Невидимый враг

Разбудило меня ощущение странной тяжести на теле.

Барс этот что ли, бродячий, придавил?

Вчера нашла в горах истощенного и полудохлого, забрала к себе в хижину, подлечить. Мне, как ученице друида, положено жить в таких диких местах, где нормальный человек ни за что жить не будет, где природная стихия – непотревоженная, первозданная, ещё хранит свои тайны и делится только с теми, кто готов отринуть соблазны обычной жизни и достичь абсолютного душевного равновесия. Цена знаний, как обычно, высока. Я живу здесь совсем одна вот уже пять лет, с самого шестнадцатилетия. А недавно, когда насовсем отпустила свою собственную барсиху, почувствовала совсем уж лютое одиночество. Но мне стало слишком её жалко – она и так, бедняжка, слишком долго разрывалась между любимой хозяйкой и не менее любимым своим котом, который служит моему старшему брату, Арну. Да ещё выводок котят у неё недавно, очередной.

Конечно, она не хотела оставлять меня здесь. А я слишком долго вела себя как закоренелая эгоистка, и не отпускала свою единственную подругу. Потом решила, что хватит. Хотя бы у одной из нас должна быть нормальная жизнь и нормальная семья.

И вот, вчера… иду себе горной тропой, никого не трогаю.

А он – разлёгся поперёк, лапы передние свесил с обрыва, ещё немного, и в пропасть бы полетел. Ну я и подняла. Силы немного влила в этот скелет, обтянутый серебристой шкурой в тёмных пятнах, он хвостом пышным дёрнул, глаза свои открыл… долго на меня смотрел, потом закрыл снова.

Лечила битый час. Долечилась почти до обморока, но по крайней мере, скелетина кое-как поднялась, шатаясь, и поплелась за мной на подгибающихся лапах. Пришлось подпирать плечом и загораживать от пропасти, рискуя, что и сам полетит, и меня за собой свалит. Потому что удержать такую тушу на своих хрупких девичьих плечах я, без сомнения, не смогла бы.

Думала, этот приблудный моё одиночество скрасит. Я тогда еще не подозревала, до какой степени «скрасит».

Хижина моя маленькая, в две комнатки, пряталась у самого подножья горы, где уже начиналась лесная чаща.

Двор окружал высокий частокол, брат своими руками соорудил, чтоб дикие звери не шастали в огород.

Оставаться на этом самом дворе кот не пожелал, увязался за мной. Настырной мордой вперёд меня сунулся в дверь хижины, как только откинула крючок. От людей я не запирала – кому тут что брать. Так, железным крюком, от зверья и от ветра.

Ну… не от всякого зверья помогает, как я убедилась.

Не представляла, как массивное тело барса, который головой мне до плеча доходил, вообще втиснется в моё жилище, которое показалось немедленно тесной клетушкой. Но видимо, гостю понравилось новое логово.

Да так понравилось, что из всей обстановки он немедленно выбрал мою кровать.

Протёк гибким телом, огибая углы, одним быстрым движением вспрыгнул на постель… ножки скрипнули, но устояли. Доски, правда, основательно прогнулись. Улёгся мордой мне на подушку и закрыл глаза с видом таким, что ни за что отсюда, никакими силами, я его не сдвину. Оставалось только вздохнуть и понадеяться, что людоедских замашек у кота не имеется. Ну или что я покажусь ему не слишком вкусной.

В общем, я была настолько без сил после его, наглой морды, лечения, и после долгой прогулки в горах, что даже не поужинав, наскоро переоделась в ночную сорочку и без колебаний улеглась рядом. По крайней мере, пусть греет долгой холодной ночью. Хоть какой-то прок и плата за лечение.

Засыпала под его довольное мурлыкание в темноте.

А когда ночью резко проснулась, ощущая неудобную очень тяжесть, придавившую живот… и распахнула глаза… то в полумраке своей крохотной спаленки увидела очертания лежащего рядом мужчины. Посмотрела влево и обнаружила светловолосую голову на подушке. Моей собственной, между прочим, подушке! Длинные серебристые волосы незнакомца спутанными дикими прядями по плечам и спине. И до ужаса этот оттенок напоминал шерсть найденного вчера барса.

Мужчина лежал на животе, уткнув лицо в подушку, а спина… широкая, мощная, перевитая жгутами мышц, иссеченная шрамами… она была голая, эта спина.

И левая рука, откинутая во сне, придавливала меня поперек живота так, что не сдвинуться. Я боялась шелохнуться, чтоб он не проснулся, и в панике думала, что делать.

А дальше, ниже спины, я просто боялась вести взгляд. Потому что барс вчера засыпал на моей постели явно без штанов. Так что откуда бы штанам у него взяться в человеческом обличье.

Мамочки родные - Ива, вот это ты попала, так попала!.. и как тебя угораздило-то?..

Нет, я слышала, конечно, о магах древности, которые так могли – перекидываться зверем. Но думала, тайна этого волшебства давно утрачена. На секунду шевельнулся азарт исследовательницы, захотелось разбудить незнакомца и расспросить его хорошенько, как ему удалось, может эликсир какой, что за состав, попросить поделиться рецептом… но я быстро подавила минутный порыв.

Ох, чует моя пятая точка, лучше бы мне этого чужака не будить ни под каким предлогом! А постараться как-то самой улизнуть. По телу растекалось странное чувство от руки, тяжело и весомо лежащей поперек живота. И страшно, и щекотно. Но чем дольше разглядываю, тем больше утекает драгоценное время, чтобы что-то придумать.

А ведь от него чего угодно можно ожидать! И мы совсем-совсем одни в лесу.

И магия у меня – больше на эликсирах основана, мирная, не боевая ни разу.

И даже барсиху свою отпустила, дурочка. Не даром брат, самый главный вождь племён, против был и грозился охрану приставить, да по всему Таарну пустил слух, что если кто единственную любимую сестрёнку хоть пальцем тронет, тому он лично этот палец оторвёт и… там еще много было добавлено такого, что мне даже в мыслях повторять стыдно. В общем, напуганные местные решили от греха подальше хижину друидовой ученицы обходить десятой дорогой, во избежание, как говорится.

И вот теперь этот странный чужак, который, судя по всему, брата моего не боится.

Потому что «пальцем не трогать» уже нарушено. Тут не палец. Тут аж целая рука.

Из-под этой самой руки я осторожно попыталась выскользнуть, сдвинуться.

Спящий мужчина проворчал что-то недовольно, рука дёрнулась, и целая пятерня впилась в талию, подгребла к себе ближе. Да так и осталась там, всеми пальцами, которые явно не боялись быть оторванными.

Кажется, своей попыткой побега я добилась только того, что незнакомец стал просыпаться.

Он повернул голову на другую сторону, снова удобно продавив мою подушку, но теперь мне была видна, хотя бы, половина лица.

Жёсткие, суровые, будто вырубленные из камня черты. Прямой строгий нос, неожиданно темные по контрасту с волосами брови и ресницы. Меж бровей – хмурая складка. Тени под глазами, усталость накопленная, которую я чувствую магическим чутьём. Хочется потянуться и забрать – вчера не до конца, кажется, подлечила, но этот порыв в себе тоже давлю.

А то хороша же я буду, если маньяку лесному силёнок добавлю ловить и хватать бедную беззащитную меня.

От этой мысли мурашечки побежали быстрее. Отогнала подальше мысль от том, что пожалуй, пункт первый в списке дел маньяка - «поймать и схватить» - уже выполнен. Сама же и помогла, пустив блохастую зверюгу к себе в постель. Вот дурында! И ведь чувствовала же, что-то не так. Слишком умный даже для магического зверя взгляд. Слишком странное поведение – вот так, сразу без лишних слов, забраться в хозяйскую, безошибочно найденную постель, и ни в какую не соглашаться оттуда уходить.

Но и я хороша.

Уснуть под боком дикого зверя. Где мой инстинкт самосохранения, спрашивается?!

Но уж слишком довольно урчал вчера. И щурился серебристыми глазами. И позволял в шерсть пальцами зарываться. А мне было холодно ночью. И одиноко – уже очень давно. Очень-очень-очень давно, если вдуматься.

Вот и доигралась.

Так, не отвлекайся, Ив! Тебе вообще-то спасаться надо. Не забыла еще? Вот именно.

Я осторожно приподнялась на локтях и стала переносить на них вес тела. Попробую верхом выскользнуть. Я худенькая, гибкая, не зря родители когда-то Ивой назвали, пусть им небеса будут мягкой периной.

И я осторожненько так, полегонечку, начала перетягивать вес собственного тела вверх. Талию перетянула быстро, а вот дальше… на мою беду, дальше фигура образовывала некое не совсем удобное в моей нынешней ситуации расширение.

Для меня неудобное.

Чужаку, как оказалось, с точностью до наоборот. Более чем удобно стало ухватиться теперь там.

Я взвизгнула, когда мужская пятерня сонно прошлась по бёдрам…

И тёмные ресницы распахнулись. Явив под ними чёрный провал зрачка в обрамлении серебристой радужки. Радужка в темноте мерцала искрами и как будто даже немного светилась, как у котов.

Несколько долгих мгновений чужак не шевелился, я попыток куда-то рыпаться тоже не предпринимала, а вместо этого тупо пялилась в серебристую радужку и затягивающий колодец чёрного зрачка. Красиво, однако.

Мы молчали.

Приличный мужчина уже бы что-нибудь сказал. Да и руку разжал. В порядке благодарности за спасение его мохнатой шкуры.

Холодок пробежал по спине, когда я подумала, что приличия ему, видимо, не совсем знакомы.

- П-пусти… - сдавленно пробормотала я. И попыталась снова дёрнуться.

Лежащая рядом со мной туша даже не пошевелилась, но глаза опасно сузились, искры полыхнули сердитым светом.

Кажется, котику не хочется выпускать добычу. Были бы на концах этих жёстких пальцев сейчас когти, точно бы уже вонзились мне в тело. Он и без когтей сейчас впился так, да ещё прям в самые мягкие части, что… ой, мамочки родные. Точно синяки останутся.

Так, ну то, что чужак не особо двигается, наводит на обнадёживающие мысли о том, что не совсем ещё он, видимо, здоров. Или после оборота не очень ещё владеет телом. А значит, что?

Правильно. А значит, шанс.

И расслабившись для виду, после чего хватка пальцев на моей… моих ягодицах чуть ослабла… я рванула изо всех сил из кровати….

… для того только, чтоб с тихим, угрожающим рыком, от которого кровь в жилах застыла, меня одним ударом руки, как кошачьей лапой, дёрнули поперёк талии и шмякнули обратно в постель.

А потом ещё и придавили сверху.

Только не рукой теперь.

А всем телом. Нависая угрожающе. Серебристые волосы коснулись моего лица. Чёрный зрачок, почти съевший радужку, оказался совсем близко надо мной. И…

Божечки, совсем-пресовсем голый, как я и боялась.

Сердце тяжело и гулко бухнуло в грудную клетку раз, другой, и потом принялось заполошно метаться там, намекая, что с такой дурной хозяйкой еще немного, и у него случится самая настоящая остановка.

- Зря, - проговорила каменная плита, придавившая меня всем весом, вмявшая в постель. – После оборота я ещё не полностью контролирую Зверя. Лучше не веди себя как добыча. Не успеваю его притормозить.

Странный акцент. Нездешних краёв. Да и не похож он на таарнца. Разве глазами… как после эликсиров. Да только я наперечёт знаю людей, которым Гордевид мог варить зелье невидимости. Этот среди них определённо не значится.

Я застыла и прекратила трепыхаться. Испуганно уставилась во все глаза на чужака.

- И… и что, если я тихонечко полежу, он меня отпустит?

- Не факт, - улыбнулся хищник надо мной, и мои мурашки сдохли от переизбытка чувств.

Я была надёжно поймана в клетку его рук, его взгляда, его тела. И захочешь – не дёрнешься.

Что же делать? Мамочки, что делать-то?!

У меня одно только оружие осталось. Моя болтовня, которая, как уверял брат, да и наставник, способна свести с ума любого.

