрыть свой дар. Но сегодня меня выдают замуж за Верховного инквизитора.
Фергус Одиум — старший сын короля, Верховный инквизитор Венефии и мой нежеланный жених. Мой палач и мои цепи, скрыться от которых невозможно. Но мне удалось.
Я сбежала.
И теперь Одиум дышит мне в спину, не прекращая своих поисков ни на миг. День и ночь он идет по моим следам, неумолимо приближая час нашей новой встречи. И моей казни.
Однотомник. ХЭ.
В тексте: 
- вынужденный брак, 
- ведьма и инквизитор,
- от врагов к возлюбленным, 
- слоуберн, 
- интриги и тайны, 
- загадочный главный герой, 
- никакого насилия и принуждения в отношениях главных героев.

                                                                                          Пролог

Когда кромешную ночную тьму сменили предрассветные сумерки, дверь моей камеры вдруг открылась, на удивление совершенно беззвучно. Я вздрогнула и медленно поднялась с пола на онемевших от многочасовой неподвижности ногах.

На пороге, в полном инквизиторском облачении стоял Верховный инквизитор. С привычно нечитаемым выражением лица он осмотрел меня с ног до головы и, подойдя ближе, бесцеремонно вложил в мои руки комок ткани. 

— Переоденься, — бросил он приказным тоном.

— У-уже пора? — пробормотала я, чуть придя в чувство. — Разве на казнь забирают не на рассвете?

Одиум хмыкнул.

— Верно. Но у нас с тобой другое расписание, дорогая невеста. 

— Я вам больше не невеста, — процедила я сквозь стиснутые зубы и со значением качнула головой: — Отвернитесь.

Одиум хмыкнул снова, в этот раз насмешливо и почти по-юношески, но все-таки с демонстративной неторопливостью переступил с ноги на ногу и встал ко мне широкой спиной. Искушать судьбу не следовало, так что я кинулась переодеваться. Правда, задуманная мной ретивость в исполнении не воплотилась в жизнь: воспаленные от холода руки больше напоминали неподвижные заржавелые крюки, чем способные на чудеса человеческие конечности.

С большим трудом я размотала тугой узелок из плотной, добротного вида ткани, оказавшейся хорошего качества плащом, и затем подхватила вывалившееся на скамейку платье. И чуть не расплакалась от совершенно постыдных радости и облегчения.

Шерсть. Мои обожженные пальцы касались настоящей, плотной и теплой, шерсти. После нескольких суток в камере, где всегда было холодно и сыро и где мне так и не посчастливилось сменить насквозь вымокшее платье хотя бы на арестантскую робу, я была готова разрыдаться от одной только мысли об облачении в сухую, способную согреть одежду.

— Ошибаешься. — В установившейся в камере на пару мгновений тишине вдруг прозвучал голос Одиума.

От испуга я подпрыгнула и растерянно застыла в наполовину расстегнутом платье. Блаженное ощущение тепла уже разливалось по моей коже, отупляя сознание и вызывая сонливость. Про Одиума, находившегося всего в паре метров от меня, я успела позабыть.

— Ч-что?

— Ошибаешься, — повторил он, не пошевелившись и не обернувшись. Мощные, слишком уж раздавшиеся вширь плечи поднимались и опускались, согласно спокойному дыханию их обладателя, почти вводя в транс ритмичностью картины. — Ты все еще моя невеста.

Последняя его фраза вывела меня из ступора. Я, как могла, принялась застегивать пуговицы на платье, не желая оставаться уязвимой в присутствии Одиума. С каждым его словом мое положение становилось все менее понятным.

— О чем вы? Свадьба не состоялась, меня казнят на рассвете. Я вам не невеста. И, — я быстро накинула на себя плащ, — можете повернуться обратно. Я одета.

Секунду спустя меня с головы до ног осмотрели чуть прищуренные, однако все еще не содержавшие никаких эмоций глаза. Только сейчас, устроив ответный осмотр, я заметила, что Одиум был без вирги — немыслимое дело для инквизитора. Даже Верховного. Колдовать без вирг их братство не умело и не могло.

— Тебя не казнят, — известил меня Одиум со снисходительным видом: мол, могла бы уже догадаться, дурочка, что новую одежду будущей кучке пепла никто выдавать не станет: расточительно. — Плохая новость: тебе придется выйти за меня замуж. Примерено… — Среди бесчисленных складок инквизиторской мантии он легко выловил свисающие на золотой цепочке часы и покосился на циферблат: — Через час. Так что идем.

Прежде чем я успела открыть рот, на мое плечо легка сильная мужская рука и, не церемонясь, поволокла меня вперед. Темная камера внезапно осталась позади. В тускло освещенном коридоре даже дышалось как будто проще. Свободнее. 

— Я не хочу за вас замуж! — зашептала я с возмущением, как только сумела сделать глоток воздуха и почувствовала под ногами твердость пола. — Я… я отказываюсь!

