Невольник белой ведьмы

– Господа инквизиторы едут! 

Встречать высыпал весь двор эрла Коллахана, вассала Пламенейшего владыки Фаррадии. Вцепившись в прутья решетки, девушка напрасно старалась что-то рассмотреть: из маленького окошка у самой земли было видно лишь десятки ног в стоптанных сапогах и юбки служанок - понятное дело, дворня стояла в задних рядах, у самой стены. Люди галдели, как на базарной площади, не давая расслышать, как приветствуют гостей. Не было даже понятно, въехали ли они уже во двор.

Послышались шаги в коридоре. Девушка отступила от окна, в тень, прижимая к груди связанные руки и стискивая в ладони выдернутый из деревянной загородки ржавый гвоздь. Он стоил ей пары сломанных ногтей и разорванного в кровь пальца, но иного оружия здесь не нашлось. Повезло еще, что это простой подвал, а не каземат для содержания малефиков, где голые каменные стены, исчерченные печатями. Скрипнула дверь, в проеме показался охранник, его щекастая морда растянулась в улыбке. 

– Слыхала, козочка? Приехали господа. Сегодня еще до вечера зажарят тебя до хрустящей корочки. 

Липкий взгляд пробежался по ее едва прикрытому порваной одеждой телу. Девушка напряглась, держа руку так, чтобы жалкое оружие не было видно за запястьем. Если только этот боров попробует… Тот облизнулся, и от этого зрелища к горлу подступила тошнота. 

– До вечера, – повторил охранник. – Но сейчас все заняты, господа отдохнут с дороги, еще есть время, ага?

И шагнул через порог. За его спиной маячил второй охранник, молодой, тощий, чем-то неуловимо напоминающий крысу, он постоянно боязливо оглядывался в коридор. И неожиданно схватил более смелого напарника за плечо. 

Девушка замерла, не понимая, что происходит. Оба охранника уставились в коридор и попятились. Шаги, тяжелые, уверенные, а за ними еще одни, семенящие, простучали по лестнице. 

– Мы тут… Сменились вот… проверяли… - залепетал жирный боров. - Ваша милость!

Он проворно отступил, согнувшись в поясном поклоне. Оттесненный жирным задом напарник пропал из виду.

– Милость тебе - очищающее Пламя, – ответил незнакомый голос. – Чего дверь нараспашку держишь? 

Шаги приближались. 

– Мы того… Проверить… 

– Проверили? Не улетела? - спросил незнакомец насмешливо. 

Девушка вздрогнула. 

"Вот оно".

Сердце пропустило удар и пустилось галопом, колотясь где-то в горле. Боров-охранник попятился, пропуская в подвал старика-слугу с фонарем и молодого мужчину в черной одежде, запыленной настолько, что ткань посерела. 

– Не улетела б точно, а светлый отец мог бы отдохнуть да поесть с дороги, - проворчал слуга. 

Девушка потрясенно уставилась на мужчину в черном.

"Какой молодой…"

Мысль была неуместная, даже смешная. К югу от проклятого замка она видела храм. Заброшенный, наверное, еще в Раскол, с проваленной крышей. Она забралась туда, хорошо зная, что ничего важного не найдет, просто ради любопытства. Алтарь уцелел, а перед ним безмолвной каменной охраной стояли статуи семи хранителей Пламени. Тогда ее от души позабавили эти благородные воины из мрамора, Всякому разумному известно, что те люди были простой гнилозубой голытьбой, тупой и озверелой, они резали глотки женщинам и детям, и не водилось за ними таких благородных бесстрастных лиц и чеканных доспехов. Но статуи, если не знать историю, производили впечатление. Ровно как и молодой мужчина, вошедший в подземелье - он мог бы сойти за родного братца тем красивым каменным истуканам. Высокий, худой, но широкоплечий. Лицо суровое, черты тонкие. Длинные черные волосы лежали на плечах. К поясу были пристегнуты ножны с мечом и, судя по выправке, пользоваться им этот человек должен был уметь. 

– Отец Эрик справится с обедом за двоих, даже не переживайте, - сказал мужчина весело. - А я предпочел бы закончить быстрее, а потом уж отдохнуть. Итак… 

Он взглянул, наконец, на нее. 

Глаза светлые, и в них, на изумление, ни капли ненависти. Взгляд не задержался ни на штанах, обтягивающих бедра, ни на разорванной рубахе, едва прикрывающей грудь, а поднялся выше. Встретившись с ним глазами, девушка замерла, затаив дыхание. 

– Не бойся, – сказал мужчина и чуть заметно улыбнулся. - Как тебя зовут?

Она сглотнула - в горле было сухо. 

– Авила… – голос прошелестел не громче падающего в траву листа. 

– Авила, я - Орвин, послушник Ордена очистительного Пламени, меня прислали из обители у Песьей пустоши. 

"Еще не вступил в орден, лишь собирается".

Авила не могла понять, чего этому мужчине могло не хватать в обычной, человеческой жизни. Судя по лицу, он не из простолюдинов, значит, не бедность и голод загнали его в монастырь. Не старик, рано еще искупать постыдные грешки прошедшей жизни. Да и вряд ли женоненавистник, обделенный вниманием прекрасного пола, и желающий расквитаться за такое унижение со всеми "ведьмами" разом. И лицо у него не злое, так почему же? Впрочем, иногда самые страшные преступления совершают и те, кто выглядит вполне невинно. В монастыре не оказываются просто так. 

– Знаешь, как проходит испытание? 

Она качнула головой. 

– Протяни руки. 

Страх всколыхнулся с новой силой, но делать что-то было уже поздно. Мужчина мягко взял ее за запястье, вынул из судорожно сжатых пальцев ржавый гвоздь.

– Ты меня им заколоть собралась? – весело поинтересовался мужчина. 

– Я… я… 

Оправдания застряли в горле, а мужчина лишь усмехнулся. Не было похоже, что он разозлился. 

Авила смотрела ему в лицо, пытаясь угадать настроение. Выглядит благодушным, но что, если это притворство? 

– Не шевелись, – приказал он и зашептал что-то еле слышное и неразборчивое. 

А потом мужчина за шнурок вытащил из-под ворота стеклянный шарик с пляшущим внутри лепестком Пламени. Щелкнул пальцами, и огонек раздвоился, перекинулся ему в ладонь. Авила инстинктивно дернулась, стараясь отстраниться. Мужчина удержал ее за руку - сжал пальцы, но не до боли. 

– Я не сделаю тебе ничего дурного, – сказал он мягко, но верилось с трудом. 

А потом протянул огонек, словно хотел положить ей в ладони. 

Алая вспышка ослепила глаза. Авила охнула от неожиданности, дернулась, прижавшись к стене - отступать было некуда. 

Она проморгалась и уставилась на мужчину. В воздухе между ними танцевали алые искры, чертя узор неведомой печати. 

Лицо послушника ордена окаменело. Светлые серые глаза враз потемнели, как небо перед бурей, губы сжались в тонкую черту. Авила почувствовала, как в животе внутренности скручиваются в тугой ком. От ужаса ее затошнило. 

– Надо же, – проговорил мужчина ровным голосом. – И в самом деле ведьма. 

"Все это дурной сон", – твердила про себя Авила. 

Поверить в реальность происходящего не получалось, но и проснуться от кошмара она все не могла. 

– Хоть бы дождь не полил, – сказал один из стражников, что вел ее. - А то костер придется отложить на пару дней, а то и больше.

– Да уж, дурное нынче лето, – ответил второй. – Небось, ведьмы и постарались. 

Судилище решили устроить прямо во дворе замка. Посреди мощеной камнем и залитой грязью площадки установили стол и три кресла, чтобы комиссии было, где расположиться. Это место окружала охрана - люди землевладельца и громилы в черном, что приехали с инквизиторами. Вокруг толпились слуги, и в глаза бросалась их бедная, изношенная, покрытая грязью одежда. Под ногами у людей вертелись тощие собаки. 

Сам эрл Коллахан, болезненного вида старик с кислым выражением лица сидел по правому краю стола, кутаясь в облезлую меховую накидку, по центру расположился гороподобный шериф, имени которого она не знала, но в лицо уже видела. Это он притащил ее сюда и бросил в подземелье. Рядом с ним восседал немолодой мужчина, худой, как жердь, в таком же черном одеянии, как и у послушника ордена. Сам послушник стоял у него за спиной, сложив руки на груди. На лице застыло равнодушие, добавляющие ему сходство с каменными истуканами. Лишь изредка он бросал на Авилу взгляд, и тогда она всей кожей ощущала его неприязнь. Словно, если бы мог, он поджег бы ее взглядом. По левому краю стола расположились два писаря со стопками пергаментных листов, и готовились писать протоколы. 

Слуги перешептывались и посмеивались. Когда стражники вывели Авилу во двор, ее встретили свист и улюлюканье. Ноги тут же утонули в грязи.

– Ривалонская шлюха! – выкрикнул кто-то.

– Чтоб ты сдохла! 

"Не дождетесь!"

Зажмурившись, Авила раз за разом пыталась призвать свою сущность, коснуться внутреннего источника силы, но там словно зияла пустота. 

"Я сейчас проснусь", – подумала Авила. 

Но открыла глаза - и двор, и комиссия остались на месте. 

Всего трое, кто собрался решить ее судьбу среди грязи и глазеющей голытьбы. Фаррадийские безродные псы, ничего не знающие о колдовстве, законах и судебном производстве. 

– Попрошу случайных зрителей прикрыть рты и сохранять молчание вплоть до окончания разбирательства, - сказал инквизитор вроде бы негромко, но в закрытом дворе его голос разнесся глухо и грозно. Народ и впрямь заткнулся разом, воцарилась зловещая тишина. 

– Кто выступит обвинителем? 

– Я, светлейший отец. 

Вперед шагнул мужчина в дорогом расшитом шелковой нитью камзоле и отороченной мехом накидке. Он мог бы по виду сойти за ровню эрлу Коллахану. 

– Представься нам. 

– Меня зовут Грам, я управляющий замка Грозовой скалы.

– В чем ты обвиняешь эту женщину? 

– В злонамеренном колдовстве! Эта сучья тварь…

Инквизитор хлопнул ладонью по столу. Управляющий Грам, успевший распалиться так, что морда пошла красными пятнами, оборвал себя на полуслове.

– Являешься ли ты честным прихожанином святой нашей церкви Пламенеющего, сын мой?

– Да, отец! Тут, в этом дворе, каждый может подтвердить, насколько рьяно я… 

Инквизитор вскинул руку, и управляющий опять замолчал. 

Авила сдержала невольную усмешку.

Страх и унижение - два столпа, что поддерживают власть Пламенеющего в этих землях. Вот стоял перед ней хозяин жизни, наряженный в бархат и меха, и вот, стоило оборванцу в грязной рясе махнуть рукой раз - и он уже лепечет оправдания, а махнул ему снова - и тот заткнулся, как дрессированный пес. 

– Подтверждения мне не требуются. Хочу лишь напомнить, что грязные ругательства марают твою душу.

Удивительно, как здесь заботились о чистоте собственных потрохов, но любили грязь под ногами! 

– Конечно, отец. Простите меня! 

– Бог простит. А ты расскажи, что случилось. 

– Все началось два месяца назад… 

Авила с тоской подумала, что в те поры была отсюда далеко. Очень далеко. 

"А что, если сказать им, кто я?.. "

Эта мысль ее испугала. 

Ни в коем случае! Одной Матери известно, как эти животные поведут себя, если поймут, кого изловили.

И что подумает и сделает мать, когда узнает?..

– … когда наутро скотник пришел в хлев, корова валялась там уже околевшая. Послали за мной, я посмотрел и ужаснулся - мерзкая скверна черной слизью сочилась из пасти бедного животного! Позвали капеллана, и он подтвердил мои ужасные догадки. 

Авила огляделась. Люди стояли вокруг, как пришибленные. Никто больше не болтал и не смеялся. Но ведь это просто чушь! Какая еще скверна, какая корова?!

Среди слуг стоял человек в серой рясе, с явным интересом слушавший управляющего. Наверное, то и был капеллан. Шериф хмурился, эрл Коллахан кривил губы в злой усмешке, но неожиданно дернулся, как в судороге, и громко закашлялся.

– Я тогда так и сказал, что это происки темных сил. До границы ведь рукой подать! Это проклятые ведьмы губят нашу скотину! А может, потом и за нас возьмутся! Видите, хозяин болен! И отец Айберг может подтвердить мои слова. 

Служитель в серой рясе встрепенулся, подвинулся ближе к управляющему. 

Эрл наконец откашлялся, вытер рукавом рот, размазав по подбородку темную кровь. 

– Недоверие здесь сильно, брат, – заговорил капеллан. – Крестьяне ропщут. Отказываются платить подати во имя нашей Церкви. Вчера поутру, стража увидела, что сработала ловушка на южной тропе. Оказалось, что печатями прибило ведьму. Вот она по округе бродила и делала гадости!

Ловушка, вот что это, оказывается, было. Авила будто вновь почувствовала - удар, вязкая темнота. И беспомощность. Сила не откликалась, ее словно не было. Лишь распоследний ублюдок мог придумать такое.

– Орвин, – окликнул инквизитор. 

– Да, отец. 

Послушник, наблюдавший за всем происходящим с хмурым выражением лица, сделал шаг вперед. 

– Ты проверил эту женщину? Вправду ли она ведьма?

– Да, она самая настоящая ведьма.

Толпа заворчала, вновь послышались ругательства и проклятья. Авила невольно поежилась, сделала шаг назад, но стражник толкнул ее в спину.

– На месте стой, сука!