- Да что ему вообще надо от меня, зверюге этой? Меня и на один укус-то не хватит… тем более мы же с ним вчера, вроде бы, неплохо поладили… мурчал даже, щёку мне лизнул… может, вы того?.. обратно в него перекинетесь? Мы с ним, судя по всему, быстрее общий язык найти сможем…

Серебряный взгляд смотрел скептически на мои потуги. Но чужак не прерывал и недовольства не выказывал. В конце концов, поток моего красноречия иссяк, я запнулась.

- Отпустите, - попросила жалким голосом. И покраснела.

- Отпустить? – переспросил чужак, и я как завороженная уставилась на его губы. Краешек жёсткого абриса изогнулся в улыбке. – Я бы рад. Но есть одна сложность.

Я не успевала катастрофически за его резкими бросками. Доля мгновения – и он подаётся вниз, ко мне, касается носом бешено бьющейся жилки на моей шее. Выгибаюсь, откидываю голову… чтобы отпрянуть, избежать касания… но лишь открываю беззащитное горло.

По которому он движется снизу вверх, почти касаясь губами. Я чувствую жаркое по-звериному дыхание на коже. Обеими руками толкаюсь в его плечи, но сдвинуть эту гору моими жалкими силёнками – заведомо провальная затея.

- …Зверю слишком нравится твой запах.

Царапающая по коже хрипотца его тихого, мурлыкающего голоса трогает что-то глубоко-глубоко внутри. Такое – древнее, дикое, чего я даже не подозревала в себе. Но что настойчиво рвётся теперь изнутри навстречу. Требует покориться. Требует сдаться. Требует перестать убегать. Я живу так долго в лесу, что прекрасно знаю, как сильны бывают инстинкты и как требовательна природа к своим созданиям для того, чтобы вечный круг жизни никогда не прекращался. Но я знаю также и другое.

- Но вы ведь человек. Вы можете сопротивляться Зверю, что внутри вас, - шепчу жалобно. И сглатываю комок в горле, когда последние дюймы расстояния куда-то исчезают и его следующие слова чувствую кожей, по движениям губ, трогающих невесомо, почти незаметно, но от каждого такого прикосновения меня будто молнией прошибает по всему телу, сверху вниз.

- Проблема в том, радость моя… что мне тоже он нравится.

Делает короткий, быстрый вдох.

А потом прижимается губами к шее.

- Нет! – шепчу испуганно, сжимая пальцы на его плечах. Горячая кожа, твёрдые бугры напрягшихся мышц, терпкий мускусный запах лесной хвои и голодного зверя – меня всё дальше уносит потоком и пониманием, что я, возможно, влипла в передрягу, из которой выбраться так просто уже не получится.

- Почему нет? – мурлычет чужак, и проводит по месту поцелуя языком. Нарочито медленно, со вкусом.

Бо. Же. Мой.

- У тебя муж? Дурак тогда, что оставил такую сладкую девочку одну.

- Н-нету никакого м-мужа…

- Жених? Или, прости господи, «возлюбленный», по которому сохнешь с детства?

- В-вообще никого, хватит городить чушь…

- Вот и я так думаю. В чём тогда проблема? – наглые руки ухватили поудобнее, располагая под собой для вполне конкретных целей. Я уже очень остро и очень давно ощущала, для каких именно. Внутри поднималась горячая волна, топила с головой, путала мысли. Слишком мирная и тихая ночь, слабый ветерок, колышущий белую занавесь на распахнутом окне, ровное сияние полной луны в пол окна – совершенно не вязалась эта мирная ночная обстановка с тем безумием, которое творилось со мной прямо сейчас.

Если я поддамся, обратной дороги не будет.

У друида не может быть ни семьи, ни детей, ни сердечных привязанностей.

Строго говоря, насчет любовников обычай умалчивал, но я полагала, что для такой как я, это неизбежно войдет в категорию сердечной привязанности. Я по-другому не смогу. Даже если для него буду никто. Даже если завтра уйдет дальше по своим кошачьим делам, и забудет свое развлечение на одну ночь.

Я-то не смогу его забыть.

А в том, в каком именно качестве меня воспринимает этот довольно урчащий кот, сомнений у меня никаких.

Всхлипываю и отворачиваюсь. Закрываю глаза, чтоб хоть как-то сдержать закипающие слёзы.

- Такая твоя благодарность за помощь, да?

Закусываю губу и жду. Пальцы на его плечах дрожат. Мне страшно. Сейчас – по-настоящему.

Если захочет взять своё, я никак не смогу помешать.

Губы отрываются от моей шеи. И я буквально кожей ощущаю тяжёлый взгляд, ощупывающий моё лицо. Уверена, в темноте этот котяра видит намного, намного лучше чем я.

Тяжёлое дыхание надо мной. Я слышу каждый шумный вдох и выдох. Они синхронны с бешеным биением моего пульса.

Напрягшиеся пальцы на моём бедре… разжимаются.

А потом исчезает и ощущение свалившейся с неба каменной плиты.

Перекатываюсь на бок, подтягиваю колени к груди, прикрываю руками дрожащее тело. Не заметила даже, когда меня начала колотить крупная дрожь. Нервы.

Сверху на меня падает одеяло.

Шагов я не слышу. Кто хоть когда-нибудь слышал шаги мягких кошачьих лап?

Я даже скрипа двери не различила. Просто нутром почуяла, что в комнате больше никого, только я одна.

Не знаю, как долго лежала, вцепившись в одеяло, натянув его себе на плечи, пытаясь унять дрожь.

И только настырный, вредный внутренний голос – тот, которого я не желала слышать – тихо бурчал где-то глубоко внутри:

«Ну и дура».

В конце концов, где-то через час я нашла в себе силы подняться.

Кое-как накутала шаль шерстяную поверх ночной сорочки, сунула ноги в меховые тапки, которые мне брат сам смастерил, серебряной лисой подбитые.

Умывать опухшее от слёз лицо и причёсывать спутанные светлые пряди волос было лень. Да и кто увидит? Я снова совершенно одна. Сейчас вот водички глотну, и обратно, в постель. Только перестелю – а то запах до сих пор… чужой. Невыносимо ощущать его вокруг – на своих простынях, на своей коже.

Нет, всё-таки перед сном умоюсь. Вымоюсь вся, смою с себя следы чужих прикосновений. И причешусь обязательно, косу сплету.

Когда-то я немного… скажем так, переборщила с зельями, волосы и глаза у меня несколько лет были совсем-совсем серебряными… почти как у этого, который ушёл. И о котором думать я больше не буду. Но к счастью, со временем одумалась и долго и упорно возвращала волосам природный льняной оттенок, а глазам – синий цвет.

Нет, определённо одной лучше – делай, что хочешь…

На пороге своей крохотной кухоньки я застыла, и даже глаза протёрла – думала, показалось.

На моём собственном деревянном стуле, который явно грозил развалиться на щепочки, завёрнутый в мою собственную, между прочим, простыню, сворованную, судя по всему, с верёвки во дворе, развалился чужак.

И методично слизывал сок догрызенного персика с длинных пальцев.

Корзинка фруктов стояла совершенно пустая, полная огрызков и косточек. А ведь эти фрукты специально для меня брат за бешеные деньги покупал, когда к нам забредали редкие караваны с юга.

- Ну, хотя бы накорми тогда! – сверкнул серебристо-насмешливый взгляд, поймав, как я, будто завороженная, слежу за медленным кошачьим движением языка по длинным пальцам, согнутым лапой. – У тебя мясо есть? Этой травой я совершенно не наелся.
===
От автора: 
Дорогие читатели! Книга уже написана, так что выкладываться будет быстро.
Это история младшей сестры Арна из "Невидимого друга". Она же - тётя Бьёрна из "Невидимого мужа"))
Надеюсь, еще одна история из цикла о Невидимках не оставит вас равнодушными!
Строго говоря, по порядку она была вторая. Каждую можно читать отдельно, но на всякий случай оставлю желательный порядок чтения: 1) 2) Невидимый враг; 3)
Именно в таком они были написаны) И кстати, 21 мая на Друга и Мужа действует скидка! 
Если вам нравится эта история, не забудьте утащить ее к себе в библиотеку и порадовать автора лайком и комментарием))
С любовью, 
автор
=^_^=

Серебристый взгляд неспешно обвёл мою недоумевающую, полуодетую, растрёпанную фигуру, застывшую на пороге кухни бестолковым призраком. Задержался на голых ногах, довольно сощурился.

Я попятилась, врезалась спиной в прислонённую к углу буфета утварь, опрокинула веник и швабру, пустое жестяное ведро прозвенело в ночной тишине оглушающе.

В мгновение ока серебристая молния перетекла по кухне – я даже не заметила, как. Моргаю – а он уже рядом. Наклоняется, поднимает с пола упавшие вещи, ставит аккуратно как было.

Мерцающий взгляд скользит по мне, когда чужак разгибается, поднимается медленно на ноги, опираясь ладонью на стену обок. И спрашивается – зачем так медленно, если скорость его видела уже?! И успела ужаснуться.

Нет, такой если захочет – догонит. Можно даже не пытаться.

- Нельзя быть такой неосторожной.

Руку не убирает с гладко струганных бревен, и я боюсь даже шелохнуться. Острое ощущение опасности давит к земле.

- И таскать в дом непонятную живность с улицы? – пытаюсь отшутиться, облизываю пересохшие вмиг губы.

А самой страшно до чёртиков. До сжатых как пружина нервов. Каждой клеточкой, каждым волоском ощущаю близость чужого, опасного. Всё моё воспитание, все знания, вбитые чуть ли не с детства, говорят о том, что даже со знакомым мужчиной наедине, ночью, вот так – опасно. А этот мало что незнаком. Смотрит так, будто съесть вот прям щас собирается. Персиками же не наелся, зверюга неблагодарная, сам только что сказал.

И не улыбается в ответ на мою шутку совсем. А к первой руке и вторая присоединяется, опирается ладонью о стену справа от меня, ловит меня насовсем, как в клетке.

Отворачиваюсь, чтоб спрятаться хоть куда-то от голодного взгляда серебряных глаз. Это не особенно помогает успокоиться, потому что в поле моего зрения попадает рука – и если бы я была художником, непременно нарисовала бы это произведение искусства, на котором лунный свет оставляет причудливый рельеф теней вокруг каждого мускула, каждой жилы, каждой линии напряжённых пальцев.

Интересно, восхищаются мышки красотой грациозных котов перед тем, как быть сожранными?

Беру себя в руки.

- Если голодный, то здесь тебе поживиться нечем, - говорю твёрдо. Если бы ещё ножки мои бедные такими же твёрдыми сейчас были – а то ведь, как кисель!

Вдыхает… опять что ли, запах мой? Дался он ему… Выдыхает с сожалением.

- Ну, как знаешь, малышка. Как знаешь. Пойду тогда, пожалуй.

В этот раз я совершенно, абсолютно уверена, что жалеть не буду. Я же не совсем больная на голову ещё! А буду радоваться, что избежала сейчас, кажется, нешуточной опасности.

Зажмуриться крепко, и ни в коем случае не смотреть в ту сторону, откуда раздаётся шелест ткани, скидываемой на пол.

- Мр-р-р-р… тр-р-русиха! – довольно комментирует кот, но уже скоро человеческое урчание превращается совершенно в звериное.

Взвизгиваю, когда голых ног игриво касается шершавый язык, а потом хлещет в прыжке кончик пушистого длинного хвоста. Распахиваю глаза.

Удар передних лап – и здоровенная мохнатая туша прыжками уносится в ночь.

Проходит добрых минут десять, пока я «отмираю» и начинаю соображать, где я и что я. И что сейчас только что было. И закончилось, к счастью.

Ох-х-х-х… делаю пару нетвёрдых шагов, останавливаюсь снова, смотрю на пол.

Ну вот, теперь и эту простыночку тоже стирать! А ведь только стираная. Попробовал бы этот гад своими ручками, да в лоханке, да такую здоровенную! И отжимать потом досуха, и таскать потом тяжеленный таз во двор, да развешивать, чтоб без складочек, ровненько! Может, ходил бы тогда, как все приличные люди, в одежде. И не портил честным девушкам их труды, оставляя где попало свой звериный запах.

Оглядываюсь нервно… а потом поднимаю с пола и комкаю в руках и без того мятое белое полотно. Подношу к лицу, закрываю глаза…

Какая же я сумасшедшая.

