Невеста из свинарни для дракона

Жар от камина лизал ему спину, но внутри Арвида стояла вечная мерзлота. Не просто холод — ледяная, точащая пустота, которая выедала его изнутри, как ржавчина железо. Кости ломило, будто их вымачивали в уксусной кислоте, а в висках стучал назойливый, больной пульс — отголосок чужого сердца, бившегося в такт с его собственным. Нет, не сердца. Паразита. Так он думал о яде. Это была не отрава в простом смысле слова, а нечто живое, магическое, чужеродное. Свинцовые корни чужой воли, которые три года прорастали сквозь его суть, душили его драконью природу, превращая её в больную, загнанную в угол тень.

 Иногда ему казалось, что под кожей шевелятся не его мускулы, а эти самые липкие, чужие щупальца. Он стоял, уперев ладони в резной мрамор камина, и делал вид, что греется у огня. Пламя отбрасывало на стены гобелена гигантские, неверные тени, похожие на пляшущих демонов. Или на драконов в агонии.

— Эта… деревенщина? Ты с ума сошёл, Арвид! У неё, я готов поклясться, за ушами шевелится живность, а из-под ногтей земля поколениями не выводилась! — Гортен не кричал. Он шипел, как разозлённый уж, и каждое слово было отточенным клинком, направленным прямо в больное место. — Ты, наследник Кровавого Солнца, последний чистокровный дракон этой земли, пойдёшь на поклон к какой-то… пастушьей вши?

Принц Арвид не повернулся. Он был слишком занят, пытаясь уловить его снова — тот самый запах. Он пришёл к нему прошлой ночью, сквозь кошмар и жар: тонкая, как лезвие, нить на севере. Горьковатая, как полынь на рассвете. Пряная, как коренья. И под ней — нота, от которой сжалось что-то глубоко внутри, в том месте, где когда-то дремал огонь. Сладкая, тёплая, как мякоть спелой сливы, нагретой солнцем. Но главное — чистая. 

Первозданно чистая, как вода из глубочайшего родника, как первый вдох. Это была магия, но не та, что в заклинательных книгах или в жезлах придворных волшебников. Это была её противоположность. Антитеза тому липкому, паразитарному мраку, что разъедал его изнутри. Его измученная суть рванулась к этому запаху, как к спасительному берегу, а яд внутри него взвыл и сжался, будто почуяв угрозу.

— Она пахнет магией, — проговорил он наконец, и собственный голос показался ему чужим, хриплым от напряжения. — Дикой, чистой и живой. А в твоих речах, Гортен, последние три года, пахнет страхом и ложью. И тлением. Заткнись.

В комнате повисла тишина, густая и липкая, как смола. Даже потрескивание поленьев звучало оскорбительно громко. Гортен, человек с лицом учтивого кровопийцы и манерами придворной змеи, медленно выдохнул.

— Лекари говорят, что тебе остались недели. Или даже дни, — его голос стал сладким, почти сочувствующим. — И ты вместо того, чтобы просить помощи у столичных магов или искать эликсир в архивах предков, слушаешь… нюх? Драконий инстинкт, который довёл твоего отца до безумия?

Арвид резко обернулся. Движение вышло резким, неловким, и мир на секунду поплыл перед глазами. Он схватился за каминную полку. В глазах потемнело, и он увидел не гневное лицо советника, а отражение в огромном, почерневшем от времени зеркале напротив. Призрак. Бледное лицо с резкими, слишком чёткими скулами, под глазами — фиолетовые тени, будто его били кулаками. Губы, похожие на две тонкие, бледные ниточки. И глаза… золотые зрачки, наследственный признак, тусклые и мутные, как старые монеты. Ничего от дракона. Одно лишь жалкое подобие человека, медленно растворяющегося в собственной немощи.

— Мой отец, — прошипел Арвид, и на мгновение в его глазах вспыхнул тот самый огонь, — сошёл с ума от одиночества и яда, который лили ему в вино верные слуги. Как и мне. Разница лишь в том, что я знаю источник. И знаю, что никакой эликсир из архивов меня не спасёт. Он лишь накормит паразита. Спасёт только... нечто, способное его растворить. Новая кровь. Та, что пахнет не магией власти, а магией жизни. Чистой, неудобной и дикой.

Он оттолкнулся от камина, заставив себя выпрямиться во весь рост. Он был всё ещё высок, всё ещё строен под тёмно-бордовым камзолом, но это была худоба истощения, а не сила. Он шагнул к Гортену, превозмогая головокружение и противный шепот яда в ушах, умолявшего остаться, сдаться.

— Ты нашёл её. Говори, где.

Гортен смерил его взглядом, полным холодного расчёта. В этом взгляде было всё: и разочарование, и злорадство, и спесь того, кто уверен, что держит все нитки.

— Северный выгон, за речкой Песенной. Деревушка Ветвистый Холм. Она пасёт там стадо старого Хагара. — Он поморщился, будто произнёс неприличное слово. — Зовут… Соля. Лет двадцати. Сирота. Брат где-то на службе. Больше о ней ничего неизвестно, потому что знать о ней нечего. Арвид…

Но принц уже повернулся к двери, накидывая на плечи тёмный, без каких-либо гербов, плащ. Каждый мускул кричал от боли, каждое движение заставляло чужеродные корни внутри него сжиматься в злобном предчувствии. Он шёл навстречу своему исцелению или окончательной гибели. Иного выбора не было.

— Если я не вернусь к закату, — бросил он через плечо, — считай, твой господин получил то, чего так желал. И можешь начинать присягать моему милому братцу.

Он вышел, не дав Гортену вставить слово. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком.

Дорога до Ветвистого Холма была пыткой. Каждый ухаб под колёсами простой, без гербов, кареты отдавался в висках тупой болью. Арвид сидел, стиснув зубы, и смотрел в окно, не видя проплывающих мимо унылых осенних пейзажей. Он сосредоточился на внутренней битве: его ослабленная воля цеплялась за образ того запаха — чистой магии, — а яд, почуяв движение к его источнику, бунтовал, вызывая тошноту и слабость. Он вдыхал. Выдыхал. Ловил запахи.

Сначала был запах самого себя — болезненный, сладковато-гнилостный, как увядшие лилии в вазе, которую забыли сменить. Потом запах кожаной обивки, пыли, конского пота от кучерского коня. Потом, когда карета миновала последнюю заставу и выкатилась на просёлок, его накрыла волна.

Запах.

Навоз. Перепревшее сено. Гнилая ботва. Дымок из труб. Пот. Земля. Просто земля — влажная, тяжёлая, пахнущая бесконечным циклом жизни и смерти. Арвида затошнило. Его драконья суть, и без того ослабленная, сжалась внутри него, оскорблённая, униженная этим грубым, густым, животным миром. Он прижал к носу платок, пропитанный дорогим нардским маслом, но оно уже не спасало. Оно пахло искусственно, трупно на фоне этой буйствующей жизни.

И тогда… тогда он уловил это.

Сначала лишь намёк. Шлейф. Горьковатый, как полынь на рассвете. Пряный, как коренья. И под ним — нота, от которой сжалось что-то глубоко внутри, в том месте, где когда-то дремал огонь. Сладкая, тёплая, как мякоть спелой сливы, нагретой солнцем. Магия. Не та, что в заклинательных книгах или в жезлах придворных волшебников. Другая. Первородная. Как вода из глубочайшего родника. Как первый вдох.

Он высунулся в окно, почти не чувствуя холодного ветра.

— Стой! — голос сорвался.

Карета остановилась. Кучер, верный старый слуга с лицом, изборождённым шрамами, обернулся:

— Ваша светлость?

— Здесь. Я пойду пешком.

— Но… ваше состояние…

— Пешком, Гарн.

Он выбрался из кареты, и мир закачался. Ноги, казалось, были ватными. Он опёрся на трость с набалдашником в виде драконьей головы, которую принёс Гарн. Трость была не для вида. Она была необходимостью. Сделав несколько глубоких, предательски дрожащих вдохов, он пошёл по краю поля, туда, откуда ветер нёс тот самый шлейф.

Поле было огромным и унылым. Стерня кололась через тонкую подошву сапог. Где-то вдали мычали коровы. И там, у старого, полуразвалившегося забора из жердей, он увидел её.

И сначала увидел не её, а быка. Огромного, красно-пегого, с рогами, способными перевернуть телегу. Животное было явно не в духе. Оно мотало головой, било копытом по земле, разбрасывая комья грязи, и глухо ревело, направляясь на кого-то, кто стоял к нему спиной.

К ней.

Она была невысокой, но не хрупкой. Одежда — простые, поношенные штаны из грубой ткани, заправленные в сапоги, и свободная рубаха, закатанная по локти. Волосы, цвет которых под слоем пыли и соломы было не разобрать, были стянуты в небрежный, торчащий во все стороны пучок. Она не убегала. Она повернулась к быку и… закричала.

— А ну-ка взял и успокоился, мешок с костями! Я тебе не твоей красный тряпкой машу, понял? В стойло, жирный идиот! Сейчас же!

Голос. Он был хрипловатым, сорванным, простуженным на ветру. Или таким от природы. В нём не было ни капли страха. Только ярость, нетерпение и абсолютная, несгибаемая уверенность.

Бык, ошарашенный, сделал паузу. Девушка (Соля, подсказала память) не стала ждать. Она схватила лежавшую на земле толстую палку, не дубину, а просто суковатую жердь, и несильно, но очень точно шлёпнула быка по мокрому носу.

— Пошёл! Марш!

И — о чудо — огромное животное фыркнуло, недовольно буркнуло и, развернувшись, понеслось прочь, к стаду, поднимая тучи пыли. Она проводила его взглядом, уперев руки в бока, потом плюнула сквозь зубы и потянулась за забытой на земле деревянной кринкой.

И в этот момент заметила его.

Арвид замер, чувствуя себя нелепым зрителем, застигнутым на месте преступления. Она выпрямилась, медленно, оценивающе оглядела его с головы до ног. Её глаза были светлыми — серыми или голубыми, сложно было понять на расстоянии. Лицо — не кукольно-прекрасным, а… сильным. Скулы, упрямый подбородок, широкий рот. И вся она была перемазана — руки по локоть в какой-то буро-зелёной жиже, на щеке сажа, на штанах прилипли солома и комья земли.

Она вытерла лоб тыльной стороной ладони, оставив новую грязную полосу, и крикнула:

— Эй, барин! Заблудился, что ли? Княжеский сортир — вон в том замке, видишь, блестит? — Она махнула рукой в сторону его родового гнезда, возвышавшегося на скале вдалеке.