Послушник наклонился и, положив руку на плечо старшему, стал что-то ему говорить. Старик качнул головой и отмахнулся. Послушник нахмурился, и Авила поймала его взгляд - он посмотрел на нее с досадой. Опять опустил голову и сказал старику еще несколько слов. Тот потер лоб ладонью и сказал:

– Мы установили, что эта женщина - ведьма. Теперь следует установить, в чем она виновна. Остались ли где-то следы наведенной скверны? 

Повисло молчание.

– Вы ведь еще не сожгли несчастную скотину, - сказал шериф.

Управляющий растерялся, но потом кивнул.

– Так и есть. Мы думали, потом, с этой…

И посмотрел на Авилу. Та, как ни старалась храбриться, вздрогнула. 

"Нет!"

Она поняла, что чуть не крикнула вслух.

"Нет, нет, нет!"

Вновь попыталась отступить, не обращая внимания на тычки в спину. Двор закружился перед глазами в тошнотворном танце.

Послушник окинул ее тяжелым взглядом и дал знак двум воинам в черном. Те подхватили девушку под руки.

– Что ж, если туша коровы есть, тащите ее сюда.

Авила будто со стороны наблюдала за происходящим. Она то прикрывала глаза, надеясь, что это спишут на дурноту, и прислушивалась, прислушивалась, стараясь различить внутри хоть что-то. Но сосуд, хранивший силу, был теперь словно пустой кувшин. Тогда она открывала глаза и наблюдала.

Корову вытащили из хлева во двор и послушник, обнажив кинжал, залез к ней на волокуши. С таким видом, словно ему не впервой, вспорол брюхо падали и принялся копаться в зловонных вываливающихся внутренностях. Те и впрямь были странные, почернелые. Голова коровы скатилась, свесилась с волокуш, из пасти вывалился распухший, угольно-черный язык. Наблюдавшие за действом слуги на ходу вспоминали о каких-то срочных делах и спешили их выполнить подальше от двора, заполненного теперь гнилостным зловонием. Мужчина выпрямился, рассеянно оглянулся, взял протянутую одним из охранников тряпку и вытер руки. 

– А теперь я хотел бы взглянуть на ваше сено.

– Что? – опешил управляющий.

Послушник тяжело вздохнул.

– Покажите мне денник и сарай.

Он кивнул одному из воинов, и вдвоем они скрылись в темном проеме, откуда выволокли корову.

– Не понимаю, чего мы ждем, – раздраженно сказал управляющий. 

– Я тоже, признаться, в недоумении, – произнес эрл Коллахан. – Отец Эрик, вы приехали сюда вынести приговор ведьме, или же полюбопытствовать, хорошо ли мы ухаживаем за скотиной? 

Инквизитор качнул головой, натянуто улыбнулся уголком рта. 

– Милостиво прошу вас простить моего подопечного, – в голосе не слышалрсь ни капли сожаления. – Этот лишь послушник, Орвин. Он прибыл в приграничье недавно, ничего пока не понимает, но уже скоро должен будет скоро принести клятву. Желает показать мне служебное рвение, впечатление произвести. В молодости я и сам был таким… 

– Полагаю, брат Эрик в молодости не тратил время на доказательства очевидных любому дураку фактов, – проворчал капеллан. – Сегодня он сомневается в словах старших братьев, а завтра что - начнет придираться к Наставлениям? 

"Великая Мать, помоги мне. Я принесу тебе лучшие дары, золото, шелк, самоцветы возложу на твой алтарь. И кровь. Я принесу тебе горячую кровь… "

Послушник вышел из сарая, появившийся следом воин выглядел удивленным, но на лице самого мужчины ничего нельзя было прочесть. Он встал перед столом, поклонился. 

– Разрешите мне сказать, что я сумел выяснить, отец Эрик. 

– Говори, – бросил тот, подавив зевоту. 

– Корова эрла Коллахана была отравлена простыми человеческими руками, без всякого колдовства.

Над площадью повисла тишина.

– Это ложь! – выкрикнул капеллан. – Вы сами видите черную гниль - это скверна! 

– Что ты можешь знать, мальчишка! – вторил ему управляющий. 

Послушник молча слушал их. Инквизитор вновь стукнул по столу, и оба замолчали. 

– Да, я пока знаю немного, – сказал послушник, смиренно склонив голову. – Мне многому предстоит еще учиться, но что я усвоил хорошо, так это действие на любое живое существо разрыв-травы, собранной в полночь на убывающую луну. Я проверил запасы сена, мало ли, вдруг с покосом не успевали, работали в ночь, не знали, чего опасаться, мало ли как бывает. Но нигде не нашел ни былинки, зато в кормушке было это… 

Авила не видела стебель, который он протянул через стол старику, но могла представить, как он выглядит. Тонкий, ломкий, и темный, будто тлел в костре, но не сгорел. 

– Это ведьма ее подложила! – не сдавался управляющий.

Послушник хмыкнул.

– Судя по отпечаткам в грязи на полу хлева, у той ведьмы были либо деревянные башмаки прислуги, либо она ходила босиком, как отец-капеллан.

Авила окончательно перестала понимать, что происходит. Она смотрела то на эрла Коллахана, снова зашедшегося в приступе кашля, то на управляющего, круглое лицо которого покраснело от гнева, как яблоко по осени, то на отца Эрика, который чему-то улыбался. 

Она почувствовала, как стражи отпустили ее. Тот, что был по левую руку, потянулся за мечом. 

– Лжец! – кричал мужчина в серой рясе. – Подлый лжец! Ты знаешь, что это скверна! Ты, слуга Пламени, лжешь, чтобы обелить проклятую ведьму!

Люди эрла переглядывались, но тот все еще кашлял, скорчившись в кресле, и не мог ни прекратить свару, ни раздать указания. Из раззявленного в спазме рта сочилась кровь. Выглядело это ужасно.

– В чем моя ложь? – спокойно спросил послушник.

– Лжец! Предатель! – взревел капеллан и бросился на него.

В руке взбесившегося священника блеснул нож.

Послушник увернулся играючи, отступил, развернулся, схватил противника за шкирку и с силой встряхнул.

Люди эрла уже обнажали оружие.

Стражи отпихнули Авилу, выступая вперед, и та упала в грязь, неловко дернув связанными руками. Быстро поползла спиной вперед, отталкиваясь от каменной мостовой каблуками сапог. Не хотелось попасть под ноги дерущимся.

– Прекратить! – громом разнесся над двором голос отца Эрика. 

И все вправду замерли.

Авила даже себе никогда не призналась бы, но в этот момент она была рада, что мерзкие фаррадийцы слушаются своих жрецов, как овцы пастуха.

Суд закончился быстро. После того, как капеллана и управляющего скрутили воины в черном, а Авила успела злорадно подумать, что теперь они займут место в подвале вместо нее, инквизитор зачитал приговор.

Так как доказано, что девица - ведьма, но не доказано, что она совершила злонамеренное колдовство, по данному делу необходимо дополнительное разбирательство, а значит, девица подлежит аресту и дальнейшему препровождению в обитель светлейшей Кларенсы, что в пригороде Бравена.

Послушник подвел ее к комиссии, достал кинжал. Авила вскинула руки, пытаясь защититься, но он лишь разрезал путы на ее запястьях. Старик передал ему шкатулку. На черном бархате лежала пара браслетов, с виду вполне походивших на украшение работы провинциального ювелира, если бы не миниатюрные замочки, и ключ к ним.

В тот момент, когда браслеты защелкнулись на ней, Авила почувствовала, словно ее замуровали в камне. Холодном и непроницаемом. Она никогда не видела мир таким выхолощенным, пустым - это было как лишиться зрения или слуха.

Погруженная в ощущения, она не сразу поняла, что стоящий все еще слишком близко послушник пристально смотрит на нее. Взгляд серых глаз прошелся по разорванной рубахе, едва прикрывающей тело, в нем не было похотливой жадности, как у стражников, но Авила почему-то ощутила жгучий стыд и ссутулилась, скрещивая руки на груди. Послушник нахмурился, отвернулся и окинул взглядом собравшихся людей. Ей показалось, что он чем-то насторожен. А потом мужчина неожиданно снял свой черный плащ и накинул ей на плечи.

– Идем, – приказал он.

И, чтоб не мешкала, крепко взял ее за плечо. Она содрогнулась, представив, как вернется в подвал, чтобы составить компанию капеллану и управляющему, но мужчина подтолкнул ее в противоположную сторону.

Под любопытными взглядами толпы он провел ее через двор, открыл тяжелую дверь башни.

Внутренности этого и с виду неказистого жилища по виду мало чем отличались от "удобств" подвала, в котором Авиле уже довелось погостить. Пол здесь был покрыт соломой, в воздухе повис кухонный чад - угли да горящий жир, перемешанный с запахами псины и многолетней пыли. Окошки здесь были не больше, чем в темнице, и Авила тут же споткнулась обо что-то впотьмах, едва не упала. Ее схватили за локоть и подтолкнули к лестнице. Карабкаться на ступени пришлось совсем уж в темноте. Она не расшибла себе голову лишь благодаря послушнику.

Он привел ее в широкую горницу, выделенную гостям. Здесь посреди пола валялись их разворошенные дорожные сумы. Само помещение наводило тоску - голые каменные стены, широкие скамьи из грубо оструганных досок вдоль стен, у одной из них - стол. Пара служанок как раз застилала две лавки соломенными тюфяками, и Авила с ужасом поняла, что так здесь, выходит, и спят. Девицы обернулись на вошедших, встретили мужчину кокетливыми взглядами. Не знают, что ли, дурочки, что дикарские монахи все поголовно кастраты? Хотя, если этот еще послушник, может, и не успели ему там самое важное отхватить…

– Благослови, брат! – воскликнула одна, спеша заступить послушнику дорогу.

Она поклонилась, во всей красе демонстрируя нескромный вырез платья и полную грудь. Даже усталость и страх не помешали Авиле от всей души возмутиться происходящим.

Но мужчина с безмятежным видом достал из-за ворота амулет с Пламенем, положил служанке руку на голову, потом сунул под нос - она схватила обеими руками и поцеловала. Мерзость какая! А за ней поспешила вторая, и ритуал повторился.

– Благодарим тебя, брат!

– Словами не отделаетесь, – усмехнулся послушник. – Нам бы потолковать с глазу на глаз.

Они переглянулись и захихикали.

– Перед повечерием хозяин дает нам отдых.

– Хорошо, обязательно подойду.

Они скрылись за дверью, и Авила подумала, что в доме матери с таких наглых тварей, глазеющих на мужчин, давно бы шкуру спустили, и правильно сделали. 

А потом сообразила, что вообще-то осталась наедине с инквизитором. Тот уже не улыбался, стоял и смотрел на нее колючим нечитаемым взглядом. Вот, опять чуть нахмурил брови, губы поджал - понятное дело, ему общество ведьмы не нравится так же.

– Садись, – он указывал на скамью напротив узкого окошка.

Она послушно села, зябко кутаясь в плащ. Послушник достал из сумы свернутые листы и походную чернильницу, принялся не спеша раскладывать рабочее место на краю стола. Из-за оконного света Авила могла видеть лишь темный силуэт, и догадалась, что это неспроста. Он сел напротив, приготовившись писать - лица не видно, оно оказалось в тени.

– Нужно провести опрос, так полагается по предписаниям. Помни, что ты ни в чем не обвиняешься и можешь говорить спокойно - ты под арестом, но и под защитой Ордена. Тот, кто надел браслеты, несет за тебя ответственность до момента передачи дела ответственному лицу в обители.

Она мало что поняла, но кивнула.

– Как тебя зовут?

– Авила.

– А полное имя? Какого ты рода?

– Я бездарная.

Это ведь не ложь? Ну, почти. Даже если проверит, не поймет, в чем подвох. Умеют же они это как-то проверять? Или нет?

Авила впервые искренне пожалела, что плохо слушала учителей, и мало что знает о фаррадийских псах и их проклятой службе.

– Сколько тебе зим?

Она растерялась:

– Лет? Восемнадцать…

– Как ты оказалась здесь?

– Из дома сбежала. Путешествовала.

Даже против света она заметила, что послушник, наверное, удивился - он смотрел на нее несколько мгновений и молчал.

– И какова была цель?

Хороший вопрос. Она могла лишь плечами пожать, давая себе мгновение на размышление.

– Хотела посмотреть… как здесь вообще.

– И как? – сухо усмехнулся он. – Понравилось?

Вопросов было много и обо всем подряд, от ее родных земель до свойств колдовства. А еще - они повторялись. Послушник трижды спросил ее про возраст, а про то, как она тут очутилась - раз пять. Авила отвечала теми же, общими словами, где-то недоговаривала, где-то говорила так, чтобы это была правда - но без важных уточнений. Она все больше нервничала и невольно теребя холодящие запястья браслеты, думала - а правильно ли делает? Послушник записывал ответы, никак на них не реагируя. Не понятно, все ли его устраивает. Тон беседы спокойный, но неизвестно, что за ним стоит. Вряд ли он станет бить ее прямо здесь, в жилой комнате? Или ему все равно? 

– Посещала ли ты какие-нибудь места в наших землях? Какие?

Тоже не первый раз спрашивает. Авила опять рассказала про заброшенный храм, пару пастбищ, заросший колодец. Лес, в конце концов.

Бесшумно отворилась дверь и вошел старик. Послушники задал еще пару вопросов и объявил, что закончил.

– Тогда зови девиц, пусть стол накрывают, – распорядился старик. – Мне еще, выходит, повечерню здесь вести, раз уж сам приказал посадить капеллана под замок. Вот же, чтоб его…

В замке царило пугающее затишье. Со двора не слышался лай собак, не было людских голосов и звуков, сопровождающих обычно повседневный быт.