Но это же чисто исследовательский интерес! Не скоро (от души надеюсь, что нет!) мне ещё попадётся в жизни случай изучить настоящего барса-оборотня. Или оборотня-барса? Интересно, какая у него первооснова? Человек или животное? И как он умудрился научиться делать оборот? И есть ли другие, как он? И почему тогда я, столько лет у подножия этих гор обитая, ни разу их не видела?

Зоркий глаз подмечает на полу шерстинку, застрявшую меж досок.

Немедленно усаживаюсь на корточки и принимаюсь выковыривать ноготками. Издаю торжествующий возглас, когда получается!

Смотрю на свет, катаю в пальцах, долго рассматриваю, глажу, выискиваю знакомые уже цвета. Думаю о хозяине. Исключительно с научной точки зрения! Строю теории. Аккуратно объединяю логические аргументы в несколько более-менее убедительных гипотез. Чувствую, что не усну, пока не запишу всё аккуратным почерком в свои исследовательские тетради, которых у меня за годы экспериментов набрался уже целый шкаф.

Так, где там у меня были лупы… Это надо в лабораторию, однозначно!

Лаборатория у меня в таком месте, чтоб сразу чужой глаз не мог приметить. На всякий случай, мало ли кто в моё отсутствие шататься будет.

И уже почти решаюсь встать и идти к своим любимым стёклышкам и колбочкам, а заодно прикидываю, каким реагентом бы обработать, да ещё жалею, что не догадалась целый пучок у блохастого выдернуть в награду за спасение его шкурки, пока была такая возможность…

Как прямо передо мной на пол приземляются с глухим шлепком две заячьи тушки с окровавленным мехом.

Визжу так, что у самой уши закладывает. Отпрыгиваю назад… чтоб врезаться во что-то твёрдое, большое, горячее, что меня с готовностью подхватывает и намертво прижимает к себе цепкими лапами.

Ещё одна добыча за сегодняшнюю ночь, кажется, попалась.

- Эт-то что?!

- Наш ужин. Раз у тебя в кладовке кроме травы больше нету ничего. Я проверил, но увы. Обдерёшь? Я огонь пока разведу.

Пытаюсь вырваться, но удаётся разве что обернуться к хищнику лицом. Отпускать меня дальше по-прежнему никто не собирается.

- Чтобы я? Тронула этих бедных несчастных зайчиков?! Да я в обморок хлопнусь раньше! У-у-у-у… бессердечный… да как у тебя… вас только лапа поднялась на эти милые создания!..

В глазах довольного охотой хищника мелькает непонимание. И удивление. А он что, оваций за труды ожидал?!

- То есть? Ты тут как выживаешь вообще, если не умеешь дичь ободрать и приготовить?

- Отлично выживаю! Вернее, живу! Вот прям я бы сказала, до твоего… вашего появления – так просто замечательно! У меня огород, между прочим!

В пылу не сразу понимаю один немаловажный нюанс нашего с ним общения. Но потом до меня доходит.

Вспыхиваю, вырываться прекращаю. Отвожу глаза.

- И ты… вы бы простыню обратно бы надели. Я вон, квадратиком сложила, хотела уже… в стирку положить, а то всё зверьём провоняло. Не успела. А я обрадовалась уже, что снова настанет у меня тишина и покой.

Зверюга злится, сверкает на меня серебром сердито, разжимает лапы.

Отбредаю на ватных ноженьках подальше. Пожалуй, к спасительной стеночке бы сейчас снова прислониться. Но как-то боязно, у меня теперь с ней не самые успокаивающие ассоциации связаны.

- Дай мне пару дней, - цедит сквозь зубы. - Отдохну, и уйду. И наступят у тебя снова – тишина и покой твои. Как на кладбище. Хотя как по мне, на кладбище интересней.

Шуршит снова моя многострадальная простынка. Слегка приоткрываю один глаз, с облегчением убеждаюсь, что она примотана обратно на узкие поджарые бёдра… закрываю глаз обратно. Потому что больше-то ничего она толком не прикрыла! А там и того, что видно, хватит, чтоб в обморок хлопнуться. А от разгоряченного погоней и охотой зверя пахнет так, что я чувствую его запах даже здесь. Тонко, мягко, на кошачьих лапах подкрадывается этот мускусный терпкий аромат, и невозможно его не вдохнуть.

Но внутри мягких кошачьих лап всегда прячутся острые крючья когтей. Хорошо бы мне об этом помнить.

Трусливо ретируюсь с кухни под предлогом, что не выношу вида крови. Ну, почти и лукавить не пришлось, в принципе.

Очень скоро в мою комнату, двери которой я захлопнула и впервые пожалела, что на них нет хотя бы засова, проникли ещё и настырные ароматы жарящегося мяса. Кажется, с очагом на моей кухне… а судя по всему и с тонкими веточками приправ, подвешенными к потолку, чужак разобрался быстро.

Поделиться никто не предложил. Ну и отлично. Я все равно бы отправила куда подальше с таким предложением.

Но вот что не предложил совсем – обидно.

Хожу туда-сюда по собственной спальне, босиком, неодетая – потому что боюсь раздеваться даже на секунду, даже чтоб влезть в какую-нибудь нормальную одежду. А тапки потеряла где-то на кухне, и теперь ничто на свете меня не заставит пойти поискать. Прислушиваюсь к звукам, что доносятся из-за стены. С завистью представляю, как там сейчас тепло – от печки-то. Ночи в предгорьях уже холодные. Я жутко мёрзну, а в кровать, под одеяло, лезть не решаюсь тоже.

Уютное потрескивание пламени. Шипящий жир на углях. Посвистывание… Какого беса он на моей кухне готовит, меня оттуда предварительно выжав, и ещё и свистит, как у себя дома?!

Зачем-то нервно приглаживаю волосы. Переплетаю косу. Умываюсь, поплескав на ладони из кувшина на подоконнике. Вода ледяная, от этого мёрзну ещё сильнее. Снова плотнее запахиваю шаль.

И застываю в испуге, когда дверь медленно отворяется.

- Молодец, что отказалась. Мне досталось больше. Не скажу, что наелся… но за косулями бегать как-то было лень. Не до конца ещё восстановился. Надо выспаться, пожалуй!

И не удостоив меня даже взглядом, котяра наглая гибким движением укладывается на мою постель.

Мою! Постель!

Разлёгся ровно посередине, потянулся сладко так, до хруста костей, и закрыл глаза, подложив руки под голову.

От наглости такой сначала я решилась дара речи. Потом поняла, что взрываюсь.

- То есть… предлагаешь мне уйти, да?! Из собственной спальни?!

- А это как тебе заблагорассудится. – Котяра приоткрывает один глаз, в хитром прищуре мелькают серебряные искры. - У меня-то есть предложение получше. Но ты почему-то отказываешься.

- Ну… это уже… ни в какие ворота!! Вот и отлично! Вот и спи! А завтра… чтоб…. духу твоего здесь не было! Я уж на кухне как-нибудь. На половичке, у печки… да где угодно, лишь бы не видеть твою нахальную физиономию!!

От злости не сразу замечаю, что перешла на недопустимо фамильярное «ты». Но мне всё равно уже. Пусть попробует только завтра не убраться отсюда! Даже моё безграничное терпение и не менее безграничное сострадание такого не вынесут.

Веником отсюда вымету.

О том, что будет, если кот не захочет выметаться, решаю пока не думать.

Разворачиваюсь на замерзших пятках и решительно топаю к двери.

Ох, а надо было медленно и осторожно, не делая резких движений. Какая же я дура, что забыла!

Догоняет в два прыжка, хватает, прижимает к себе. И тащит – понятно, куда. Брыкаюсь, как будто от этого зависит моя жизнь. С нулевым, конечно же успехом. Вон у зайцев несчастных так же примерно получилось, когда горло им перекусил одним укусом.

- Да стой ты… бешеная, - ворчит на ухо темнота. Как назло луна ушла за облака, и в комнате стало темно, хоть глаз выколи. – Идём досыпать, рассвет скоро. Донимать не буду, просто согрею. Вся как ледышка.

Затихаю обречённо. Лапы тут же перехватывают поудобнее.

- Точно не будешь? – спрашиваю недоверчиво. И правильно не доверяю, потому что мурчание кошачье хитрющее слишком. И довольное подозрительно – ещё больше, чем когда зайчиков бедных слопал. И лапам этим не доверяю тоже. Потому что, когда держат так, и прижимают вот эдак, тоже доверия не прибавляется совершенно.

- Если не станешь трепыхаться и сбегать, - задумывается ненадолго темнота. - Но ты уже поняла, чем это заканчивается?

Кажется, вариантов у меня никаких.

Меня подхватывают на руки, жмурюсь от секундного ощущения полёта… потом небрежно плюхают на постель, вжимают в мягкую перину.

Как только могу двигаться, отворачиваюсь, отползаю подальше, сворачиваюсь в комок, радуясь, что шаль хотя бы осталась… её тут же с меня сдёргивают и отшвыривают куда-то.

- Эй! Я же замёрзла! – возмущаюсь было. Но возглас возмущения застревает где-то внутри, потому что сзади ко мне всем телом прижимается большое, горячее, дышащее… пахнущее тем самым запахом, от которого мутнеет в голове и путаются мысли.

- Я согрею, не бойся.

И наступает тишина.

Сверху на нас обоих натягивает одеяло – укрывает, заставляет сердце сорваться в бешеный ритм от того невероятного, неправильного, слишком уютного… слишком опасного, что происходит. Меня придавливает небрежно тяжелая рука… я ощущаю спиной мерное движение его грудной клетки.

Подношу стиснутые кулаком пальцы к губам, чувствую даже в темноте, как жутко и неудержимо краснею. Кончики ушей и щёки горят. Согрелась я замечательно и на раз, мда… Не выдерживаю этой рвущей меня на части тишины.

- Хм. Слушай! Мне как-то знаешь, было спокойней, когда меня котик грел. А ты можешь обратно в него?.. И вообще, может расскажешь, как у тебя это получается? Ты родился таким? Или это эликсир какой-то? Рецептом поделишься?

Темнота позади меня рассмеялась, горячее дыхание пошевелило волосы, выбившиеся из косы от той ретивой не в меру прыти, с какой меня плюхали и валяли по кровати.

- Слишком много вопросов задаешь. Спи уже.

Но мне жизненно необходимо хоть как-то заполнить чересчур смущающую паузу. Приходит в голову, что в таком положении, как сейчас, неплохо бы, по крайней мере, уже и познакомиться!

- Зовут тебя хоть как? Меня вот – Ива…

- И-ва-а-а… - повторяет за мной задумчиво, будто катает буквы моего имени на языке.

О, а вот и мурашечки! Воскресли, родимые!

Дружной толпой потопали по моей несчастной шее. Там, где в меня выдыхают моё собственное, так странно звучащее сейчас имя.

- Красиво, - выносит вердикт темнота. У меня дёргает что-то в животе. Подбираю коленки и на всякий случай, скрещиваю руки на груди. Во избежание. А то кто их знает, хищников, когда там у них снова голод просыпается.

- Ну так что? Тебя как?

- Тебе ни к чему знать моё имя, - отвечает твёрдо чужак, пресекая дальнейшие расспросы.

Стараюсь не обижаться.

Но обидно до чёртиков.

- Значит, будешь у меня Барсиком.

Темнота смеётся.

- Договорились.

- И если будешь плохо себя вести, пойдёшь за дверь.

- А если хорошо? За ухом почешешь? Или…. м-м-м-м… пузико….

Правильно я самые уязвимые места закрывала. Правда, удалось не все.

Горячая ладонь ложится мне на живот, поглаживает.

Я бросаюсь вперёд так, что наверное, шлёпнулась бы с кровати, но меня тянут назад, в смеющуюся, мурлычащую, тёплую и уютную тьму.

Тьма прижимает к себе, обнимает обеими руками. Ногой ещё придавливает сверху для надёжности. И за ухо прикусывает самым бесцеремонным образом.

Сбежать не получится – осознаю это сквозь пелену накрывающей паники. Ну, или от чего там у меня сейчас сердце из груди выпрыгнет и пульс остановится. С каждой попыткой вырваться – объятие сильнее, зубы сжимаются, почти до боли. Урчание переходит в тихий утробный рык, от которого у меня всё тело сводит. Слышала я брачные рыки снежных барсов в горах. Такие, которые, когда гон у них. У кошек они нежными считаются, наверное – а вот со стороны послушать, угрожающие раскаты первого грома о скалы.

