Невеста темного волхва

Убегу! Лучше в Черном Бору сгину, чем всю жизнь постылому щи варить. Крадусь вдоль овражка, поминутно оглядываясь и вздрагивая. Хоть бы проскользнуть через лесок незаметно, а там кругом и в село вернусь, отсижусь в знахарской. А то и в стогах заночую, благо лето выдалось жаркое. Воздух дрожит от зноя, пчёлы лениво гудят в раскидистых соцветиях липы за околицей. Но я не чувствую ни тепла, ни покоя. Каждый шорох в кустах заставляет оборачиваться, высматривать в сочной зелени синюю рубаху и белесые кудри. И хоть лес кажется тихим и пустым, я кожей чувствую тяжёлый, прилипчивый взгляд, полный глупого, уверенного желания.
Свят. Косая сажень в плечах и мечта всех деревенских девок. Одной Макоши известно, почему он выбрал меня. Ни прозвище «блаженная», ни шепотки за спиной, что мать ещё в детстве обещала меня навнику, его не останавливают. Не слышит он ни «нет», ни «пожалуйста», ни звенящей от отвращения тишины после своих неуклюжих попыток приобнять. И, что хуже всего, безумно рад этому отец. С него станется просватать меня без согласия, а там хоть беги.
— И побегу, — упрямо шепчу, сдувая со лба чёрную прядь, выбившуюся из косы. — Лесами пойду, в землянке жить буду, только бы его не терпеть.
Ухожу всё глубже в лес, надеюсь, удастся оторваться от Свята. Потом можно сказать, что за грибами пошла и чуть заплутала. Хотя кто поверит, что я в родном лесу дорогу потеряла? Разве что, если уйти за старый бурелом, туда, где кончается наш лес и начинается Чёрный Бор. Тени там бродят, души неприкаянные, да живет навник — хозяин подгорья, страж нави. Ох, не к добру я его вспомнила. Несмотря на летний зной, зябко повожу плечами и пристально вглядываюсь в сторону невидимой, но ясно ощущаемой границы. Кажется, тихо. И ухажер, слава богам, отстал.
Здесь, среди столетних елей, пахнет хвоей и тишиной, и я, наконец, расслабляюсь, позволяю себе дышать полной грудью. Наклоняюсь, чтобы сорвать подосиновик, красивый, тугой, бархатный на ощупь… и в этот миг из-за соснового ствола на меня падает тень.
— Вот ты где, моя ненаглядная!
Сильные, жёсткие руки обхватывают меня сзади, прижимают к себе так, что дух перехватывает. Запах пота, дегтя и перебродившего кваса бьёт в ноздри. Свят, хрипло смеясь, прижимается мокрым от усердия лицом к моей шее.
— Пусти! — кричу, рвусь из рук, но хватка лишь усиливается, сковывая, как стальные обручи.
— Куда ж ты, а? — он дышит мне в ухо, горячо и противно. — Я ж по-хорошему хотел… Все равно моей будешь. Не по-хорошему, так по-плохому. Возьму силой, а утром сама приползёшь, плача, под венец проситься, позор смывать.
Его ладонь, грубая и огромная, лезет в вырез сарафана, раздирая ткань. Ужас и гнев душат, сжимают горло, так что трудно дышать. Извиваюсь, как пойманная змея, жаль толку от этого чуть. Но мне везет: пытаясь освободиться, случайно бью его макушкой по носу. Свят воет от боли и на миг ослабляет хватку. Этого мгновения мне хватает.
Вырываюсь, толкаю его со всей силы и бегу! Не думая, не глядя, лишь бы подальше от него. Сердце колотится где-то в горле, ноги подкашиваются, но страх несёт меня вперёд сквозь кусты, через валежины, мимо знакомых берёз, что мелькают, как белые призраки.
— Стой, дура! — рёв Свята преследует меня, тяжёлый, яростный. — Куда ты! Неужто лучше к навнику, чем ко мне?!
Но я не оборачиваюсь, зайцем несусь вперед. Уже видна впереди граница, где светлый, знакомый лес обрывается, уступая место чёрной, неподвижной стене елей. Воздух здесь всегда холоднее, и все пропитано звенящей и мёртвой тишиной. Чёрный Бор.
— Лучше! — выкрикиваю я, оборачиваясь на бегу, и голос мой срывается на нервный, истеричный смех. — Уж лучше к навнику в невесты пойду, чем к тебе!
А Свят замирает. Его тяжёлый бег прекращается, и на широком, скуластом лице появляется животный страх. Я, спотыкаясь, оборачиваюсь.
И вижу его.
На самой границе, там, где умирает последний солнечный луч, стоит темный силуэт. Не человек, не зверь, не дерево — сгусток тьмы и тишины. Навник, хозяин подгорья, страж Нави. Из спины торчат сучья, словно сломанные крылья, а вокруг клубится мертвенный туман, сползая сизыми, шевелящимися лохмотьями. Воздух трещит от невидимого напряжения, и синие, беззвучные молнии бьют из ниоткуда в землю у ног, оставляя запах грозы и пепла. Синим, мертвым огнем горят его глаза.
Я коротко и бессмысленно вскрикиваю, как подрезанный зверёк, падаю на колени, чувствуя, как земля уходит из-под ног. В ушах звучит материнский голос, тихий и уверенный: «Ты навника не бойся, Варенька. Тебя он не тронет». Но как не бояться? Ужас сковывает, барахтаюсь, пытаясь встать, но руки и ноги бестолково скользят по траве.
А навник все ближе. Не идет, бесшумно плывёт вперёд, заставляя тени извиваться и стелиться у ног. Зажмуриваюсь, ожидая конца. Вот сейчас разорвут меня черные ледяные когти, растащут в разные стороны мертвые корни.
Проходит миг, другой… когти запаздывают! Приоткрываю глаза на самую чуточку, чтобы, если что, тут же закрыть. Прямо передо мной рука. Бледная до синевы, особенно на фоне моих загоревших на солнце. Но самая обычная человеческая рука. Очередная синяя молния полыхает над головой, освещая всё вокруг на мгновение слепяще-ярким, замершим светом. Наваждение спадает. И вовсе он не чудище. Высокий, жилистый, но в ширине плеч Святу не уступит, с бледным, иссечённым мелкими шрамами лицом, в котором затаилась нечеловеческая усталость. Черные с серебряным отливом волосы падают на лоб и плечи, сливаясь с тенями. А «сучья» за спиной оказываются просто голыми, скрюченными ветками старой ели, на фоне которой он стоит. Да и туман уже не кажется таким пугающим. Только глаза остаются прежними — черные, но отливающие мертвым синим пламенем.
Он ничего не говорит, просто смотрит и ждет, все еще протягивая руку. Кажется, что время замерло, что мы бесконечно висим в каком-то густом киселе и мир вокруг чего-то ждет. А я смотрю в синее пламя его глаз, протягиваю руку и вкладываю её в его холодную, твёрдую ладонь.
Прикосновение, как удар. Холодный, пронизывающий, но не убивающий. Он легко поднимает меня, помогая найти опору под ногами. Я так и встаю, не отрывая взгляда от его глаз. Страха больше нет, только щемящая, необъяснимая боль и странное, робкое доверие, будто я впускаю его в свой мир. И он, кажется, впускает меня в свой. Это длится вечность и одно мгновение.
Внезапно где-то высоко в ветвях резко и насмешливо кричит сойка. Заколдованное мгновение лопается, как пузырь на воде.
Вздрагиваю, рука сама вырывается из его пальцев. Реальность наступает обратно, будто бурный поток воды. Отшатываюсь, делаю шаг назад, потом другой.
— Нет… — шепчу, сама не зная, чего именно я боюсь.
Разворачиваюсь и бегу прочь от Черного Бора, прочь от синих глаз, прочь от этого страшного и такого влекущего существа. А вслед мне несется исступлённый, истеричный крик Свята, разносящийся по всему лесу:
— Мертвячья невеста! Мертвячья невеста!
Бегу, не оглядываясь, чувствуя, как горячие слёзы текут по щекам. Но в самом сердце, неосознаваемый, упрятанный под слои страха, стыда и непонимания прячется тугой, пульсирующий огонек, который заставляет меня вспоминать мертвую бездну глаз и холодную силу руки.
На границе Чёрного Бора ещё долго стоит неподвижно навник, провожая меня взглядом, в котором синее пламя поутихло, сменившись глубокой, древней задумчивостью. Потом он просто делает шаг назад, и тени смыкаются, принимая его обратно в свои вечные, безмолвные объятья.