– Дело серьезное, – говорил старик, уплетая за обе щеки краюху хлеба и кусок колбасы. – Вряд ли это настоящая ересь и покушение на умы прихожан, скорее уж здесь есть корыстный интерес. Но такой наглый подлог мне редко доводилось видеть. Ничего, за пару-тройку дней во всем разберусь, даст Пламенеющий сил, порядок наведу. 

– Редко, но значит, все же бывало? – спросил послушник. 

В комнате, отведенной дорогим гостям, они сидели втроем. Двое инквизиторов и ведьма, за одним столом. Накрыли им отдельно, но, насколько Авила могла понять - по-богатому. Даром что снедь выглядела так, что нужно было бы серьезно оголодать и полностью потерять брезгливость, прежде чем она сможет вызывать аппетит. Засаленные деревянные тарелки и плошки. Много серого хлеба. Каша неизвестного происхождения, нарезанная ломтями. Мелкая вареная репа, мелкие луковицы, какая-то трава. Варево прямо в котелке, где, судя по запаху, было какое-то мясо, но по виду это нельзя было понять. Нечто, порубленное и превращенное в темную, пахнущую непонятно чем колбасу.

Старый инквизитор напоминал Авиле паука, когда принимался шарить тощими руками по накрытому бедняцкой снедью столу, прикидывая, что бы еще отправить в ненасытную утробу. Схватил луковицу, с хрустом откусил.

– Мальчик мой, – ответил он, причавкивая, – нет такой подлости, на которую не способна человеческая натура, уверенная в своей безнаказанности. Тебе следует всегда держать это в голове, если хочешь дожить до моих лет. Ну, и кушать надо, когда дают. Просто представь, что это последняя твоя трапеза на будущую седмицу и наворачивай, сколько сможешь.

Послушник хмыкнул и покачал головой, словно это была какая-то известная им двоим невеселая шутка.

Авила подумала, что кошмарный сон каким-то образом превратился в фарс, но от этого не стал менее пугающим. 

– Арестованная! – гаркнул старик.

Авила вздрогнула. Черный инквизиторский плащ соскользнул с плеч, и она поспешила завернуться в него вновь. 

– Хватит браслеты щупать! Все равно не снимешь! И не пытайся! 

Сама того не замечая, она раз за разом она теребила браслеты, весело позвякивающие замочками. Железо крепкое, голыми руками не сломать. Отчаяние было беспросветным. 

На глаза навернулись слезы.

– Все закончилось. 

Авила подняла голову. Послушник сидел напротив и, чуть наклонившись, пытался поймать ее взгляд.

– Все закончилось, – повторил он. – Все хорошо. Теперь тебе никто не причинит вреда, понимаешь?

Тон голоса, то ли раздражение, то ли раздосадованный, доверия не вызывал. Он говорил четко и медленно, будто объяснял маленькому ребенку. 

Авила невольно оскалилась в ответ.

Ничто не может быть хорошо, этот пес отобрал ее магию!

Мужчина на мгновение прикрыл глаза, медленно выдохнул.

– Не бойся нас, – неожиданно мягко попросил он.

Она кивнула. Сморгнула слезы и невольно залюбовалась его строгим лицом и холодными серыми глазами. И что такой красавец нашел в рабском служении злобному людоедскому божку? Чего ради решил отдать ему всю оставшуюся жизнь? Поистине огромное упущение, что этот человек родился на грязной дикарской земле и унаследовал глупые верования своих предков. Будь он ривалонцем, его ждало бы совсем иное будущее. Даже плохой воин, но с таким лицом и статью, все равно мог бы возвыситься при дворе Королевы-Матери. 

Было видно, что мужчина сдерживается. Пытается хорошо отыграть роль добренького святоши. Взгляд его выдавал - тяжелый, неприязенный. Авила внезапно поняла, что не нужно спорить. Раз это игра, стоит подыграть. 

– Да, я все понимаю, – тихо ответила она.

Мужчина двинул по столу деревянную тарелку, в которую наложил всего понемногу.

– Ну же, давай, поешь хоть немного, расслабься и отдохни. Ты измотана, а путь нас ждет неблизкий. 

Вспомнилось, что у фаррадийцев есть какой-то смешной ритуал. Они верят, что если угостил кого-то, а тот принял угощение, то это что-то вроде негласного мирного договора. Ты не станешь делать зло тому, с кем делил трапезу. 

– Благодарю вас, – сказала Авила, принимая тарелку.

Есть не хотелось. Ее все еще тошнило от пережитого страха, пальцы чуть заметно дрожали. К тому же, от вида этой пищи, которой только свиней кормить, аппетита не прибавлялось. Но Авила мужественно взяла твердый, как камень, кусок хлеба и откусила. Покосилась на мужчин. Старик, развалившись на скамье, дожевывал еще одну луковицу. Послушник отодвинул от себя плошки и тарелки, разложил на столе пергаменты и сверял работу писарей. Авила не понимала, как эти бумаги могут хоть чего-то стоить, да и вникать не хотелось. 

За окошком виднелось хмурое небо. Тусклый дневной свет постепенно гас, уступая место сумеркам.

"Интересно, а ночевать они меня в подвал отправят?"

В сумерках послушник разжег лампы, чадящие черным вонючим дымком, и ушел, оставив Авилу наедине со стариком. Она с трудом сдержала усмешку, зная, куда он собрался. И раньше-то любому разумному было ясно, что святоши - просто лицемеры, прикрывающие грязные дела красивыми словами, но этот мужчина вообще, похоже, ничего не стеснялся. Для вида перекинул суму через плечо, мол, по делам собрался. Обсудить с теми грудастыми девицами вопросы веры, не иначе.

Авила настороженно следила за стариком. Тот наконец-то наелся и развалился на лавке. И тоже уставился на нее, с гаденькой ухмылкой.

– Арестованная, чего волком глядишь? 

Хотелось ответить что-нибудь в тон, но она побоялась.

– Что вы собираетесь со мной сделать?

– В монастырь отправим. Остальное уж не наше дело.

Сказал, как отрезал. Дальше сидели в тишине, которая Авиле казалась гнетущей, а вот старик даже прикорнул.

Послушник вернулся, и вид у него был не довольный, а какой-то задумчивый.

"Отшили его что ли? Или он из тех, кто раз-два и готов, а девицы не оценили?"

Оба варианта ее позабавили.

– Успокоилась уже немного? – хмуро спросил послушник, заметив ее улыбку, и она чуть не рассмеялась.

Следом из горницы ушел старик. Отправился проводить дикарский вечерний ритуал. Звук колокола с башни разнесся по двору, и Авила поморщилась - звон бил по ушам, навязчиво вторгался в голову, выбивая мысли. Когда, наконец, наступила долгожданная тишина, в голове у нее звенело и гудело.

Послушник взбил тюфяк, придирчиво осмотрел получившуюся постель, на пробу похлопал ладонью.

– Иди сюда, ложись.

Внутри как-то нехорошо екнуло. Она уставилась на мужчину. Тот приподнял бровь.

– Тебя нужно как-то по-особенному пригласить?

Она смерила его взглядом с ног до головы. Верхняя подпоясанная хламида из грубой ткани, нечто вроде туники, только с высоким воротом, застегнутым под подбородком, спускалась до середины бедра, ниже виднелись забрызганные грязью штаны и такие же грязные сапоги. Однако, этот убогий наряд не мог скрыть поджарой фигуры, которую Авила вполне оценила. Да, мужчина был хорош собой, и в иных обстоятельствах она не нашла бы ничего оскорбительного, в том, чтобы…

– Ложись, – сказал он приказным тоном.

Это стало последней каплей. Авила гордо вздернула подбородок.

– Ни за что!

– Привыкла к пуховым перинам?

– Скорее, к другим мужчинам.

Послушник ожег ее взглядом и брезгливо поджал губы.

– Я, конечно, много слыхал о том, какие ривалонки распущенные, но ты смогла меня удивить.

Шагнув к ней, он протянул руку и пощелкал пальцами у нее перед носом.

– Очнись, девица!

Авила с возмущением отпрянула.

– Эй!

– Ты на чужой земле, – невозмутимо продолжил послушник. – Здесь иные порядки, и на твои прелести некому польститься. Остынь и иди спать, где постелено.

Авила ощутила жар - щеки полыхали огнем от унижения. И, хуже того, проклятый мужчина это прекрасно видел. Она так и ожидала, что он и об этом выскажется…

– Плащ оставь, укроешься потеплее, – сказал он ровным голосом, будто ничего не случилось, отвернулся и отошел.

Авила растерянно наблюдала, как послушник усаживается за стол, раскладывает бумаги и письменные принадлежности, подкручивает фитиль лампы, чтобы дать себе больше света.

Он перевел на нее взгляд.

– Не надо на меня так смотреть, – продолжил, как ни в чем не бывало. – Тебе нужно спать. Завтра тяжелый день.

– А ты? – тихо и неожиданно хрипло уточнила она.

– Я буду работать и сторожить.

Она удивленно моргнула. Послушник углубился в чтение очередных бумаг, которые достал из сумки. 

Авила робко прошлась по комнате, села на тюфяк. Мужчина на нее больше не смотрел. И это, как ни странно, показалось ей обидным. Даже девкам-служанкам он оказывал больше внимания, а на нее и не смотрит толком, лишь из необходимости, и как на пустое место. Авила знала, что ее внешность нравится мужчинам. Но только не этому. Ну, конечно, она же ведьма, исчадие Бездны, грязная тварь - что там еще по списку? Святоша боится запачкать даже взгляд.

Уже без всякой робости она улеглась, накрылась плащом, отвернулась к стене и положила локоть под голову.

Сердце от пережитого унижения колотилось быстро-быстро. Сон не шел. Не удивительно.

Авила пыталась придумать, что делать дальше. Дома, конечно, уже заметили ее исчезновение. Только вот она сама, глупая, позаботилась, чтобы быстро не нашли. Что теперь делать? Придумывать, как выбраться самой, или ждать помощи? Она, конечно, придет, рано или поздно, но Авила даже думать не хотела, во что ей это обойдется. Так она мать еще никогда не подводила… Великая Богиня-Мать, да она даже объяснить не сможет, почему вляпалась в неприятности! От стыда сгорит!

Она слышала, как вернулся старик.

– Ну, чего у тебя там? – вполголоса поинтересовался он.

– Девица не спит, – ответил послушник, и Авила напряглась.

Старик усмехнулся.

– Значит, сама виновата, пусть слушает.

– Я опросил прислугу, – тихо сказал послушник. – Говорят, что никто в окрестностях не пропадал, ничего по-настоящему дурного не замечали. И бродяг не появлялось в последнее время. Все то, что они списывают на ведьминские происки, вполне могло быть исполнено нашими подозреваемыми или еще кем-то, кто решил под шумок нажиться. Вот, например, говорят, что у некоего Косого из амбара пропало три мешка пшеницы, взамен оставили головешки. Ведьмы унесли, вправду что ли?

– Экие хозяйственные, – усмехнулся старик. – И ни о каком Учителе, открывающем глаза, конечно, никто не рассказывал?

– Думаю, до поры они о таком и не болтают.

– Это верно. Жаль, очень жаль. Об эрле Геллане, небось, расспросил?

Послушник помедлил, а когда, наконец, ответил, голос звучал странно, глухо:

– Мне это уже не нужно.

Авила, затаив дыхание, ждала продолжения, но его не последовало. Что еще за эрл Геллан? Такой же ублюдок, как этот Коллахан? Впрочем, а чем тогда они отличаются от всего народа так называемой "Фаррадии"?.. 

На рассвете крошечный отряд собрался быстро. Двое воинов, послушник… сама Авила лишь наблюдала, как седлают лошадей и уже чуяла, что самая чахлая кляча предназначается именно для нее. Стало очень жаль верного Арана. Куда он делся после того, как хозяйку прибило печатью ловушки? Когда она очнулась, вокруг уже толпились те вонючие дикари, что звались для важности "людьми шерифа", хоть и походили на простых разбойников, которых давно пора вздернуть вдоль дороги. А ее коня поблизости не было. Хотелось верить, что он испугался и ускакал подальше, а не был пойман и присвоен. Скакун из конюшен королевы-матери, у которого цена меряется в золотых, слишком хорош, чтобы носить на себе какую-то грязную фаррадийскую задницу. 

– Подойди, – приказал послушник. 

Авила вспомнила, что его зовут Орвин. И подумала, что если она хочет вернуть себе свободу, в первую очередь нужно, чтобы этот Орвин не видел в ней угрозы. 

Она подошла. Мужчина накинул ей на запястья, поверх браслетов, веревку и затянул. Не сильно, но надежно. А потом без всякого предупреждения взял за талию и подсадил в седло. Когда ее обхватили крепкие руки, Авила отметила с удивлением, что это не вызвало у нее протеста и даже наоборот, понравилось. Ей было бы приятно, если бы он задержал ладони на ее теле чуть подольше. Но он убрал их очень быстро, будто отдернул от чего-то гадкого.

– Я не собираюсь бежать, – осторожно сказала она. 

– Теперь точно не соберешься, – подтвердил мужчина, привязывая свободный конец веревки к луке седла. 

– Ты меня посадил на такую клячу, что побег, думаю, стал бы уморительным зрелищем. Или у вас тут из развлечений разрешаются только хороводы вокруг костров?

Мужчина посмотрел на нее хмуро. 

– Нет, конечно. Иногда мы развлекаемся, выясняя, какое порождение ривалонского колдовства на этот раз сожрало людей и укрылось на болоте, и как его оттуда достать. Это тоже бывает весьма "уморительно".