Одиум даже не оглянулся и продолжил в том же темпе тащить меня по коридору, в котором, на удивление, не было ни души. Куда делись дежурные?

— А я не даю тебе выбор, — ответил он c непоколебимым равнодушием. — Даже между костром и замужеством. Нас обвенчают через час в независимости от твоих желаний, дорогая невеста.

— Я ведьма! — Аргумента сильнее было не найти. — А вы Верховный инквизитор. Мы не можем пожениться! Король…

Одиум не дал мне договорить:

— В твоих интересах, чтобы король никогда не узнал, что на костре сгорела не ты, — отчеканил он, взмахом руки открывая внезапно появившуюся в стене дверь и почти закидывая мое тело внутрь образовавшегося прохода, — так что кричи-ка поменьше.

Едва Одиум зашел следом, дверь захлопнулась, отрезая нас от тюремного коридора и оставляя в кромешной тьме.

— На костре сгорит кто-то вместо меня? — прошептала я с ужасом.

Двинуться с места не было сил. Неужели… неужели Одиум вот так просто отправит на костер какую-то другую девушку, чтобы скрыть мою пропажу?

Меня закачало, и я безвольно привалилась к оказавшейся совсем рядом каменной стене. Ног будто не было. Я не могла идти.

 Одиум, вынужденный остановиться позади меня, выругался. Один удар сердца спустя тьму разрезала вспышка огня, и я заморгала.

— А если и так? — спросил все еще мой, как недавно было обозначено, жених. Даже затуманенным от ужаса и слабости сознанием я не могла не заметить внезапно проявившегося в его облике интереса. — Пойдешь обратно в камеру?

На подрагивающих от внутреннего ужаса ногах я выбралась из кареты,  с опаской озираясь по сторонам, и неуверенно ступила на выложенный брусчаткой тротуар. Главное архитектурное достояние столицы — собор святого Ботилда — уже ждал нас вместе с толпой скучающих горожан у дверей. 

— Невеста! — прокричал кто-то в толпе, и я невольно вздрогнула. — Невеста прибыла!

Остроконечные пики собора, сегодня казавшиеся особенно грозными и устрашающими, насквозь пронзали нависшие над нами тучи. Предзнаменование или нет, но предположительное место моей скорой смерти определенно имело мрачный вид. 

— Эмилия, шевелись! — Меня бесцеремонно, пусть и неявно для чужих глаз, коих сейчас хватало, пялящихся на нас с соборной лестницы, пихнули в спину. — Что ты застыла?! 

— Простите, госпожа Лабид, — выдавила я сквозь зубы и покорно отступила вправо, дабы не закрывать собой выход. 

— Какая же ты нерасторопная! — продолжила причитать она, пока медленно, по одной части тела за раз, выталкивала себя из тесной кареты наружу. — Думаешь, твоему мужу понравится подобное поведение? Фергус — человек дела и наверняка не теряет зри ни минуты, а ты!.. — Госпожа Лабид наконец встала рядом со мной, тяжело дыша и поправляя полы богатого платья. 

Как же сложно было лишь молча кивнуть в ответ! 

Не огрызнуться и не заметить, что именно речи моей бабушки (единственный ее титул, о котором мы обе предпочитали не вспоминать) отняли у нас уже несколько столь драгоценных минут. И уж тем более не сообщить ей, а заодно и ее супругу — и вовсе лишь сейчас соизволившему выйти из кареты, — что мнение моего жениха о чем угодно на этом свете не имеет для меня никого значения. 

— Идем, Эмилия. — Господин Лабид протянул мне согнутую в локте руку. Его неприязнь ко мне не могла скрыться даже за безупречно безучастным выражением лица — маска, в которой он обычно разгуливал в кругу себе подобных. — Негоже Верховному инквизитору ждать какую-то девчонку. 

В отличие от господина Лабида я даже не попыталась изобразить хотя бы подобие вежливого равнодушия или намек на родственную привязанность. Вот уже несколько минут — с тех пор, как доставившая нас к собору карета осталась позади, — ни он, ни его жена не имели возможности причинить мне вред и наказать за непослушание. Впрочем, радоваться было нечему: у алтаря я либо повстречаю нового хозяина, либо, что намного вероятнее, смерть. 

Участь рожденных в Венефии ведьм последние полвека была крайне незавидная — скорый театрализованный суд и после — заботливо организованный Инквизицией костер. Стоило ли говорить, что мне повезло так, как не везло ни одной другой ведьме? Я дожила до совершеннолетия, сумев не привлечь к себе внимание властей, только чтобы стать невестой самого Верховного инквизитора и наверняка умереть от его руки прямо у алтаря. 

Ничего романтичнее нельзя было и придумать. 