Боже. Как он там говорил? Инстинкт хищника. Значит, расслабиться и не трепыхаться…

Легко сказать.

Закрываю глаза. Пытаюсь дышать. Вот так, Ив, давай, дыши, дыши! Это надо, это чтоб не задохнуться, это чтоб сердце обратно запустить, а то оно, глупое, кажется забыло даже, где ему положено находиться, и бьётся жаркими толчками как будто во всём теле сразу.

Расслабиться ожидаемо не выходит, но я теперь неподвижна, как мышь в обмороке.

Вот такой покорностью Зверь, кажется, удовольствуется. Отпускает моё бедное ушко… чтобы зализать место укуса, урча.

И в таком вот положении мы и остаёмся.

И он засыпает, с каждым глубоким вдохом придавливая меня всё сильней своей тяжеленной ручищей, и коленом ещё в довершение.

В смысле, засыпает?!

Что, вот прям так, на мне?!

А мне теперь что, спрашивается, делать?

«Что-что… спать тоже!», - подсказал упрямый внутренний голос.

Ой, как же сладко я выспалась!

Давно так не высыпалась. И не залёживалась тоже, судя по ярким солнечным лучам, которые вовсю скачут зайцами по комнате и от которых тут же зажмуриваюсь обратно.

Потяа-а-агиваюсь, вкусно так, от души…

Чтобы затем вздрогнуть, когда мой откинутый назад локоть приземляется во что-то твёрдое, и совершенно в моей мягкой постельке неуместное.

- Ух-х-х… м-м-мать… - сдавленно стонет это самое, которое неуместное.

А я вспоминаю.

Подхватываюсь, как укушенная, и вместе с одеялом, которое тут же судорожно накутываю на себя поплотнее, оборачиваюсь посмотреть.

Сердечко пропускает удар, а потом срочно начинает навёрстывать. Причём навёрстывает, судя по всему, за несколько лет сразу, на протяжении которых ему не попадалось ничего столь же странного, как зрелище, которое предстаёт сейчас передо мной.

Потому что прямо посреди моей уютной постельки, сидит, развалившись, некто. И это некто смотрит на меня ненавидящим серебряным взглядом, при этом зажимая нос обеими ладонями.

Прячусь поглубже в своём коконе из одеяла, оставляю только глаза.

- Н-ну прости, - бормочу пристыженно. – Я того… не привыкла, чтоб тут ещё кто-то спал.

Гость отнимает ладони от покрасневшего носа и осторожно трогает кончиками пальцев, проверяя целостность. Рявкает на меня:

- Я, знаешь ли, тоже не привык, чтоб у меня бабы в постели долго залёживались! И теперь я вспомнил, почему предпочитаю спать один!

Ах, вот так, значит!

Суживаю в ярости глаза и прикидываю, какой бы из некоторых моих… скажем так, экспериментальных эликсиров притащить сейчас из лаборатории. Чтоб продолжить эксперименты, так сказать.

- Вот и шёл бы к этим, которые не залёживаются! А честных девушек оставил в покое!

Мы смотрим друг на друга испепеляюще пару минут. И вот чего он? Кровь даже не идёт. Не так уж сильно и приложила. Надо было посильнее. Видимо, что-то такое читается в моих глазах, потому что уголок рта сердитого чужака неожиданно дёргается в такой, совершенно контрастирующей общему выражению лица улыбке.

- Ладно, прости. Погорячился. Я спросонья злой всегда. А тут ещё такое… неласковое «доброе утро».

От его извинений теряюсь совершенно. Как и от улыбки.

- Давай заново! Добр-р-р-рое утр-р-р-ро….

И мурлычащий кот начинает медленно перетекать в пространстве. По направлению ко мне.

Прячусь в свой кокон уже с головой.

- Ну вот. А я только настроился… на более позитивное начало дня.

Взвизгиваю и чуть не подскакиваю, когда моей высунутой из кокона ноги касается горячий, влажный язык. Прям по пальчикам! Щекотно!

Спешно засовываю неосторожно забытую конечность обратно, в безопасное место.

- Эй! Так и оглохнуть недолго, - смеется чужак. - Что за дурацкая привычка чуть что, сразу визжать?

- А чего ты?..

- М-м-м… Зверь просил передать, что на вкус ты тоже ничего. Дашь ещё чего-нибудь облизать?

Как-то странно он себе представляет «позитивное начало дня». Я к настолько позитивному позитиву морально не готова.

- Передай своему Зверю, что такими темпами следующее, что он оближет, будет мой веник.

- Невоспитанная ты всё-так хозяйка! Совершенно не умеешь привечать гостей.

- Можно подумать, у меня за шесть лет они часто бывали.

- Сколько?!..

Осторожно высовываюсь обратно. Чуть-чуть. Мы встречаемся взглядом – он оказывается неожиданно близко, нависает прямо надо мной, чужак даже сидя намного выше меня. Молчу и впитываю то странное, чего совершенно не ожидала – удивление, непонимание… сочувствие – что читаю в серебряных глазах. Мне это почему-то слишком приятно, чтоб отворачиваться.

- Почему? – прерывает молчание он.

Ничего не отвечаю.

- Ты сирота?

Помедлив, киваю всё-таки. Колкими искрами в животе – ощущение от его сочувственного молчания. Вот такой, серьёзный, он мне намного больше нравится.

- Это же не повод жить одной! У вас в горах тьма народу. Кто-нибудь бы приютил.

Царапает это его «у вас». Точно, нездешний.

- А мне не нужен «кто-нибудь». И вообще, мне и одной отлично.

- Нельзя такой девушке одной, без защиты, - снова слишком серьёзный, и у меня снова совершенно непонятная реакция организма на его заботу. – Тебе объяснить, что может случиться?

- Например, заведётся какой-нибудь наглый кот, которого никаким веником будет не вымести? – предпринимаю неловкую попытку пошутить. – Ты, кстати, когда всё-таки планируешь выметаться?

- Планировал через пару дней, - задумчиво отвечает кот, не сводя с меня тяжёлого, неподвижного взгляда.

У меня юмор для ответа заканчивается – я вообще не совсем по этой части. А серьезно – не хочу. Почему-то уверена, на мои серьезные вопросы он опять не ответит. Поэтому – особенно когда взгляд помимо моей воли куда-то не туда стёк – выбираю, естественно, вариант с бегством.

Обратно в кокон одеяла. Бубню оттуда сдавленно:

- Ты одеваться в принципе у меня дома не собираешься? Или это такой хитрый способ, меня отсюда выжить и забрать себе всю кровать целиком?

Смешок.

Скрип досок моей многострадальной кроватки.

- Так и быть. Пойду, пожалуй, гляну, что там от вчерашних зайцев осталось. Сюда заглядывать не буду, не трусь, переодевайся спокойно.

С огромным трудом сдерживаюсь, чтоб хоть одним глазком не вылезти и не проводить взглядом. Естественно, только для того, чтобы убедиться, что он и правда ушёл. А то мало ли. От таких котов наглющих чего угодно можно ожидать.

Выжидаю всё-таки какое-то время для приличия – пока из-за стеночки не раздаются шумы.

Звякание посуды, скрип двигаемого стула, посвистывание…

Встаю, переодеваюсь в льняное домашнее платье, заплетаю косу, и всё это время невольно прислушиваюсь к ним.

Слишком уютные какие-то звуки. Так и привыкнуть же можно. А мне нельзя привыкать.

Становится грустно. Пара дней, сказал?

- Ого! А здесь у нас что? Та-а-ак… Остаться на подольше становится всё более заманчивым вариантом.

Сломя голову несусь в кухню.

Так и есть! Зараза наглая нашёл вход в лабораторию.

И теперь стоит, задумчиво изучает откинутый квадратный лючок, под которым спускается лестница в подпол. Да как он?..

Заслышав мой топот, вскидывает на меня смеющийся взгляд.

- Ты что, правда думала, я под твоим этим куцым ковриком не нащупаю здоровенное стальное кольцо?

Сглатываю комок в горле.

Чёрт бы его побрал, этого кота. С его слишком чувствительными босыми лапами. На голых… ну ладно, почти голых… гостей я как-то не рассчитывала, когда прятала.

Я ещё только прикидываю, какие аргументы подобрать, чтоб настырный котяра не полез в мою святая святых – а он уже спрыгивает мягко прямиком в полумрак подпола. Игнорируя приставную лестницу, конечно же.

Обречённо вздыхаю и кидаюсь вдогонку пересчитывать ступеньки.

- Если ты только расколотишь там что-нибудь!! – пыхчу.

А сама уже прислушиваюсь, готовая услышать жалобный звон какой-нибудь дорогой моему сердцу колбочки или реторты…

Но из подпола под моими ногами доносится только удивлённое присвистывание.

- Эй! Как ты умудрилась заставить их светиться?

Это он про мои букеты ромашек на стенах, которые источают ровный желтоватый свет огромными, почти с ладонь сердцевинками.

Скатываюсь с последней ступеньки чуть не кубарем и кидаюсь грудью на защиту своего последнего удавшегося детища. Но он вроде не собирается срывать их со стен или мять, и я невольно пускаюсь в объяснения.

- Ну… эссенция из левых надкрылий таарнского бронзового светляка. Правые почему-то не годятся…

- Чем закрепляла эффект?

Чужак трётся об меня плечом, потому что наклоняется ближе и рассматривает светильники. Моего собственного, между прочим, изобретения! Смущаюсь, отодвигаюсь немного.

- Слизь рогатой жабы. Только надо собирать не любую – стабилизирующий эффект имеет только та, что образуется раз в месяц…

- …В полнолуние, да. Но она же должна блокировать любые посторонние магические эманации?

- Ха! Это если сразу намазывать. А если добавить немного сока звездчатки в пропорции два к одному, то он разбавляет консистенцию и лишает изолирующих свойств без утраты основного действующего вещества!

Кот потирает задумчиво подбородок.

- Ясно. И долго держит свет?

- Одного цветка мне хватает примерно на неделю, потом менять надо. Эти, видишь, уже почти не светятся, а до полнолуния еще жить и жить, так что скоро придётся опять дымить свечами…

- Кору дуба толчёную, в фракции размером с пыльцу берёзы, не пробовала добавлять? Чтоб закрепить звездчатку? Она у тебя испаряется быстро, от этого слизь снова приобретает изолирующее свойство, и твоя жучиная эссенция просто перестаёт пробиваться. Дубильные вещества в коре должны помочь остановить процесс.

Я закрываю рот, открытый от удивления, и хлопаю себя по лбу.

- Чёрт возьми, это же гениально! И как я сама не додумалась… так, это надо срочно записать…

Я кидаюсь к большому столу, сколоченному мне когда-то братом из массивных, гладко струганных досок. Стол стоит по центру на самом почётном месте, занимает чуть не полкомнаты и полностью завален бумагами, тетрадями, перьями, склянками и всякой всячиной. Ищу клочок неисписанной бумаги – что оказывается непросто… ещё бы чернильницу в этом хаосе отыскать… так, стоп.

- А ну-ка брысь из моей лаборатории! Тебе здесь вообще-то не место! – оборачиваюсь и тычу пальцем в сторону кота. Который уже бродит вдоль стен и с видимым любопытством разглядывает приземистые стеллажи, заставленные ингредиентами, готовыми эликсирами и результатами моих старых экспериментов разной степени неудачности. Возле черепа рогатого дятла задерживается особенно, давя смех.

- Если что, он не от моих трудов скончался! – бубню обиженно в широкую, мелко подрагивающую спину. Которая, судя по всему, из моего тайного святилища знаний выметаться не собирается. Как и все остальные части тела.

Вместо этого котяра, посверкивая на меня заинтересованно серебряными флуоресцирующими глазами, перемещается ближе. Окидывает внимательным взглядом стол, цепляя стоящий посреди него обугленный чугунный казанок, мраморную ступку с пестиком, впитавшие все цвета радуги от тех трав и ягод, которые я в них толкла, реторту с искривлённым носиком, парочку колб с настойками для следующего эксперимента…

- А это будет что? – кивает на правый сосуд, в котором тихо булькает зелёная густая жижа.