Старик, вышедший к воротам проводить отряд, с озабоченным выражением лица наблюдал за небом. 

– Не к добру это, – наконец заявил он. – Туман, вон, наползает. 

В воздухе и впрямь стояла едва заметная дымка, словно от далекого пожара. Решетка ворот еще была закрыта, но за ней виднелась дорога, конец которой уже терялся в молочно-белой, полупрозрачной пелене, из которой резными силуэтами выступали далекие деревья. 

– Может, потеплеет наконец? – сказал послушник. 

Старый инквизитор лишь головой покачал и произнес, как припечатал:

– Не к добру.

Авила с интересом наблюдала, как взрослый мужчина, воин, становится на колени перед молящимся стариком, а потом еще, мерзость какая!, целует ему руку. Старик потрепал его по голове, ласково, как собаку. Нет, так в Ривалоне даже рабов не унижают. Но оба воина, собравшиеся их сопровождать, тоже повторили ритуал с коленопреклонением и целованием. Старик подошел к послушнику и шепнул ему что-то на ухо. Авила не услышала, но по напряженному лицу мужчины и короткому, мимолетному взгляду поняла, что речь о ней. 

"Нужно выбираться отсюда".

Это было ясно, но вот как бежать - не понятно.

Мужчины усаживались в седла. Заскрипели тяжелые цепи, и решетка ворот поползла вверх, открывая путь. 

Впереди была долгая дорога.

Замок эрла Коллахана стоял на вершине пологого холма, вокруг простиралась пустошь, и лишь вдалеке, в сизой дымке, виднелись очертания приземистых деревенских домов. А уже за ними, на фоне низких серых облаков, возвышался смутный силуэт одинокой горы, которую в летописях называли Алым столпом. Ничто в ней на таком отдалении не напоминало о том, что когда-то она была возведена человеческими руками. И Авила от всей души пожалела, что так и не сумела туда добраться. Ей просто нужно было увидеть вблизи это сооружение. Хоть она и сама не знала, помогло бы ей это чем-то или нет. 
Послушник ехал чуть впереди, вел в поводу ее клячу. Воины держались позади, но время от времени кто-то из них обгонял отряд и скакал вперед, проверял дорогу и возвращался обратно. Авила заметила, что с каждым разом все меньше времени требуется, чтобы всадник полностью скрылся в тумане. Хмарь постепенно густела, расползалась по равнине. 
– Там тоже живут люди? - спросила Авила. 
Послушник обернулся, на лице читалось недоумение, словно на его глазах заговорило дерево. Однако, уточнил:
– О чем ты? 
– Об Алом столпе. 
По правде говоря, и окружающая их сейчас местность выглядела до того безрадостно, словно здесь вообще не теплилось никакой жизни. А может, такое впечатление сложилось из-за холода и тумана. Невозможно было поверить, что где-то рядом граница, за которой простирается зеленая, цветущая земля, которую Авила покинула всего пару дней назад. 
– Вот, как она у вас называется? Нет, туда никто не приближается, - с явной неохотой ответил он. 
– А почему?
– Будто бы тебе это неизвестно. Туда ведь направлялась.
– Да, хотела взглянуть на гору. Что в этом дурного?
Послушник придержал коня, и теперь они ехали рядом. Выражение его лица не сулило ничего доброго.
– Дай подумать, – ответил он. – Во-первых, это не гора, а врата в проклятую Бездну.
Авила усмехнулась. 
– Это просто старинный алтарь. Они все воздвигаются так, чтобы высшие силы могли войти в наш мир.
Послушник нахмурился. 
– Ты слишком просто говоришь о месте, где ради "высших сил" пролили кровь тысяч невинных, среди которых был и посланник Пламени. 
Глупо называть "невинными" преступников, воров и душегубов, приговоренных к смерти за свои злодеяния. А кем был этот "посланник", и что он сотворил, лучше вообще не поминать, чтобы этот мужчина не захотел прикончить ее на месте за непростительное богохульство. Поэтому она предпочла сменить тему.
– Прости, если мои слова прозвучали грубо. Орвин, – сказала она самым миролюбивым тоном, – я ведь так и не сказала главного. Спасибо, что спас мне жизнь. 
Послушник, кажется, удивился этому не меньше, чем вопросу про гору. 
– Я всего лишь выполнял то, что положено мне по службе.
– Тем не менее, ты избавил меня от костра. Хоть мне и показалось, что к ведьмам у тебя какие-то личные счеты. 
– Я просто делал то, что должен был, - ответил он и отвернулся, оглядывая окрестности. 
Значит, личные счеты и впрямь есть. Впрочем, в этом диком краю вряд ли остались люди, в которых церковники не успели воспитать ненависть к магии и ее творцам. 
Авила тоже огляделась. Полоса тумана отрезала лес на горизонте. Тишина и безветрие навевали странную сонливость. Странную?.. 
Она пошевелила связанными руками, разгоняя онемение. Браслеты по-прежнему жгли холодом, из-за которого она вряд ли могла бы почувствовать внешнее воздействие. Интересно, а инквизитор смог бы? Он всего лишь послушник, может, чего-то еще не умеет? А как его тогда отправили конвоировать заключенную?..
Но этот туман точно неспроста!..
– Джоул! - окликнул послушник. 
– Есть! - откликнулся один из воинов. 
Его конь вырвался вперед рысью и перешел на галоп, оставляя остальных всадников позади. Он скрылся в тумане быстрее, чем прежде. Да и лес вдалеке окончательно исчез, исчез силуэт Алого столпа. Мир словно погружался в молоко.
– Могу я попросить объяснения, куда вы меня все-таки везете? - спросила Авила, чтобы хоть чем-то продолжить беседу.
– Обитель светлейшей Кларенсы, это женский монастырь в пригороде Бравена. Там содержат девиц, у которых открылся колдовской дар. 
– Тюрьма? 
– Нет, конечно. 
– Но вы надели на меня, кандалы и везете туда насильно.
– Это лишь браслеты, ограничивающие колдовскую силу. И, уж поверь, если бы к тебе применили насилие, это выглядело иначе. Все, что мы делаем, на самом деле для твоего же блага. 
"Ублюдок! Я б тебе показала такое " благо"!"
Но она заставила себя грустно улыбнуться. 
– Я ведь ничего плохого не совершила, зачем так со мной? 
– Это еще доподлинно не доказано, – ухмыльнулся он. – А зачем тебе нужно было смотреть на врата? 
– Это… сложно объяснить. Я хотела понять, что случилось.
– А то никто не знает.
– У нас до сих пор нет единой версии, а ведь это было бы интересно. Вдруг вообще можно что-то исправить?
Послушник недобро усмехнулся. 
– Хорошая цель, ничего не скажешь! Сама-то хоть в это веришь?
– Да! 
Он вздохнул и покачал головой. 
– Не знаю, чего ты желала на самом деле, но никто из владеющих даром не может просто так разгуливать где ему вздумается. Нужен контроль. В противном случае - мы уже видели, что бывает, если дать колдовству власть.
Сказала, называется, правду! Ну, ладно, допустим, не всю… 
– Джоулу пора бы уж появиться, – сказал послушник. 
Воин поравнялся с Авилой, теперь кони мужчин прижимали ее клячу с обеих сторон. И все трое всадников напряженно глядели вперед. 
– Джоул!
Дорога терялась в тумане, на ней уже нельзя было рассмотреть хоть что-то шагов на двести вперед.
– Джоул! - и снова нет ответа.
– Не кричи больше, - приказал послушник.
Воин насторожился.
– Что это, опять морок?
– Рискну предположить, что да. Мы уже должны были въехать в лес, но его не видно. 
– Видно - не видно…  Да что вообще углядишь в таком тумане?! 
Послушник вытащил из ворота шнурок, на котором болтался шарик с огнем, сжал его в ладони и беззвучно зашевелил губами. Даже браслеты не помешали Авиле ощутить колыхание чуждой, враждебной силы. Она сгущалась вокруг, словно собиралась ее задушить.
– О нет, что это! - закричала она. 
Не пришлось даже играть, чтобы изобразить страх. 
Послушник встрепенулся. Жуткая молитва оборвалась, и ощущение удушья развеялось. 
– Где?.. 
– Там, слева! 
Она дернула руками, собираясь показать, но забыла, что привязана к седлу. 
Мужчины оглядывались. 
Туман вокруг стоял плотный, как перина, готовая придавить в любой момент. Даже обочины дороги скрылись из виду. 
– Да где, ведьма?!.. – разозлился воин.
"Везде", - мысленно усмехнулась Авила. 
Послушник вновь зашептал молитву, быстро, сосредоточенно. 
Но стало слишком поздно.
Конь его заржал и взвился на дыбы, потянув вперед несчастную клячу. А когда мужчине удалось осадить испуганное животное, второго воина рядом не было. 
Авила поразилась тому, как незаметно это произошло.
– Янви, – изумленно выдохнул мужчина.
Сдернув с шеи шнурок, послушник поднял Пламя над головой. Огонек вспыхнул ослепительно-ярко, как маяк в ночи.
– Орвин! – донеслось из отдаления. 
– Янви! 
Он вертел головой, пытаясь угадать направление, но ответа больше не было. И нигде не вспыхнул ответный сигнальный свет. Двое вооруженных мужчин просто исчезли в тумане. 

– Это все ты! – с яростью заявил послушник. 
Авила поежилась. 
– На мне браслеты, Орвин. Я бы не смогла. И, вообще-то, они делают мне больно. 
– Потерпишь! 
Зло сверкнув глазами, мужчина вновь взялся за свое проклятое Пламя в стеклянном шаре и забормотал молитву. 
– Мне страшно, – жалобно сказала Авила, но он больше не отвлекся. 
Ощущение нестерпимой духоты нахлынуло волной, но тут же угасло, оставив лишь легкую тошноту. 
Завеса тумана расступилась шагов на пятьдесят вперед, открыв печальное обстоятельство - они были не на дороге. Под копытами лошадей стелилась пожухлая трава. 
Послушник выругался сквозь зубы, с раздражением дернул клячу Авилы за повод. Лошади явно нервничали, переминались, прядали ушами.
– Если это ты!..
– Нет!
Он сделал глубокий вдох, медленно выдохнул и криво улыбнулся. А она неожиданно подумала, что даже злым он кажется ей очень, очень красивым. И тут же одернула себя - нечего пялится на врага! 
– Тогда это плохо, – сказал послушник. – Хотела знать, почему никто из живых не приближается к вратам Бездны? Возможно, нам придется поздороваться кое с кем из ее обитателей.
С этой точки зрения Авила их положение еще не рассматривала.
Тошнота почему-то усилилась.
– Тогда сними с меня браслеты!
– Ты одурела, ведьма?..
– Меня зовут Авила!
Он явно намеревался сказать что-то еще, но запнулся о ее замечание. Ледяные серые глаза смотрели пристально, будто могли обжечь.
– Пожалуйста, не кричи на меня, - попросила Авила. - Мне и так страшно.
Взгляд мужчины смягчился, и он коротко кивнул.
"Надо же, как легко".
– Хорошо, Авила, больше не буду. И нет, браслеты я не сниму.
– Хочешь, чтобы нас сожрали?
– Подавятся, – заявил мужчина и тронул коня с места.
– Боишься меня? – усмехнулась она ему в спину.
Он обернулся, сдвинув брови. Хмыкнул. 
– Обойдешься. Вообще-то, это тебе следовало бы бояться.
– Ты ведь сам заявлял, что я ничего дурного не сделала!
– Во-первых, это еще не доказано доподлинно. Ты не травила коров, но могла замышлять что-то иное. Во-вторых, я ведь за тебя ответственен, и зла не желаю. Но что помешает мне в долгой дороге прочесть тебе лекцию о традиционной классификации ересей? Самые мужественные, но, к сожалению, неподготовленные слушатели ломаются где-то на половине списка. Но все, заметь, для твоего же блага. В жизни ведь пригодится.
Выражение лица оставалось таким же суровым, и потрясенно слушавшая Авила не сразу почуяла подвох.
– Еще не страшно? – спросил он так же серьезно. – Ладно, а как насчет наставлений о праведной жизни за авторством Гимвальда Отшельника? Хватит как раз до Бравена с перерывами на ночевки, а вот на еду времени уже не останется. Но, уверяю тебя, для неофита это исключительно полезный текст, а я помню его почти наизусть. Сейчас, разберусь с нашей небольшой проблемой, и можем начать.
Кажется, он улыбнулся. Уголки рта чуть дернулись вверх, и снова распрямились в жесткую линию. А потом послушник отвернулся, и Авила так и не поняла, видела ли она это на самом деле, или ей просто показалось.
Она неуверенно усмехнулась, покосилась на него - послушник смотрел вперед, в туман.
– Прости меня, Орвин! Я все поняла и впредь буду молча ценить хорошее обращение.
Он степенно кивнул, и Авила едва не рассмеялась.
Это было… странно. Она поняла, что даже на мгновение забыла о жгущих запястья браслетах и о том, что вокруг - туманная неизвестность.
Дальше ехали молча.
Светящийся шарик покачивался маятником, огонек тревожно вспыхивал и плясал под тонкой стеклянной скорлупой.
Над головой было белым-бело, даже не понять, какой сейчас час. Авила потерялась во времени и пустом, накрытом дымкой пространстве. Послушник выбирал дорогу, время от времени поворачивая по неведомым указаниям своего талисмана.
Из тумана выступили редкие заросли кустарника, за ними последовали тонкие стволы деревьев.
– Уже лучше, - заключил мужчина. - Если мы и отклонились, то не далеко. Знать бы только, где дорога.
– Мы сможем проехать, куда собирались? - настороженно спросила Авила.
– Возможно. Если сначала отыщем ту тварь, которая хочет нам помешать и водит Джоула и Янви. Она прячется где-то здесь.
Она не знала, радоваться или бояться.
"Если это вы, подайте хоть знак…"
Заросли хранили зловещее молчание. Где-то там была дорога, но еще где-то, наверняка - в другой стороне, но все же, были непролазные чащобы, служившие границей Ривалона. Родные земли так близко… Мир, укрытый туманом, тонул в полнейшем безмолвии, и Авила отчетливо слышала быстрый стук собственного сердца.
В белом мороке возникло нечто странное. Словно исполинские осколки разбитой глиняной плошки, воткнутые в землю среди молодых деревьев. Присмотревшись, Авила догадалась, что когда-то это было стенами жилища. И дальше уже виднелись такие же руины.
Мужчина снова зашептал молитву. Вид у него был какой-то… опечаленный?
– Где мы? - спросила Авила, когда он закончил бормотать то, что явно не могло помочь в их положении.
– Похоже, это Собачий угол. Мне рассказывали, здесь все погибли еще в Раскол.
Послушник спрыгнул с коня и огляделся в поисках подходящей привязи. Обернул поводья вокруг столба покосившегося забора. 
– Постой! Освободи меня!
Он мотнул головой, вглядываясь в развалины поселения.
– Орвин, послушай, не надо так, - заговорила Авила, и голос задрожал не притворно, а уже по-настоящему. - Если с тобой что-то случится, я буду сидеть тут и ждать, когда и со мной покончат?
– Я смогу тебя защитить! - со злостью бросил он, но все равно подошел и принялся распутывать веревку.
Когда руки оказались свободны, Авила попыталась выбраться из седла. Одеревеневшее тело не слушалось она коротко вскрикнула, и рухнула на руки мужчине, против воли оказавшись в объятьях. Дернулась, было, но тут же с облегчением прижалась вновь, давая ногам привыкнуть к твердой земле. От послушника пахло дубленой кожей, железом, потом, запахом мужчины, резковато, но это вовсе не казалось зловонием.
Впервые за все это приключение она вспомнила о Кассиане. Красавчик с золотыми локонами и нежным взглядом. Он источал аромат духов, тяжелый, обволакивающий, пробуждающий воспоминания о жарких ночах на широкой постели, освещенной лишь тлеющими углями курительниц. Авила знала, что он специально пользовался этими духами, боялся потерять расположение.
Знал бы этот красавчик, что она чувствует теперь в объятьях грязного дикаря!
– Спасибо, Орвин, - прошептала она, укладывая голову ему на плечо. Просто не смогла удержаться.
Он хотел отстраниться, но она вцепилась крепко.
– Подожди, еще хоть пару мгновений…
– С тобой все в порядке?
Послышалось, или впрямь волнуется?
"Где может быть ключ от браслетов? В переметных сумах? Нет, вряд ли. Наверняка где-то на теле".
Ноги подкосились, и Авила опустилась на землю. Мужчина сел рядом, с тревогой вглядываясь ей в лицо.
– Что случилось?
Авила нервно облизала пересохшие губы.
– Мне очень-очень страшно, – жалобно сказала она.
Потянулась и обхватила его руками. 
Мужчина замер, явно не понимая, что делать. Неуверенно потрепал ее по плечу.
– Все в порядке, нечего тут бояться. Мне уже доводилось такое видеть. Думаешь, это прячется в тумане, потому что сильно? Совсем наоборот, оно не может напасть и разделаться с нами, поэтому просто ждет. Это морок, он так и охотится на путников - разделяет, ждет, когда они обессилят. Если выманю его, то легко прикончу.
– Это ты у нас храбрый, а я просто слабая девушка… – прошептала она ему на ухо, почти касаясь губами кожи.
Руки скользнули по его спине и бокам. Прикрыв глаза, Авила теснее прижалась к широкой груди…
И в следующее мгновение хрипло охнула, когда твердая мозолистая ладонь крепко взяла ее за горло.