Арвид сделал шаг вперёд, и земля упруго поддалась под ногой. Он почувствовал, как слабость отступает на шаг, оттеснённая жгучим любопытством и этой дикой, тянущей силой от неё.

— Я не заблудился, — сказал он, и голос прозвучал чуть твёрже. Он подошёл ближе, превозмогая отвращение к вони, которая теперь была конкретной: пот, навоз, молочная сыворотка, дым. И под всем этим — тот самый родник. — Я искал тебя.

Она скосила глаза, недоверчиво прищурившись.

— Меня? Ну дела. Я что, налог не заплатила? Иль бык тот княжескую капусту потоптал? Так он не мой, у Хагара.

— Тебя зовут Соля? — перебил он, не в силах терпеть этот поток просторечий.

Она насторожилась.

— Может, и так. А тебе-то что?

— Мне нужна твоя услуга. На месяц. В моём… доме. — Он с трудом выговорил это, избегая слова «замок».

Она рассмеялась. Звонко, грубовато, открыто.
— Услуга? Я скотину дою, барин, пол мету да навоз кидаю. У князей, поди, на это целые толпы слуг есть. Тебе меня-то зачем?

Арвид сглотнул. В горле пересохло. Он видел, как на её шее, под острым уголком челюсти, пульсирует жилка. Там же, чуть ниже уха, виднелся тонкий, почти незаметный белый шрам — старый, давно заживший. Как от пореза серпом или укуса животного. Инстинкт, тот самый, первобытный и неудержимый, дёрнулся в нём, как хищник на цепи.

— Я болен, — выдавил он, отбросив все приготовленные красивые слова. — Твоя… твоя кровь. Она может мне помочь. Всего несколько капель. Каждый день. Месяц. Я заплачу. Гору золота.

Он протянул руку, показывая размер воображаемой «горы». И его взгляд снова прилип к тому шраму. К той жилке. К самой её плоти.

Она отшатнулась, её брови полезли под чёлку.

— Ты чего, оборотень что ли, барин? Или вампир? — В её голосе не было ужаса. Было дикое, оскорблённое недоумение. — Моя кровь… Иди лесом! С дуба рухнул?

— Я не вампир, — прошипел Арвид. Его терпение лопнуло. Слабость, стыд, отчаяние и эта невыносимая тяга смешались в один клубок. Он увидел, как её рука, крепкая, с коротко обстриженными ногтями, сжимает кринку. Увидел каплю той самой молочной сыворотки на её запястье. И его рука, будто сама собой, взметнулась вперёд.

Он схватил её за руку выше локтя. Кожа под его пальцами была горячей, живой, шершавой от работы. Она вскрикнула от неожиданности и боли — он сжал слишком сильно.

— Отпусти, дурень! Да я те щас…

Но он уже не слушал. Он потянул её к себе, пригнул голову, поднося её запястье к своему лицу. Он не собирался кусать. Нет. Он просто хотел понюхать ближе. Убедиться. Вдохнуть этот родник полной грудью.

Его ноздри дрогнули. Запах хлеба, теплого молока, пота, кожи… и да, оно. Та самая магия, вшитая в самую плоть, в каждую каплю. Глаза его закатились от почти чувственного экстаза. А потом… потом он почувствовал, как под кожей на тыльной стороне его собственной ладони что-то шевельнулось. Что-то острое, твёрдое, дикое.

Коготь.

Он не приказывал ему появляться. Он прорвался сам, сквозь ослабленную волю, сквозь боль, подчиняясь голоду, который был древнее разума.

Острая, как бритва, чешуйчатая пластина длиной в полпальца вышла из-под кожи на его указательном пальце и, скользнув, оцарапала её руку.

Соля ахнула — на этот раз от настоящей боли. Из тонкой царапины, будто медленная, тягучая роса, выступила капля крови.

Всё произошло за одно мгновение. Её свободная рука, сжатая в кулак, описала короткую, сокрушительную дугу и врезалась ему в щёку.

Удар был сильным, точным, откормленным физическим трудом. Арвид, ослабленный, отлетел назад, споткнулся о кочку и рухнул на колени. В ушах зазвенело, по щеке разлилось обжигающее тепло.

— Я тебя сейчас этим ведром! — заорала она, хватая кринку за ручку как дубину. — Ты совсем охренел, царапаться…

Она замолчала. Арвид, с трудом фокусируя взгляд, увидел, что она смотрит не на него, а на свою руку. На ту самую каплю крови. Она соскользнула с её кожи и упала на ком холодной, почти чёрной земли у её ног.

И эта капля… светилась.

Слабым, едва уловимым, будто бы только ему одному видимым, золотистым светом. Он пульсировал в такт её яростному сердцебиению, который Арвид вдруг услышал. Не ушами. Внутри. Этот стук заглушил шум ветра, мычание скота, звон в его собственной голове. Это был громкий, безжалостный, полный жизни и гнева барабанный бой.

ТУК-ТУК. ТУК-ТУК.

Сердце девственницы. Сердце, в котором билась магия, способная его спасти. Или уничтожить.

Она подняла на него глаза. В её взгляде уже не было просто злости. Там было потрясение, дикое непонимание и зарождающийся ужас перед тем, что выходило за рамки её мира — мира простых вещей: работы, еды, сна.

— Что… что это? — прошептала она, отводя взгляд от светящейся капли к его лицу, к его рукам, где коготь медленно, со стыдом, втягивался обратно. — Что ты за тварь такая?

Арвид, всё ещё стоя на коленях в грязи, с горящей щекой и огнём в потухших было глазах, выдохнул:

— Твой конец… или твое начало. Выбирай.

                         🐉❤️‍🔥🏰
Добро пожаловать в мою новинку!
Пожалуйста поддержите её лаком, добавлением в библиотеку!
А если вам очень понравилось начало истории и сама книга, то поделитесь вашими впечатлениями и эмоциями в комментариях ♥️
Мне будет очень приятно прочитать их!
А теперь давайте окунемся в мир, где самые близкие люди придают, а помощь находится там, где её не ждал → Листай далее, там будет жарко!
Не забывайте , чтобы не пропускать новиночки!

— Выбирай, говоришь? — голос Солы звучал тихо, но в нём чувствовалась сталь, закалённая в ежедневной борьбе за выживание. Она медленно опустила кринку, не выпуская её из рук, и скрестила руки на груди. Её глаза, теперь ясно видимые — серые, как зимнее небо перед бурей, — изучали его без тени почтительности. Холодные, оценивающие, как взгляд крестьянина на базаре, решающего, стоит ли менять годовалую козу на два мешка подгнившей картошки. — Ну давай, послухаю твоё «начало». Только встань с колен, а то неудобно. Как с пьяным базарного вора допрашивать.

Арвид сжал зубы, чувствуя, как жгучий стыд приливает к щеке вместе с болью от её удара. Он опёрся на трость и поднялся, отряхивая с колен чёрную, липкую землю. Его камзол был безнадёжно испорчен. Дракон внутри него, закованный и задыхающийся, метнулся в клетке рёбер, почуяв близость того самого запаха — и яд в ответ болезненно сжал его внутренности. Он заставил себя выпрямиться, собрать в кулак всю остатки достоинства, которое не съел яд и не растоптала болезнь.

— Мне нужна твоя кровь, — повторил он, стараясь говорить ровно, как на совете, хотя голос предательски дрогнул на последнем слове. — Не вся, не до смерти. По несколько капель в день. В течение месяца. Взамен… — он сделал паузу, давая словам вес, — ты получишь столько золота, сколько сможешь унести. Или землю. Или дом в городе. Что захочешь.

Она не моргнула. Только один уголок её рта дёрнулся вниз, в выражении глубочайшего скепсиса.

— Золото, — повторила она, растягивая слово. — Интересно. А я его где потрачу-то? В кабаке «У Вшивого Пса»? Или на рынке, где все меня знают и спросят: «Солька, а ты, голубка, где такое богатство сперла?» Чтобы меня потом в суде за ведьмовство сожгли, как только я твой месяц отслужу? Нет уж, барин. Не выйдет.

Арвид почувствовал, как в висках застучало раздражённо. Он привык, что его предложения, его милости принимали на коленях, с благоговейным трепетом.

— Я дам охрану. Гарантии. Будущие документы…

— Бумажки, — отрезала она, махнув рукой так, будто отгоняла надоедливую муху. — Ими в поле не накормишься. И потом… — Она шагнула ближе, и он снова почувствовал её запах — теперь смешанный с тонким, медным запахом её крови из царапины. — Ты сказал «болен». А что, ежели я тебя полечу, а ты потом, здоровый такой, решишь, что свидетелей оставлять негоже? И прикажешь свою «охрану» меня же в канаву и бросить? Нет, голубчик. Я не лошадь на ярмарке, чтобы мне зубы смотрели и потом за бесценок с рук спускали. У меня цена другая.

Он смотрел на неё, на эту девку в грязной рубахе, которая торговалась с ним, наследником Кровавого Солнца, как равная с равным. И что-то внутри него, помимо ярости и нетерпения, шевельнулось — холодное уважение.

— Назови свою цену, — прошипел он. — Только говори разумно.

Соля задумалась. Она отвернулась, её взгляд скользнул по полю, по холмам, к далёкому лесу. В её профиле, резком и лишённом всякой изнеженности, было что-то глубоко сосредоточенное. Она взвешивала не только его, но и себя. Стоит ли ввязываться? Этот бледный ящер, дрожащий от слабости, — сможет ли он сдержать слово? Но он пришёл. И в его глазах была не жадность, а отчаяние, граничащее с безумием. Отчаяние честного зверя в капкане. А ещё — сила, пусть и скованная. Если он сможет сделать то, о чём она попросит... значит, он и правда силён. И, возможно, честен. А если нет — её жертва будет бессмысленна, и она ничего не потеряет, кроме веры в людей, которой у неё и так почти не осталось.

— У меня брат есть. Марк, — сказала она наконец, не глядя на него. — Год назад его в королевскую дружину забрали. А два месяца назад прискакал судейский, сказал — обвиняют в краже казённого серебра. Бред собачий. Марк скорее язык откусит, чем чужую иголку возьмёт. Его теперь, поди, в каменный мешок посадили или на каторгу сослали. — Она повернула к нему лицо, и в её глазах горел уже не просто расчёт, а настоящая, неукротимая страсть. — Вот твоё дело, «барин». Докажи, что он не виноват. Найди, кто подставил. И верни его мне сюда, целого и невредимого. Не сломленного. Тогда… тогда мы и поговорим про мою кровь. Никаких золотых гор. Только Марк.