Все истории литмоба можно найти по тегу или нажав на баннер

Вечер наваливается на село выцветшим, тяжёлым покрывалом. В избе душно, хотя печь давно потухла. Воздух, обычно свежий, пахнущий зверобоем и душицей, сегодня густой и неподвижный. Единственная лучина на столе трещит, отбрасывая на стены беспокойные, пляшущие тени.

Мать не смотрит на меня. Всё её внимание поглощено приготовлениями, она уходит в себя, в то внутреннее пространство, куда мне нет доступа. Как и в Черный Бор. Любопытство, острое и непослушное, скребёт изнутри. У матери один ответ «когда придет черед, все узнаешь», как будто я дитя малое. А я навника в лицо видела, за руку держала, в глаза смотрела!

Вскакиваю с лавки, как будто меня что-то подбрасывает. Надоело сидеть в избе! Мать заканчивает готовиться. Поворачивается к двери и оглядывается, смотрит на меня. В глазах молчаливая просьба. Кажется, будто слышу: «Останься. Будь в безопасности. Если решишься пойти следом, обратной дороги не будет».

Да только нет у меня выбора. Я его сделала, вложив руку в холодную ладонь навника. Встаю, и ноги сами несут к двери, навстречу ночи, навстречу тайне, навстречу тому, что ждёт на тропе, ведущей к Чёрному Бору.

Ночь встречает меня густым, почти осязаемым мраком. За рваными облаками прячется Луна, лишь изредка проливая на землю призрачный, обманчивый свет, превращая знакомую тропу в лоскутное одеяло из теней и тусклых бликов. Влажный и холодный воздух пахнет прелой листвой. Ветра нет, но листва на деревьях словно шепчется сама с собой, наполняя лес тревожным, непрерывным шорохом.

Крадусь, прижимаясь к стволам берёз, ступни скользят по влажной, холодной земле. Каждая травинка, каждый мокрый лист, цепляющийся за подол, кажется зловещим предостережением. Стараюсь дышать мелко, тихо. Звук, будь то хруст ветки под собственной ногой или внезапный шорох в кустах отдаются в ушах оглушительным грохотом, заставляя сердце замирать и бешено колотиться вновь.

Впереди, мерцая в сумраке, как бледный огонёк, движется фигура матери. Живое воплощение долга, скорбное и неотвратимое. И этот вид вызывает у меня не просто любопытство, а благоговейный, леденящий душу ужас. Неужели и мне придется так?

Чувствую себя нарушительницей, вором, крадущимся за чужой тайной. Но остановиться уже нельзя. Та же сила, что когда-то заставила прикоснуться к холодному серебру ритуального кинжала, теперь влечёт вперёд, к самой границе миров, к той тьме, что начинается за опушкой. К тому, кто ждёт в этой тьме.

Тропа кончается внезапно, замираю, спрятавшись за стволом вековой ели, и чувствую, как воздух вокруг меняется. Становится густым, тяжёлым, словно превращается в жидкий кисель, сопротивляясь каждому вдоху. Звуки ночного леса, шепот листьев, писк ночной птицы, отступают, смытые одной-единственной, оглушительной волной тишины. Тишины не пустой, а напряжённой, звенящей, как натянутая тетива перед выстрелом. От границы с Чёрным Бором веет холодом. Не зимней свежестью, а могильным, сырым сквозняком из мира, где нет ни тепла, ни света.

В центре поляны у поросшего мхом валуна, стоит мать. Как островок жизни в этом море неестественной, мертвой тишины. Высокая, прямая, с лицом, обращённым к тьме. Ждёт.

И тьма отвечает ей.

Сначала это лишь сгущение мрака среди деревьев. Затем оно начинает колыхаться, пульсировать, наполняться синими всполохами молний. Пахнет грозой. Лес чернеет всё гуще, становится непроницаемым живым существом, готовым поглотить всё на своём пути.