Лицо мужчины было так близко, что она могла бы его поцеловать. Но его глаза горели ненавистью, а губы напряглись, верхняя чуть приподнялась, обнажая зубы. Он оскалился, как зверь.
– Ты что делаешь, ведьма?!
Авила царапала его запястье, пытаясь освободиться.
Пальцы сжались чуть сильнее, угрожая лишить воздуха.
– Не злись… прошу… - с трудом выдавила она. - Ты молодой… мужчина… а я… просто… 
Он поморщился, будто от брезгливости, и это почему-то было больнее, чем рука, сжавшаяся на горле.
– Ты обезумела, ведьма!? Забыла, кто я, а кто - ты? Что, и впрямь уверовала в свою колдовскую притягательность?.. Ах, ты, падаль!..
Он толкнул ее и встал.
Авила завалилась на колючую  подстилку из слежавшейся палой листвы, скорчилась, прижимая ладони к горящим болью следам на горле и пытаясь отдышаться.
– Вставай! – приказал послушник.
Послышался шорох, и Авила, затаив дыхание, увидела, как он вынимает меч из ножен. Глаза его почернели от ярости. 
– Вставай, ведьма!
Голос мужчины был глухим, неузнаваемым.
Сердце колотилось, пульс барабанным боем гремел в ушах. Опираясь о землю, она старалась подняться. Руки отчаянно дрожали, в коленях ощущалась гадкая слабость.
Клинок инквизиторского меча светился, чеканные символы сливались в печати и наполнялись внутренним Пламенем. Зрелище было ужасным и завораживающим одновременно.
Мужчина стоял над ней и наблюдал. А она, не отрываясь, смотрела на меч, и потому заметила, как пальцы крепче сжались на рукояти. Авила слишком ясно вообразила, как этот клинок поднимается и обрушивается ей на голову и замерла, не в силах шелохнуться.
Мгновение… Еще одно…
Она рискнула поднять взгляд.
Послушник стоял, зажмурившись. Словно что-то почувствовав, он открыл глаза, и Авила вздрогнула. Но волна гнева уже схлынула. Он выглядел скорее раздосадованным, чем разъяренным.
– До Бравена два дня пути, – сказал он с ледяным спокойствием в голосе. – За эти два дня ты больше ни разу не попробуешь провернуть это. Ни со мной, ни с Янви, ни с Джоулом. Не притронешься ни к одному мужчине и пасть свою больше не раскроешь без крайней необходимости, ты меня поняла?
Авила с трудом сглотнула ком в горле.
– Поняла? – вкрадчиво переспросил он.
Она поспешно закивала.
– Хорошо, если поняла. Потому что если нет – я тебя убью. Сделай так еще разок – и я привезу в обитель твою голову. Для отчетности.
Это прозвучала не угрозой, а утверждением.
Послушник протянул руку. Авила замешкалась, и заметила, что он начинает хмуриться.
– Вставай!
Поколебавшись, она взялась за протянутую ладонь, и мужчина вздернул ее на ноги.
– Ты же говорил, чтобы я тебя не трогала!
Слова вырвались сами, слишком Авила была зла и расстроена, и поздно сообразила. Он наградил ее очередным убийственным взглядом.
– У тебя не хватает мозгов, чтобы различать приставания и бытовую нужду? Соболезную и советую разобраться с этим вопросом, если башка дорога.
"Ах ты, ублюдок!"
Еще ни у одного мужчины не поворачивался язык заявить, что Авила к нему "пристает". Да они за честь считали подать ей руку! И попробовал бы кто скорчить такую же пренебрежительную морду, как этот немытый дикарь…
Из тумана раздался шорох. Он доносился словно отовсюду одновременно. Послушник развернулся, вскидывая меч и оттесняя девушку себе за спину.
– Стой здесь, – приказал он. – Я чувствую, где он. 
Мужчина сделал пару шагов вперед, нараспев декламируя обжигающие слух слова молитвы. Авила подумала, что сейчас самое время вскочить в седло и бежать. Она даже обернулась, прикидывая, как быстро отвязать инквизиторского коня, но замерла. Браслеты! Ключ у мужчины, без него снять проклятую дрянь наверняка будет сложно.
"Что ж, выбора нет".
Авила огляделась в поисках чего-нибудь подходящего.
С громким ржанием взвилась кляча. Она дергалась, будто хотела порвать повод, глаза выкатились от страха. Повод, притороченный к остаткам чьего-то забора, распустился, и лошадь бросилась прочь с удивительной проворностью, которую не желала показывать под всадницей.
Авила проводила ее взглядом, но не попыталась остановить. 
Инквизиторский конь тоже нервничал, но тихо, лишь перебирал ногами и прядал ушами.
Раздался оглушительный треск, и обломки одного из домишек разлетелись в разные стороны. Густой белый дым метнулся к послушнику. Он тут же скрылся, плотно обернутый клубящимся плотоядным облаком.
Авила вздрогнула, представив, как его сейчас переварят живьем.
Тут же вспомнила про ключ и с удивлением поняла, что переживает вовсе не из-за этой потери. Стало стыдно перед собой за эту неуместную жалость. 
Облако засветилось изнутри и разорвалось. Среди посеревших клочьев, зависших в воздухе, замерли двое. Послушник в черной одежде и тощее белесое существо, лишь отдаленно напоминающее человека, и размахивающее тонкими длинными руками. Авила впервые видела морока так близко. То, что тот прятался от людей в тумане, вовсе не означало, что чудовище было слабо и не способно на убийство в открытой схватке. Противники топтались на одном месте, кружили друг против друга. Мужчина держал существо на расстоянии вытянутой руки и меча, наполовину вонзенного в тощую грудь чудовища. Одной рукой морок вцепился в клинок, другая, с растопыренными когтями, рассекала воздух, норовя разорвать противнику лицо, но он уворачивался и толчками загонял меч все глубже. Хищный туман плетями оборачивался вокруг дерущихся. Наконец, монстр споткнулся об обломок стены, который сам же отшвырнул во время нападения, и мужчина сумел отвесить ему пинок. Морок снялся с клинка и повалился на землю. Когти проскользили по плечу, разрезая рукав. А потом мужчина размахнулся и обрушил удар меча на плешивую башку твари. Раздался тошнотворный хруст.
Клочья белой пелены оседали на землю.
Мужчина выпрямился, отряхнул одежду. Он стоял к Авиле спиной, и она поняла, что больше шанса может и не выпасть. В руке уже была зажата толстая и еще крепкая палка, служившая когда-то подпоркой для покосившегося забора.
Авила тихо шагнула вперед.
– Не подходи, - сказал мужчина. - Туман не тает, здесь есть еще…
Он начал поворачиваться, и Авила ударила. Успела увидеть, как широко распахнулись его глаза от изумления.
Мужчина выронил меч с болтающимся на рукояти Пламенем в стекле, и, покачнувшись, ничком грохнулся на землю. Печати на клинке погасли.
"Где же, где?"
Авила вывернула содержимое поясной сумки, спешно ощупывала одежду, с трудом перевалив тяжелое тело навзничь, но все тщетно. Наконец, догадалась. Рванула застегнутый под горло ворот. На шее послушника был еще один шнурок. Авила с нетерпением дернула его.
Ключ!
Руки дрожали, она едва не выронила его. С третьего раза попала в крошечную скважину. Замок щелкнул. Со второй рукой вышло дольше, она ругалась от нетерпения. Наконец, второй браслет разомкнулся.
Это было похоже на прохладный ветерок после иссушающего жара. Ощущение свободы и легкости, какого ей никогда раньше не доводилось испытывать, наполнило ее, смыло страх, боль, усталость.
Мужчина, застонав, перевалился на бок. 
"Бей его!.. Убей!"
Авила уже не обращала внимания. 
Туман впереди сгустился, в его плотных клубах рисовались и тут же растворялись вновь шлейфы чужой магии и смутные силуэты. Но теперь она чувствовала, кто идет, и могла не бояться.
Авила вскочила, запрокинула голову и захихикала от пьянящего, ни с чем в мире не сравнимого счастья. 