- Самоподогревающийся завтрак! – бурчу я и готовлюсь слышать очередную порцию иронии, которую на меня вываливают все, кто видят в первый раз эту малоаппетитную на вид бурду. Хотя я мало кому показываю. И это уже одиннадцатый вариант, предыдущие десять были намного хуже.

- Удобно в походе, - кивает кот. Наклоняется и осторожно машет лапой над поверхностью колбы, подгоняя к себе самую капельку запаха. – И судя по всему, на вкус будет лучше, чем на вид. За счет чего дополнительный приток энергии? Раз уж греть ты его, судя по всему, не планируешь? Да и огня не вижу.

Он внимательно оглядывает ровную поверхность стола, над которой на тоненькой медной держалке зависла колба.

А я неожиданно понимаю, что ему и правда интересно.

Вот это вот всё.

И меня накрывает неподдельным шоком от осознания этого простого факта.

И от того, насколько, оказывается, приятно, когда тебя кто-то слушает. Тем более серьёзно. Обычно все лишь подтрунивают. Даже Гордевид считает, что лучше бы я направила свои таланты на что-то чуть более серьёзное, чем перекрашивание бабочек в розовый цвет. Ну и не только бабочек.

Вообще… кажется, он первый, кто так с интересом спрашивает.

Если подумать, даже как-то слишком со знанием дела.

- Так чем ты, говоришь, занимаешься? Вообще так по жизни, в свободное время от того, как девушкам кровати продавливаешь? – спрашиваю как бы невзначай.

- А я не говорил, - ощеривается в улыбке кот. Сам двигается дальше, цепким взглядом ощупывая дальние стены лаборатории. Она у меня на самом деле побольше размерами даже, чем хижина. Я тут иногда сутками зависаю, позабыв про сон и еду. А в доме что? Только спать, да есть приготовить. Мне одной там много места и не надо.

- Лучше расскажи-ка мне сама, радость моя, что это ты тут забыла в своей глуши на самом деле. Кто такая? Чем занимаешься?

Я обижаюсь на него за то, что не стал откровенничать, и решаю ничего не говорить тоже.

Ни того, что я – ученица главного друида всего Таарна, великого мага и чародея Гордевида, и когда-нибудь займу его место.

Ни того, что я – единственная сестра вождя всех таарнских племён, под началом которого тысячи вооружённых до зубов воинов и целый отряд ездовых барсов. И мой отец когда-то был вождём, и его отец, и дед, и много-много поколений до них.

- Обойдёшься! – показываю я коту язык. А сама протягиваю молниеносным движением руку.

- Ай! – обиженно восклицает он.

- Ничего, от тебя не убудет.

А потому что нечего так близко подходить и смущать меня. Кладу выдранные из серебристой шевелюры три волоска на предметное стекло, помещаю под хитрую конструкцию из трех соединённых между собой луп.

- Возьми вон лучше цветочек, посвети, - командую я и склоняюсь над лупой. Дневного света из потолочного люка маловато, а зажигать свечу неудобно, трудно получить направленный пучок света нужной…

Но что-то, кажется, я совсем расслабилась и решила, что я в безопасности рядом с хищником, который вдруг решил себя повести как любопытный и безвредный домашний котик. А я и поверила.

По обе стороны от меня на стол ложатся загорелые ладони. Я вспыхиваю и замираю пойманной мышкой. Обернуться не решаюсь. Он совсем вплотную подкрался в полумраке.

На плечо мне удобно и нагло укладывается чужой подбородок.

- Какие ещё исследования со мной ты хочешь провести, малышка Ив? М-м-м? Температуру тела? Частоту пульса? Замерить… какие-нибудь размеры? Я весь в твоём распоряжении.

- Толщину лобной кости!.. - бормочу сдавленно, и в панике стискиваю крепко-накрепко ручку лупы. – Не отпустишь, вот прямо сейчас измерять и начну!..

Наглая кошачья морда снова смеётся надо мной, щекотно касаясь волосами шеи. А мне вот не до смеху совершенно.

Но когда отпускает, отодвинувшись и снова занявшись осмотром других достопримечательностей моей лаборатории – становится чуточку жаль, что послушался так быстро.

Потому что я упустила отличный случай врезать ему по башке, разумеется! Только поэтому.

Вот только дыхание восстановить получается не сразу.

Изучать кошачью шерсть, неосмотрительно оставив беззащитными тылы, как-то мне перехотелось. И я только решила уж было, что пора подниматься и позавтракать… как кое-кто снова нарушил мне все планы.

- Не трожь!! – выкрикнула я и бросилась отнимать.

Вот дура, и как только могла забыть! Что оставила самую большую драгоценность в своём доме на самом видном месте! Просто два дня назад и подумать не могла, что у меня кто-то появится.

В смысле, у меня дома кто-то появится.

А вот теперь поздно. Аккуратно зажав между большим и указательным пальцами крохотный стеклянный пузырек, с притёртой простой пробковой крышечкой, кот зачарованно смотрит на его содержимое. В тусклом свете гаснущих светильников густая жидкость светится изнутри собственным лунным сиянием.

- Что это, Ив? – вкрадчиво осведомился котик.

Я сглотнула комок в горле.

- Так, ничего… удобрение. Для огорода. Хочу светящуюся морковку вырастить. Чтоб… по ночам дёргать удобнее было.

- Врёшь, - довольно заявил нахал, покачивая склянку и рассматривая с прищуром, как перетекает вереница крохотных пузырьков воздуха. Глаза вспыхнули ярче. – Пожалуй, я догадываюсь, что это.

И в который раз я думаю о том, что котик – далеко не так прост, как хочет казаться. Но мне сейчас эту головоломку разгадывать некогда.

Мне надо спасать из лап кота зелье невидимости.

- Сама варила? Неужели умеешь? – недоверчиво спрашивает он.

Я как зачарованная смотрю на движения ловких пальцев, которые наклоняют пробирку в разные стороны, следят за перетоком жидкости, изучают консистенцию, вязкость, преломление света…

Умею ли сама варить? Можно и так сказать. Правда, это так сложно, столько магии вкачивать надо, что из огромного количества ингредиентов у меня пока получается, после всего, что напортачу, только крохотный пузырек. Да ещё как назло можно его варить только при новолунии, когда совершенно тёмное небо. Стоит первому солнечному лучу показаться – всё! Вот Гордевид – тот, если надо, и чан наколдует, не поморщившись. А у меня после этого вот пузырька дня два из кровати сил не было вылезать, и руки дрожали.

А кот меж тем бесцеремонно открутил крышку. Долго принюхивался, втягивая воздух и щуря серебряные глаза.

Узнаю пытливый взгляд естествоиспытателя. Он… пытается угадать ингредиенты.

Потом смотрит жадно, и я вижу, какой соблазн для него сейчас выпить эликсир.

Медленно делаю шаг вперёд.

- Ага, варила сама. В первый раз в жизни. Возможны какие угодно побочные эффекты. Уверен, что хочешь рискнуть здоровьем? – произношу как можно спокойнее. Вот так, Ив, ещё шаг… - Если да, то вспомни рогатого дятла.

Протягиваю ему раскрытую ладонь.

Меня скептически смеривают сверху донизу… крайне обидным взглядом, между прочим!

Кот затыкает крышкой и нехотя возвращает пузырёк.

Только теперь я выдыхаю.

Ну что ж. Из плюсов – зелье всё-таки вернул, иначе Гордевид голову бы мне оторвал, если б узнал. Нет, конечно, обычно эликсир невидимости действует на человека всего ничего по времени – его и использовали поэтому только в крайних случаях, на поле решающей битвы, к примеру. Но сам факт – разбазарить такую драгоценность было бы позором для меня лично как для друида, ученицы великого мага и чародея, надежды всего Таарна и прочая, и прочая…

Из минусов. Меня, похоже, только что признали годной только на то, чтобы лягушек в болоте зачаровывать. И собственную мохнатую шкуру доверять отказались.

Я обиженно фыркнула и понесла пузырёк в дальний угол.

Чужак пристально следил за моими перемещениями одними глазами, как кот в засаде.

Я положила драгоценную склянку в неприметный железный шкафчик, висящий на стене в углу, и дверца тут же защёлкнулась.

- И кстати – замок зачарован. Открыть смогу только я.

Кот усмехнулся и дёрнул бровью с таким видом, будто это вот для него вообще не было проблемой. Можно подумать, стоит ему захотеть, и я послушно открою!

Разбежался.

Не дождётся.

Упиваться долго собственной непреклонностью мне не дали.

- Эй!!

Я возмущена до глубины души. Нет, ну каков наглец, скажите на милость! Стоит моргнуть, а он уже опять лезет не в свои дела!

Вот, в частности, сейчас увлечённо читает мои записи в толстой тетради с чёрной кожаной обложкой, которая лежала себе на углу стола и никого не трогала. Плоды моих бессонных ночей, между прочим! Почти сто страниц, исписанных аккуратным мелким почерком!

- У тебя почерк отвратительный. Как курица лапой.

Возможно, дело в том, что и у меня в роду где-то затесались кошки. Потому что я натуральным образом прыгаю на него и пытаюсь отобрать. Чужак меня небрежно перехватывает за талию, прижимает к себе одной рукой, другой поднимает тетрадь повыше и продолжает читать. Не обращает на мои попытки ровно никакого внимания, словно ему комар зудит над ухом.

И даже то, что я практически прижата к нему всем телом, судя по всему, интересно ему сейчас намного меньше, чем содержимое моих тетрадей. У-у-у-у, задница мохнатая!

Ну и пусть. Рецепт настолько секретный, что самое важное, формула и ингредиенты, зашифрованы древними друидскими рунами. Он все равно не сможет прочесть…

- Ничего себе! – присвистывает. – А я-то всю голову сломал, какой там основной ингредиент может быть. А оказывается, всё вот так просто? Надо из себя надёргать и попробовать.

Сказать, что у меня шок, значит, ничего не сказать.

Это как это он расшифровал, что вон та загогулина, перечёркнутая в трех местах, символизирует шерсть снежного барса?! По легенде, именно эти дикие кошки когда-то подарили магию невидимости предкам моего рода, приручившим их в горах Таарна в незапамятные времена. Друиды научились варить зелья, способные делать любого невидимкой. Не навсегда, на время. И с кучей магических оговорок. Этот секрет делал воинов Таарна практически непобедимыми в бою. И позволял нам долгие годы не сгибаться под натиском Империи, когда южный сосед пытался сломить нас и сделать рабами.

Самый драгоценный секрет нашего народа, который передаётся из уст в уста, от учителя к ученику. Только главный друид всего Таарна обладает правом – и знаниями! – достаточными, чтобы это чудо приготовить.

И я только что его просто дала прочитать в своём дневнике экспериментов. Неизвестно кому.

У меня похолодело внутри.

- Только я не всё разобрал.

Я выдохнула.

Потеплело обратно.

Возможно, потому правда, что меня бесцеремонно приподняли и усадили на стол перед собой. Сунули тетрадь под нос. Склонились близко-близко серебристо-лохматой башкой.

- Вот, смотри, это же новолуние, я правильно понял? И как долго настаивать? Помешивать по часовой или против? У тебя не сказано. Обычное стекло подойдет или брать кварцевое, чтоб колба не взорвалась?

И всё это время, главное, за талию придерживать продолжает. То ли, чтоб со стола не свалилась, то ли… нравится коту, когда мышка в зоне досягаемости.

- Слишком много вопросов! – со злорадством возвращаю ему любимую фразу, задрав нос.

Серебряные глаза рядом совсем – когда я сижу вот так, а он стоит, наши лица оказываются на одном уровне. Кот щурит на меня серебряные глаза и медленно растягивает губы в улыбке. Улыбается, высунув кончик языка из-под клыка… и я понимаю, что кажется, поплыла.

- Ничего, я из тебя вытащу ответы.

Аккуратно откладывает мою тетрадь в сторону. А потом разворачивается всем корпусом ко мне. Подаётся вперёд так, что я невольно отклоняюсь. Жалобно звякает пустая реторта за моей спиной. Если я по его вине переколочу свою же лабораторию, убью гада.

- И н-не подумаю раскалываться!..

- Это смотря какие методы применять, - мурлычет кот, а сам всё ближе. И кончик языка медленно движется по его нижней губе, облизываясь. Мой взгляд движется примерно по той же траектории, как приклеенный.