Мне и жутко, и любопытно, и как-то странно восторженно. Из-за спины матери, со стороны деревни, начинает подниматься свечение. Не яркое, ослепляющее, а глухое, тёплое, зеленовато-золотистое, как свет летних листьев на закате. Оно обвивает её фигуру мягким сиянием, и мне вспоминаются окруженные зеленоватой дымкой деревья по весне.

А из самой сердцевины тьмы появляется навник. Проступает, как образ на мокром листе бумаги — сначала размытый силуэт, затем чёткие, но неестественные контуры. Глаза горят в полумраке, и тьма движется с ним, стелется по траве, как накидка.

Навник стоит на краю поляны, мать в центре, но тьма и свет не остаются на месте, они ползут, тянутся друг к другу. Я, затаившись, жду взрыва, борьбы, столкновения. Но это не битва! Сливаясь, они сходятся, образуя невидимую, но ощутимую кожей линию, словно два берега, удерживающие границу между мирами.

Вскрикиваю от боли. Что-то жжется, как будто в карман насыпали угли. Кинжал. Металл, всегда такой холодный, сейчас пылает и дрожит, отзываясь на близость двух сил, на эту встречу на краю миров. Это не оружие, а проводник. И сейчас он напоминает о своей страшной силе и о том, что рано или поздно придет мой черед стоять на поляне и глядеть тьме в глаза. Ладонь горит, а сердце разрывается между священным ужасом и невероятным, запретным влечением к тому, что происходит передо мной.
Воздух на поляне густеет ещё сильнее, становится тяжёлым, как свинец. Каждый вдох даётся с усилием, словно я дышу темной тяжелой водой. Язык во рту кажется ватным, непослушным, и я понимаю, что не смогла бы издать ни звука, даже если бы попыталась. Тьма и свет растекаются в стороны, уходят все дальше и дальше, проникая за лес и деревню, за горы и невесть как далеко. Это длится всего мгновение, но я успеваю почувствовать, что оно убивает их обоих.
Внезапно навник поворачивает голову. Медленно, почти неохотно. Его взгляд скользит по опушке, по стволам деревьев и останавливается на мне. И я понимаю — он всё это время знал, что я тут! Ледяная волна страха смывает все другие чувства. Замираю, вжимаюсь в кору ели, пытаясь стать невидимой, раствориться в тени. Но его взгляд держит меня, прибивает к месту.
Жар от кинжала на поясе становится почти невыносимым. Рукоять обжигает ладонь даже через ткань рубахи. Кажется, ещё немного и металл расплавится, оставив на коже вечное клеймо. Но я знаю, что нельзя его бросать, нельзя положить на землю и переждать, как нельзя отложить на время собственную судьбу. Сжав зубы, терплю. Кажется, еще немного и я не смогу — закричу, брошу его и убегу с плачем.
Острая боль туманит мысли, я уже не отдаю себе отчета, что вокруг происходит, только жмусь к прохладной еловой коре, вдыхая пряный, смолистый запах. И тут, как вспышка, приходит воспоминание.
* * *
Та же поляна, тот же валун, и мать здесь, но я маленькая. В воздухе влажная прохлада и терпкий, почти колючий аромат хвои. Мать отпускает мою руку и останавливается у старой берёзы, что склонилась к земле, словно от непосильной тяжести. Под ее ветвями лежит валун, весь поросший зелёным, бархатистым мхом. Пограничный камень.
— Повернись, Варенька, — тихо говорит мать.
Я, не раздумывая, поворачиваюсь, зарываясь голыми стопами в мягкий, холодноватый мох. Мать вынимает из складок платья кинжал. Серебряный, матовый, не блестящий, а словно вобравший в себя весь тусклый свет, что пробивается сквозь чащу. Он кажется живым, не желающим покидать своего укрытия. Рукоять, обмотанная потёртой кожей, тёмная от времени и бесчисленных прикосновений.
— Протяни руки.
Послушно протягиваю. Мои ладошки, ещё детские, маленькие, вздрагивают от волнения. Внезапный порыв ветра, резкий и ледяной, прилетает с вершин деревьев, хотя секунду назад не шелохнулся ни один лист. Он проносится над нашими головами с низким, протяжным стоном, заставляя меня вжать голову в плечи. Это не просто ветер, он полон шёпота. Тысячи голосов, старых и молодых, печальных и гневных, проносятся в нём, сливаясь в один сплошной, невнятный гул, похожий на отдалённый рокот водопада.
Земля под ногами дрожит. Не сильно, но отчётливо. Из-под мха, из-под палой листвы медленно, словно пробуждаясь ото сна, выползают толстые, перевитые корни старой берёзы. Светлое зеленоватое сияние растекается вокруг, и мне вдруг становится легко и радостно, как в весеннем лесу, когда солнце светит через нежные зеленые листочки.
Смотрю в лицо матери, и радость исчезает. Медленно, с невероятной торжественностью, опускает она холодное серебро кинжала мне на ладони. Лед, боль, страх — все сплетается в одно, крик замирает в горле, только слезы текут по щекам. Тусклый матовый металл наливается силой и ярко блестит.
— Видят боги, я желала тебе другой судьбы, — говорит она, глядя мне в глаза. — Да не мне решать. Наш мир отделяет граница, она заперта накрепко с двух сторон: с одной стороны замок, с другой ключ. И один без другого не сможет.
Кинжал, хоть и маленький, такой тяжелый, что я еле держу его, руки опускаются все ниже, колени дрожат, и я боюсь, что-то упаду, не выдержу. Но рукам, по жилам, прямо в сердце растекается мощная чужая сила.
* * *
Тяжесть уходит, а вместе с ней жар и боль. Воспоминание растворяется в темноте, но ощущение силы не уходит, я словно принимаю на себя часть происходящего на поляне. Свечение гаснет, втягивается обратно в землю, оставляя лишь лёгкое марево в воздухе. Силуэт навника теряет чёткость, начинает расплываться, растворяться в подступающей тьме. Только его глаза продолжают гореть в сгущающемся мраке, как два последних уголька в потухающей печи. Тьма смыкается, становясь просто тьмой ночного леса.
Всё кончено.
Понимаю, что переступила какую-то грань, из-за которой нет возврата. Медленно, как во сне, выхожу на дорогу. Разворачиваюсь и бегу прочь с поляны, назад к дому, к миру живых. Бегу, спотыкаясь о корни, хватая ртом холодный ночной воздух. Чувствую каждой клеточкой своего тела, что с этой минуты моя судьба разделилась на «до» и «после». И тихая, знакомая тропинка к дому ведёт уже в другую жизнь.