Авила словно сбросила давящий на плечи груз, а мир развернулся перед ней во всей глубине. И в этой благостной картине была лишь одна тревожная деталь.
Как черная клякса на чистом листе. 
Мужчина слишком быстро приходил в себя. Он пошевелился, попытался приподняться на локте, но тут же со стоном откинулся обратно.
Протянув руки, Авила позволила себе ощутить родную стихию. Вода была всюду: льнущей к телу дымкой в воздухе, живительной влагой в толще земли под ногами, и ее черпали переплетенные корни, поднимали из глубины, гнали по стволам и ветвям. Как кровь в венах, вода пульсировала в каждом стволе или стебле, в каждом лесном растении, от мощного дерева до слабой былинки. Они были живыми, они двигались, они дышали, и не было ничего сложного в том, чтобы просто попросить…
Авила представила, что ей нужно. Вообразила, как тонкие корни вырываются из земли, хватают этого гадкого человека, стихия которого отвратительна самому лесу…
Нет, его не нужно убивать. Просто удержать, чтобы глупостей не наделал.
Но ничего не произошло.
Ее зов остался без ответа.
Потрясенная Авила отступила, быстро озираясь в поисках брошенной палки.
В тумане мелькнуло нечто темное, и из белой завесы вылетела ведьма. В зеленом дублете егерьши, с тонкой изящной боевой косой наизготовку. Она мягко опустилась на землю и смерила Авилу насмешливым взглядом. Авила уставилась в ответ. Ведьма была еще молода, в заплетенных мелкими косицами волосами позвякивали вплетенные амулеты и стеклянные бусины.
– Светлого денечка тебе, девка, – хрипло сказала ведьма. – Это из-за тебя, выходит, весь переполох? Ну надо же!
Это звучало непозволительно грубо, но Авиле было не до того.
Еще какие-то жалкие мгновения назад она была так счастлива, воображая, что ее и без того  не великая сила вернулась, но, очевидно, что-то было не так. Проклятые фаррадийцы, проклятая ловушка!
Ведьма брезгливо осмотрела распростертого в стороне мужчину и опустила косу. Завеса тумана колыхнулась, выпуская двух ее соратниц. В таких же дублетах, но у одной по груди и плечам тянулась сложная ритуальная вышивка. Прежде Авиле не доводилось видеть такой формы, впрочем, угадать, кто ее носит, было не сложно. Стражи ривалонской границы.
Ведьмы глядели на нее с одинаковым, не слишком дружелюбным выражением на лицах.
– Она пыталась колдовать, – сказала одна.
– Не вышло. Бездарная! – усмехнулась другая.
Авила ответила им презрительным взглядом и вздернула подбородок. Знали бы эти лесные бродяжки, кто она такая – не посмели бы открывать свои поганые рты, пусть даже сил у них куда больше.
– И из-за этой весь переполох?
– Ну, она молода и хороша собой. Кто мы, чтобы обсуждать приказы господина?..
– А еще палкой махать умеет. Смотри, какую псину зашибла!
И они засмеялись. Было обидно. 
Авила увидела краем глаза, что мужчина уже пришел в себя. Во всяком случае, его рука медленно двигалась, ощупывая землю, и уже подбиралась к рукояти меча. Авила и бровью не повела, снова посмотрела на ведьм, которые зубоскалили, потеряв бдительность, и заулыбалась.
– Светлого вам дня, доблестные девы.
"Если этот ублюдок зарубит хоть одну, жаль не будет, ведь так?.. "
– Ты кто такая, девка?
Послушник наконец-то нащупал меч, и сжал в ладони еще привязанный к рукояти стеклянный шарик с Пламенем. Раздался хруст. Ведьмы вздрогнули, оборачиваясь. Авила не поняла, что произошло, но испытала удовольствие от этого зрелища – усмешки враз стекли с их физиономий.
Мужчина разжал ладонь. Вверх взметнулся лепесток огня, удивительно напомнивший Авиле странную, крошечную птичку. Она рванула вверх…
Одна из ведьм вскрикнула, бросилась за ней. Лезвие косы со свистом рассекло воздух, но лепесток Пламени лишь качнулся в сторону. Вторая ведьма прыгнула – огненный лепесток упорхнул от нее, поднимаясь все выше. 
Над лежащим мужчиной соткался из воздуха темный силуэт. Проступил, обрел четкость, и Авила с изумлением узнала, кто это.
Волна темной, давящей силы хлестнула, как порыв ветра. Ведьмы отшатнулись. Огненную птичку ударило и разметало искрами, которые осыпались и тут же погасли.
Послушник вскрикнул и опять попытался подняться, двигаясь тяжело, как выброшенный из трактира пьянчуга. 
Сэр Гримвальд, военачальник и старший наложник Аэри, вышел из туманной завесы. Занеся ногу, он с размаху пнул мужчину в бок, тот судорожно дернулся и затих. 
Блеснули золотые рунические нашивки на черном камзоле, и колдовство иссякло. За спиной Гримвальда вертелись на четвереньках, как дворовые псы, еще два морока, то и дело пытаясь потереться о ноги колдуна.
Из тумана один за другим возникли двое воинов в форме, украшенной алыми лентами и выпрыгнули еще две ведьмы в зеленых дублетах.
Авила неловко поднялась на ноги, чувствуя себя очень глупой и жалкой перед всем этим собранием.
Гримвальд смерил ее взглядом и неожиданно улыбнулся.
Он был старым, по ее-то меркам, но еще красивым мужчиной. Впрочем, ничего удивительного - Аэри придирчиво выбирала партнеров, и себе, и вообще. Длинные, некогда медно-рыжие волосы, теперь густо разбавленные сединой, были собраны на затылке и перевязаны ремешком с костяными бусинами. Ходили слухи, что кости на их изготовление пошли человеческие. Серые глаза колдуна от улыбки, казалось, даже чуть потеплели.
– Ты заблудилась и ушла далеко от дома, девочка.
Она часто заморгала, пытаясь не расплакаться и, чтобы скрыть выражение лица, бросилась вперед, крепко обняла спасителя. Рука в перчатке мягко погладила ее по голове.

– Что же ты натворила, милая?
– Я… простите меня!
– То не в моей власти. Мать желает побеседовать с тобой, как только вернемся.
Страшнее слов просто не было. Усилием воли Авила смогла взять себя в руки и отступила.
Гримвальд рассматривал распростершегося на земле врага. Меч, уже не страшный, с потухшим клинком, лежал на разворошенной лесной подстилке.
– Талантливый гаденыш, с чутьем, – сказал колдун и усмехнулся: – Я уж помочь собирался, а он сам в руки пришел! 
Он поддел голову мужчины мыском сапога. Тот никак не отреагировал и не шевелился. Лицо было испачкано кровью из раны на виске, и ее было как-то многовато. Авила ощутила странное беспокойство. Убить человека ведь не настолько просто?..
– Твой первый улов, – сказал Гримвальд, похлопав ее по плечу. – Послушник?
Авила растерянно кивнула.
Он поморщился.
– Значит, бесполезный. Как жаль…
Она не успела понять, что произошло. Послушник вскинулся, но Гримвальд оказался быстрее – отшатнулся и ударил. Выбитый из руки кинжал отлетел в сторону, а следующим ударом колдун впечатал кулак в голову вскочившего противника, и тот упал опять. Авила и моргнуть не успела, а все уже закончилось.
Гримвальд сделал еще шаг назад, болезненно поморщился. 
Авила бросилась к нему, пытаясь понять, куда его ранили, но он лишь ухмыльнулся.
– Я же говорил – гаденыш. Хорошо, что у него уже не будет шанса продвинуться по службе.
Обернувшись к морокам, колдун поднял руку, указывая цель:
– Жрите!
Один тут же кинулся, придавив добычу к земле и стараясь добраться до горла. Мужчина ударил его по морде, но вышло слабо и вскользь, он вообще двигался странно, заторможенно, как сноходец, и морок тут же полоснул когтями в ответ. Второй дернул мужчину за ноги, пытаясь отнять закуску у первого. Мужчина лягнул его и тут же едва не пропустил удар когтями в лицо. Мотнул головой в последний момент, и тонкие пальцы вцепились в волосы, сжались, выворачивая шею…
Волна ужаса смыла оцепенение.
– Не надо!
Авила сама изумилась тому, как твердо прозвучал ее голос. 
Гримвальд вскинул ладонь, и мороки отступили, тихо ворча, словно от досады. Мужчина скорчился на земле, следя за ними безумным взглядом.
– Что такое? – спросил колдун.
– Он…
"Помог мне?.."
"Он – ублюдок, но не настолько?.."
Даже в мыслях это прозвучало глупо!
Нет таких слов, которые объяснили бы все так, чтобы Гримвальд понял правильно. Не тот это был человек. Одна из закадычных подруг, Мирта, как-то рассказала, что слышала от старших байку – будто лет десять назад Гримвальд сильно поссорился с братом, дело дошло до кровавой стычки. Поверженного врага колдун не убил просто так, а заключил в темницу, где заморил голодом. Даже если это не было правдой, под характер колдуна очень подходило.
– …это мой улов, вы сами сказали. Так оставьте его мне.
Гримвальд позволил себе лишь чуть приподнять бровь, показывая удивление, но взгляд сделался ледяным.
– Ладно, раз считаешь, что такой конец он не заслужил. Меня это не касается, сама разберешься. Эй, вы, двое! Обыщите его и свяжите!
Авила двинулась, было, вслед за воинами, но Гримвальд удержал ее за плечо. Она лишь успела увидеть, что мужчина опять пытается сопротивляться.
Да что ж такое! Не понимает, что это уже бесполезно? Или мало по голове получил и хочет добавки?..
Мать говорила в таких случаях, что дураки должны страдать, пока не поумнеют. Или пока не сдохнут.
Вот только второго почему-то не хотелось.
"А почему?.. Что, уже забыла, как этот пес шелудивый с тобой обходился?"
Гримвальд подтолкнул ее, и Авила поспешила за ним прочь. 
Она почти бежала, зябко кутаясь в плащ, и едва поспевая за широкими мужскими шагами. 
Гримвальд этого словно не замечал.
– Со мной что-то случилось, – сказала Авила.
Говорить на ходу было тяжело, она сбила дыхание и уже запыхалась, но молчать дальше было уже невозможно – хотелось вывалить самое страшное сразу. Гримвальд был сильным и опытным, он мог понять и, может, дать какой-то совет…
– Я попала в ловушку на дороге. Там были какие-то жуткие печати…
Пришлось еще прибавить шагу. Колдун шагал впереди, она не могла видеть его лицо.
– Меня сильно приложило… Очень сильно. Это было безумно больно, я потеряла сознание, а когда очнулась… Силы не было. Совсем. Сейчас вроде я ее и чувствую, но…
– Но от нее и раньше было мало толка, – сказал Гримвальд, не оборачиваясь.
Это было, как укол иглой - внезапно и болезненно.
– Да, я и раньше не была слишком одарена, но просто хотелось бы знать…
– Ты всех подвела, Авила, – говорил он спокойным тоном, но почему-то казалось, что было бы легче, если бы он кричал на нее. – Я приложил усилия, чтобы никто здесь не знал, кого именно придется выручать. Теперь, даже если кто и догадается, то наверняка будет помалкивать. Лишь по чудесному стечению обстоятельств, не иначе как Богиня-Мать помогла тебе, глупой, из положения удалось найти выход. Мороки в этой местности - гости нередкие, их уже даже почти не боятся. Но путники время от времени пропадают без следа в туманную погоду. Двое воинов доберутся до ближайшего трактира, и будут ждать послушника с арестанткой, но они не появятся. Что решат тогда? Очевидно, если и возникнут нехорошие подозрения, их нечем будет подкрепить. А теперь просто представь себе, если бы не нашлось возможности вернуть тебя незаметно! Ты поставила в уязвимое положение свою мать, это серьезный проступок. И чтобы тебя найти, нужно было потратить много сил и времени. Полагаю, ты даже не подумала, чего нам стоит твоя затея. Нет, не отвечай, я и без того помню, что думать наперед ты не умеешь. Прежде, в столице, твои выходки еще можно было терпеть, но теперь все иначе.
Авила слушала молча, сосредоточившись больше на быстрых шагах, чем на его словах.
Хотелось провалиться под землю. Но вряд ли даже это спасло бы от гнева матери. Ей и оттуда достать по силам… Все было так несправедливо, но так закономерно!
"О чем ты только думала?.."
Этот вопрос Аэри задавала ей слишком часто. И когда Авила пыталась честно ответить, матери никогда не нравились ее оправдания и объяснения.
Гримвальд вывел ее на поляну, где под охраной еще одной ведьмы отряд оставил лошадей. Женщина в зеленом дублете смерила Авилу долгим взглядом и ухмыльнулась. Авила осмотрела ее с ног до головы в ответ. У женщины было круглое бледное лицо и темные волосы, убранные в две толстые косы с вплетенными в них амулетами на шнурах.
Интересно, кем ее считают? Юной любовницей Гримвальда или его побочной дочкой? Или кем похуже…
Отряд не скакал, а почти летел сквозь чащобу. Гримвальд колдовал, не жалея сил, и кони едва касались копытами земли, а иногда не касались вовсе. На головокружительной скорости лес слился в серые колючие стены, обступившие проторенную магией тропу, уходящую за грань обычного мира, и это было зрелище завораживающее и пугающее одновременно. Авила восхищалась и завидовала – никогда ей самой не проделать ничего подобного.
Мелькнула сбоку и исчезла сторожевая башня. В сигнальном фонаре на вершине вспыхнуло встрепенувшееся Пламя, но отряд был уже далеко.
Хоть укрытая сумраком местность стала неузнаваема, но дикарские земли точно остались позади.
"Я вернулась домой", – подумала Авила.
Она не смогла понять, чего больше в этой мысли – радости от того, что закончилось, или беспокойства за то, что будет теперь. 