— Выпрями спину! — прошипела позади меня госпожа Лабид, когда мы остановились перед высокими дверьми собора. — И не опозорь нас, ради всего святого!

Я едва не рассмеялась, услышав ее последние слова. Если сегодня мне не удастся избежать гибели, то моим опекунам — грандиозного, неведомого им прежде позора. Жаль, что насладиться этим зрелищем я уже не сумею. 

— Ни за что, бабушка, — почти пропела я, бросая на нее, тут же поджавшую губы, прощальный взгляд — лукавый и полный обещаний. 

Раздался торжественный звон и двери собора открылись. Тут же мой взгляд устремился вдаль, к алтарю, где стояли две мужских фигуры — одна в светло-золотой мантии священнослужителя и другая, наводящая на меня ужас даже на расстоянии нескольких метров. Высокая, мощная, облаченная в черные одежды Инквизиции. 

Фергус Одиум. Старший сын короля Венефии. Верховный инквизитор. Мой жених. Мой будущий палач. 

Не знаю, каким чудом у меня получалось идти вперед спокойным и уверенным шагом, а не плакать, повиснув на локте господина Лабида, и умолять о милосердии. О спасении. 

Наверное, я слишком хорошо понимала, что всем присутствующим на этой свадьбе моя незавидная судьба была абсолютно безразлична. Никто не спрашивал меня, хочу ли я выходить замуж. 

Никто не спросит моего согласия даже у алтаря. Напротив, если я попытаюсь саботировать обряд венчания, меня так или иначе принудят к клятве безграничной верности мужу. Если потребуется, силой. 

Никто не станет меня спасать. 

Я обречена. Как любая другая ведьма в Венефии. 

Последние десять шагов к алтарю я проделала в полном забвении, не различая никого и ничего перед собой, не чувствуя хватки господина Лабида на предплечье, не слыша торжественных песнопений хора и шепотков глазеющего со всех сторон народа. Горло жгло тошнотой и фантомными рыданиями. Сердце билось странно, будто заранее замедлилось, зная о тщетности своих трудов. 

Мы остановились. Мистер Лабид с явным облегчением сбросил мою руку со своего локтя и занял свое место в первом ряду. Меня больше никто не держал, и, казалось, без опоры я раскачиваюсь туда-сюда, как саженец дерева на сильном ветру. Час настал. 

— Эмилия, — раздалось сверху. 

Я резко вскинула голову. Я впервые услышала голос своего жениха. 

Серые глаза Фергуса Одиума вперились в мое лицо, наблюдая и изучая, считывая все испытываемые мной эмоции. Я смотрела на него в ответ — и не потому что в самом деле испытывала хотя бы каплю интереса. Я попросту не могла пошевелиться. 

Он был молод. Старше меня, конечно, но тем не менее поразительно молод, чтобы встать во главе Инквизиции. Но взглянув в его глаза, я уже не тешила себя пусть мимолетной, но надеждой на милосердие и понимание юности — в них была равнодушная пустота. 

Он не пощадит меня. 

Под невыразительное бубнение священника, начавшего первую часть церемонии — долгое перечисление всех небесных благ и кар за праведную и, не очень, соответственно, жизнь в браке, — я искренне пыталась обнаружить в облике Фергуса Одиума хоть что-нибудь человеческое, вопреки его совсем нечеловеческой службе. Никогда прежде мне не доводилось находиться на столь близком расстоянии от представителя Инквизиции. Тем паче — Верховного. 

Реалии повседневной жизни в Венефии были таковы, что обычные граждане не сталкивались с инквизиторами, если не привлекали внимания. А именно: не были ведьмами, не казались другим гражданам чудными или подозрительными и не возмущались чем-то более серьезным, чем вкус купленных на центральном рынке овощей. 

Мои опекуны госпожа и господин Лабид свято блюли каждое из этих правил и нередко рассыпалась в восторгах перед Инквизицией, что, цитирую: «спасла нас всех». Однажды, не сумев вовремя прикусить язык, я вслух поинтересовалась, отчего же нас спасли — и провела следующие три дня на воде и хлебе. Аргументированные споры в доме Лабид были запрещены. 

Секунды шли одна за другой, но я продолжала смотреть на Одиума, не имея сил опустить глаза к полу, как полагалось поступить всякой хорошо воспитанной, покорной невесте. Если мне суждено сегодня попрощаться с жизнь, то так тому и быть. С чувством собственного достоинства я, однако, расставаться не собиралась ни при каких обстоятельствах. 

В ответно направленном на мое лицо взгляде серых глаз больше не было фокуса и сосредоточенности. Одиум смотрел сквозь меня, будто уже выяснил все, что хотел, и не пытался узнать ничего кроме. Ожидаемо, его не интересовала не только моя личность, но даже мое физическое воплощение. 