Арвид замер. Он ожидал просьбы о поместье, о титуле для какого-нибудь деревенского родственника, о чём-то простом и материальном. Это… это была политика. Это было вторжение в дела королевской дружины, в судебную систему, в то, чем, как он знал, заправляли такие как Гортен и его младший брат. Это было опасно. Глупо. Невозможно для человека, который с трудом держался на ногах.

Но он посмотрел на неё. На её сжатые кулаки, на решимость в каждом мускуле лица, на ту самую каплю запёкшейся, но всё ещё слабо мерцающей для него крови на её руке. В его ушах по-прежнему отдавался яростный стук её сердца. Это был звук жизни. Звук, который он не слышал от себя годами.

— Это твоё условие? — спросил он тихо.

— Единственное и непоколебимое. Как скала.

Он глубоко вдохнул, и запах навоза, земли и её магии заполнил лёгкие. Он кивнул, один раз, резко.

— Хорошо. Я найду твоего брата. И очищу его имя. Ты получишь его назад. Но мне нужны… авансы. Моё состояние… я не выдержу месяц в ожидании. Мне нужно начать сейчас. Сегодня.

Она прищурилась.

— Аванс? То есть, я тебе свою кровь дам до того, как ты своё слово сдержишь?

— По капле. Чтобы я мог… функционировать. Чтобы у меня были силы найти его.

Она долго молчала, обдумывая, взвешивая риски. Потом резко выдохнула.

— И как это будет? Ты опять с когтями кидаться будешь?

Арвид с трудом сдержал раздражение. Он засунул руку в складки плаща и вытащил небольшой хрустальный флакон с серебряной пробкой. Он выглядел невероятно хрупким и чужеродным в этой грязной реальности.

— В этот. Через иглу. Как у лекарей. Без… без когтей.

Соля неуверенно покосилась на флакон, потом на свою поцарапанную руку. Наконец, она плюнула сквозь зубы — жест, от которого Арвид невольно поморщился.

— Ладно. Давай свой пузырёк. Только смотри… — Она внезапно шагнула так близко, что он отпрянул. — Обманешь — найду. Здоровый ты будешь или нет, не знаю. Но я свою овчарку Жулю натренировала волков загонять. С тобой управится. Понял, ящер?

Её дыхание пахло грубым хлебом и мятой. «Ящер». Это прозвище, брошенное с такой естественной грубостью, обожгло его больше, чем удар.

— Понял, — скрипнуло у него в ответ.

Она взяла флакон, повертела в руках, потом, не говоря ни слова, потянулась к поясу, где висел небольшой, истрепанный кожаный чехол. Она вытащила оттуда короткий, но смертельно остро отточенный хозяйственный нож. Арвид невольно напрягся.

— Не бойся, не зарежу, — усмехнулась она, уловив его движение. — Иглу твою я не люблю. Сама сделаю.

Прежде чем он успел что-то сказать, она провела остриём ножа по подушечке своего большого пальца. Движение было быстрым, точным и привычным. Из разреза выступила алая, густая капля. Она поднесла палец к горлышку флакона и сжала. Одна, две, три тягучих капли упали на дно хрусталя с тихим, звенящим звуком.

— Довольно? — спросила она, прижимая порезанный палец к грубой ткани штанов.

— Довольно, — выдохнул он, не в силах оторвать взгляд от флакона. Те несколько капель в нём светились изнутри мягким, медным светом. Магия. Концентрированная.

Соля протянула ему флакон. Их пальцы почти коснулись. Её — шершавые, в мелких царапинах и засохшей земле. Его — бледные, изящные, с тонкими фалангами, но сейчас дрожащие как в лихорадке. Он взял флакон. Хрусталь был тёплым от её руки.

Он вытащил серебряную пробку-пипетку. Руки тряслись так, что он едва не выронил её. Он видел, как она наблюдает за ним с тем же научным интересом, с каким, наверное, наблюдала за тем, как телится корова. Это унижение было горше всего.

Наконец, ему удалось набрать в пипетку алую жидкость. Он на мгновение замер, глядя на неё. Потом запрокинул голову и выдавил капли себе под язык.

Мир взорвался.

Это не было похоже на действие лекарства. Это было как удар молнии в исхоженную пустыню. Как взрыв солнечного света в пещере, где он прозябал годами. Но за светом тут же пришла боль — острая, очищающая. Его вены горели. По ним, вместо вялой, отравленной слизи, хлынул поток. Горячий, яростный, дикий. Сила. И вместе с ней — жгучее противоядие. Он почувствовал, как что-то внутри него, тёмное и липкое, взвыло и затрепетало, словно его коснулись раскалённым железом. Это была не просто энергия. Это была атака. Атака её чистоты на его скверну.

Он услышал собственный стон, глухой, животный. Его колени подкосились, и он едва удержался на ногах, вонзив трость в землю. Перед глазами поплыли круги — но не чёрные, как обычно, а золотые, искрящиеся. Каждая клетка его тела, каждая молекула, казалось, кричала от этого внезапного вторжения жизни. Но вместе с силой пришло и что-то другое.

Вспышка.

Не образ, не мысль. Чувство.

Упрямая злость, как скальный утёс.

Грубая нежность к чему-то тёплому и мычащему (коровы? брат?).

Терпкая тоска по чьим-то крепким объятиям и смеху (Марк…).

И горечь. Глубокая, как колодец, горечь одиночества и необходимости быть сильной, всегда сильной, потому что больше некому.

Это были её чувства. Отголоски её души, прицепленные к каплям крови. Они ворвались в него вместе с очищающим пламенем её магии, обжигающе откровенные.

Арвид отшатнулся, сделав несколько неуклюжих шагов назад, и уперся спиной в скрипучие жерди забора. Он дышал как рыба, выброшенная на берег, широко раскрыв рот. Дрожь в руках прекратилась. Слабость, которая была его постоянной спутницей, отступила, отползла в дальний угол, придавленная этой волной новой, чужеродной энергии. Но на смену ей пришла другая слабость — истощение после битвы, которая только что бушевала внутри него. Сердце билось сильно и ровно, вымывая шлаки яда. Впервые за три года он почувствовал не просто отсутствие боли, а присутствие силы. Пусть чужой, пусть взятой в долг под залог жестокой внутренней борьбы. Но силы.

Он поднял голову. Мир вокруг был всё тем же: грязное поле, хмурое небо, запах навоза. Но краски стали ярче. Звуки — четче. Он видел каждую травинку, каждую бороздку на коре забора. Слышал не просто мычание, а отдельные голоса коров, скрип крыльев пролетающей вороны, даже отдалённый шум воды в ручье.

И он видел её. Соля стояла на том же месте, всё так же скрестив руки. Но теперь в её позе читалось напряжённое ожидание. На её лице не было страха, только это всепоглощающее, жадное любопытство. И что-то ещё... словно она тоже что-то почувствовала. Лёгкую рябь, эхо его собственной боли и её магии, пробежавшее по краю её сознания.

Арвид выпрямился. Без помощи трости. Он медленно разжал пальцы, и трость с глухим стуком упала на землю. Он этого даже не заметил. Он смотрел на свои руки. Они не дрожали. Он сжал кулак — мышцы слушались, суставы не скрипели. В груди, где обычно тлел лишь жалкий уголёк его драконьей сути, вспыхнул и загудел маленький, но настоящий огонь.

Он поднял взгляд на неё. На девушку, которая пахла жизнью и дерзостью. На его лекарство и его возможную погибель.

Соля, не меняя выражения, медленно подняла брови. Её серые глаза блеснули каким-то странным, почти хищным пониманием. Уголок её рта дрогнул — не в усмешке, а в чём-то более сложном.

— Ну что, — произнесла она своим хрипловатым голосом, который прозвучал в внезапно очистившейся тишине как удар наковальни. — Ожил, ящер?

Арвид не нашёл, что ответить. Он просто кивнул, всё ещё пытаясь осознать этот шквал новых ощущений — силу, боль очищения, эхо её души. Он был жив. По-настоящему. И шёл по лезвию ножа: между исцелением и уничтожением, между спасением и полной зависимостью. И это было так же страшно, как и прекрасно.

А где-то на краю его обострившегося сознания, вместе с приливом силы, шевельнулась иная мысль, холодная и чуждая, пришедшая не от него и не от неё. Мысль-предостережение, тень от далёкого замка: Если она может дать так много одной каплей… что будет, если кто-то другой об этом узнает?

Но это было потом. Сейчас же он смотрел на свою пастушку, на свою спасительницу и свою головную боль, и чувствовал, как впервые за долгие годы по его лицу, без его воли, расползается что-то вроде улыбки. Горькой, измученной, но — улыбки.

— Ожил, — хрипло подтвердил он. — Теперь осталось оживить твоего брата.

Она кивнула, серьёзно.

— Значит, договорились. Когда начинаем?

— Сейчас же, — сказал Арвид, и его голос прозвучал твёрже, чем когда-либо за последние годы. Он наклонился, поднял трость, но не опёрся на неё, а просто держал в руке, как посох. — Карета ждёт у опушки. Ты собирай свои вещи. То, что нужно. Мы едем в замок.

Он видел, как по её лицу пробежала тень — страх перед неизвестным, тоска по привычному гнезду. Но она прогнала её одним усилием воли.

— А скотина? Хагару?

— Я оставлю здесь человека. Заплачу хозяину за весь возможный ущерб и упущенную выгоду втройне. Скотина будет в порядке.

Она ещё секунду колебалась, потом резко кивнула.

— Ладно. Жди тут. Я только кринку в хлев отнесу да узел свяжу. — Она повернулась и зашагала прочь, к покосившейся избушке на краю поля, но через несколько шагов обернулась. — И, эй… Ящер?

— Арвид, — поправил он скрипуче.

— Арвид, — повторила она без тени почтения. — Если твои люди тронут хоть одну овцу Хагара не так… я с тобой разговаривать после этого не буду. Вообще. Понял?

Он снова кивнул, и это странное подобие улыбки снова тронуло его губы.

— Понял.

Она скрылась в хлеву. Арвид остался один посреди поля, сжимая в одной руке тёплый хрустальный флакон, а в другой — холодную драконью голову набалдашника трости. Ветер донёс до него обрывок её грубой, невежливой песни, которую она напевала, собирая вещи. И этот звук, этот запах её мира, эта дикая магия, теперь циркулирующая в его венах, смешались в нём в одно целое.

Он был спасён. И он только что заключил сделку с самой опасной и непредсказуемой силой, которую когда-либо встречал. С силой, у которой были грязные руки, острый язык и серые, как буря, глаза.