Он — повелитель теней с каменным сердцем. Она — его пленница, невеста и единственная надежда. Их союз был обречён с самого начала. Их любовь может спасти всё.
Кто же они, герои нашей истории?
Навий Волхв, хозяин подгорья, страж Нави.
Под этими именами знает его Варя, так зовут его те немногие, кому довелось узнать о существовании крошечной точки на карте - Черного Бора. Места затерянного в лесах, тайного, заповедного. Места, где миры сходятся. Где вечно хранят покой людей стражи границ.
Таким Варя видит навника впервые. 

Но ей суждено увидеть его иным, как и нам с вами, дорогие читатели. А это и сама Варя, дочь сельского старосты Гордея и знахарки Арины.

А вы любите немного подсмотреть финал? Я вот иногда так переживаю за героев, что не могу с собой справиться и смотрю чуть-чуть последнюю страничку, чтобы удостовериться, что все будет хорошо. И тогда уж читаю в полное удовольствие. Вдруг вы тоже так любите, тогда давайте заглянем в финал вместе?

Вечер затягивает село в свою привычную, уютную темноту, но в нашем доме нет ни уюта, ни радости. Всего несколько месяцев прошло с того дня, когда я впервые увидела навника, а столько всего изменилось, что хочется порой забраться в уголок на печке или спрятаться в уголке на лавке.

Чужаки пришли в село. Принесли с собой пугающие слова «инженериум», «железная дорога», «паровая вездеходка». Они роют ямы в лесу, говорят, что скоро по земле проложат дорогу из железа и стали. То тут, то там стали появляться изображения их богов. Даже в нашем доме!

На столе, посреди грубых деревянных мисок и глиняного кувшина, лежит кружка. Холодная, блестящая, отполированная до блеска. На боку — клеймо, знак новых богов огня, пара и стали. Слиток и огонь. Она лежит, как чужеродный жук на чистом полотне.  А отец от неё глаз оторвать не может. Ходит взад-вперёд по избе, изредка проводя пальцами по её гладкому боку, и мне кажется, что он ее гладит, как другие гладят котенка.

— Видала, Арина? — голос его звенит, слишком громкий для вечерней избы. — Мощь-то какая! Не чета нашим горшкам. Говорят, скоро у всех такая посуда будет. Гигиенично!

Мать молчит. Она стоит у печи, спиной к нам, и будто просто греет руки. Но я вижу — её плечи напряжены, будто она держит невидимую тяжесть.

— Гигиенично, — повторяет отец, уже скорее для себя, любуясь своим новым, выученным у чужаков, словом, и новой вещью одновременно.

Мать медленно поворачивается. Её лицо спокойно, но взгляд напоминает мне тот, что я видела в лесу.

— И что, Гордей? — голос её тихий, но он режет, как острый нож. — Станешь важным человеком, чтобы сменить волю богов на указку из города?

Отец замирает, словно его окатили ледяной водой. Всё напускное величие и минутная слава испаряются, остаётся лишь обнажённый, больной нерв. Его лицо сперва бледнеет, потом заливается густой, багровой краской. Он сжимает кулаки, и костяшки белеют.

— Хватит! Хватит мне твоей «воли богов»! Надоело! Старые бабкины сказки, вот кто такие твои боги. Я тут старший! Слышишь? Старший! А все к кому идут? К тебе! «Арина, совет дай! Арина, травку подбери! Арина, с духом поговори»! А я кто? Я что? Я тень у своей же жены! Придаток!

Он тяжело дышит, слюна брызжет из уголков его рта, но не кричит больше. Вся, копившаяся годами боль изливается в этом крике, и она пахнет желчью и обидой.

— А они... — он тычет пальцем в сторону улицы, где теперь стоит их вездеход. — Они силу дают! Реальную! Не твои шёпоты в темноте! И уважение! Это прогресс, темная ты баба!

В горнице воцаряется тишина. Густая, звенящая. Даже пламя лучины, кажется, не колышется.

Арина смотрит на него. И в её взгляде нет ни гнева, ни упрёка. Только жалость да боль из-за того, что она видит в своём муже.

— Ты не тень, Гордей. Ты стена, опора моя и всего села. А они... — её губы кривятся в горькой усмешке. — Им не старший нужен, а приказчик. Чтоб его руками землю нашу убивать.

Она делает шаг вперёд, и её тень накрывает отца.

— А боги... — она замолкает, и в этой паузе вся тяжесть её знания, её страшной тайны. Она смотрит куда-то сквозь стену, в сторону Чёрного Бора. — Боги не просто шепотки, Гордей. Они — щит. Мы — щит! Ты, я, Варя, село наше, Черный Бор. И если они пробьют его... если пробьют его своими железными прутьями, то хлынет сюда такое, что никакие дороги до города не спасут. Ни тебя, ни меня, ни всю землю нашу. Пойми же!

Но отец не понимает. Он видит лишь своё унижение и свою жажду признания. Её слова разбиваются о его обиду, как волны о скалу.

— Сказки! — срывается он, и в его глазах уже не обида, а слепая ярость. — Вечные твои сказки и пугалки! Чтобы все боялись и к тебе бегали! Чтобы я навсегда остался в твоей тени! Да только больше того не будет!

Он хватает со стола металлическую кружку и с такой силой швыряет её в стену, что звон стоит на всю избу. Кружка отскакивает, оставляя на бревне вмятину, и с грохотом катится по полу.

— Я сам буду решать, что мне делать! — он тяжело дышит, его грудь ходит ходуном. — И ты меня не остановишь!

Разворачивается и вываливается за дверь, хлопнув ею так, что с полки срывается и падает глиняная солонка. Белая россыпь растекается по полу, как снег.

Я сижу не дыша. Воздух пропитан болью, обидой и необратимым ощущением, что словно трещина, прошло через самый центр нашего дома.

Мать медленно опускается на скамью. Она проиграла эту битву. Не потому, что была слаба, а потому что сражалась не с врагом, а с собственной стеной, которая вдруг решила рухнуть.