Бездонно-черная ткань инквизиторской мантии обволакивала его высокую, широкоплечую фигуру как заклубившаяся вокруг плотным вязким дымом тьма. Огромный капюшон, обычно скрывающий лица инквизиторов от посторонних, сейчас свисал сзади штормовым облаком — вероятно, даже Верховный инквизитор не имел права прятать свою личину во время обряда венчания. 

Волосы у Одиума тоже были черные (как прозаично!) и коротко стриженные. Густые брови казались обманчиво расслабленными, но я была готова поклясться, что каждая мышца на его лице оставалась напряженной вопреки явленной окружающим безэмоциональной маске. Жесткий взгляд, длинный ровный нос, сжатые в тонкую линию губы, мощные заостренные скулы — все в нем ощущалось опасным даже без прикосновения. 

Фергус Одиум навевал ужас. Ничего в нем не напоминало о его другом, кровном статусе — титуле принца и будущего короля. 

И, сколько бы я не ломала голову, понять, почему наследник престола был готов стать во главе Инквизиции, мне не удавалось. Как и найти объяснение нашей внезапной помолвке. 

Еще три недели назад ни о какой свадьбе с моим непосредственным участием в роли невесты, не было и речи. Сколь бы отчаянно господин и госпожа Лабид ни мечтали о возможности выдать меня замуж с хорошей для себя финансовой и социальной выгодой, завидные холостяки Венефии предпочитали обходить их невзрачный особняк на одной из центральных улиц по широкой дуге. 

Причина на то имелась вполне основательная: среди моих близких родственниц встречались ведьмы. Ни одна уважаемая венефианская семья не стала бы бросать тень на свое имя и привлекать более пристальное внимание инквизиторов. С раннего детства я привыкла к отчуждению горожан, опасавшихся как гипотетически присутствующей во мне склонности к магии, так и моей запятнанной репутации. 

Тем поразительнее казалось появление Фергуса Одиума на пороге дома Лабидов. Обладательница скромной родословной — в части титулов, — и ужасно нескромной — в части количества магических преступлений на одну фамилию, я категорически не годилась в жены будущему королю, с которым мы, к тому же, ни разу не встречались. Да и не встретились бы никогда.

Поэтому внезапно оглашенное упивающемся от самодовольства господином Лабидом известие о моей помолвке с принцем не произвело на меня ни малейшего впечатления. Я давно привыкла к странным, часто напоминающим выдумки сумасшедшего издевкам моих опекунов и сочла эти слова очередной подколкой. На худой конец — бредовой мечтой, порожденной тщеславием и жаждой хотя бы крошечного кусочка власти. 

Верховный инквизитор и — что важнее, — принц не мог избрать в жены меня. Даже будь это правдой, Фергус Одиум прежде всего оставался поданным короля Блазиуса Священного — главного противника ведьмовства в Венефии. Брак с со мной, до десяти лет прожившей с ведьмой — затем приговоренной Инквизицией к казни, — никогда не получил бы благословения. 

Однако моя непоколебимая убежденность, подкрепленная неоспоримыми аргументами, обрушилась уже на следующий день. Собственными, распахнутыми в ужасе и неверии глазами я через окно наблюдала появление Одиума на крыльце особняка. В сопровождении свиты из двух инквизиторов неведомого ранга, он нанес господину Лабиду повторный визит и покинул дом через четверть часа, не удосужившись даже взглянуть в мою сторону. 

Вопросы, ответить на которые могли, но не желали, мои опекуны, терзали меня вот уже три недели. 

Почему я? 

Как вышло, что король одобрил этот брак? 

Что мне делать? 

Пожалуй, на последний вопрос ответить было легко: ничего. Я ничего не могла поделать. Ни сбежать прочь, ни отказаться от брака, ни скрыть свой магический дар. 

Неоценимая жертва тети Лорайн обещала кануть в небытие уже через пару минут. Именно в соборе святого Ботилда находился главный артефакт Инквизии — Око чистоты. И обмануть его не удалось еще ни одной ведьме. 

— Госпожа Эмилия Эспер. — Сухой голос священника стал громче и торжественнее, мощнее. — Прежде чем мы продолжим, мы обязаны удостовериться в чистоте ваших помыслов. Сделайте два шага вперед и опустите ладони в чашу Ока. Не волнуйтесь, это не больно. Ничем не отличается от прошлых проверок менее сильными артефактами. Вы не ведьма, Око не причинит вам вреда. 

Мир передо мной закружился. Сердце подпрыгнуло к горлу, заходясь в ужасе и панике, мышца лица онемели, руки и ноги превратились в ледяные отростки, неподдающиеся контролю. 

«Вот и все», — билась мысль внутри моей головы, как жестоко брошенная в клетку дикая птица — суматошная, смертельно испуганная и неистово рвущаяся на свободу. — «Верховный инквизитор убьет меня прямо у алтаря, едва Око даст присутствующим понять, кто я есть на самом деле». 