Путь назад кончился. Впереди был только замок, полный врагов, тайна пропавшего брата, и она — его живой щит и его самое уязвимое место. Арвид глубоко вдохнул, и впервые за долгое время вдох этот не принёс боли.

Он был готов. Или так ему казалось.

— Эй, кучер! Осторожней на повороте, а то сейчас всё сено на княжеский порог высыплется, и мы с тобой вместо ужина его вилами перекладывать будем!

Голос Солы, громовой и неуместный, разрезал чинную тишину внутреннего замкового двора. Она ехала не в карете, предложенной Арвидом, а на той самой телеге, что привезла сено для королевских конюшен. Сидела на самом верху неуклюжего воза, свесив ноги в стоптанных сапогах, и с неподдельным, почти дерзким интересом оглядывала каменное чудо, в которое её привезли.

Замок Кровавое Солнце был не просто большим. Он был титаническим, угрожающим и прекрасным. Башни, словно когти, впивались в хмурое небо, стены из тёмного, почти чёрного камня дышали вековой мощью и холодом. Окна-бойницы смотрели на мир с высока, а над главными воротами красовался высеченный в камне герб: дракон, обвивающий солнце, из пасти которого стекали каменные же языки пламени. Соля присвистнула — не от восторга, а от оценивающего изумления.

— И не продувает такие стены? — громко спросила она у кучера, мужика с каменным лицом.

Тот лишь бросил на неё взгляд, полный немого укора, и продолжил вести лошадей по булыжникам двора.

На них уже смотрели. Сначала украдкой, из-за колонн и узких окон. Потом всё откровеннее. Конюх, замерший с вилами в руках. Прачка, выронившая бельё в корыто. Стражник у ворот, чьё лицо под шлемом выразило такую степень презрительного недоумения, что Соля ему фигу показала. Её появление было нарушением всего естественного порядка вещей. Как если бы в оперный театр ввалилось здоровенное, вымазанное в грязи животное и устроилось в ложe для почётных гостей.

Арвид шёл впереди телеги, и его спина была прямее, чем утром в поле. Он сбросил плащ, и теперь в простом, но безупречно скроенном камзоле тёмно-зелёного цвета, с тростью, на которую он почти не опирался, он снова походил на принца. Только очень бледного и с едва заметным свежим синяком на скуле — её подарок. Он игнорировал шепотки и взгляды, но Соля видела, как напряжена его шея, как сжаты пальцы на набалдашнике.

Телега с грохотом остановилась у внутреннего крыльца, где уже суетились слуги в ливреях цвета запёкшейся крови.

— Вот и дом родной, — бросила Соля, спрыгивая на землю так ловко, что даже кучер одобрительно хмыкнул. Она отряхнула штаны, с которых посыпались соломинки. — Где моя конура?

Арвид обернулся. Его золотые глаза, теперь не такие мутные, встретились с её серыми.

— Твои покои будут в западном крыле. Вид на сады.

— На сады? — переспросила она, скосив глаза на подстриженные кусты, похожие на замерших каменных овец. — А на скотный двор оттуда видно? Нет? Тогда не надо. Мне где поскромнее, да поближе к земле. А то задохнусь в позолоте.

Он сжал губы, явно борясь с раздражением. Но спорить не стал.

— Как хочешь. Гарн! — он кивнул своему старому слуге, который, как тень, появился рядом. — Отведите… мисс Соль в свободные комнаты над большой кухней. Распорядись насчёт гардероба и всего необходимого.

Гарн, человек с лицом, будто высеченным из гранита, кивнул.

— Сюда, — буркнул он Солe, не называя её никак.

Она, не прощаясь с Арвидом, подхватила свой узелок — кусок грубой холстины, перевязанный верёвкой, — и пошла за старым слугой, задрав подбородок. Она чувствовала на спине десятки глаз — любопытных, враждебных, насмешливых. Плевать. Она не за тем сюда пришла, чтобы нравиться.

Комнаты над большой кухней оказались не «конурой», а скорее большой, немного запущенной светлицей с низким потолком из темных балок. Здесь пахло по-другому. Не холодным камнем, пылью и амбре высокомерия, а тёплым хлебом, томлёным мясом, сушёными травами и дымом. Из-под пола доносился равномерный, деловитый стук ножей, плеск воды, сдержанные голоса. Это был звук работы. Настоящей. Соле стало почти спокойно.

— Вода в кувшине. Печь топится снизу, будет тепло. Окно выходит во внутренний дворик, — отбарабанил Гарн. — Обед и ужин будут приносить. Не выходить без сопровождения. Не приближаться к покоям принца без вызова. Не…

— Ладно, ладно, — перебила его Соля, забрасывая узел на простую, но крепкую кровать с толстым тюфяком. — Усвоила. Ты свободен, дедуля.

Гарн нахмурился так, что его брови почти срослись, развернулся и вышел, громко хлопнув дверью. Соля огляделась. Комната была простой, но чистой. Стол, стул, сундук, умывальник. На стене — выцветший коврик с изображением какого-то цветка. Ничего лишнего. Идеально.

Она подошла к окну, распахнула ставни. Внизу в каменном колодце дворика суетились кухонные мальчишки, таскали дрова, чистили котлы. Запахло морозным воздухом и дымом. Она потянулась, хрустнув позвоночником. Так. Теперь нужно было понять правила этой новой, странной игры.

Правила начали проявляться почти сразу. Через час дверь отворилась без стука, и вошли две женщины. Одна — пожилая, суровая, с ключами на поясе (экономка, сразу решила Соля). Другая — юная, пухлощёкая, с любопытными глазами (служанка). Они принесли кувшин с горячей водой, грубое, но чистое полотенце и… платья.

— Его светлость распорядился обеспечить вас приличным гардеробом, — сказала экономка, тонко давая понять, что её собственный вид «приличным» не является. — Это на первое время.

Соля подошла и потрогала одно из платьев. Мягкая шерсть, красивый синий цвет, тонкая вышивка у горла. Оно было прекрасно. И совершенно бесполезно, как перо на свинье. Оно не грело, не защищало, только стесняло движения. Символ, а не одежда.

— Спасибо, — сказала она. — А штаны и рубаху мне где брать? Рабочие.

Экономка сделала такое лицо, будто Соля попросила принести ей дохлую крысу на ужин.

— Рабочие… предметы гардероба в покоях леди не предусмотрены.

— Ну, теперь предусмотрены, — невозмутимо парировала Соля. — И ещё сапоги попрочнее. Эти у меня скоро развалятся.

Пока экономка, бормоча что-то под нос, удалилась, пухлощёкая служанка не выдержала.

— Вы правда… откуда-то с севера? И ваша кровь лечит его светлость? — выпалила она, а потом испуганно прикрыла рот ладонью, будто выпустила на волю птицу.

Соля рассмеялась.

— Я из деревни Ветвистый Холм. А кровь у меня самая обычная. Просто, видать, ему такая требуется. Как удобрение особое для чахлых растений.

Девушка, представившаяся как Лина, захихикала, но тут же снова сделала испуганное лицо. Очевидно, смеяться над принцем здесь было нельзя. Но лёд был сломан.

Вечером, когда Соля, уже умытая и облачённая в одно из принесённых платьев (оно висело на ней мешком, и она постоянно путалась в подоле), пыталась освоиться в новой обстановке, пришёл новый «гость». Вернее, гостья.

Дверь открылась мягко, без предупреждения, и в комнате запахло иным воздухом — холодным, тонким ароматом ледяных цветов и какой-то дорогой, удушающей восточной сладостью.

В дверях стояла женщина. Не девушка — женщина, лет двадцати пяти, воплощение аристократической утончённости. Платье цвета лунного света облегало безупречную фигуру, волосы цвета воронова крыла были убраны в сложную, но изысканную причёску, обнажающую лебединую шею. Лицо было прекрасным, как у статуи: высокие скулы, тонкий нос, губы, изогнутые в вежливой, безжизненной полуулыбке. Но глаза… глаза были как два осколка зелёного льда. Они скользнули по Соле, по её мешковатому платью, по непослушным прядям волос, которые никак не хотели лежать гладко, и поставили на всём этом свой беззвучный, но чёткий вердикт: некондиция.

— Должно быть, вы и есть та самая… гостья из дальних краёв, — произнесла незнакомка. Голос у неё был низким, мелодичным и таким же холодным, как взгляд. — Я — Лесель. Хозяйка этих покоев в отсутствие матери принца. Невеста Арвида.

Слова «хозяйка» и «невеста» прозвучали как два молотка, забивающих гвоздь. Соля почувствовала себя не просто жеребёнком на аукционе, а мышью, которую принесли и положили перед лапой кошки — на ознакомление. Она не знала, нужно ли ей кланяться, делать реверанс или просто кивнуть. Выбрала последнее.

— Соля. Здрасьте.

Лесель сделала несколько неслышных шагов вперёд, и её взгляд прилип к рукам Солы, которые та невольно сцепила перед собой. Руки были чистыми, но ничто не могло скрыть их состояния: короткие, слегка кривые от работы пальцы, прочные суставы, остатки загрубевшей кожи и мелкие, не до конца зажившие царапины.

— Какие… энергичные руки, — произнесла Лесель, и в её голосе зазвучала сладкая, как сироп, ядовитая нота. — Вы, должно быть, много… трудитесь? На своей далёкой родине. Здесь же мы ценим другие качества. Изящество. Ум. Знание своего места.

Соля почувствовала, как по её спине пробежал холодок. Это не был вопрос. Это была демонстрация границ. Лесель обозначала иерархию: она — хозяйка, Соля — временная, сомнительная гостья. Возможно, даже слуга.

— Труд — дело хорошее, — парировала она, стараясь, чтобы её собственный голос не дрогнул. — Руки от безделья только сохнут. А знание места — штука полезная. Только место это иногда меняется.

Лёгкая, почти невидимая тень досады мелькнула в ледяных глазах Лесель. Пастушка оказалась не совсем глупой. Но это только разожгло азарт.

— О, без сомнения. Просто здесь, при дворе, мы ценим… иные достоинства. Изящество. Умение вести беседу. Знание этикета. — Она снова окинула Солю взглядом, будто покупатель, рассматривающий бракованный товар. — Вы, конечно, не обязаны всем этим обладать. Ваша... функция иная. Но, я уверена, его светлость знает, что делает. Он столь милостив, что иногда берёт под своё крыло самых... неожиданных подданных. Надеюсь, вы не создадите ему лишних хлопот своим... своеобразием.

Это был уже прямой выпад. Проверка на прочность: признает ли Соля свою низшую позицию, свою «функциональность»? Соля почувствовала, как в груди закипает знакомая, яростная теплота. Она не была придворной, но её деревенская смекалка и острый язык уже рвались наружу.