- Т-только попробуй! – бормочу испуганно. – В-веник возьму!

Он откидывает голову и откровенно надо мною ржёт.

- Видела бы ты сейчас своё лицо! Перепуганное насмерть. Ты и правда целоваться боишься больше, чем шататься одной по горным обрывам среди дикого зверья?

Ничего не отвечаю и пунцовею в полумраке.

Кот всё-таки отодвигается и даже галантно подаёт руку, чтоб помочь спрыгнуть со стола. А в серебряных глазах смех.

И всё-таки не стал ко мне лезть, когда я испугалась. Я глянула искоса на него – уже заинтересованно листающего страницы дальше, склонившись над моей тетрадью. И ночью не тронул. Хороший он. Насмешник только.

- Будешь так смотреть, обратно на стол усажу. Или уложу, - невозмутимо проговорил кот, переворачивая следующую страницу.

Я вспыхнула.

И о чём только думала сейчас!!

Ужасный кот. Отвратительный просто.

Отошла демонстративно подальше и принялась со злостью передвигать туда-сюда склянки с заспиртованными ингредиентами на стеллаже, выстраивая идеальный порядок.

А потом всё как-то быстро поменялось.

Он резко поднял голову. И ухо, то, что было ближе ко мне – дёрнулось, заострилось, начало покрываться шерстью.

Низкий рык еле слышный – ощутила его всей кожей, как будто и не было одежды, прокатился по моему позвоночнику, заставил сжаться всё внутри.

Очень. Очень. Очень недовольный рык.

В оскаленной пасти – по-другому уже не скажешь – я увидела удлиняющиеся клыки.

Обмирая, вижу, как чужак задирает голову вверх. Волосы как шерсть, кажется, сейчас дыбом встанут. А на кончиках напряжённых, подрагивающих пальцев начинают вытягиваться когти.

Мамочки.

Мамочки мои.

Что происходит?

А потом он опускает голову и взглядом, серебряным как сталь обнажённого клинка, прошивает меня насквозь. Бросается ко мне одним неслышным прыжком.

Прижимает к стене под лестницей, где темнее всего, и зажимает лапой рот.

И глаза дикие совершенно, бликуют в темноте.

- А говор-р-рила, нет у тебя никого. Вр-р-рала?

Теперь и я услышала тяжёлые мужские шаги по скрипучим половицам где-то там, над нами, у самой входной двери. И голос – радостный, смеющийся. Знакомый такой, родной.

- Ива! Где ты там? Я видел башмаки, ты дома. Встречай, я с подарками!

Моё бедное сердечко бьётся как пичужка, пойманная в сети.

И всему виной не опасность того, что мой строгий старший брат узнает, какими непотребствами тут занимается его отчаянная младшая сестрёнка. И не риск, что будет загублена моя репутация кристально честной и чистой, как слеза младенца, ученицы друида. Потому что держать у себя дома полуголых мужчин, конечно же, ученицам друида не положено ни по каким, даже самым мягким стандартом клятвы служения.

А просто котик мой приблудный во всём виноват.

Пальцы его на моём лице. Твёрдость этих пальцев на мягкости моих губ… такое странное ощущение. Тихий танец моих мурашечек где-то в животе.

То, как вжимает в стену всем телом. Мне некуда деться, я могу только беспомощно распластываться по ней, ощущая спиной каждый изгиб тех брёвен, из которых сложен подпол.

То, какая ревность вибрирует в глухом зверином рыке. И ещё темнота.

Очень, очень спокойно смотрю ему прямо в глаза. Пытаюсь одними глазами сказать, какой он дурак.

Потому что мне очень хочется, чтобы он опомнился.

Ведь совсем скоро мой брат скинет сапоги у двери, закончит стаскивать с себя тяжёлую куртку для прогулок по горам, подбитую мехом, и пройдёт в первую попавшуюся комнату. То есть кухню. И увидит распахнутую дверцу люка.

Предугадать следующее направление его движения не составит труда и полному идиоту.

Жаль, котик, когда ревнует, кажется превращается именно в такого.

И у меня в животе расцветают свои светящиеся цветочки от того, насколько сильно мне нравится его ревность.

Сверкнув на меня грозно серебряными глазами, котик убирает все-таки лапу – не выпуская из оков своего тела, просто перемещая раскрытую ладонь на стену рядом с моей головой.

- Я не врала! – шепчу обиженно, и его глаза недоверчиво сужаются . – Это мой брат. Я пойду поговорю, и он уйдет. Он надолго не приходит никогда. У него жена дома беременная.

Кот долгую секунду оценивающе смотрит.

А до меня вдруг доходит, что с испуга и пытаясь оттолкнуть, я положила ладони ему на обнажённую грудь.

Оттолкнуть ожидаемо не вышло.

Испуг тоже давно прошёл.

Сейчас я просто стою, опираюсь на стеночку, чтоб ослабевшие коленки не подогнулись, и слушаю ладонями биение его сердца.

Кот опускает голову ниже, почти касается губами моего уха. Биение под ладонями становится чаще. Очень-очень тихий голос, почти выдох мне в ухо. Шевелит дыханием волосы, заставляет мурашки не просто танцевать, а прыгать свихнувшимися зайцами туда-сюда.

- Хорошо. Иди. Но если сдашь меня… поверь, будет плохо. Всем.

И в этот момент меня впервые прошивает догадкой, что у поведения моего котика может быть и другая причина.

Ему нельзя, чтобы его нашли. Он среагировал не на присутствие другого мужчины в моём доме. А на опасность для собственной, потрёпанной в горах мохнатой шкуры.

Я роняю ладони.

Ну вот, размечталась. Дура.

А тяжёлые шаги уже прогибают скрипучие половицы почти над нашими головами. Я решаю погрустить о своих неработающих женских чарах как-нибудь потом. Сейчас надо котика спасать.

Кое-как ползу вверх, с трудом попадая по перекладинам лестницы. Ощущая взгляд, провожающий меня из полумрака. Пристальный, настороженный.

Почему же он так сильно не хочет, чтобы его обнаружили? Может, натворил что-то? Вот сейчас я впервые по-настоящему его испугалась. Или за него?

Мысли сдать даже не возникает.

Мой кот.

Только мой.

В конце концов, взяла с улицы бездомную зверюшку – несёшь ответственность.

Торопливо вылезаю и закрываю плотно крышку люка. Еще и коврик сверху обратно застилаю ногой. Главное, чтоб Арн не подумал, как подозрительно моё поведение. Ведь перед братом нечего скрывать секрет – он же сам и помогал всё устраивать. Собственными руками лестницу собирал, доски для стола моего лабораторного по одной спускал, чтоб там уже, внизу, сколотить… ящик потайной металлический на себе откуда-то припёр. На каждый день рождения – лучший подарок, очередной набор колбочек и реторт. Из самой Империи, за бешеные деньги доставал. Знает, что у меня быстро заканчиваются, когда от очередного эксперимента взрывается чего-нибудь.

Хороший он у меня.

Умный только слишком. И наблюдательный.

С трудом выпутываюсь из медвежьих объятий брата, который меня аж от земли отрывает, так соскучился. Тёмные волосы густые растрёпаны, карие глаза внимательно оглядывают меня с ног до головы, сличают с тем, как он оставил меня в прошлый раз.

Глаза я Арну тоже когда-то от эликсиров спасала и возвращала естественный цвет. Он у нас в папу весь, темненький, это я единственная из всей семьи в матушку покойную светлой уродилась. Но вот эликсиром невидимости из всей нашей семьи злоупотреблял только он. Брат ведь сам в друиды готовился… пока после смерти всей нашей семьи на войне с проклятой Империей не вынужден был принимать родовое место вождя. И тогда освободившуюся вакансию – на беду всего Таарна, как любит добавлять, посмеиваясь, мой несносный братишка – заняла я.

Помню, как испугалась, что серебряные вихри в его глазах – побочный эффект зелья – означают необратимые изменения в крови. Долго корпела над формулой очищения, проэкспериментировала сначала на себе, разумеется. Как радовалась, когда получилось. И как дулась на меня его милая жена, Мэй. Потому что очень уж ей нравились его серебряные глаза, прям как…

Мне – моего котика.

И снова вместо того, чтоб отвечать на расспросы брата о здоровье и своём житье-бытье, рассеянно отговариваюсь какими-то ничего не значащими фразами, а сама усиленно думаю над разгадкой своей персональной головоломки, которая сидит в засаде под нами сейчас и отращивает на всякий случай острющие когти.

У чужака глаза тоже серебряные.

Но он совершенно точно впервые видел эликсир невидимости.

Ещё какими-нибудь эликсирами злоупотреблял? Побочный эффект от перевоплощения в барса?

Ух, сколько вопросов! Из длинного-предлинного списка у меня к нему. Еще хотя бы на один бы мне он ответил! А то молчит, как партизан на допросе. Даже имя не назвал, зараза блохастая.

- Ты что такая странная? Запыхалась вся, красная. И сердечко бьётся. Признавайся, опять натворила что-то?

Знал бы ты, братик, что.

Плохо всё-таки, когда тебя читают, как раскрытую книгу.

- Эксперимент – секретный. Результаты пока не покажу.

Знать бы ещё самой, к чему этот мой «эксперимент» приведёт.

Рассеянно скольжу глазами по широкому металлическому браслету на крепком запястье брата, на котором изображён рычащий барс с сапфировыми глазами, символ рода. Мне такой больше не положен, я теперь считаюсь «ничья». Без пяти минут друид – то есть бесполое существо без рода, без племени…

Жаль, котик со всей своей эрудицией про «бесполость» будущих друидов как-то не догадывается, когда в тёмных углах меня зажимает.

Щёки начинают гореть сильнее, я нагибаюсь, чтоб разобрать сумку с подарками, которую притащил брат. Очередной перегонный куб вместо того, который у меня лопнул в прошлом месяце, отлично! Кое-как пытаюсь высвободить тяжеленную конструкцию из мешка, она застревает…

- Ив! Ты что у меня, взялась за ум и мясоедом наконец-то заделалась?

У меня сердце уходит в пятки, когда понимаю, что Арн заметил обглоданные кости на столе. Выпускаю из рук неповоротливый куб, он глухо шмякается об пол гладким металлическим боком. Хорошо, наглый котяра решил так и не делиться, и потому на столе всего одна тарелка с костями. Правда, их столько… что прекрасно понимаю удивление брата.

Бросаюсь вперёд и загораживаю от него стол. А то мало ли, еще следы клыков на костях разглядит! Делаю вид, что забыла посуду помыть, спешно тащу всё к печке, запихиваю под заслонку, от внимательных глаз подальше.

- Да вот, захотелось что-то…

- И хорошо, давно пора было – а то стала тощая, смотреть страшно. Буду тогда ещё и мясо тебе приносить.

Арн наклоняется, легко достаёт застрявший перегонный куб, водружает его на стол, со дна мешка на свет божий выуживаются мои любимые южные орехи и сухофрукты.

- Смотрю, прошлый подарок доела уже?

- Д-да-а! Было очень вкусно. Ты самый лучший брат на свете!

Вранье. Ни одного персика так и не досталось мне.

Брат довольно хмыкает, и к моему ужасу, садится на недоломанный котиком стул, явно с намерением его окончательно доломать – а значит, уходить сразу не планирует. И всё же какая-то часть мозга отмечает, что у котика фигура гибкая, не такая массивная, как у моего братишки, и он намного осторожнее обращается с предметами в моём доме. Арн – как горы Таарна, могучий, твёрдый, крутой. Чужак же…

Стремительная горная река. Текучая, неудержимая, быстрая.

И почему-то подумалось – не приведи господь увидеть когда-нибудь их схватку! Потому что я понятия не имею, кто победит, слишком они разные.

- Ой, ма-амочки! – взвизгиваю, когда с улицы на стену кидается что-то здоровенное, мохнатое, в крупных пятнах на шикарной шкуре. Аж дрожит вся конструкция. Ездовой барс моего брата показывается в окне, скалит яростную пасть. Упряжь и нагрудная пластина вся в металлических заклёпках, герб нашего рода на груди, драгоценные сапфиры поблескивают в унисон разъярённым глазам дикого зверя.