Воздух в избе кажется густым от невысказанных слов и отцовской ярости. Задыхаюсь в нем, словно в смрадном дыму. Набросив полушубок и платок, выбегаю в сени, а оттуда — в ночь.

Холодно, мир залит лунным молоком. Воздух чистый, острый, он обжигает лёгкие после удушья избы. И тихо, даже ветер замер в ожидании. Тишина звенящая, плотная, натянутая, как тетива лука перед выстрелом. Это та тишина, что бывает между ударом грома и первыми каплями ливня. И я боюсь даже думать, что это будет за гром.

Ноги сами несут меня через огород, к дальнему краю, где укрытые снегом кусты встречаются с темнотой леса. Побелевшие от инея ветки кажутся призрачными, нереальными. Я опускаюсь на корточки, срываю рукавицу и прижимаю ладонь к земле. Это такое же естественное желание, как положить руку на ладонь близкого, чтобы утешить или прижаться к теплому лошадиному боку, чтобы утешиться самой.

Из глубины через холодную почву идёт дрожь. Она исходит оттуда, от края дороги, где вбили эти железные штыри. Растекается по земле чёрными, невидимыми кругами, отравляя всё вокруг. Земля стонет. Беззвучно, но я чувствую этот стон кожей, костями, самым нутром. Она болеет. Её ранят.

Поднимаю голову и смотрю туда, где тёмной стеной встаёт Чёрный Бор. Ни одна ветка не шелохнётся. Чувствую, что он ждет. Затаился, как зверь, который видит врага, оценивает его и готовится к прыжку. Перехватывает дыхание, не пойму, то ли Черный Бор мне смотрит в ответ, то ли его молчаливый хозяин. Чувствует ту же боль, что и я — железную занозу, вонзившуюся в бок его земли.

Мысли в голове путаются, набегая друг на друга, колкие и беспощадные. Я словно зажата в точке, между тремя мирами.

Мир отца — мир людей, прогресса, стали и тщеславия. Он хочет устроить меня, выдать замуж, поставить на предназначенное место. Сделать такой же, как все.

Мир матери — мир тайн, долга, одиночества и жертвенности. Она обрекает на изгнание, на шепотки за спиной, на жизнь в тени древних сил.

И мир леса. Молчаливый, тёмный, полный боли и обещаний. Он ничего не просит и не предлагает. Он просто ждёт. Манит. Пугает. И в самом его сердце…

Проваливаюсь в видение, как в омут. Падаю в тёмный, бездонный провал, втягивающий в себя, как воронка. Но вместо холодной пустоты меня обхватывают руки. Сильные, твёрдые, пахнущие дымом, и хвоей. Они притягивают меня к себе, к неистово бьющемуся сердцу, к теплу живого тела. Мужского тела. Я чувствую грубую ткань его одежды, а сквозь неё упругость мышц, напряжение каждой жилки. Испуг не отпускает, но к нему примешивается что-то новое, острое, колючее, отчего перехватывает дыхание и кружится голова.
Заставляю себя поднять взгляд и тону в черных озерах глаз. Его лицо так близко, что я вижу тонкие шрамы на бледной коже, похожие на трещинки на высохшей глине. Дыхание ровное и тёплое, пахнет мхом и горькими травами, я чувствую его на своём лице. Страх растворяется, губы сами приоткрываются в беззвучном вздохе. И я тянусь к нему…

Меня, как жаром окатывает… Прерывисто дышу, прижав ладони к груди, пытаясь унять дрожь. Я никогда не чувствовала ничего подобного. Даже не успеваю додумать мысль, лишь представив себе горящие мертвым огнем глаза навника в пяди от моих глаз, как меня охватывает такая горячка, что я хватаю полную горсть синеватого в свете луны снега и прикладываю ко лбу, щекам, шее. Расстегиваю полушубок и снимаю платок, позволяя ветру трепать выбившиеся из косы волосы. Стою так, не в силах пошевелиться, пока холод не пробирается к самой коже. Ощущение такое, будто я на самом острие ножа. Один неверный шаг и я сорвусь в пропасть.

Еще одна книга нашего литмоба для вас

Сознание возвращается ко мне обрывками. Сперва — холод. Пронизывающий, костный, въевшийся в самую глубь. Я лежу в сугробе, а снег продолжает тихо и беззвучно падать большими, ленивыми хлопьями. Они ложатся на лицо, тают на ресницах, забиваются за воротник. Потом накатывает тишина. Пушистая, снежная, почти домашняя.

С трудом поднимаюсь и отряхиваюсь. Тело одеревенело, пальцы не гнутся, спина ноет от неудобной позы. В голове тяжёлый, тёмный осадок. Мне нужно домой. Сейчас же нужно все рассказать матери.

Дорога назад кажется бесконечной. Снег скрипит под валенками, единственный звук в спящем мире. Окна в избах отбрасывают на снег жёлтые четырёхугольники. Прохожу мимо и невольно заглядываю внутрь. Семья за столом. Мужик что-то рассказывает, размахивая ложкой, баба улыбается, поправляя платок, ребёнок клюет носом над миской. Просто. Тихо. По-человечески.

И меня пронзает острая, колкая мысль. Они едят свои щи, растят детей, ругаются и мирятся, и не ведают, что прямо сейчас, на краю их мира, начинается война. Что есть сила, которая держит щит между их покоем и той тьмой, что рвётся из-за границы миров. И есть те, кто стал этим щитом. Как мать.

Хочу ли я стать такой же? Невидимой, непонятой и вечно одинокой? Отец ведь любил её. Наверное, и до сих пор любит. Но его любви не хватило, чтобы принять её целиком. Со всеми тайнами, долгом, ночами у границы с Черным Бором. И он потянулся к тому, что можно пощупать, понять, измерить. К железной силе, что не шепчет загадками, а грохочет и дымит, давая простое, ясное обещание власти. Он ищет способ стать с ней наравне. Рядом с богиней можно быть только богом. Или уйти. Встряхиваюсь, прогоняя эти мысли. Сейчас не время.