—  Хлопот, леди Лесель, я обычно не создаю, —  сказала она, глядя ей прямо в глаза, нарочито опуская пышный титул. —  Я их обычно решаю. Грязными руками и простыми решениями. И если уж его светлость меня сюда привёл, значит, мои «энергичные» руки ему для чего-то нужны. Вот прямо сейчас. И это, наверное, поважнее некоторых... вежливых бесед.

Наступила тишина. Лина, застывшая в углу, похоже, перестала дышать. Лесель не дрогнула. Только её безупречные брови чуть приподнялись на миллиметр, а в уголках губ застыла ещё более холодная усмешка. Пастушка не только не признала иерархию, но и намекнула на временность положения самой Лесель, если «функция» Солы окажется важнее.

— Как колоритно вы выражаетесь. Прямо как в народных сказках. Очень мило. — Она плавно развернулась, и её платье зашуршало, словно шипящая змея. — Я не буду вам мешать. Отдыхайте с дороги. И… постарайтесь не шуметь по ночам. Стены здесь, несмотря на их толщину, иногда бывают удивительно… чуткими. Ко всему.

И она выплыла из комнаты, оставив за собой шлейф ледяного аромата и ощущение тонкого, но смертельного яда.

Соля выдохнула, не осознавая, что задерживала дыхание. Её ладони были влажными. «Безделушка». Чёрт, она, кажется, нажила себе врага. И врага опасного, того сорта, который убивает не кулаком, а одним словом, сказанным в нужное время в нужном ухе. Врага, который считает весь этот замок и Арвида в нём своей законной собственностью.

Весь остаток дня она провела, осваиваясь. Отказалась от ужина, принесённого на серебряном подносе (слишком жирно и сладко), выпросила у Лины обычного хлеба, сыра и луковицы. Изучила дворик, запомнила, куда ведёт узкая лестница с чёрного хода. Вечером, когда замок погрузился в напряжённую, полную скрытых звуков тишину, она легла на свою новую кровать. Постельное бельё было грубым, но чистым. Она привыкла засыпать под мычание коров и скрип деревьев, а здесь тишина была гулкой, искусственной. В ней проскальзывали отдалённые шаги стражников, скрип дверей, чьи-то приглушённые голоса где-то далеко-далеко. И под всем этим — слабый, едва уловимый гул. Не звук, а ощущение. То самое, что она почувствовала в крови Арвида: тяжёлая, чужеродная магия. Она была здесь, в камнях, в воздухе. Паразит, пустивший корни не только в принца, но и в сам замок.

Она ворочалась, не могла уснуть. Мысли крутились вокруг брата Марка, вокруг странного принца с золотыми глазами, вокруг ледяной красавицы Лесель. И вокруг той странной вспышки… чувства, что она испытала днём, когда Арвид пил её кровь. Это было как лёгкое дуновение чужой бури. Неприятно.

Она уже начала проваливаться в беспокойный сон, как вдруг её резко выдернуло на поверхность.

Не звуком. Не светом.

Чувством.

Оно нахлынуло внезапно, сокрушительной волной, от которой у неё свело желудок и перехватило дыхание. Это была тоска. Но не простая. Глубокая, чёрная, как бездонный колодец, отчаяние. Чувство полной беспомощности, ловушки, безысходности. Одиночество, такое острое, что его можно было порезаться. И боль. Не физическая, а душевная, разъедающая, как ржавчина. И под ней — знакомое, гадливое шевеление. Яд. Скверна. Она бунтовала, чувствуя приближение очищающей силы.

Соля села на кровати, обхватив голову руками. Это были не её эмоции. Она знала свою тоску — по дому, по брату, по простой жизни. Это было другое. Это было… чужое. И оно било извне, давя на её сознание, как тяжёлый, мокрый плащ.

И тогда она поняла. Поняла интуитивно, на уровне того же самого дикого, животного чутья, что вело Арвида к ней в поле.

Это был он.

Его боль. Его отчаяние. Оно просачивалось сквозь каменные стены, сквозь этажи, сквозь все преграды. Эта странная связь, завязавшаяся на её крови, работала в обе стороны. И сейчас, ночью, когда его защита ослабевала, когда он оставался наедине с собой и своей неизлечимой болезнью (якобы уже излечимой), всё это вырывалось наружу и накатывало на неё.

Соля встала, подошла к окну. Ночь была тёмной, безлунной. Где-то там, в другой части этого каменного чудовища, в своих роскошных покоях, мучился человек-дракон. Принц, купивший её за её кровь. Её странный спаситель и похититель.

Ей стало… не по себе. Не из жалости. Нет. Сожаления к тем, кто родился в шелках и все равно страдал, у неё не было. Но это чувство было таким живым, таким настоящим и таким знакомым в своей основе. Оно напоминало ей собственное отчаяние, когда умерли родители, и она осталась одна с маленьким Марком. Та же беспомощность. Тот же страх.

Она закусила губу. Ей нужно было это прекратить. Не могла же она каждую ночь просыпаться от чужой душевной боли. Но как? Прервать сделку? Сбежать?

Внизу во дворике скрипнула дверь. Соля насторожилась, отбросив на время свои мысли. Она притулилась к оконному косяку и заглянула вниз.

В слабом свете фонаря, висевшего у стены, она увидела две фигуры. Одна — высокая, в плаще, с капюшоном, накинутым на голову. Друга — меньше, сутулая. Они о чём-то быстро, горячо шептались. Потом тот, что меньше, сунул что-то в руку высокому, кивнул и скрылся в темноте служебного хода. Высокая фигура огляделась, поправила что-то у себя на груди под плащом и быстрыми, неслышными шагами направилась к главному входу в жилые покои.

Капюшон на мгновение соскользнул, и свет фонаря выхватил из темноты профиль. Острый нос, тонкие губы, знакомые, но сейчас искажённые озабоченностью черты.

Гортен. Советник.

Сердце Солы застучало тревожно. Тайные ночные встречи, передачи каких-то предметов… Ничего хорошего это не сулило. И уж точно не сулило ничего хорошего Арвиду, про чьи страдания она только что так ярко прочувствовала.

Она отшатнулась от окна. Тоска, давившая на неё секунду назад, отступила, сменившись холодной, ясной настороженностью. Она была здесь не просто донором. Она попала в самое сердце какой-то сложной, тёмной игры. Игроки в ней были могущественны и опасны. У неё не было ни связей, ни знаний, ни изящных манер.

Зато у неё были её энергичные руки, острый язык, её кровь, которая, кажется, связывала её с главной фигурой этой игры гораздо крепче, чем любой договор. И странное, необъяснимое знание, которое пришло к ней сейчас, вместе с волной его боли: он был не просто больным аристократом. Он был раненым зверем в самой середине капкана.

И, похоже, она теперь была в этом капкане вместе с ним.

Соля медленно вернулась к кровати, но уже не легла. Она села, поджав ноги, и устремила взгляд в темноту. Ждать рассвета. А утром… утром нужно будет понять, как выживать не только среди бархата и ядовитых комплиментов, но и среди ночных теней, шепчущихся у служебнового входа. И как защитить свою собственную шкуру и своего брата в этом каменном лабиринте, полном скрытых кинжалов.

А где-то вдалеке, сквозь толщу камня, всё ещё пульсировала чужая, тёмная тоска. Теперь она отзывалась в ней не просто эхом, а зловещим предупреждением и тихим призывом. Призывом к битве, которую она не выбирала, но от которой уже не могла отказаться. 

Боль пришла не как вспышка, а как прилив. Она подкралась по их странной связи за час до того, как в дверь постучали — сначала тупой тяжестью в висках, потом ледяными судорогами, пробежавшими по спине. Соля проснулась в поту, уже зная, что он в беде. Это была не его боль, а что-то иное — яростное, чужеродное, бушевавшее внутри него, как шторм под льдом. Яд. Он бился в панике, чувствуя, как очищающая сила её прошлых капель продолжает точить его узы. И теперь наносил ответный удар. 

— Ты спишь? Открой! Чёрт, открой же!

Стряхнув остатки тяжёлого, тревожного сна, Соля не сразу поняла, что происходит. Глухой, сдавленный стук в дверь не вязался с размеренной жизнью замка. Он был отчаянным, нечленораздельным, как барабанный бой паники. Голос за дверью — хриплый, разбитый — она с первого слога узнала, хотя никогда не слышала его таким.

Она метнулась к двери, на ходу накидывая на плечи грубую шерстяную шаль. Сердце колотилось где-то в горле. Связь пульсировала горячей, болезненной волной, подталкивая её, требуя открыть, впустить источник этой муки. Гортен? Его люди? Но нет, это был Арвид.

Щёлкнул засов — простой, железный, который она, к неудовольствию Гарна, попросила установить в первый же день. Она не успела даже отступить.

Дверь с грохотом распахнулась, едва не сорвавшись с петель, и в проёме, заливаемом тусклым светом её очага и ещё более тусклым светом факелов в коридоре, возникла фигура.

Арвид был бледен как полотно. Не та благородная бледность аристократа, а мертвенная, восковая, с синевой под глазами и у губ. Его трясло. Мелкая, неконтролируемая дрожь пробегала по всему телу, от плеч до сжатых в кулаки пальцев. Он был без камзола, только в тонкой белой рубахе, мокрой от пота и прилипшей к телу, обрисовывая каждую выступающую кость, каждую впадину. Волосы, обычно собранные, рассыпались по лбу мокрыми прядями. Но самое страшное были глаза. Золотые зрачки горели в полумраке диким, нечеловеческим светом — светом чистой животной нужды и паники. В них не осталось и следа от того холодного, высокомерного принца или даже от того человека, который утром стоял перед ней, полный новой силы.

— Ты… — начала она, но не успела.

Он ворвался внутрь, захлопнув дверь спиной, и тут же сполз по ней, словно ноги перестали служить. Он дышал с присвистом, как загнанный зверь, вцепившись пальцами в собственные плечи, будто пытаясь удержать себя от распада.

— Не могу… — прошипел он сквозь стиснутые зубы. — Слишком быстро… выветривается…Яд... он проснулся... давит...

Он поднял на неё взгляд, и в нём была такая бездна муки и стыда, что у Солы ёкнуло внутри, отозвавшись на ту ночную тоску, что она чувствовала.

— Флакон… пустой… — он судорожно похлопал себя по карманам, и она поняла — он не пришёл за организованным, цивилизованным «сеансом».

— Подожди, я… — она метнулась к своему узелку, где лежал тот самый хрустальный пузырёк и игла. Но её движения показались ему чудовищно медленными.