Не чувствуя не единой мышцы в собственном теле, я-таки умудрилась сделать  последние, отделавшие меня от верной погибели шаги к артефакту. Простая на вид серебряная чаша сияла в огнях развешенных над соборными сводами светильников, переливаясь и искрясь и будто чуть дрожа от заключенной внутри нее мощи. 

Пройдя за двадцать один год своей невеселой жизни многочисленные проверки на магический фон и на каждой из них получив статус «способность к ведьмовству отсутствует», я в конце концов растеряла все везение и таки повстречалась с Оком чистоты вопреки заветам тети Лорайн, заклинавшей меня никогда и ни за что на свете не приближаться к единственному артефакту, от которого ведьмам не было защиты ни с пробужденным, ни с усыпленным даром. 

«Око работает иначе», — объясняла она поспешно, уже понимая, что совсем скоро за ней явится Инквизиция и защитить меня — тогда десятилетнюю девчонку, — будет некому. — «Оно не реагирует на активный магический фон, что окружает всякую практикующую ведьму. Так работают современные, довольно слабые артефакты. Око создано сильнейшим магом из Первых инквизиторов и разрушает любые чары и заклятия. Его не обмануть моим проклятьем, Эми. Если ты когда-нибудь коснешься Ока, твоя магия проснется мгновенно. Не приближайся к нему!» 

Задыхаясь от ужаса, я окинула пространство вокруг мутным взглядом, словно еще надеялась отыскать лазейку на спасение. Рядом со мной были только Одиум и священнослужитель, и на их лицах, казалось, отражалось раздражение на грани злости: этап проверки — обычно секундное дело, — непозволительно затянулся. 

Совсем скоро один из них вмешается и опустит мои ладони в чащу Ока силой, чего нельзя было допускать ни в коем случае. Ибо я до сих пор была намерена хотя бы попытаться… сбежать.

Конечно, шансы на успех равнялись нулю, пусть на свадьбе, словно на мою удачу, не появился ни король с многочисленной стражей, ни отряды Инквизиции, но что еще мне оставалось делать?

Молча принять свою ничем не заслуженную смерть от рук Одиума? Да ни за что на свете! 

Решившись, я резко опустила ладони в чашу и — спустя одно бесконечное мгновение покоя и абсолютной тишины, — закричала от боли. Око вспыхнуло Священным огнем — тем самым, что «очищал» от магии, убивая свою жертву прямо в процессе. 

— Ведьма! — выдохнул священник, отшатываясь от меня, как будто в эту секунду, с обгорающими руками и потерянным от боли рассудком, я могла представлять для него угрозу. 

Вокруг загрохотали деревянные скамьи — наверняка суеверный народ уже бежал из собора на улицу. Чей-то заунывный вопль даже оказался громче моего, и я неожиданно опомнилась. Ровно в ту же секунду, когда Одиум сделал широкий шаг в мою сторону. 

С раздирающим горло стоном я вытащила охваченные пламенем руки из Ока и, не придумав ничего лучше, толкнула чашу вниз. Еще не потухший внутри нее огонь вдруг перекинулся на Одиума, вмиг расползаясь по поверхности его мантии и быстро прожигая ткань насквозь. 

Я попятилась, не зная, куда бежать, и не в силах отвести от Верховного инквизитора глаз. Рухнув на колени от боли, но не проронив ни звука, Одиум пытался сбить с себя пламя, но то не поддавалось, ведь ему было, что «сжигать»: магия инквизиторов была ничуть не чище магии любой ведьмы. 

— С-стой на месте, — процедил он сквозь крепко стинутые зубы. 

— Ни за что, — вырвалось у меня, прежде чем я осознала, что открываю рот и что-то говорю. 

Разрушая мое забытье, рядом завопил священник, и я оглянулась: алтарь и пол вокруг нас тоже занялись огнем. Последние люди с криками и толкотней вылетели из собора на улицу. Путь был свободен. 

Я бросилась прочь, даже не замечая, что уже не горю, а в моей душе впервые за двенадцать лет снова поет свои песни магия. 

На мало впечатляющей размерами площади перед собором святого Ботилда еще голосил перепуганный народ, спешно оборачивающий ко входу согнутые спины и бегущий куда подальше. Руководствуясь инстинктом, я, было, двинулась за остальными, пока не опомнилась: среди горожан, что скоро успокоятся и побегут назад, уже с кочергами и фонарями, правда, озаботившись появлением Инквизиции перед ними, мне находиться стоило в последнюю очередь. Но где можно спрятаться? 

Боль в обгоревших руках, нестерпимая и усиливающаяся с каждой секундой, вовсе не отрезвляла, не добавляла ясности уму и никоим образом не ускоряла процесс изобретения идей для выживания. Напротив, все мое существо было сосредоточенно на на ней и покорено ею. В моих мыслях не было ничего, кроме этой боли. 