Дом наш тёмен и, кажется, пуст. Но когда я вхожу, слышу шорох из спальни. Мать стоит на коленях перед сундуком и что-то быстро, почти лихорадочно перебирает в руках — свёртки с травами, какие-то тряпицы. Увидев меня, вздрагивает и резко захлопывает крышку.

— Мама? — голос мой сиплый от холода. — Что ты делаешь?

— Ничего, дочка, — она отряхивает руки, встаёт. Лицо её неестественно спокойно, но глаза бегают, не находя покоя. — Прибиралась. Решила разобрать сундуки, что перетряхнуть, что выбросить.

Вижу, что она врет, но сейчас мне куда важнее рассказать ей об увиденном, принести свои переживания, как дети приносят родителям страшные сны, чтобы те их развеяли. Так и я по-детски надеюсь, что сейчас мать все объяснит, все исправит.

— Мама, я видела, — силюсь подобрать слова, но как опишешь те смутные образы, что явились мне, — железные зубы! Они рвали лес, как волки рвут оленя.

Делаю шаг вперёд, пытаюсь поймать её взгляд, чтобы она увидела, поняла, что это не бред, не выдумка. Но мать отворачивается, берёт со стола пустую деревянную шкатулку.

— Голова, наверное, кружится от голода. Сейчас ужин согрею.

— Ну при чем тут голод! Там земля плачет…

Она замирает на мгновение. Спина её напрягается. Я вижу, как сжались её пальцы на крышке шкатулки. Она слышит. Понимает. Но…

— Варя, — голос её тихий, усталый, безразличный. — Сходи, пожалуйста, к тётке Прасковье. У меня нитки для вышивки кончились. Принесёшь?

Смотрю на неё, не веря своим ушам. Сейчас? Сейчас, после всего, идти куда-то за нитками?

— Но мама, поздно же, и снег.

— Ничего, не замерзнешь. Дорога недолгая. — Она не смотрит на меня. Открывает печь, делает вид, что подкладывает щепок. Руки у неё чуть дрожат. — Мне сейчас плохо спится, как раз рубашку успею вышить, а то Марья вот-вот разродится.

Слова звучат обыденно, да и просьба-то простецкая, ну что сложного пробежаться вдоль по улице. Пусть даже и по снегу. Мне все равно не хочется идти, не хочется оставлять мать одну. Но она смотрит строго, и я, так и не успев раздеться, поправляю полушубок, крепко завязываю платок и выхожу.

Снег валит ещё сильнее. Тётка Прасковья живет далеко, почти на другом краю села. Изба её старая, покосившаяся, пахнет дымом и сушёными травами, а еще чем-то едким. Как-то она мне рассказывала, как красит сама нитки, но я так толком ничего и не запомнила, кроме этого едкого запаха, которым, кажется, пропахла и сама тетка, и ее дом, и даже снег возле.

— Варюшка? — удивляется она, открывая дверь. — Ты чего в такую погоду? Заблудилась, что ли?

— Мама ниток просила для вышивки.

Старуха хмурится, ковыляет к сундуку, бормочет себе под нос.

— Ниток? Да она ж вчера приходила, унесла целый мешок! Говорила, тебе на платок узор выводить. Аль память у Аринки-то, вовсе плоха стала?

Она ещё что-то ворчит, но я уже не слышу. Слова её, как обухом по голове.

«Вчера сама приходила».

Всё встаёт на свои места. Ложь. Грубая, наспех придуманная, даже не продуманная до конца ложь. Чтобы выставить меня из дома. Мне вдруг становится душно, словно не на зимней улице стою, а в сильно натопленной бане.

— Спасибо, мне надо бежать! — выдыхаю я и, не дожидаясь ответа, бегу назад.

Снег хлещет по лицу слепой, мокрой пеленой. Ноги вязнут по колено, проваливаясь в рыхлые сугробы, завалившие натоптанные тропинки. Падаю, поднимаюсь, снова бегу. Черное страшное предчувствие душит, сжимает грудь. Я должна успеть, должна застать её.

Но когда я, вся мокрая, запыхавшаяся, с подкашивающимися ногами, вваливаюсь в наш двор, я уже знаю… Знаю по неестественной темноте в окнах, по мёртвой тишине.

Дверь в избу не заперта. Я врываюсь внутрь. Тихо. Пусто. На столе та самая пустая шкатулка для ниток. Матери нет.

Сердце колотится так, что, кажется, вот-вот вырвется из груди и упадёт в снег, горячее и трепещущее. Пустота в доме кричит громче любого звука. Она не просто ушла. Она ушла, солгав. Значит, хочет сделать что-то страшное, что я не должна видеть.

Что стало последней соломинкой? Ссора с отцом? Мое видение, которая мать почувствовала со стороны? Стальные прутья, вонзившиеся в землю?

Лес встречает меня враждебной, обманчивой тишиной. Луна, пробивающаяся сквозь рваные облака, не освещает путь, а будто нарочно искажает его. Свет неровный, предательский, он отбрасывает чёрные, слишком резкие тени, пляшущие перед глазами. Они накладываются друг на друга, создавая плоские, пугающие картины. Не понять, где яма, где кочка, где просто тень. Ноги вязнут в рыхлом, глубоком снегу, проваливаются по колено. Он набивается за пазуху, в рукава, прилипает к разгорячённой коже и тает, ледяными струйками стекая по спине. Растрёпанные волосы цепляются за сухие, острые ветки, будто сам лес пытается меня удержать, запутать, не пустить дальше.

Я ещё не вижу поляны, но уже чувствую её. Воздух меняется, становится густым, осязаемым. Он дрожит, пульсирует, бьётся в такт какому-то чудовищному, невидимому сердцу. От него звенит в ушах и горько пахнет грозой, пеплом и горячим металлом.

Вываливаюсь на опушку, как куль, и замираю. Мать стоит одна в центре поляны. Высокая, прямая, как свеча. Руки подняты, будто она держит на них невидимую тяжесть. Но рядом нет привычной тьмы навника. Почему она одна? Почему он позволил ей биться в одиночестве? А в том, что идет битва, я не сомневаюсь, пусть и не вижу ее. В воздухе мелькают смутные, искажённые образы. Огромное, механическое копыто, обрушивающееся с небес. Силуэт женщины из отполированной стали. Алым цветком раскрывается дух-кочегар, пышущий жаром расплавленных недр.