— НЕТ! — рык, вырвавшийся из его груди, был низким, дребезжащим, почти драконьим. Он оттолкнулся от двери и в два шага настиг её. Его руки — холодные, дрожащие — вцепились ей в плечи с такой силой, что она ахнула от боли.

— Не успеем… — его голос сорвался на шёпот, губы были так близко к её уху, что она чувствовала на коже его горячее, прерывистое дыхание. — Прости… не могу…

И он не стал ничего объяснять дальше. Он прижал её к стене рядом с камином, и холод камня через тонкую рубашку обжёг ей спину. Его тело, длинное, угловатое, прижалось к ней всей тяжестью, и она почувствовала, как он горит — жар исходил от него волнами, смешиваясь с ледяной дрожью. Но под жаром кожи — мерзлотная пульсация яда. Его лицо уткнулось в изгиб её шеи, прямо под ухом.

— Арвид, остановись! — выкрикнула она, пытаясь вырваться, но её сила, способная усмирить быка, ничего не значила против этой отчаянной, инстинктивной хватки.

— Тише… — простонал он. — Пожалуйста…

И тогда она почувствовала изменение. Не в нём — в себе. Та самая странная связь, тонкая нить, что потянулась между ними с первой каплей её крови, вдруг натянулась до предела и… ожила. Она не видела образов, но её накрыло чувство. Не его паника и боль — они были снаружи. Это было что-то из неё самой. Глубоко запрятанный, грубый инстинкт, тот самый, что заставлял её защищать своих, будь то брат или подопечная скотина. Инстинкт дать, чтобы потушить этот пожар, унять эту внутреннюю бурю.  И под ним — вспышка дикого, необъяснимого любопытства. Что будет? Что он сделает?

Она замерла. Перестала вырываться. Её дыхание тоже стало прерывистым.

Он почувствовал её покорность — или то, что он принял за покорность. Его губы, сухие и горячие, прижались к её коже прямо над тем местом, где бился пульс. Потом она почувствовала острое, точечное давление. Не укус. Сначала просто давление. Потом — пронзительная, острая, сладкая боль.

Она вскрикнула — коротко, глухо.

Его клыки. Они были чуть длиннее человеческих, острее, и они не просто прокололи кожу — они будто вошли в неё, найдя своё место с пугающей, инстинктивной точностью. Боль была яркой, обжигающей, но почти сразу же её затмило другое.

Прилив.

Не её крови наружу. А чего-то внутрь. Волна его облегчения, стремительная, всесокрушающая, хлынула по той самой связи прямо в неё. Сначала это было физическое ощущение: его дрожь прекратилась в один миг, его тело, прижатое к ней, из жёсткого и спазмированного стало тяжёлым, расслабленным, почти обмякшим. Потом пришли эмоции. Сначала просто снятие невыносимой боли — блаженная, почти наркотическая пустота. Потом — стыд. Глубокий, разъедающий, животный стыд за эту слабость, за эту необходимость, за то, что он делает. И под этим стыдом, пробиваясь как росток сквозь асфальт, — что-то ещё. Темное, горячее, нарастающее. Желание.

Но не просто желание крови. Это было сложнее, примитивнее и страшнее. Желание близости. Той самой близости, которая теперь была буквальной — их тела прижаты, его губы на её коже, её жизнь течёт в него. Это была древняя, драконья алхимия, где голод, исцеление и влечение сплелись в один нерасторжимый узел.

Соля чувствовала всё это как отголоски в собственном теле. Её собственная боль от укуса притупилась, растворившись в этом странном обмене. Её сердце бешено колотилось, но теперь не только от страха. В груди разливалось тепло, странное и тревожное. Её руки, всё ещё упиравшиеся ему в грудь, разжались. Одна из них непроизвольно поднялась и вцепилась в его мокрые от пота волосы, не отталкивая, а просто… удерживая. Закрывая глаза, она слышала звук — тихий, почти неслышный звук его глотательных движений, смешанный с её собственным прерывистым дыханием.

Так прошло несколько бесконечных секунд. Жар от камина пёк ей бок. Его вес становился всё тяжелее. И та тёмная волна желания, исходившая от него, начала находить отклик в её собственном, давно забытом естестве. Это было неприлично, дико, неправильно. Но это было.

Внезапно он вздрогнул, всем телом, как от внутреннего толчка. И оторвался.

Он отпрянул от неё так резко, что пошатнулся и едва не упал, схватившись за спинку стула. На его губах, в уголке рта, алела капля — её кровь. Он вытер её тыльной стороной ладони с выражением такого ужаса и омерзения к самому себе, что стало по-настоящему страшно.
Соля, прислонившись к стене, судорожно глотнула воздух. Шея пылала. Она подняла руку, коснулась пальцами больного места. Кожа была влажной, горячей, припухшей. Когда она отвела пальцы, на них остался яркий, алый след.

— Я… — его голос был хриплым, но уже человеческим. В глазах погас тот дикий огонь, остались только растерянность и самоотвращение. — Я не хотел… это вышло само… боль… яд проснулся…Яд... он атаковал, пытаясь заглушить твой след во мне... Я не смог...

Она смотрела на него, всё ещё пытаясь отдышаться, разобраться в хаосе собственных ощущений. Физическая боль. Остатки его облегчения, всё ещё сладко кружившие голову. Свой собственный внезапный, предательский жар где-то глубоко внизу живота. И главное — абсолютное понимание, что всё только что перешло какую-то важную, невидимую черту.

— Убирайся, — выдохнула она наконец. Голос дрожал, но не от страха. От ярости. На себя? На него? На эту чудовищную ситуацию? — Просто убирайся. Сейчас же.

Он кивнул, машинально, не в силах оторвать взгляд от её шеи, от того места, которое он… повредил.

— Я пришлю лекаря… мазь…

— НЕ НАДО! — она крикнула, и её голос сорвался. — Никаких лекарей! Никого! Убирайся и… и в следующий раз предупреждай. Или носи с собой свой проклятый пузырёк.

Он снова кивнул, пошатнулся к двери. Рука, дрожа уже от слабости, а не от яда, нащупала ручку.

— Соля… — он обернулся, и в его взгляде мелькнуло что-то почти умоляющее.

— Вон, — прошипела она, указывая пальцем на дверь.

Он вышел. Дверь закрылась тихо, с мягким щелчком, столь непохожим на тот грохот, с которым он ворвался.

Соля осталась стоять у стены. Дрожь наконец-то добралась и до неё. Она медленно сползла на пол, прижавшись спиной к тёплому камню камина, и обхватила колени руками. Шея пульсировала болью, но уже терпимой. В комнате пахло дымом, потом, и едва уловимым, медным запахом крови. Её крови.

Она закрыла глаза, пытаясь унять бешеный стук сердца. В памяти всплывали обрывки: его дикий взгляд, ощущение его тела, острая боль, а потом… этот странный, всеобъемлющий поток него. Его облегчение было почти оргазмическим по своей интенсивности. А потом это желание…

«Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт».

Она не знала, что её больше бесит: то, что он на неё набросился, или то, что в какой-то момент она… откликнулась. Не на него, Арвида, высокомерного принца. А на эту бурю инстинктов, на эту древнюю, грубую магию, что висела между ними. Это было страшно. И, чёрт побери, от этого по-прежнему было тепло и странно щекотно внизу живота.

Прошло, наверное, с полчаса, прежде чем она смогла встать. Подошла к умывальнику, налила воды из кувшина. Вода была холодной, почти ледяной. Она намочила угол полотенца и осторожно прикоснулась к шее. Больно. Она посмотрела в маленькое, потрескавшееся зеркальце, висевшее над столиком.

На бледной коже, чуть ниже линии челюсти, чётко виднелись два небольших, аккуратных прокола. Они были близко друг к другу, как от укуса змеи. Вокруг них уже начинала формироваться синеватая гематома — след его сильной хватки. Отметины выглядели интимно и дико одновременно. Как клеймо. Как доказательство того, что сделка из абстрактного обмена «кровь на услугу» превратилась во что-то физическое, опасное и личное.

Она с силой провела влажным полотенцем по лицу, пытаясь стереть не только грязь, но и остатки этого странного оцепенения. Нужно было думать. Холодно и разумно.

Первое: его состояние было нестабильным. «Яд проснулся». Значит, тот магический паразит не был нейтрализован. Он затаился и контратаковал, почувствовав угрозу. Это делало Арвида непредсказуемым. И уязвимым для манипуляций извне — если кто-то мог «будить» яд.

Второе: их связь была двусторонней и усиливалась при прямом контакте. Она чувствовала его эмоции. А он? Чувствовал ли он её страх, её ярость, её… отклик? Мысль была невыносимой.

Третье, и самое важное: в этом замке его травили. Значит, здесь был враг. Или враги. И теперь она, с её странной кровью, вписалась в эту игру не как нейтральный игрок, а как его союзник. Нежеланный, грязный, но жизненно необходимый. Что делало её мишенью.

Она опустила полотенце. В зеркале на неё смотрело бледное лицо с слишком яркими глазами. 

«Соберись, дура, — мысленно отругала она себя. — Ты не для того сюда пришла, чтобы облизывать раны и бояться призраков. Марк. Помни о Марке».

Да. Марк. Всё остальное было фоном. Но этот фон теперь мог убить её до того, как она успеет что-то сделать для брата.

Она надела поверх рубахи тёплую безрукавку, подошла к окну. Ночь была глухой. Никаких теней во дворе. Гортен, или кто бы там ни был, уже сделал свои дела. А она должна была сделать свои.

Повернувшись от окна, её взгляд упал на пол возле двери. Там, на тёмных плитах, выделялось что-то маленькое и блестящее. Она наклонилась. Это была пуговица. Непростая. Маленькая, из тёмного, почти чёрного металла, с едва заметным тиснением — крошечный дракончик, обвившийся вокруг солнца. Такие пуговицы были на камзоле Арвида сегодня днём.

Он потерял её, когда входил или когда выходил. Соля подняла пуговицу, зажала в кулаке. Металл был холодным.

И тут её осенило. Его резкое ухудшение. Ночное обострение. После относительно стабильного дня. Что, если это было не просто «проснулся яд»? Что, если это было ускорено? Кем-то, кто знал, что принц нашёл некое «лекарство», и решил действовать быстрее, пока это лекарство не окрепло и не стало защитой?

Она сжала пуговицу так сильно, что края впились в ладонь. Замок Кровавое Солнце был не просто клеткой из бархата. Это была клетка, в которой стены медленно, но верно сдвигались, чтобы раздавить того, кто внутри. И она, по глупости или по необходимости, забралась в эту клетку вместе с её главным обитателем.