Пограничная крепость выглядела устрашающей каменной громадой на фоне темнеющего неба. 
Здесь явно ждали поздних гостей – солдаты и егерьши выстроились в узком дворике, чтобы встретить Гримвальда. Он сразу принялся раздавать указания. Свет факелов и фонарей метался по грубо отесанным стенам, темные пустые окна над головой напоминали распахнутые голодные рты. Авила успела увидеть, как стаскивают с лошади связанного послушника. Тот даже сам на ногах стоял – выходит, не так уж ему дурно? Мелькнуло бледное лицо, завешенное длинными темными волосами. Мужчина огляделся и опустил голову. Спросить Авила ничего не успела, да и подойти не дали – Гримвальд опять взял ее за плечо и повел прочь.
– Моей спутнице требуются все возможные здесь удобства! – сказал он служанке.
Комнатка, которую ей отвели, оказалась крошечной, зато отдельной. И здесь даже стояла кровать с соломенным тюфяком. От одного взгляда на нее с новой силой заныло уставшее тело. Поверх покрывала лежала приготовленная кем-то рубаха. Авила тут же стащила чужой плащ, свои лохмотья и переоделась. Ткань оказалось непривычно грубой, но это можно было потерпеть. Взгляд невольно вернулся к плащу. Черное полотно выглядело очень старым, ремешки застежек изрядно потерлись. К вороту была приколота пряжка из простого железа, на которой виднелась сильно потертая гравировка. Буква "Б" в старинном начертании. Первая буква фамилии? Нелепица какая-то, насколько Авила знала, у святош из монастырей не бывает фамилий. А еще плащ был грязным. Возможно, после хорошей стирки он стал бы весить вдвое меньше. Выругавшись про себя, Авила поспешила стряхнуть его с чистой постели на пол, пинками затолкала под кровать.
В дверь постучались. 
– Госпожа…
Заглянула девчонка-служанка. Авила кивнула. Девчонка быстро поставила на стол поднос, накрытый полотенцем, низко поклонилась и, пятясь задом, удалилась за дверь.
Вид человеческой еды радовал. Не то, что фаррадийские объедки. И похлебка как похлебка, и колбаса колбасой. Запах специй щекотал нюх и наполнял пересохший рот слюной. Авила припала к кувшину – разбавленное вино показалось ей вкуснее всего, что она пробовала в жизни. Но горло болело от каждого глотка. Отставив кувшин, она ощупала следы, оставленные чужими пальцами. Зеркала поблизости, конечно, не обнаружилось, но по ощущениям было ясно, какие там проступили синяки.
"Вот же недоносок!".
В памяти всплыла брезгливая гримаса, с которой этот мужчина оттолкнул ее. И звериная ярость, когда он пытался ударить Гримвальда кинжалом.
"Да чтоб ты провалился!"
Присев на край постели, Авила огляделась. Беленые стены, узкое окошко, разделенное на три части железными прутьями. Как будто каземат какой-то. Приятная сонливость слетела разом. Авила поднялась и толкнула дверь – нет, ее не заперли. На стенах коридора виднелись отсветы, вдали слышались глухие голоса. Она пошла к их источнику и вышла в большую по меркам тесной крепости комнату.
– … этих зайцев мы уж как-нибудь сумеем изловить и освежевать. А потом трусливые подстилки сами запоют!
Женщины за широким столом замолчали, глядя на вошедшую. Авила узнала ту темноволосую, что сторожила лошадей. И она ее тоже, судя по знакомой ухмылке. Кроме нее за столом сидели одна из тех ведьм, что были с Гримвальдом, и еще четверо, и все они пялились без всякого стеснения.
– О, девочка господина! – воскликнула одна. – Ты что-то хотела?
Та, что была на поляне, криво ухмыльнулась:
– Хочет узнать, где ее армия слуг для подтирания задницы!
– Лина! Не стоит…
Лина лишь рассмеялась.
– Слишком грубо для этих нежных ушек? Прости, девка, как там тебя?.. 
Авила промолчала. Эти суки здорово напомнили ей Альгею и Аванти, благо не такие родовитые, как любимые сестрички, а гонору все равно хоть отбавляй. Очевидно, они все знают, что она бездарна и не может поставить их на место как следовало бы. А щеголять статусом и именем матери ей здесь не с руки. Что ж, нужно просто потерпеть. Аванти, вон, тоже думала, что ей все можно. Не додумалась, милая, что там где нельзя взять силой, можно и подлостью добиться. Единственная их драка сестричке запомнилась навсегда.
– Мы тут из простых, этикетам вашим не обучены, – не растерявшись, продолжила Лина. – Так чего хотела-то?
Авила плохо понимала вышивки на их дублетах, было ясно лишь что эта Лина и та женщина, что пыталась сделать ей замечание, здесь старшие. Если судить по руническим узорам на груди и плечах.
Авила одарила Лину дружелюбнейшей из всех возможных своих улыбок.
– С этим я как-нибудь сама управлюсь. Если только это не твое личное, заветное желание – подтирать мне зад, – она перевела взгляд на вторую женщину: – Где инквизитор?
Лина, зло сверкнув глазами, засмеялась.
– Это всего лишь послушник! Тоже мне, боевой трофей…
Вторая женщина, наоборот, нахмурилась.
– Зачем тебе?
Повисла пауза.
– Я здесь что, в качестве пленницы?
– Как ты могла такое подумать! Мы здесь уважаем власть господина Гримвальда и всегда готовы помочь его друзьям.
В тоне женщины слышалось напряжение.
"Точнее, подругам", – мысленно усмехнулась Авила. Значит, ее все же сочли любовницей. Небось, еще и пытавшейся сбежать от покровителя.
– Тогда я хочу посмотреть на… свой трофей.
Женщина могла бы послать с ней кого-то, но, к удивлению Авилы, стала выбираться из-за стола сама.
– Тебе не стоило так беспокоиться…
– Идения. Можешь называть меня по имени.
Авила уже почти открыла рот, чтобы представиться в ответ, но вовремя осеклась. И успела заметить досаду, явственно мелькнувшую на лице женщины. Уловка не удалась.
Идения довела ее до лестницы в подвал, у которой на страже стояли двое солдат. Мужчины, наверняка не даровитые. Ведьма остановилась у прохода, кивнула вниз, куда уходили грубо вытесанные ступени.
– Можешь идти. Он безопасен.
– С ним нужно хорошо обращаться, – сказала Авила. – Это понятно?
Идения скупо улыбнулась.
– Не беспокойся, мы здесь не проливаем кровь. И позаботимся о нем, насколько возможно.
Что ж, звучало обнадеживающе.
Авила бесшумно ступала по каменным плитам коридора, но ржавые петли выдали ее - от пронзительного скрипа открывающейся решетки пленник встрепенулся.
Он стоял спиной к двери, посреди тонущего во мраке помещения, с поднятыми и широко разведенными руками - цепи на запястьях тянулись к кольцам в потолке. Черная одежда грязным комом валялась на полу, мужчине оставили лишь штаны. Свет единственного фонаря, мерцающего в стенной нише, ложился на его бледное тело, тени подчеркнули стройный силуэт и развитые мышцы. Тело не монаха, просиживающего жизнь за мудреными книгами, а настоящего тренированного воина.
Он был не таким, как Кассиан. Выше, крепче в плечах. Кожу покрывали старые и не очень шрамы. Где-то тонкие, едва различимые, а где-то – выпуклые, бугристые. Их было слишком много, чтобы счесть это привлекательным.
Авила заметила, что на разбитую голову и вспоротое плечо успели наложить чистые повязки. Мужчина попытался обернуться, весь подобрался. Она сглотнула – в горле почему-то стало сухо.
– Доброй ночи, Орвин.

– Надеюсь, я тебе не помешала. Хотела убедиться, что тебя разместили здесь по всем правилам гостеприимства. 
Послушник напряженно сжал кулаки. Неловко переступил с ноги на ногу, звякнув кандалами. Щиколотки были прикованы к полу. 
Авила приблизилась. Литые мышцы завораживающе двигались под бледной кожей. И, повинуясь внезапному порыву, она положила ладонь на широкую спину.
"Ну, а что теперь ты мне сделаешь?"
Спина под рукой напряглась, и Авила не отказала себе в удовольствии медленно провести пальцем вдоль старого шрама.
По правде говоря, опыт близкого общения с мужчинами у нее был недолгим и немного странным. Ритуальный храмовый любовник на обряде инициации – он был для нее первым, а когда с ним все закончилось, и Авила не смогла призвать стихию из ритуальной чаши, – бездарная, что с нее взять, – мать выбрала ей Кассиана. Тот первый, храмовый, запомнился ей своим огромным мускулистым телом, и ее собственным смущением – под рогатой маской она не видела лица мужчины, и не слышала голоса, только тяжелое дыхание, а руки жрицы ему связали за спиной, и она не могла понять, что он чувствует, толкаясь в нее раз за разом – в глазах за прорезями маски была пустота. Авила хотела посмотреть на него, когда все закончилось, без маски и туго затянутых на теле ремней, но жрицы, а потом и мать сказали, что так не положено. Пришлось смириться. Кассиан был… мягким, нежным, даже слишком. Ей было не по себе от того, как он стелется, позволяет сделать все, что она придумает. Она пыталась его задевать, отвешивала пощечины или делала неудобно или больно, надеялась, что проявит характер, сделает что-нибудь в ответ. Но он так со всем смирялся, что это было скучно. Когда Мирта предложила ей попробовать своего нового невольника, привезенного из Мавакарии, это было уже интереснее. То был жилистый мужчина, весь покрытый татуировками переплетенных змей, и он не нежничал, а в ответ на пощечину стал двигаться резко, почти грубо, и Авила, держа его за ошейник и не давая отстраниться, млела от сильных рук, сжимающих ее так, что потом остались синяки. Ей понравилось, очень. А вот Мирта быстро решила избавиться от этого мужчины. Мать потом, не глядя на уговоры и слезные мольбы, не разрешила его выкупить… Разочарование.
Кожа пленника казалась прохладной на ощупь – воздух подземелья был холоден.
– Ну что за дивное зрелище, – прошептала Авила низким от волнения голосом. – Прятать такое тело под черным мешком – преступление против природы.
Не отнимая руку, ведя кончиками пальцев по коже, она прошлась кругом, встала к послушнику лицом к лицу. Теперь ее ладонь лежала на груди, и она ощущала частые удары чужого сердца. Чувство полной власти над этим мужчиной пьянило сильнее крепкого вина.
Только немного раздражало, что он смотрит будто бы сквозь нее, в стену.
– Взгляни на меня... 
Он отвернулся.
Вздохнув с досадой, Авила взяла его за подбородок, нежными движениями убрала растрепавшиеся волосы с лица. Пропустила темные пряди сквозь пальцы – волосы жестковатые, непривычно. Тронула повязку, проверяя, но та была наложена аккуратно и тщательно. Даже кровь смыли. Пусть это был дикарь, но здешний лекарь о нем позаботился.
Почему-то ей казалось, что мужчина будет зол, что его лицо исказится от ненависти. Может, он станет сыпать оскорблениями, что ее, конечно, позабавит. Но он смотрел равнодушно, как на пустое место, и это отчего-то сильно задело. 
– Не рад мне?
Взгляд скользнул по ее лицу мимолетно, не задерживаясь, и опять остановился где-то за ее плечом. 
– Посмотри на меня! – приказала она, сжимая пальцы на его подбородке. 
Он посмотрел. Прочесть что-то в этом взгляде было невозможно. 
Авила погладила мужчину по щеке. Он был напряжен, как натянутая струна – прикосновения рождали нервную дрожь.
И в этот момент она поняла, что именно хочет сделать. Губы сами собой растянулись в предвкушающей улыбке.
– Орвин, – позвала Авила, склонив голову чуть набок и заглядывая в глаза. – Не бойся, я не собираюсь делать тебе плохо, даже наоборот…
Ее ладони прошлись по телу, – обводя выступающие ребра, впалый живот, – легли на талию мужчины, и он дернулся, пытаясь уйти от прикосновений. Авила усмехнулась и придвинулась ближе, прижимаясь, глядя в глаза снизу вверх. Он стиснул зубы и рванулся вновь.
– Тише, тише, – Авила утешающе погладила его бока.
Остановилась, давая себе возможность сделать пару глубоких вдохов – оказывается, касаясь его, она затаила дыхание, аж голова закружилась.
А потом, повинуясь внезапному порыву, прижалась головой к его груди.
Услышала, как он резко втянул воздух сквозь сжатые зубы.
Прикрыв глаза, Авила прислушалась к отчаянному стуку сердца, вдохнула запах кожи. Внизу живота рождалось знакомое тепло, и она удивилась – ведь не собиралась вовлекаться в это сама, думала только отомстить немного за пережитое унижение. Самую малость…
Рука скользнула ниже, ладонь легла на пах мужчины. Цепи звякнули от очередного мощного рывка, но держали все так же крепко.
А сама Авила уяснила сразу две вещи. Во-первых, послушников мерзкого ордена никто мужского достоинства не лишал. Этого так точно. А во-вторых, то самое достоинство было заинтересовано в происходящем больше его хозяина.
Потрясенная, она подняла голову. Зрачки мужчины расширились так, что глаза казались темными. Улыбнувшись, Авила провела ладонью, едва касаясь медленно натягивающейся ткани штанов.
Послушник сглотнул, разлепил сжатые губы. Голос прозвучал тихо и хрипло:
– Ты же привыкла к другим мужчинам.
Авила погладила сильнее.
– Хотела проверить кое-что. Ты ведь называл меня распущенной, падалью, смотрел, как на дешевку. Это было унизительно, но все же я подумала, что, может быть, ты имеешь на это право потому, что сам святой и ни-ни… Какая жалость! Оказывается, ты такая же падаль, как и я. Мы друг другу подходим!
Она медленно двинула рукой, еще раз и еще, с удовольствием отмечая, как откликается его тело на это простое движение. Авила видела, как румянец проступает на лице, чувствовала даже сквозь рубаху жар от кожи. Прижалась теснее, потерлась грудью. 
– Хватит! – сказал он и снова дернулся.
– А то что, башку мне снесешь и в обитель для отчета отвезешь? – она усмехнулась – слишком уж явственно рисовалось за злостью отчаяние на его лице. – Уже жалеешь, что решил тогда, на судилище, проявить благородство к ведьме?
Мужчина вздрогнул.
– Жалеешь! Надо было хоть плату принять, когда я сама себя предложила! – засмеялась Авила.
И отпрянула, когда он рванулся, едва не выворачивая руки, нависая над ней. В глазах горел яростный огонь.
– Не суди всех по себе, ведьма! – прошипел он сквозь оскаленные зубы. – Я сделал все по совести! И никогда бы не воспользовался беспомощной девкой…
Авила подняла брови от удивления и засмеялась.
– А я получается, тобой, беспомощным, пользуюсь? Ладно, хорошенько уколол! – она отступила, хотя это требовало огромного усилия – тело-то желало совсем иного. – Теперь мы квиты. Вез проклятую ведьму в заточение, да сам оказался в кандалах. И вообще-то, я тебе потом тоже жизнь спасла. Поблагодарить не хочешь? – поинтересовалась она.
– Квиты, – глухо повторил мужчина, словно не услышал остального. – Придешь завтра, на рассвете? – с натянутой ухмылкой спросил он.
Авила старалась понять, в чем подвох, но подсказывать он не спешил. Оставалось лишь улыбнуться, скрывая недоумение.
– Да, конечно, приду.
Мужчина прикрыл глаза, а когда опять посмотрел на нее, Авиле сделалось не по себе от тяжелого внимательного взгляда. Показалось, что это был неправильный ответ.
В коридоре послышались шаги.
– Я понял, – тон голоса насторожил ее еще больше, но следом уже вернулась наигранная веселость: – Значит, буду ждать.
Скрипнули ржавые петли.
– Ну что, ты подумал? – раздался от дверей чей-то голос.
На пороге появился молодой мужчина и, увидев Авилу, в недоумении замер. Он был без формы, в рубахе с высоко закатанными и перехваченными парой шнурков рукавами. В обеих руках он держал по ведру с водой. В том, что было слева, плавал ковшик. Мужчина походил больше на какого-нибудь конюха, чем на воина. Хотя вряд ли у дворового работника мог бы появиться такой глубокий шрам, пересекающий лицо со лба на правую щеку. 
– Госпожа?.. Нижайше прошу прощения, но вам не следовало бы здесь находиться.
– О, да, – добавил послушник. – У нас серьезный теологический диспут.
Авила окончательно перестала понимать происходящее. Она посмотрела на послушника, но тот казался безмятежно-спокойным, только румянец возбуждения быстро сошел с лица, оставив привычную бледность. По его поднятой руке из-под браслета кандалов по запястью катилась капля крови, оставляя алую дорожку. Дергался так, что кожа лопнула. Зачем? Она что, угрожала ему чем-то? Авила посмотрела на второго мужчину – тот хмурился, явно не понимая, как быть.
– Он поранил запястье, – сказала Авила.
– Благодарю, что заметили, госпожа. Я все уберу.
"Что ж…"
– Тогда не буду вам мешать! – заявила она гордо. – Хорошего вечера.
Послушник усмехнулся.
Авила слышала голоса, удаляясь по коридору. Слов было не разобрать, но тон беседы казался спокойным, даже деловым.
"Теологический диспут".
Его слова выглядели, как насмешка, но Авила внезапно поняла, что именно в этом ведь все дело – в том, что он думает о высших силах.
Она успела убедиться, что этот мужчина вовсе не был злым по природе своей. Он ей даже понравился! В тот момент, когда они просто разговаривали в дороге. И ей понравилось его касаться сейчас. Но жестокая, нетерпимая дикарская религия стояла между ними, как стена, разделяющая мир на две части. Если бы он сумел понять, как ошибся, отдав себя в услужение вечно голодному Пламени, требующему боли и смерти, его жизнь изменилась бы навсегда.
Авиле доводилось видеть обращенных – тех людей, что отвергли Пламя и стали служить Великой Матери и ее Мужу. Значит, такое в принципе возможно. Главное, понять, как убедить дикаря в том, что ему нужно на самом деле.
"Ничего, я что-нибудь придумаю", – твердо решила она.
Впрочем, подумать нужно было много о чем. Предстояло еще как-то разобраться, куда делись ее три капли магии. И пережить беседу с матерью.