- Гром, фу! – бросает повелительно брат. Зверь прекращает угрожать стёклам в моей скромной хижине, но по-прежнему недобро заглядывает внутрь и принюхивается. Огромные клыки в пасти всё ещё оскалены, нос морщится, кончик пушистого хвоста ходит ходуном.

- Брысь! – командует Арн, и барс, наконец-то, слушается своего повелителя, хоть и с очевидной неохотой. – Прости, Ива! Не знаю, что на него нашло. И всю дорогу странно ведёт себя. Беспокойно. Да у меня и самого душа не на месте, честно говоря. Скажи, тебе твоё чутьё друида ничего не подсказывает?

Он смотрит за окно, на синюю кромку горной гряды, и хмурится.

- Н-нет…

Разве что, надевать на ночь одежду позакрытее. Но это к делу не относится.

- Знаешь, сестрёнка… я чувствую, что-то не так. Лес притихший. Звери в горах попрятались. Что-то грядет.

Он переводит на меня карий взгляд, и на мгновение я снова вижу в радужке серебристые искры.

- А потому, Ива, я буду снова настаивать.

- Нет, и не проси! – скрещиваю руки на груди упрямо. – К тебе не перееду!

- Мэй очень рада будет. Она переживает, как перед каждыми родами. С тобой рядом ей будет спокойнее. Ты же знаешь, как она тебя любит! И племяшки. И про барсиху свою вспомни, скучает по тебе до сих пор. Про себя молчу. Ты одна у меня осталась. Вся душа изболелась, как ты тут.

Отворачиваюсь, чтоб не разреветься. Делаю вид, что протираю тряпочкой печную заслонку.

- Ты же знаешь, я сама выбрала свою судьбу. Меня никто не заставлял. Поэтому останусь здесь, и не проси.

Он припечатывает кулаком по столу так, что подскакивает глиняная кружка.

- Это глупый, устаревший обычай! Я не хочу, чтобы моя сестра прожила всю жизнь одинокой и несчастной!

Это ты погорячился, братишка! Знал бы ты, насколько я тут «несчастна»… что уже мечтаю иногда, скорей бы снова насладиться одиночеством.

- Ты заслуживаешь лучшего, Ив! Ты заслуживаешь человека, который будет о тебе заботиться. Неужели тебе никогда не хотелось своей семьи? Детей? Чтобы рядом был мужчина, для которого ты будешь самым дорогим, что есть в жизни?

Кривлю губы в горькой усмешке. Могу себе позволить, Арн не увидит. Хочется сказать, что не всем так повезло, как Мэй. Встретить такого однолюба и надёжного до мозга костей человека, как мой брат. Есть ещё на свете гулящие коты, у которых девушки по кроватям долго не залёживаются.

В подполе зловещая тишина. Но я уверена, что кот со своим кошачьим слухом подслушивает каждое наше слово. Едва удерживаю взгляд, чтоб он не утекал в сторону крышки люка. Держись, Ив!

- Я обсудил уже с Гордевидом. Он согласен с моими доводами. Потому что видел, до чего доводят устаревшие обычаи. У него в жизни было достаточно из-за этого бед.

- Какими ещё доводами? – стону я и оборачиваюсь, а то уже невежливо. – И что вы там за моей спиной затеваете?

- Мою маленькую месть за зелье удачи на розовых лепестках! – коварно улыбается брат.

Я смущаюсь. Когда-то сварила ему и опоила тайком – на свою беду, до сих пор вон припоминает. Когда мы с Гордевидом отчаялись, что он приведёт уже, наконец, в дом невесту. Ну и… ушёл брат в разведку, в Империю, во дворец к правителю ихнему, пузатому самодуру. Прям как был, в зелье невидимости и с маа-а-аленькой незаметной добавочкой в виде моего любовного варева. А там – она, Мэй. Служанкой у тамошней придурковатой принцессы подрабатывала. Ну и… Обратно из вылазки брат вернулся погрустневший и заскучавший. А закончилось всё дело свадьбой, на которой я, кстати, присутствовала, и все глаза выплакала.

- Хочешь сказать, недоволен?

Тот улыбается шире.

- Вот и ты будешь так же довольна когда-нибудь тем, что я придумал! Скоро узнаешь уже. Будет тебе тоже… сюрприз.

- Ужасно не люблю сюрпризы! – предупреждаю брата практически в лёгкой панике.

Я ими сыта уже по горло. Вон, один такой сюрприз как раз сейчас сидит у меня в подполе. Жутко злой.

Кстати, о нём.

- А тебя там Мэй не заждалась, часом?

- Выпроваживаешь? – сощурил карий глаз брат.

- Давай, давай! – помахала я на него ладонями. – У меня… эксперимент там… очень ответственный. Нельзя оставлять одного надолго. Того и гляди взорвётся.

- Ближайший караван торговый не скоро, так что постарайся последние колбы не уделать, - усмехается Арн и встаёт, всё-таки.

Прежде, чем уйти, треплет большой и тёплой ладонью по волосам, и мне хочется снова обняться, прижаться щекой, как в детстве, и чтоб он сказал мне, что всё будет хорошо.

Потому что мне почему-то так уже не кажется.

Арн уходит.

Без него моментально становится пусто, неуютно и как-то тревожно.

Выжидаю какое-то время, а потом не без трепета снова откидываю крышку подпола.

Медленно-медленно спускаюсь вниз. И словно ныряю в темноту, она поглощает моё тело, как воды глубокого озера. У меня коленки дрожат так, что с последних ступенек едва не сваливаюсь – прямиком в молчаливо ждущую меня, затаившуюся, опасную тьму.

Кажется, последний светильник внизу окончательно погас.

***

Полная, абсолютная темнота под моими ногами.

И не потому, что действие магической эссенции на цветах закончилось. Кажется, чужак погасил, изломал все мои светильники. Это чтоб удобнее нападать было под покровом тьмы, если к нему спустятся – поняла я. Обидно. Как будто маленькая сказка разрушилась. Которую я сама себе придумала.

Но всё стало слишком серьёзно вдруг. И здесь больше не место моим глупым чудесам.

Спускаюсь лицом вперёд по стоящей под углом лестнице, цепляюсь руками за перекладины где-то под спиной. Ноги тянутся вниз и осторожно нащупывают ступеньку за ступенькой, попадают не сразу. Просто хочется видеть, куда движется моё тело, хочется встретить неизвестность лицом к лицу – если из тьмы на меня кинется зверь.

Возможно, теперь уже настоящий.

- Эй! Можешь выходить. Это я. И… я одна. Брат ушёл.

- Знаю.

Медленно-медленно из тьмы выступают очертания высокой, широкоплечей фигуры. Облитые глубокими тенями, будто прорисованные чернилами. Пугаюсь, когда понимаю, что он уже где-то на полпути к обороту – плечи и руки покрывает короткая шерсть, на пальцах настоящие когти, острые клыки приподнимают губы. Дикий звериный взгляд, не мигая, гипнотизирует меня.

Не доходя двух ступеней до конца лестницы, замираю, не в силах больше пошевелиться. Распластавшись по ней, как будто это моя последняя защита.

Бросок – крошится в щепки дерево под острыми крючьями когтей, когда впивается в ступень над самой моей головой.

Вторая лапа ложится безжалостно на ту планку, о которую я опираюсь бедром. Проделывает любимый трюк «отрежь мышке все пути к отступлению».

Сглатываю комок в горле, давлю подступающую панику. Он же не может причинить мне вред? Он же помнит ещё, кто я такая? И что спасла его? И что мы только что с ним смеялись и шутили здесь, на этом самом месте?

Из горла зверя вырывается низкий рык. Серебряные глаза тяжело, давяще останавливаются на моём лице, я теряю всякую способность думать о побеге.

- Р-р-р-р-р… так что за судьбу ты выбр-р-р-рала, Ив?

Не сразу понимаю, что он вообще имеет в виду, что ему от меня нужно.

Голова начинает болеть от того, сколько давящей, мрачной злости чувствую в его голосе. Да что же такое происходит? Мне будто снится дурной сон, кошмар, и хочется проснуться. Чтобы опять все было хорошо, опять как раньше, где мне было спокойно и хорошо, а зверь был просто мирным, домашним котом.

Не это вот злое чудище, которое смотрит на меня сейчас так, будто не он совсем недавно угрожал облизать всю. Теперь выглядит, будто хочет укусить.

- Р-р-р-р-расскажи мне. О чём ты говор-р-р-рила?

Наконец, в моей голове шевелится смутная догадка – это он о том, что я заявила брату. Подслушивал же, как я и думала.

- Я… сказала, что сама выбрала свою судьбу, и ни о чём не жалею. Судьбу… быть ученицей верховного друида всего Таарна, - тихо и послушно повторяю я. Почему-то кажется, после этой фразы всё изменится окончательно.

- Гор-р-р-р-рдевид… - выдыхает чужак имя, которое я ему не говорила, и верхние клыки удлиняются ещё, а серебристая шерсть начинает наползать на лицо.

Не хочу!

Чтобы уходил от меня туда, в дикую, непокорную, чужую мне стихию.

Не хочу терять эту тонкую ниточку между нами. Но не понимаю, что могу сделать, чтоб удержать уходящее тепло – а оно истаивает стремительно, как утренний туман под лучами жестокого знойного солнца.

По тому, как он произнёс имя моего учителя, понимаю, что оно ему прекрасно знакомо.

И произнёс он его с ненавистью.

Хотя понятия не имею, как и за что можно ненавидеть этого святого человека, который за всю свою жизнь только и делал, что помогал, лечил, оберегал, давал мудрые советы и вообще, был самым лучшим наставником, какого только можно было пожелать. Мне становится за него обидно.

- Да, я ученица Гордевида, - твёрдо добавляю я, глядя чужаку прямо в глаза. – И когда-нибудь, надеюсь очень-очень не скоро, стану верховным друидом после него. Именно поэтому я живу здесь одна. Поэтому не иду к другим людям, как ты предлагал. Потому что верховному друиду древний обычай велит быть одному. Без семьи, без… любви и сердечных… привязанностей.

Говорю машинально, повторяю привычную формулу. Сейчас это не звучит так торжественно и красиво, как обычно. Сейчас это звучит жалко.

- Ученица др-р-р-руида… я должен был догадаться! Вот же слепой идиот… р-р-р-рядом с тобой ни о чём думать не мог, два и два не сложил.

Он двигается ближе. Склоняется ко мне, ещё ниже, обжигая горячечным жаром своего тела, вперив пылающий взгляд.

У меня сердце уходит в пятки. Сжимаю под спиной шершавое дерево перекладины. Как будто могу в этом найти хоть какое-то успокоение.

Только теперь подумала о том, о чём следовало намного, намного раньше.

Что, если с недобрыми намерениями пришёл в Таарн этот чужак?

- Если ты – ученица Гордевида, то значит, твой бр-р-р-рат…

- Вождь вождей Таарна, - обречённо соглашаюсь я, потупившись.

- Ар-р-р-р-рн…. – выдыхает зверь низкими горловым рычанием, от которого у меня сводит зубы и вдоль позвоночника простреливает маленькой молнией.

Я же не называла имени брата за весь наш разговор.

Он его знает.

У меня холодеет все внутри, когда вижу, как чужак вскидывает голову и смотрит наверх яростным кошачьим взглядом так, будто хочет прямо сейчас догнать.

И взгляд этот не сулит ничего хорошего. В нём смертельная угроза.

Не знаю, что происходит со мной в этот момент. Как будто сбываются все самые страшные кошмары. Не могу, не хочу этого допустить! Если прольётся кровь – не важно, чья, я буду плакать по каждому.

Подрываюсь, обнимаю чужака за шею. Повисаю всем телом, всей своей тяжестью, дрожу, как будто сутки на морозе провела, и молю, молю его горячечным шёпотом:

- Не надо! Пожалуйста. Что бы ты не хотел сейчас сделать – остановись… Ради меня. Брат – всё, что у меня осталось! Моя единственная семья. Пожалуйста… Ну пожалуйста…

Смертельный ужас при мысли о том, что могу потерять ещё и Арна. Я уже потеряла отца и трёх старших братьев в той страшной войне с Империей шесть лет назад. Мать не вынесла горя и слегла очень скоро после того. Все эти годы я старалась быть сильной, я давила в себе эту боль, и вот теперь снова чувствую себя той слабой и беззащитной девчонкой, которая вдруг осталась почти совсем одна, как будто кто-то просто стёр часть твоей жизни. Вот только вчера у тебя была большая, дружная, смеющаяся семья – как шумящие кроны густого леса, одна переплетена в другую, каждый готов за другого умереть. А уже сегодня – только выжженное пепелище, и никогда не заживающая до конца рана, там, где из сердца вырвали здоровенный кусок.