Пару десятков секунд, показавшихся мне непозволительно затянувшейся вечностью, я металась по площади, не смея избрать направление. Людей вокруг больше не было, и вместе с ними исчез шум. В грянувшей внезапно тишине я наконец поняла, что мой единственный шанс на спасение лежит через раскинувшиеся позади собора парк и кладбище, плавно переходящие в дикий лес. Туда я и бросилась, молясь всем известным богам, но ни мгновения не веря в успех, пусть обстоятельства продолжали складываться скорее в мою пользу, чем нет. 

Обычно свадьбы, тем более свадьбы знати, проводили в новехоньком храме, отстроенном к тридцатилетней годовщине возвращения Инквизиции в Венефию и расположенном прямо на центральной площади. Постигни мое бракосочетание та же участь — и я никогда бы не убежала дальше крыльца. К счастью, по неведомой мне причине Одиум изъявил желание венчаться в соборе святого Ботилда — древнем сооружении на окраине столицы. 

Быстро преодолев прогулочный парк, я побежала через старое, полуобветшалое кладбище. Иногда длинный подол моего свадебного платья цеплялся за шершавые каменные надгробья и растущие повсюду сорняки, иногда мои ослабевшие ноги запинались за торчащие из земли кочки и коряги, и пару раз мне довелось упасть на колени и ободрать обожженную на ладонях кожу.  

Едва оставаясь в сознании от боли и страха, я упорно двигалась вперед и отчаянно надеялась на то, что не оставляю позади себя следов — обрывков кружева, отпечатков шагов на полусырой после ночного дождя земле и капель крови. Перед глазами стояла пелена, закрывающая мне видение внешнего мира, в ушах гудело, и было не разобрать, что происходит вокруг. Я то и дело огладявалась назад, только бы удостовериться в отсутствии погони, и затем обязательно запиналась о выступ почвы и падала. Вновь и вновь. 

Наверняка от моего роскошного платья, присланного мне Одиумом накануне — подарок скорее принца, чем Верховного инквизитора, — не осталось ничего, кроме грязных лоскутов. Впрочем, оценить состояние собственного наряда в эту самую минуту я была не в состоянии. 

Сшитое из шелковой ткани цвета ясного утреннего неба, обрамленное изысканными кружевами вдоль выреза на плечах и по краю подола, сегодняшним утром оно послужило мне единственной маленькой радостью, последним уколом в самолюбие и жадность Лабидов. Не потратившие на мое содержание ни одной лишней копейки, они ни за что на свете не купили бы мне подобного платья. Даже для моей свадьбы с наследником престола. 

Будь на то их воля, подарок Одиума не покинул бы пределов дома. Однако мои опекуны были скупыми и трусливыми приспособленцами, но никак не идиотами, поэтому, кривя губы и хмуря брови, этим утром госпожа Лабид пристально наблюдала за тем, как я самостоятельно облачаюсь в платье (слуг для меня не имелось), чем доставила мне несколько приятных минут. 

Об этим минутах я вспоминала теперь, несколько часов спустя, пока продиралась сквозь густые заросли леса, чья близость с кладбищем, вероятно, и послужила его полнейшей одичалости: здесь не было ни тропинок, ни вырубленных деревьев, ни тем более дороги. Шаг мой замедлялся с каждой минутой — как от усталости, так и от невозможности идти быстрее по встретившемуся вскоре бурелому.  

Головокружение мешало двигаться прямо и к тому же путало мысли. Я уже слабо понимала, сколько времени минуло с тех пор, как вспыхнуло Око чистоты. Не отдавала я себе отчета и в том, не хожу ли сейчас кругами. Лес казался беспроглядным со всех сторон и столь же неразличимым. 

Дрожь в теле, замерзшем и ослабевшем от бесконечного бега и ужаса, стала до того сильной, что у меня уже не получалось обхватить себя за предплечья — ладони, боль ожогов на которых больше не чувствовалась, попросту скрывались вниз. Ноги совсем не слушались: теперь большую часть пути я тратила на попытки подняться после очередного падения, а не на продвижение вглубь леса. 

Вскоре силы покинули меня окончательно. В незаметно опустившихся на лес сумерках было еще труднее ориентироваться и различать препятствия на пути. Осмотревшись и не приметив никакой значительной разницы, я прислонилась к стволу ближайшего дерева и медленно сползла вниз, к огромным, наполовину проступающим сквозь землю корням. 

Тело, потяжелевшее и смертельно уставшее, казалось мне неподъемным. Я знала, что уже не смогу встать и пойти дальше. Даже если здесь ровно в это мгновение появится Инквизиция. 

Закрыв глаза, я очень быстро провалилась в небытие. 