И против них — одинокая, хрупкая фигура, окутанная золотисто-зелёным сиянием, с руками, выставленными вперед, как щит. Сердце разрывается от щемящей боли и ужаса. Она не выдержит, не может выдержать.

— Мама! — крик вырывается из меня, хриплый, сорванный. — Мама, не надо!

Она не оборачивается. Не слышит. Вся её воля, вся её жизнь уходит на то, чтобы удержать натиск. Раздаётся звук, не громкий, но пугающий, словно лопается кожа. Золотистый свет гаснет, мать беззвучно падает на колени, а затем навзничь в снег. Я замираю, парализованная ужасом. Нет, мама, нет!

И тут со стороны Чёрного Бора приходит ответ. Из самой чащи вырывается сгусток. Мощь, гнев и древность, воплощённые в нечто, что нельзя осознать. Он огромен настолько, что затмевает лес, небо, мир. И он сметает все на своём пути.

Наступает тишина. Глубокая, давящая. Луна светит на опустевшую поляну. Искрится снег, и на этом белом, чистом полотне лежит мать. Такая маленькая и беззащитная.

— Мама…

Горло сводит от горя, будто все слова застряли где-то, оставив только сиплый шепот. Падаю рядом с ней, скользя по снегу, обдирая колени. Хватаю её за плечи, тормошу. Она бледная, как снег под ней. Губы синие. Дыхания не слышно.

— Мама, прости меня, прости, я не сразу поняла, — рыдаю, прижимая её холодную щёку к своей, пытаюсь согреть своим дыханием. — Вернись! Вернись! Я не могу без тебя! Я не справлюсь!

Но она не отвечает. Её тело безжизненное и тяжелое. Щит пал. Война только началась, а единственный человек, который знал, что делать, лежит в снегу, и я не понимаю, жива ли она. И некому больше крикнуть о помощи.

Только тишина. И тёмный, безмолвный лес по ту сторону поляны, что только что показал свою настоящую, неумолимую силу.

Еще одна книга нашего литмоба для вас

Добрый день, дорогие читатели. Чаще всего визуалы делают с главными героями истории, но я подумала, что будет здорово познакомить вас с ее самыми необычными и уникальными персонажами - новыми богами.
Представьте себе мир, который очень похож на русскую глубинку 19 века, где-то в районе южного Урала или юго-западной Сибири. Веками люди верили там в Перуна и Макошь, а еще в страшных великанов, живших под горой, Золотую Бабу и Великого полоза. Но не знали, что именно там, в сердце большой земли таился проход между мирами, граница. И охраняет ее два стража - с одной стороны, и с другой. Мать Вари Арина и была стражем со стороны людей, а Навий Волхв - со стороны иного мира.

Но шли годы, мир людей менялся. Где-то там, в больших городах, научились лить сталь, делать паровые котлы и прочие механизмы. Потянулась с двух краев страны железная дорога. А то место в душах и мыслях людей, что раньше занимали старые боги, занял прогресс и новые технологии. Новые по меркам 19 века, конечно.
И вот уже из небытия, подпитываясь людскими надеждами, болями, страхами стали появляться новые боги - пантеон Огня и Стали! 
Кто же они?
Они - душа прогресса, что стальной поступью идет по земле. Это боги железных дорог и паровых котлов, механизмов и автоматов, всего, где льется сталь и крутятся шестеренки. Несут ли они добро? Для кого-то наверняка. Никто не станет спорить, что куда удобнее и быстрее ехать на поезде, чем на телеге, да и стальная кастрюля прочнее глиняной.
Но ведь не строят завод в заповеднике? Не делают карьер там, где в любой момент может провалиться земля и случится оползень?
А ведь граница миров посерьезнее место, чем любой заповедник, и разрыв ее пострашнее оползня. И если с простыми людьми еще можно было бы договориться, то кто удержит сам дух прогресса? Как упросить остановится тех, кто сами и есть движение? 
Многое разъяснится по мере разития сюжета, но мне хочется уже сейчас познакомить вас с этими странными, ни на кого не похожими богами.




Конечно, это история не про богов и механизмы, они лишь часть мира, но интересная и необычная. А история Вари и Навьего Волхва только начинается. История о жертве, предательстве и любви, способной родиться даже в самом сердце тьмы. Где стальные рельсы сталкиваются с древними корнями, а цена победы — собственная душа.