Меня колотит всё сильнее. Зуб на зуб не попадает. Что я могу противопоставить такой жестокой решимости? Я слабая. Я никто. Через меня так просто перешагнуть, сломать, использовать и отшвырнуть прочь.

Твёрдое тело под моими пальцами, как железо. Напряжённые мышцы, готовые к бою не на жизнь, а на смерть.

Эта мысль горчит, как полынь. Кто я такая ему, этому чужаку, чтоб ради меня пощадить жизнь человеку, который, кажется… его враг?

Всего лишь сестра врага.

Серебряный взгляд опускается на моё лицо. Не могу понять его выражения – всё застилает мутная влажная пелена.

Длинный выдох касается моей кожи. Рычание становится тише.

- Тогда отвлеки меня… Ив! Отвлеки пр-р-рямо сейчас. Потому что мне слишком трудно удержаться, чтоб не броситься за ним.

Отвлечь…

Какая благородная цель!

Вот только мои помыслы, когда смотрю на него так близко, вовсе не столь чисты и благородны.

«Ты сейчас - прекраснодушная дева-спасительница!» - с восторгом шепчет мне внутренний голос. «Значит, можно трогать без угрызений совести».

И я робко тянусь, кладу обе ладони ему на грудь.

Жмурюсь от удовольствия на секунду. Тугая, горячая кожа, стук могучего сердца – тепло от ладоней распространяется по всему телу сразу же, как лесной пожар.

Я больше совсем не держусь, но упасть с лестницы мне, конечно же, не дают.

Кот прижимается бёдрами, глухой рык становится тише, в нём появляются странные урчащие ноты, раскатистые, глубокие, волна за волной бьющие куда-то в самую глубь моего организма.

Вздыхаю коротко и прерывисто, поднимаю левую ладонь и несмело кладу ему на щёку.

Он закрывает глаза. Не двигается. Превращается в статую.

Закусив губу, начинаю эту статую исследовать.

Согнутым указательным – острые скулы. Подушечками пальцев – брови. Осторожным движением – до кончика носа. Крылья его трепещут. Дрогнувшие тёмные ресницы. Он всё ещё ужасно злой.

Жёсткое, чуть подрагивающее тело вжимает меня в многострадальную лестницу– напряжённое, как будто прямо сейчас сорвётся с места. Нет, так не пойдёт!

Надо отвлекать лучше.

Делаю глубокий вдох. Как с обрыва в реку.

Кладу руки на плечи, чувствую колкую шерсть под ладонями. Отталкиваюсь, подаюсь всем телом выше.

Целую шершавую щёку. Он умолкает и каменеет полностью. Звериная дрожь прекращается. Не открывает глаз. Плотно сомкнутые губы совсем рядом. Слишком красивые. Я запрещала себе замечать раньше. Думать об этих губах. Как и обо всём остальном.

Я знаю, что хочу сделать дальше.

Только не совсем понимаю, как.

А жёсткие губы неподвижны, ничем не помогают. Он прикрывает глаза, как будто прислушивается к чему-то. И ждёт. Отдаёт инициативу мне. А я… не привыкла что-то к инициативам подобного рода.

Я даже чисто технически не очень представляю.

Держись, Ив!

Надо, значит надо.

Дую легонько на его губы – надо же проверить, он точно живой? Настоящий.

Совершенно никак не реагирует, и я начинаю в этом сомневаться.

И даже немножко злиться, честно говоря.

Ну и ладно! Ну не хочешь меня сам целовать, и не надо.

Зато целование каменных статуй, наверное, не будет мне засчитано за нарушение обетов.

Осторожно тянусь, легко-легко касаюсь губами самого краешка его губ, правого уголка.

Медленно трещит деревяшка там, где её сжимают острые кошачьи когти.

Вот это мне уже нравится – хоть какая-то реакция.

Осмелев, тычусь как слепой котёнок ему в губы, прижимаюсь на долю мгновения, отстраняюсь и снова пытливо заглядываю ему в лицо.

Обидно, что опять никак не реагирует. Только шерсть перестаёт топорщиться, втягивается медленно в тело, и мои ладони на его плечах снова чувствуют гладкую кожу, бугры напрягшихся мышц под ней.

Но глаза его закрыты, а губы… по-прежнему плотно сомкнуты.

Внутренняя экспериментаторская жилка толкает попробовать расшевелить это каменное изваяние как-то ещё. Мысленно я уже завела отдельную чистую тетрадку в плотном кожаном переплёте и озаглавила её «Самые безумные эксперименты Ив, чокнутой ученицы друида, большой любительницы экзотических домашних питомцев».

Ну, мне давно говорили, что я слегка сумасшедшая.

Высовываю язык и обвожу контур его губ. Которые, такие упрямые, даже не хотят размыкаться и ответить на поцелуй. И это прям обидно. Очень.

Всё-таки для настоящего первого поцелуя нужны двое, мне кажется.

А то эдак можно было и на рогатом дятле тренироваться, если бы такое считалось.

Потом вспоминаю, как чуть не довёл до обморока, облизываясь, когда усадил меня на стол. А я ведь наблюдательная, так положено – для натуралистов.

И в точности повторяю тот путь языка по его нижней губе. Своим собственным.

Ноль реакции.

Дурею от вкуса его кожи. Хмель ударяет в голову. Сердце бьётся так, что сейчас грудную клетку расшибёт. А он…

- У меня… не получается? – шепчу разочарованно.

Медленное движение ресниц вверх. Смотрит на меня чёрным провалом глаз. Отчего слабеют ноги и кружится голова, и в общем оч-чень хорошо, что подо мной хоть какая-то опора.

- Получается слишком. Вот думаю, как сдержаться и дотащить тебя хотя бы до постели. А не взять пр-р-рямо тут.

Хватает за талию лапами своими так, что ещё чуть-чуть – и переломит надвое. Падает на меня, наваливается всем телом, вжимает в лестницу. Жесткие доски истоптанного, стертого дерева впиваются в спину. Я не замечаю.

Да.

Да-а-а…

Мамочки, да-а-а-а!..

Нужны двое для нормального поцелуя, как я и предполагала.

Так и запишем в тетрадку наблюдений первым пунктом.

Голодный, злющий кот впивается в мои губы так, что на первые несколько минут я как будто ненадолго теряю сознание. Потому что решительно утрачиваю способность что-либо соображать – а когда прихожу в себя, уже обнаруживаю, что обнимаю его за шею обеими руками, выгибаясь, льну всем телом, доверчиво распахиваю губы и позволяю его языку хозяйничать там, как у себя дома.

И сама веду себя самым неподобающим образом. И даже, кажется, чуть-чуть кусаюсь. Я вообще очень старательная ученица, Гордевид говорил.

Млею и обмираю от каждого движения нетерпеливых губ, подставляю свои, сама целую везде, куда получается дотянуться, учитывая что каменной тяжестью навалившаяся на меня туша не даёт и пошевелиться как следует.

Хор-р-р-ро-о-о-оший у меня получился первый поцелуй! Качественный. Пятёрка с плюсом тебе, Ив, за усердие и прилежание.

И правда, усилий одного человека тут недостаточно. А вот когда так жадно и нетерпеливо стараются оба…

Да и отвлекла, мне кажется, неплохо.

Как бы теперь чуть-чуть притормозить процесс? Пока мы оба не забыли, с какой душеспасительной целью его, вообще-то, начинали. А то, судя по некоторым признакам, котика всё больше интересует продолжение.

- Ну… всё, да? Я уже достаточно же отвлекла? – выстанываю, пользуясь моментом, что горячие губы принимаются терзать уже моё горло. Дразнят, проводят по обнажённой коже острые клыки.

- Недостаточно. Совер-р-р-ршенно не достаточно. Хочу ещё, - урчит голодный кот, и это урчание отзывается у меня внутри жаркой щекоткой.

Обе руки запускаю ему в волосы, всем телом содрогаюсь, когда влажным языком проводит протяжно от сгиба моей шеи до самого уха.

Боже мой…

По изначальному плану должна же была я его отвлекать! В какой момент план у нас так поменялся? Кажется, инициатива как-то незаметно полностью ушла в руки отвлекаемому. Вернее, в лапы.

Одна из них начинает мягко поглаживать мне живот.

Можешь поаплодировать себе, дурочка Ив! У тебя отлично получилось перестроить котика на другой лад. Куда-то исчез тот злющий, огрызающийся зверь, который смотрел вокруг с видом, кому бы голову откусить. Сейчас передо мной – а вернее, на мне – большой, урчащий, голодный и настырно требующий ласки кошак.

И каким местом я думала, когда решила перевести все его эмоции и… желания на себя?!

Точно не головой.

Нет, я, конечно, люблю брата, но вряд ли он обрадуется, если узнает, какой ценой младшая сестрёнка выторговала ему надежду на спасение.

«С другой стороны, ты же будешь вроде как не виновата?» - задумчиво шепчет вредный внутренний голос, с удовольствием обдумывая перспективы такого самопожертвования.

В то время, как наглая лапа начинает аккуратно подкрадываться куда-то повыше.

Я напрягаюсь.

Лапа останавливается.

Кошак дышит тяжело несколько долгих минут, после чего с видимым трудом отрывается от вылизывания моей шеи.

Смотрит коротко в лицо – а потом опускается лбом мне на лоб. И мы замираем так.

- И-и-в? – рокочет бархатный баритон, и я плавлюсь окончательно.

- М? – отвечаю вопросом на вопрос, а сама дышу тоже так, как будто час по лесу от него улепётывала.

- Ты же в следующую минуту мне скажешь, что это уже перебор?

- Какой умный котик… - бормочу себе под нос и отвожу взгляд.

Вообще-то, я почти уже решила согласиться с внутренним голосом, но пожалуй, коту об этом знать не обязательно.

- А иди-ка ты тогда… куда-нибудь. Только не слишком далеко. В огород вон, морковок своих надёргай.

- А ты?

Сама глажу его по волосам. Я же сейчас очнусь от помрачнения, снова стану серьёзной и сознательной Ив, и когда ещё у меня выпадет такой шанс зарыться пальцами в эту восхитительную на ощупь шерсть.

Перехватывает мою руку, целует ладонь, аккуратно убирает в сторону.

- А я пока тут посижу, остыну. И подумаю.

- О чём подумаешь? – тоскливо спрашиваю я и бросаю жадный взгляд обратно на волосы. Ну вот чего он? Жадина какая.

- Что мне делать дальше, - слишком серьёзно отвечает чужак, и я вздыхаю.

Мы молчим.

И молчим ещё.

А потом ещё немного молчим, и он тоже не шевелится, и не делает попыток с меня слезть, хотя каким бы образом я могла выполнить его повеление уйти, когда он всей тушей прижимает меня к лестнице – большая загадка.

- Останься, - шепчу едва слышно, не поднимая глаз. Так тихо, как ветер шевелит упавшую осеннюю листву. Но кот своим острым слухом конечно же услышит. В том числе то, что не произнесено вслух.

Он отвечает не сразу.

- А как же твои обеты?

- Я… помню про обеты. Я не буду их нарушать. Я… просто… Останься?

Сжимаю перекладину под ладонью до боли. Обломанные концы щепки, в которой побывали кошачьи когти, впиваются в кожу.

Он спускается лбом мне на плечо. И – это искушение слишком велико, удержаться не могу никакими силами! – подставляет снова лохматую голову под мою ладонь.

Говорит глухо:

- Не могу. У меня свои обязательства. Останусь на несколько дней, быть может. Пока не приму решение. А теперь иди уже, Ив! Потому что, если ты думаешь, я железный – это далеко не так.

Моя рука падает.

Я ведь тоже не железная, чужак.

Кое-как выпутываюсь из объятий, которые он все-таки разжимает нехотя, отворачиваюсь, и поспешно выбираюсь по лестнице туда, к свету.

Чтобы он не успел увидеть моих слёз.