— …Да она это! Говорю тебе. — Чей-то полный запала и возмущения голос медленно пробивался в мое полусонное сознание. Еще не расставшись со сладким забытьем до конца, я уже все лучше и лучше разбирала чужие, обращенные не ко мне слова. — Ее по всему городу Инквизиция ищет! — Я вмиг похолодела: с упоминанием Инквизиции в голове у меня резко замелькали картинки из недавнего прошлого. 

— Пусть ищет, — ответил спокойно второй голос — тоже женский, но низкий и бархатный. — Или ты ее сдать хочешь? 

Я встрепенулась, невольно издав испуганный писк, и попыталась подняться. Руки обожгло острой болью, и тело мое ухнуло обратно на жесткую постель. Я часто заморгала, стараясь прояснить мутную пелену перед глазами. От ужаса грудь сдавило, как плохо зашнурованным корсетом. Несколько секунд сделать вдох не представлялось возможным.

— Вот же ж! Разбудили. — Раздался шорох тяжелых шагов, и вскоре надо мной склонилась чья-то округлая фигура в сером неприметном платье и бордовой, видавшей лучшие дни шали. — Что, очухалась, девонька? — поинтересовалась у меня не то насмешливо, не то с сочувствием женщина лет, наверное, шестидесяти: определить, что за выражение читалось сейчас на испещренном тонкими морщинами лице с ясными и пытливыми карими глазами и чуть приподнятым кверху уголком губ, было затруднительно. 

— Давно я… — Мне пришлось откашляться, чтобы избавиться от режущего горло хрипа, — тут? 

Прежде чем женщина рядом со мной успела произнести хоть слово, до нас долетел другой женский голос: 

— Да уж дольше, чем положено. — В дверном проеме возникла девушка с длинными золотистыми волосами и в похожем сером платье, что смотрелось на ее высокой статной фигуре уродливым мешком. Выглядела незнакомка на года три-четыре младше меня; на красивом лице сверкали недовольством большие круглые глаза, а тонкие красные губы кривились от явной досады. — Ты как нас нашла? 

— Ч-что? — просипела я, продолжая переводить взгляд с одной своей собеседницы на другую, не имея ни малейшей возможности осмотреться вокруг и понять, куда меня угораздило попасть. — Я никого не искала, просто убегала от… 

— Инквизиции, — подсказала она, фыркнув на мою неудачную попытку замолчать правду. — Мы в курсе. Женишок твой скоро брусчатку носом рыть станет, только бы тебя найти. А ты так удачно заглянула к нам на… шабаш! 

— Руфина! — Прозвучало справа от меня с предостережением.  

— Шабаш?.. — выдохнула я, обмерев. — Вы ведьмы?

— А тебе какое дело? Жениху рассказать хочешь? 

— Руфина, хватит. — На этот раз интонация старшей незнакомки была безапелляционной. Девушка замолчала и уставилась на меня, поджав губы. — Сама языком треплешь больше, чем положено. Я Сильвия, — представилась она, теперь обращаясь ко мне. — А ты кто будешь? 

— Эмилия, — пробормотала я неуверенно, не сразу решив, стоит ли называть свое полное имя. Однако ложь не имела смысла: Руфина и Сильвия, кем бы они ни были, уже прекрасно знали, что Инквизиция разыскивает именно меня. — Эмилия Эспер. 

Тонкие, наполовину седые брови Сильвии устремились вверх. 

— Эспер? — переспросила она, и я кивнула. — Лорайн Эспер — тетка твоя? 

— Да, — подтвердила я растерянно, с трудом поспевая за движением разговора. — Но откуда вы… 

— Лорайн училась на моем факультете, — перебила меня Сильвия. — Уж не знаю, что тебе известно, девонька, но были времена, когда магию преподавали вполне законно. 

Удивление, почти выплеснувшееся в восторг, едва не стало причиной новой боли: забыв об обожженных руках, я снова попыталась сесть на кровати, но была вовремя остановлена раздраженным восклицанием Руфины: 

— Да лежи ты, ради всего святого! Я не буду менять свежие повязки, только потому что у тебя шило в одном месте. 

— Руфина, прекрати грубить, — потребовала Сильвия. — Можно подумать, ты сама воплощение спокойствия. 

— А это здесь ни при чем. — Похоже, у Руфины всегда и на все имелось готовое возражение. И не одно. — Это не я с Верховным связалась, как последняя дура. 

— Я не…— Промолчать теперь я не могла, однако и тут мне не дали договорить. 

— Думаешь, у нее выбор был? — уточнила Сильвия спокойно. — Забыла, в какие времена живешь? 

Я бросила на свою неожиданную защитницу благодарный взгляд. С каждой минутой личность Сильвии казалась мне все более интересной и достойной. Даже первоначальный страх, вызванный явным перевесом сил в пользу незнакомых мне ведьм, куда-то подевался. Сильвия производила впечатление благородной и рассудительной женщины, не способной на подлость.