Завтра. Завтра нужно будет посмотреть ему в глаза и понять, осознаёт ли он сам степень опасности. И решить, можно ли ему доверять хоть на йоту. А пока… пока она снова почувствовала слабый, далёкий отголосок. Не тоски. А чего-то нового — глубокой, неловкой благодарности, смешанной со стыдом. Он думал о ней. И, благодаря этой проклятой связи, она это знала.

Соля швырнула пуговицу в самый тёмный угол комнаты.

— Иди к чёрту, ящер, — прошептала она в тишину. — И возьми своих придворных гадов с собой.

Но в голосе уже не было прежней ярости. Была усталость, растерянность и холодное предчувствие бури, которая была уже не где-то там, за стенами, а прямо здесь, в этой комнате, в её собственной крови.

Большой зал пах властью. Запахом вощёного паркета, старых вин, дорогих духов и страха, тщательно скрытого под слоем улыбок. Соля, следуя за Гарном, чувствовала себя не человеком, а экспонатом, которого несут на всеобщее обозрение. Её платье было доспехами из чужой кожи, а каждый скользящий взгляд — щупом, проверяющим их прочность на разрыв. Воздух гудел низким, враждебным гудением — рой ос, раздражённый вторжением чужеродного тела.

— Вы будете представляться как леди Солия из Горных Когтей, дальняя родственница по боковой ветви, чьё поместье разорено набегом степных разбойников. Вы чудом спаслись и искали покровительства у короны. Я предоставил его. Это объяснит ваш… своеобразный фон и некоторые пробелы в манерах.

Арвид говорил, не глядя на неё. Он стоял у окна в её комнате, спиной к ней, будто изучая что-то на сером утреннем небе. Он был снова безупречен: тёмно-синий бархатный камзол, сапоги до колен, волосы собраны. Только тень под глазами была чуть темнее обычного, да движения казались чересчур отточенными, словно он сознательно контролировал каждый мускул, боясь дрожи. От ночного происшествия не осталось и следа в его внешности. Но Соля видела — нет, чувствовала — лёгкое, почти невесомое облачко смущения и натянутой формальности, витавшее вокруг него. Как запах дыма после пожара.

Соля, сидевшая на краю кровати и пытавшаяся совладать с проклятым корсетом, который ей навязала Лина, фыркнула.

— Леди Солия? Серьёзно? А почему не «графиня Навозная»? Звучит правдивее.

— Это не шутка, — его голос был плоским. — Сегодня вы впервые появитесь на общем обеде в большом зале. Весь двор будет вас разглядывать. Эта легенда — ваша защита. Чем меньше настоящих вопросов, тем лучше.

Он наконец повернулся. Его золотые глаза скользнули по её фигуре, застряв на мгновение на её шее. Соля инстинктивно прикрыла её рукой, хотя высокий воротник платья, ещё одного «подарка» из гардеробной, скрывал синяк и проколы. На его щеке тоже синел её след — отчётливый и неприличный. Он, кажется, даже не пытался его маскировать.

— Я пришлю Гарна. Он проведёт вас в зал и укажет ваше место, — сказал Арвид, избегая встречи взглядом. — Просто… наблюдайте. И помалкивайте, если можете.

— А если не могу? — дерзко спросила она, вставая и едва не споткнувшись о длинный подол.

— Тогда, — он вздохнул, и в этом вздохе прозвучала вся глубина его отчаяния, — постарайтесь не устраивать погром. Для начала.

Он вышел, оставив её наедине с кринолинами, корсетом и нарастающим чувством, что это всё — плохая идея.

Большой обеденный зал замка Кровавое Солнце мог вместить полторы сотни человек. Сегодня он был полон наполовину, но и этого хватило, чтобы у Солёхи перехватило дыхание. Высокие своды, расписанные фресками с драконами, пожирающими солнца. Громадные витражные окна, сквозь которые лился тусклый, цветной свет. Длинные дубовые столы, ломившиеся от серебра, хрусталя и изысканной, сложносочинённой еды, которую она с трудом могла опознать. И люди. Десятки людей в шелках, бархате, кружевах. Их разговоры сливались в низкий, густой гул, похожий на рой разъярённых пчёл. Запах — духов, воска, жареного мяса и вина — был густым и тяжёлым.

Когда Гарн, мрачный как грозовая туча, провёл её к возвышению, где стоял стол для самой знати, гул на секунду стих, а затем вспыхнул с новой силой. Она шла, чувствуя, как десятки пар глаз впиваются в её спину, в её неуверенную походку, в её простую (по меркам замка) причёску. Её место оказалось не рядом с Арвидом (тот восседал в центре за столом на невысоком троне), а чуть левее, между каким-то тощим стариком в орденах и полной дамой с лицом кислой сливы.

Арвид, не вставая, представил её коротко и без эмоций:

— Мои гости, позвольте представить леди Солию из Горных Когтей. Она будет гостить у нас некоторое время.

Раздались вежливые, неискренние аплодисменты. Соля попыталась сделать что-то вроде реверанса, как учила её наспех Лина, но вышло неуклюже, и она едва не зацепила край стола. Кто-то сдержанно хихикнул.

Обед стал для неё испытанием на выживание. Перед ней лежало невообразимое количество приборов: вилки разной величины, ножи, ложки, какие-то щипчики. Она украдкой наблюдала за соседями, но они делали всё так быстро и изящно, что она не успевала уследить. В итоге она просто взяла тот нож и вилку, что лежали ближе, и решила действовать по обстоятельствам.

Первым испытанием стала какая-то заливная рыба в прозрачном желе, украшенная золотыми (реальными золотыми?) листочками. Соля ткнула в неё вилкой, желе затряслось, а кусок рыбы выскользнул и с глухим «шлёпком» упал на колени полной дамы.

Наступила мёртвая тишина. Дама замерла, глядя на желе, медленно растекающееся по её малиновому бархату.

— О, — сказала Соля, чувствуя, как горит лицо. — Извините. Я… не привыкла к такой прыгучей еде.

Арвид, сидевший напротив, прикрыл рот рукой. Его плечи слегка дёрнулись. Рядом с ним Лесель, одетая в платье цвета морозной росы, смотрела на происходящее с ледяным равнодушием. Она сидела рядом с Арвидом как законная хозяйка будущего, и в её позе не было ни капли напряжения. Она была частью этого зала, этой системы. Соля же была ошибкой, которую терпят, и Лесель давала это понять всем своим видом.

— Ничего страшного, дорогая, — проскрипела дама, сгребая желе салфеткой с видом человека, удаляющего ядовитую гадость. — У горных кланов, я слышала, свои… своеобразные манеры.

Соля стиснула зубы и сосредоточилась на следующем блюде — какой-то дичи под соусом. Тут хотя бы было понятно, что есть.

Разговор за столом вскоре вернулся к обычным придворным темам: охота, сплетни, тонкие намёки на политику. Соля молчала, ковыряя еду и чувствуя себя чучелом на празднике. Её взгляд блуждал и наткнулся на Гордена. Советник сидел недалеко от Арвида и внимательно, как учёный, рассматривал её в упор. Его взгляд был лишён насмешки. Он был аналитическим, холодным, оценивающим. Как будто он не человека видел, а интересный, потенциально опасный экспонат. От этого взгляда стало ещё хуже.

Именно в этот момент старый маршал — тощий старик с усами и лицом, изборождённым шрамами, сидевший справа от неё, — кашлянул и обратился к ней:

— Так вы, леди Солия, с Горных Когтей? Суровый край. Говорят, волки там размером с лошадь.

— С лошадь — нет, — автоматически ответила Соля, отрываясь от созерцания Гордена. — Но с хорошего телёнка — запросто. Особенно зимой, голодные.

Маршал заинтересованно приподнял седую бровь.

— Приходилось сталкиваться?

Тут Соля забыла и про протокол, и про неуместность. Перед ней был человек, спрашивавший о деле, а не о сплетнях. И в его глазах не было насмешки, а было то же самое оценивающее внимание, что и у охотника, встретившего в лесу неизвестного зверя. Но без злобы.

— Как же. Прошлой зимой стая подобралась к загону, где у меня ягнята были. Одного утащили. — Голос её стал твёрже, в нём зазвучали настоящие, не поддельные нотки. Она отложила вилку. — Я выскочила с рогатиной и факелом. Темнота, вой, глаза в темноте светятся. Один, самый наглый, прямо на меня… — она инстинктивно сделала движение, будто отводила удар, и её рука чуть не задела бокал с вином у маршала. — Я не целилась. Просто ткнула рогатиной туда, где светились глаза. Попала. Он завыл и отступил. А остальные… знаете, волки умные. Видят, что добыча не даётся просто так, — она щёлкнула пальцами, — и уходят. Ищут, где проще. Я того раненого потом по следу нашла. Добила. Шкура теперь у меня лежит. Тёплая.

Она закончила и только потом осознала, что в радиусе пяти мест вокруг воцарилась тишина. Все смотрели на неё. Одни — с откровенным недоумением, другие — с любопытством, третьи — с лёгким отвращением. Молодые придворные, утончённые дамы — они видели дикарку, рассказывающую неприличные подробности. Но старые вояки, сидевшие рядом с маршалом, смотрели иначе. Маршал же смотрел на неё широко раскрытыми глазами. Потом он медленно, с некоторым усилием, кивнул.

— Решительно, — произнёс он хрипло. — Очень решительно для юной леди. Мой отец, царство ему небесное, тоже говорил: волк уважает только силу. Только силу… — Он задумался, его старые глаза стали влажными. Он отвернулся, утёрся уголком салфетки и потянулся за бокалом. — За ваше здоровье, леди. За решительность.

И он выпил. За ним, после секундного замешательства, выпили и несколько его соседей — пожилых вояк с такими же грубыми, избитыми лицами. Это был молчаливый ритуал. Признание своего. Солёхиной породы. Не по крови, а по духу. И этот маленький тост был первым расколом в монолите враждебного зала. Соля, растерянно, взяла свой бокал и сделала маленький глоток.

В этот момент её взгляд встретился с взглядом Арвида. Он смотрел на неё, и в его золотых глазах было что-то нечитаемое. Не насмешка. Не раздражение. Скорее… изумление. И что-то ещё, едва уловимое, что пробежало по их связи — острый, быстрый импульс, похожий на вспышку интереса. Он тут же опустил глаза в тарелку, но уголки его губ дрогнули. Он явно изо всех сил старался не рассмеяться.