Воздух в знахарской избушке матери густой и тяжёлый, пахнет сушёной полынью, ромашкой и влажными тряпками. Запах въелся в самые стены, в потрескавшиеся половицы, в пучки трав, висящие под потолком. Скольжу по ним взглядом и вспоминаю, как мать меня еще совсем малышкой учила распознавать травы. Так и, кажется, будто я слышу ее голос: «Это кора ивы, она от лихорадки помогает. Высуши, да в ступке растолки. А вот можжевельник, от простуды, а если порог им обмести, зло не войдет. Запомнила?»
— Запомнила, мам, — тихо говорю я. — Все запомнила.
Мое детство прошло не в играх и забавах, а больше тут, в маленькой темной избе на краю села. Отец никогда не переступал этот порог. Говорил, тут пахнет бедой. А для меня этот запах всегда был запахом матери, её тихой силы и тёплых рук.
Теперь её руки лежат на груди, неподвижные, восковые, и мне страшно на них смотреть. Я сама дотащила её сюда из леса, волоком, на своём полушубке. Тащила по снегу, рыдая и спотыкаясь, а потом соседи с испуганными лицами помогли внести её внутрь. Мама-мама, ну почему ты пошла одна? Что ты там вообще делала, что даже мне об этом не рассказала?
Дыхание у матери прерывистое, едва заметное. Как у пойманной птицы, что бьётся о прутья клетки. Как же я устала… Холод, снег, слезы, все это забрало слишком много сил. Вся тяжесть прошедшего дня наваливается свинцовой волной. Глаза слипаются, дыхание выравнивается в такт с её редкими, трудными вздохами…
…и вдруг я стою не в избушке. Я стою в бескрайнем, мёртвом поле. Земля под ногами растрескалась, чёрная и безжизненная. Небо над головой багровое, без единой звезды, без луны, только сплошная, давящая пелена. Рядом со мной стоит прозрачная, почти невесомая мать.
На нас надвигается Стальной Конь. Гора кованого железа, поршней, шестерёнок и раскалённой докрасна стали. Из ноздрей валит чёрный, удушливый дым. Глаза — два огромных стеклянных шара с пылающими углями внутри. Он огромен настолько, что хватает зубами вековые ели, как травинки. От него идет такой жар, что, кажется, лопнет кожа. Огромное копыто из стали и огня медленно поднимается над нами и неотвратимо опускается. Хочу закричать, но не могу.
— Прости, дочка, — мамин голос тихий, но я слышу его сквозь рёв чудовища. — Прости, что тебя оставляю.
Слёзы текут по моим щекам, горячие и беззвучные. Я не могу говорить. Только смотрю на неё, впитывая каждую черту её лица, каждый отблеск печали в её глазах.
— Помни, — шепчет она, и её образ начинает мерцать, расплываться. — Замок и ключ…
И исчезает.
— Мама! — наконец вырывается из моей груди вопль, полный такого отчаяния и боли, что, кажется, само багровое небо дрогнуло. — Нет! Вернись!
Падаю на колени, чтобы хоть на миг отдалить момент, когда чудовищное копыто растопчет меня. Но впереди вырастает Черный бор. Сплетение тьмы с тысячами судеб и корней, уходящих в самую преисподнюю. Он пульсирует, как одно огромное сердце, и от этой пульсации дрожит земля. Скелетообразные руки из корней, словно копья, впиваются в брюхо Стального Коня. Чудовище отступает с таким оглушительным металлическим ревом, что у меня закладывает уши.
Вглядываюсь в темноту. Ищу и боюсь найти два знакомых синих огня. Тьма касается моей щеки. Легко, почти нежно.
Я вздрагиваю и открываю глаза.
Сердце колотится, как бешеное. Я вся мокрая от холодного пота, который стекает по вискам и по спине. Вскакиваю с табурета, падаю перед кроватью на колени, хватаю руку матери.
— Мама? Мама!
Ее пальцы холодные. Силюсь расслышать дыхание, почувствовать на коже едва заметную пульсацию крови. Горячая, горькая волна злости поднимается во мне, смывая весь страх, всю усталость.
— Почему? — стон вырывается из моих губ, обращённый в ночь, в сторону спящего, могучего леса. — Почему ты оставил её одну? Почему?!
Тишина за окном — мой единственный ответ.
Воздух в избушке, и без того спёртый, сгущается до густоты киселя. Дверь скрипит, и в неё вваливаются люди. Соседи, родственники с другого конца села, женщины с испуганно-любопытными глазами. Они несут с собой холод с улицы, запах снега, свечного жира и громкий, неуместный шёпот. Изба мгновенно наполняется, становится тесно и душно.
Отец стоит на пороге, не решаясь шагнуть глубже. Лицо белое, глаза бегают по комнате, избегая смотреть на неподвижную фигуру на кровати. А в глазах боль, немой укор, злость. И что страшнее всего — крохотная искорка торжества, что прав оказался.
— Видишь? — его хриплый голос обращается ко мне, но говорит он на всю избу, ища поддержки у чужих людей. — Видишь, к чему приводят тёмные силы? Я же говорил! Надо было слушать меня!
— Никаких темных сил! — голос мой звучит неожиданно громко и резко, перекрывая гул голосов. — Мама защищала нас!
— Защищала? — отец фыркает, и в этом звуке слышится вся его накопленная обида. — От кого? От прогресса? От будущего? Она сама себя загнала в могилу своими сказками! И ты не лучше, притащила ее в эту гнилую дыру. Надо было звать настоящих лекарей от Инженериума! У них есть машины, приборы, настоящие лекарства! А не это… — он с отвращением машет рукой в сторону пучков сушёных трав, висящих под потолком.
Его слова бьют не хуже плетей. Они оставляют на моей коже невидимые, жгучие полосы. Даже сейчас, перед лицом смерти, он предпочитает выяснять, кто прав, а кто нет.
— Вон, — выдыхаю я. Звук тихий, но такой насыщенный ненавистью, что гул в избе мгновенно стихает. — Все, вон отсюда. Сейчас же.
На меня смотрят с удивлением, с испугом. Какая-то тётка пытается что-то сказать, протягивает ко мне руки, полные ложного участия.
— Варенька, дитятко, да мы же помочь…
— ВОН! — крик вырывается из меня, рвёт горло. Я не узнаю свой голос.
Люди замирают, а затем, бормоча, потупив взгляд, начинают расходиться. Отец стоит ещё мгновение, его лицо искажено обидой и гневом. Он что-то хочет сказать, но встречает мой взгляд и отступает. Последним выходит за дверь, хлопая ею так, что с полки срывается глиняная кружка и разбивается вдребезги.
После них остаётся оглушительная, звенящая тишина. В избе пахнет чужими людьми, и я открываю окно, впуская свежий, морозный воздух.  Запираю дверь на засов и возвращаюсь к матери. Теперь мы одни. Сажусь на кровать рядом, осторожно поправляю одеяло, как будто это имеет какое-то значение. Мать кажется такой хрупкой, такой беззащитной. Великая ведунья, хранительница границ, сейчас просто женщина.
— Всё хорошо, мама, — шепчу я и глажу ее по холодной ладони. — Всё хорошо. Я здесь.
Но ничего не хорошо.
Сажусь на пол у её кровати, поджав под себя ноги. За окном подступает чёрная и безучастная ночь. В избушке темно, я зажигаю одну-единственную свечу, и её прыгающий свет оживляет тени, делает их похожими на участников моего кошмарного сна.
Рассвет застаёт меня на том же месте. Первые бледные лучи солнца пробиваются в окно, сливаются со светом догорающей свечи. Я не спала всю ночь, но не чувствую усталости. Внутри выжженная дотла пустота, но в ней появилось что-то новое, холодное и твёрдое.
Я больше не ребенок. Пусть я многого не знаю и не понимаю, но я была на поляне, я видела, как упала в снег моя мать, я ощутила неотвратимую поступь Стального коня. Битва началась, и я в ней участник, нравится мне это или нет.
— Я помню, мам, — говорю тихо, но решительно, глядя в окно на просыпающийся лес. — Замок и ключ.

Еще одна книга нашего литмоба для вас