Увы, Руфину ее аргументы ничуть не убедили. 

— Да лучше умереть, — выпалила она с жаром в голосе, — чем замуж за инквизитора выйти! Я бы уж точно умерла! 

— Ты-то конечно. — Сильвия покачала головой. — Языком молоть — это не кровь себе пускать. Сядь и помолчи, если помогать не хочешь. — Она вновь склонилась на до мной и, взяв мою обмотанную бинтами руку в свои ладони, начала разматывать повязку. 

— Так вы преподавательница? — задала я наконец свой вопрос, усердно стараясь не смотреть на раны и не дергаться от боли. 

Сильвия, внимательно изучавшая мои ожоги, отстраненно кивнула.

— Была ею, да. Работала в Академии ведьмовства. 

— Ничего себе… — выдохнула я, не скрывая собственного благоговения. Мне, с десяти лет живущей в полной изоляции от магии, столкновение не просто с ведьмой, но с преподавательницей из разрушенной Академии казалось чудом. — Как… как вы уцелели?

Сильвия вскинула на меня удивленно-одобрительный взгляд: 

— Ты, значит, не совсем пропащая? — На моем лице наверняка отразилось непонимание, потому что Сильвии пришлось пояснить: — Знаешь, что было в прошлом? И я не про королевские россказни, разумеется. 

Облокотившаяся о дверную раму Руфина напомнила о себе громким фырканьем, явно демонстрирующим ее отношение к нашей продолжающейся беседе.

— Ба, хватит с ней разговаривать! — возмутилась она обеспокоено. — Кто знает, что и кому она потом разболтает.

— Я никому ничего не расскажу, — отрезала я, отказываясь мириться с очередным обвинением невзлюбившей меня Руфины. 

— Ну-ну, — буркнула она и, развернувшись, вышла из комнаты. 

Я посмотрела на Сильвию, но она лишь вздохнула и ответила мне приглашающим к возобновлению разговора взглядом. Сама она еще была занята наложением свежих повязок на мои обожженные руки. 

Прямота, с которой Сильвия только что говорила о событиях, что едва ли упоминались в венефианском обществе, если то была не проповедь в храме, ошарашивала до растерянности. Мне стоило больших усилий сказать правду вслух:

— Я мало что знаю. Больше догадываюсь. 

Когда я была совсем девчонкой, тетя Лорайн отвечала на мои постоянно возникающие вопросы исключительно шепотом и не вдавалась в подробности, то ли опасаясь, что мои исключительные познания однажды всплывут не к месту, то ли оберегая мою детскую душу от полноценной правды. После ее казни мне, обреченной на жизнь в доме Лабидов, было некого расспросить о большем. Одно я знала наверняка: сболтни я лишнего среди местных слуг и обитателей особняка — и Инквизиция явится за мной в тот же день. 

— Ну, — вздохнула Сильвия тяжело и, покончив возиться с моими руками, опустилась на стул рядом с кроватью, — уже лучше, чем ничего. Возвращаясь к твоему вопросу: мне помогли бежать. Когда Инквизиция явилась в Академию и устроила там погром с задержанием всего преподавательского состава, я успела скрыться. Так и живу. До сих пор. 

— А остальные? — вырвалось у меня невольно. — Почему не бежали ваши коллеги? 

В ответ Сильвия поджала губы и грустно покачала головой. 

— Одни не знали, куда и когда бежать, другие до последнего считали, что ничего плохого с ними не произойдет. А я не могла никого предупредить — в Академии были и те, кто сотрудничал с Инквизицией. 

— Но… зачем? Зачем помогать тем, кто тебя ненавидит? 

— Чтобы сохранить себе жизнь и власть, конечно. Ты как думаешь, — теперь Сильвия смотрела на меня снисходительно, — откуда у инквизиторов магия? Вся эта чушь про священные силы, дарованные богами для истребления зла, — всего лишь мишура. Инквизицию, канувшую в небытие почти на триста лет назад, возродили обычные мужчины с помощью продавшихся магов — ведьмаков, как их вообще-то называли раньше, — тех самых, что тогда правили Венефией наравне с ведьмами. Наша магия одинакова. Причина лишь в том, что некоторым людям хотелось больше власти. И они нашли способ ее себе добыть. Блазиус, будь он проклят, знал, как проложить себе путь к трону. 

— Король Блазиус?— нахмурилась я, недоумевая. — Разве не Правящий совет избрал его королем? 

Сильвия хрипло рассмеялась. 

— Не будь наивной, Эмилия. — В ее голосе нельзя было уловить и капли веселья. — В Венефии нет человека более одержимого жаждой власти, чем Блазиус. 

Дорогие читательницы, предлагаю вам взглянуть на один из вариантов визуала Эмилии в свадебном платье. Что думаете?)) 
P.S. Новая прода ждет вас на следующей страничке!