Обед продолжился. Соля, окрылённая маленькой победой, уже не так боялась. Когда подали какую-то птицу, целиком запечённую в перьях (что казалось ей крайне непрактичным), она просто отломила ножку рукой, не мудрствуя лукаво. Маршал рядом с ней одобрительно хмыкнул и сделал то же самое. Постепенно, очень медленно, напряжение вокруг неё стало спадать. Её перестали воспринимать как диковинку — теперь она стала «той чудаковатой дикаркой с Севера, но маршалу Ульриху она понравилась, так что, наверное, не совсем уж пропащая».

Когда подали десерт — замысловатые сахарные замки, — Арвид поднялся. Его движения были плавными, полными скрытой силы, которой раньше не было.

— Господа, леди. Прошу прощения, но мне нужно удалиться по неотложным делам. Пожалуйста, продолжайте.

Он кивнул собравшимся и вышел, сопровождаемый взглядами. Соля почувствовала лёгкое ослабление давления. Как будто главный источник напряжения исчез. Она тоже хотела улизнуть, но не знала как.

Её спасла Лесель. Та, изящная как фарфоровая статуэтка, поднялась и, словно невзначай, оказалась рядом.

— Позвольте проводить вас, леди Солия? Вам, наверное, непривычно в такой шумной компании.

Голос был сладким, но в глазах по-прежнему стоял лёд. Соля, не видя способа отказаться, кивнула. Они вышли из зала в боковую галерею, заставленную бюстами каких-то мрачных предков.

— Вы произвели… неизгладимое впечатление, — начала Лесель, их шаги беззвучно скользили по ковровой дорожке.

— Надеюсь, хорошее, — буркнула Соля, чувствуя, как шея под воротником начинает зудеть.

— О, определённо. Рассказ о волке был очень… колоритен. Прямо как в рыцарских романах. Только в романах дамы обычно ждут спасения от рыцаря, а не сами идут на волков с рогатиной. — Лесель остановилась, повернувшись к ней. Её улыбка была тонкой, как лезвие бритвы. — Вы забавны. Прямо как ручной медвежонок, которого привели в бальный зал. Все умиляются, пока он не перевернёт стол и не начнёт рычать.

Соля замерла. Прямота, пусть и завёрнутая в шёлк, была ошеломляющей. Она почувствовала, как по спине пробегает знакомый холодок ярости. Она подняла подбородок.

— Медвежата, моя светлейшая, вырастают. А рычать они умеют с рождения. И переворачивают столы не от злости, а чтобы найти что-то съестное под ними. Если вы понимаете, о чём я.

Соля замерла. Прямота, пусть и завёрнутая в шёлк, была ошеломляющей. Лесель больше не скрывала пренебрежения. Они были наедине, и масок можно было сбросить. Она почувствовала, как по спине пробегает знакомый холодок ярости. Она подняла подбородок.

— О, я понимаю. Просто хотела предупредить. Этот «зал» имеет свои правила. И те, кто их не знает, часто получают… ушибы. Даже если их временно держат на цепи у трона. Цепь, знаете ли, может затянуться. Или порваться в самый неподходящий момент.

Они стояли, измеряя друг друга взглядами. Серые, прямые глаза против зелёных, ледяных. Вдруг сзади раздался твёрдый, знакомый голос:

— Леди Лесель. Вы, кажется, задерживаете мою гостью.

Арвид стоял в проёме другой двери. Он не ушёл. Он ждал. Его лицо было непроницаемой маской, но в глазах горела холодная искра. Он подошёл, встал между ними, слегка развернувшись к Солёхе плечом, как бы заслоняя её.

— Я только что восхищалась непосредственностью леди Солии, — не моргнув глазом, сказала Лесель. — Она такая… живая. Прямо как лесной зверёк.

Арвид медленно, очень медленно повернул к ней голову. Его взгляд скользнул по её безупречному лицу, а затем опустился на её руки, с изяществом сложенные перед собой.

— Медведица, — произнёс он тихо, но так чётко, что каждое слово прозвучало как удар молота по льду. — И не ручная. И в этой метафоре, Лесель, я бы советовал вам не забывать, кто в этом лесу — охотник, а кто — дичь. Удачи с подготовкой к вечерней аудиенции. Мне сказали, у вас там вопросы по приданому. Вопросы, которые, я уверен, займут всё ваше внимание.

Он не повысил голос. Но в его словах была такая безупречная, неоспоримая угроза, что даже ледяная Лесель слегка побледнела. Он не просто защищал Солю. Он жёстко и публично (пусть и без свидетелей) указал Лесель на её место: она — невеста, чьи обязанности — приданое и аудиенции, а не разборки с его «гостьей». И намекнул, что её положение как «невесты» — не более чем формальность, договор, который можно пересмотреть. Её губы сжались в тонкую ниточку. Она сделала идеальный, но холодный как айсберг реверанс.

— Конечно, ваша светлость. Всего наилучшего, леди Солия. Надеюсь, вы приживётесь.

И она удалилась, её платье шуршало по ковру с тихим, шипящим звуком.

Арвид проводил её взглядом, а потом обернулся к Солёхе. Его лицо выдавало крайнюю степень усталости и раздражения — не на Солю, а на всю эту ситуацию, на необходимость играть эти роли.

— Вы целы?

— Ещё как, — выдохнула она, разжимая кулаки, которые сама не заметила, как сжала. — А что, она часто так… предупреждает?

— Это не предупреждение, — отрезал Арвид. Его взгляд стал пристальным. — Это разведка боем. Она пыталась понять, насколько ты опасна и насколько ты… моя. Лесель — пешка в игре моего отца. Союз с её домом должен был укрепить трон. Она здесь как заложник этого союза и как его символ. Её положение зависит от того, стану ли я королём. Поэтому она борется за влияние. Ты для неё — угроза. Не как женщина, а как переменная, которая может всё испортить. Я к ней ничего не чувствую, кроме необходимости соблюдать приличия. Но она это знает и ненавидит за это вдвойне.

Соля молча переваривала его слова. Всё было ещё сложнее, чем она думала. Лесель была не просто ревнивой невестой, а политическим игроком с уязвимой, но опасной позицией. Арвид повернулся и сделал знак следовать за ним.

— И что? Узнала?

— Думаю, да. И это хорошо. — Он повернулся и сделал знак следовать за ним. — Пойдём. Я должен кое-что тебе показать.

Он повёл её не в её комнаты и не в свои покои, а по узкой, малоиспользуемой лестнице в одну из башен. Комната, в которую они вошли, была небольшой, круглой и заставленной картами, книгами и странными приборами — песочными часами, астролябиями. Это был кабинет. Но не парадный.

— Что это? — спросила Соля, оглядываясь.

— Место, где можно говорить без ушей за гобеленами, — сказал Арвид, закрывая за ними массивную дверь. Он подошёл к столу, взял со стопки бумаг один лист и протянул ей. — Прочти.

Это был донесение. Короткое, сухое. Сообщалось, что некий Марк, солдат королевской дружины, осуждённый за кражу, содержащийся в казематах крепости «Каменный Коготь», был… переведён. В неизвестном направлении. Два дня назад.

Соля подняла на Арвида глаза. В них бушевала буря.

— Что это значит? «Неизвестном направлении»?

— Это значит, — сказал он тихо, — что кто-то опередил меня. Кто-то, кто имеет доступ к судебным протоколам и тюремным переводам. Кто-то, кто узнал, что я начал интересоваться этим делом. Твоего брата увезли, Соля. И я пока не знаю куда. И зачем.

Холод, острый как игла, пронзил её от макушки до пят. Вся эта комедия с обедом, с Лесель, с манерами — всё это моментально обесценилось.

— Но… он жив? — выдохнула она.

— Пока да. Перевод — это не казнь. Его взяли как разменную монету. Или как приманку.

Он смотрел на неё, и в его взгляде больше не было смущения или формальности. Была жёсткая, сосредоточенная решимость.

— Твоя легенда, твоё появление при дворе — это теперь не просто прикрытие. Это стало твоей защитой. Пока все видят в тебя забавную «медведицу», ты в относительной безопасности. Но если они поймут, что ты не просто моя прихоть, а ключ к моему выживанию и сестра того, кого я ищу… — Он не договорил.

Соля молчала, сжимая в руках злополучную бумагу. Платье душило её, корсет не давал дышать. Она пришла сюда, чтобы спасти брата, а только сделала его положение ещё опаснее.

— Что мы будем делать? — спросила она, и её голос, к её собственному удивлению, не дрогнул.

— Мы будем играть, — сказал Арвид. — Ты будешь играть наивную дикарку, которая пытается вписаться в двор. А я… я буду искать твоего брата другими путями. И следить, — его взгляд стал тяжёлым, — за теми, кто слишком заинтересованно следит за тобой. Начиная с сегодняшнего обеда.

Он подошёл к узкому окну-бойнице. Стоял там, глядя на замковый двор, где слуги уже убирали остатки пиршества.

— И, Соля, — добавил он, не оборачиваясь. — Насчёт того, что было прошлой ночью… Это больше не повторится. Я принял меры. Ты в безопасности.

Она посмотрела на его спину. И вдруг поняла, что он лжёт. Не про меры. А про то, что это не повторится. Эта связь, эта нужда были сильнее его. И он это знал. Как знала и она, чувствуя под грудью слабую, но неумолчную тягу, исходящую от него. Магнитную, опасную и манящую.

— Ладно, — просто сказала она. — Играем. Но, Арвид?

— Да?

— Если с Марком что-то случится… наша сделка аннулируется. И тогда я стану не медведицей, а чем-то похуже. Для всех в этом замке.

Он обернулся. Их взгляды встретились, и в воздухе снова пробежала искра — на этот раз не смущения и не интереса, а взаимного понимания и бездонной, общей опасности. Они были по разные стороны баррикады происхождения и привычек, но сейчас они оказались в одной лодке, которая дала течь.

— Договорились, — тихо сказал он.

Соля вышла из башни, оставив его там одного. Шея под воротником горела. Но теперь это было не только физическое ощущение. Это было напоминание. Напоминание о том, что её кровь, её жизнь и судьба её брата были теперь вплетены в паутину интриг этого холодного, каменного гнезда. Гнезда, где у каждой улыбки был ценой, каждый союзник — своя цена, а невеста принца была лишь пешкой на доске, которую все пытались использовать в своей игре. И единственный, кто стоял между ней и теми, кто прятался в тени, был этот сложный, надменный, слабый и сильный человек-дракон. Который только что назвал её медведицей. И не ручной.

Путь назад окончательно исчез. Впереди была только игра. И Соля, к своему удивлению, обнаружила, что готова в неё играть. Но по своим правилам.