Прибытие в обитель седмицу назад произвело на Орвина впечатление. 
Отряд монахов и послушников ехал через деревушку с говорящим названием Песья пустошь, а на площади как раз возводили помост для казни. Солдаты в черной форме мирских сподвижников Пламени спешили закончить сооружение до темноты. Хвороста еще не привезли, но столб уже стоял, заметный издалека.
Поодаль сидел под охраной в тесной деревянной клетке тот, кто завтра поутру должен был на себе опробовать результат приготовлений.
Орвин случайно встретился взглядом с тварью в клетке. Мужчина, но возраст на вид уже не поймешь - лицо опухло от побоев. Колдун скорчился, прижав колени к груди и обхватив их руками. Жалкое зрелище, к которому даже и не поймешь, как отнестись.
Усилием воли Орвин заставил себя больше не смотреть и не думать об этом. За пазухой у него лежало письмо от отца Бертара к новому наставнику, а в голове хранилось указание отыскать некоего брата Рогира и спросить у него о записях, которые он упоминал в переписке. Каких? Да кто бы потрудился объяснить! Вот, об этом всем и стоило сейчас переживать.
Отец Эрик встретил нового подопечного вроде бы радушно, но было видно, что он внимательно присматривается, пытаясь что-то для себя решить. Орвин заметил его еще когда новоприбывших приветствовали наместник, настоятель и вся братия - этот болезненно-худой мужчина держался словно чуть в стороне.
Теперь же он читал письмо отца Бертара. Хмыкал, качал головой, усмехался себе под нос. Закончил последний лист и зачем-то взялся читать заново.
Орвин покорно ждал, стоя перед ним - спину ломило от дальней дороги в седле, но присесть ему не полагалось.
Атмосфера кабинета словно давила на плечи. Стены без всякой отделки, сложенные из грубо отесанного серого камня. Нагромождение бумаг, увязанных пачками или подшитых в переплеты, на полках, на столе, на полу, гигантскими стопками, готовыми обрушиться и погрести под своим весом.
Волей-неволей опять вспомнился колдун в клетке на площади. Завтра нужно будет присутствовать на церемонии. Потом опять всюду будет мерещиться вонь палего мяса.
За узким окном виднелось единственное отдохновение для глаз и души - цветущий внутренний дворик обители, укрытый вечерним сумраком. Там чирикала какая-то птаха. Прикрыв глаза, Орвин слушал веселую птичью трель.
– Род неизвестен, – заговорил отец Эрик. – Бродяжничество, воровство, укрывательство ведьмы. Да, мальчик мой, твои юные годы скучными не назовешь!
Орвин напрягся.
– Я за все заплатил сполна. 
– Вижу, – ехидная улыбка стекла с худого лица монаха. – Во-первых, я верю словам брата Бертара, и если он считает тебя надежным человеком, то так оно и есть. Семь лет послушания не каждый выдержит, а твои и вовсе скоро подойдут к концу. Во-вторых, и у святых было прошлое. Когда принесешь клятву, оно лишится власти над тобой. Главное, какое ты выбрал будущее. Знаешь ведь, куда тебя прислали? 
Орвин опять вспомнил колдуна на площади.
– У вас здесь неспокойно. Я видел.
– Ту зверушку в клетке?
И снова ухмылка, которая задела Орвина. Видно было, что отец Эрик вовсе не веселится, а чувства, заставлявшие его кривить губы, были далеки от теплоты и человеколюбия.
– Пойдем. Раз ты теперь мой подопечный, то должен увидеть это.
Небо уже потемнело, наступил вечер. Незнакомые коридоры и переходы казались непроходимым лабиринтом. Но отец Эрик шел уверенно в густом полумраке, и Орвин не успевал даже оглядываться.
Обитель была древним местом, еще до Раскола некий феодал  воздвиг здесь свою крепость. Теперь же ее, некогда оставленную людьми, восстановили люди ордена. Впрочем, говорили, что строительством здесь еще нужно будет заниматься, укреплять стены, возводить новые сторожевые башни. Не зря отовсюду, даже из далекой Вары, орден слал людей к границе. От того, что где-то поблизости, за невидимой чертой, начинается проклятая земля Ривалона, было тревожно. Как и от догадок, почему сейчас нужно усиливать приграничные обители. Орвин не задавал лишних вопросов, но кое что все же понимал, и если догадки были верны… Что ж, его меч под рукой, а сам он всегда готов послужить Пламени.
Отец Эрик привел его в подвал одной из башен, и Орвин еще издали, по запаху, понял, что там мертвецкая. Холодом пробрало до костей еще на лестнице. 
Над столами, накрытыми дерюгой, стоял монах и читал очищающую молитву. Значит, мертвецы отошли не своей смертью. Тяжкий труд - семь дней и семь ночей братья сменяют друг друга на посту. Монах стоял, опустив голову, и шептал, шептал, шептал, не двигаясь, не обращая внимания на вошедших. Он держал перед собой поднятую книгу, лицо закрывала густая тень капюшона, а рукава рясы съехали к локтям, и Орвин с увидел железные браслеты на его запястьях. Монах был одарен, или скорее - проклят магическим талантом. 
Отец Эрик разжег еще лампы, поярче освещая столы. Всего пять, три заняты. Он поднял покрывало одного из покойников, поднес лампу ближе.
– Посмотри.
Орвину уже доводилось переживать всякое, не зря прошли его почти семь лет послушания. Он видел смерть и убивал сам. Но сейчас, вглядевшись в искаженное лицо покойника, ощутил странную, леденящую пустоту в груди. Отец Эрик сдернул дерюгу, обнажив убитого целиком. Нет, с таким раньше встречаться не доводилось.
Орвин хладнокровно осмотрел тело, покрытое порезами и ожогами. Умирал мужчина долго и страшно. На конечностях выделялись черные следы от веревок.
– Седмицу тому назад один егерь нашел в лесном овраге участок рыхлой земли и насторожился. Как оказалось, не зря. Остальные два тела оттуда же, но сохранились хуже. Всех смогли опознать. Они местные, но не из тех, кого хватятся быстро – ходили по округе, работали, где придется.
– И тот колдун с площади выбрал их и убил. – заключил Орвин. – Каков был ритуал? 
Лицо монаха-инквизитора хранило равнодушное выражение все время осмотра, не дрогнуло и сейчас.
– Взгляни внимательно и подумай, от чего умер этот человек.
Орвин и сам догадался. В уголках рта покойного прилипла земля. Трупные пятна казались в тусклом свете слишком черными. Он взял мученика за отекшее лицо, оттянул и вывернул веко, вглядываясь в помутневший глаз. Многочисленные следы крови в глазном яблоке и под кожей. Он не сомневался, что если вскрыть грудину несчастного, легкие его будут страшно темными и отекшими.
Можно было понять, зачем отец Эрик заставил его смотреть. Когда прикасаешься к чужой боли, она в какой-то мере становится твоей, личной.
– Это удушье, – сказал он. – Но следов на шее или лице от сдавливания нет. Земля забила рот и нос. 
Отец Эрик кивнул.
– Да. Этот колдун не убивал людей. После того, что делал, он закапывал их еще живыми.
Он укрыл мертвеца дерюгой. А потом уставился на Орвина тяжелым взглядом. 
– Ты верно отметил, что здесь неспокойно. Королева-жрица назначила в приграничную провинцию новую наместницу. Ее зовут Аэри, а прозвище – Алая Река. По слухам, носит она его не зря. Пользуется большим доверием при дворе, еще ее бабка служила у алтаря Бездны. И теперь эта сука, двое ее наложников и три дочери, будут править приграничьем. А у нас стало неспокойно. Это не первый колдун, которого удалось изловить. Он собирался поднять нежить из этих несчастных, но был слишком неопытен. В этот раз нам снова просто повезло, и этим бедолагам тоже. Их похоронят правильно, и страдающие души упокоятся. В следующий раз провидение может быть не настолько милосердным ко всем нам. Значит, надо стараться. И именно за этим ты здесь, мальчик мой.
Духота, каменная сырость, монотонная речь молящегося – все это давило на него, мешая дышать. Орвин не нашел подходящих слов и просто кивнул.

Во сне он снова лежал в траве на берегу ручья, а Кэри сидела рядом. Давно такого не случалось. Вокруг царил солнечный день, ветерок покачивал низко склонившиеся ветви дикой яблони, теплые блики плясали на свободно распущенных темных волосах девушки. Она кокетливо улыбалась, накручивая на пальчик блестящий локон. Шнуровка крестьянского платья была распущена, ворот тонкой нижней рубахи свободно висел, почти не скрывая небольшую грудь.
– Ты вернулся, любовь моя!
– Провались в Бездну, – бросил Орвин.
Кэри тяжело вздохнула.
– А я, может, и рада бы. Но сам знаешь – не могу. Мы связаны навеки общим горем… – тон голоса был наигранно-трагичным, а сама она улыбалась. – Да и чем тебе плохо? Не хочешь сон про меня, будет про сарай эрла Геллана! Хочешь?
– А в чем разница?
Кэри заливисто рассмеялась и придвинулась поближе, в глазах зажглись такие знакомые лукавые искорки. Она томно потянулась, дернула себя за ворот рубахи и помахала ладонью у лица.
– Денек сегодня жаркий… А на тебя гляну – так еще жарче становится. Окреп, возмужал. Любовь моя, ну что же ты так не мил со мной? 
Как и всегда в таких снах, он мало что мог сделать. Кэри забралась на него верхом и, с улыбкой глядя в глаза, взялась за шнуровку на штанах.
– Ну разве ты не признавался мне в нежных чувствах, разве не клялся в вечной преданности?.. – сетовала она. – Почему, как думаешь, я до сих пор прихожу к тебе?.. В поисках ласки, как побитая собака…
Взобравшись повыше и чуть склонившись, Кэри взяла его ладони в свои и приложила к груди.
Он слишком реально ощущал мягкость кожи и тяжесть ее тела на своих бедрах.
Кэри застонала, потираясь промежностью о его пах, и тело отозвалось сладостной истомой. Орвин вглядывался в ее лицо. Должно быть что-то… Оно всегда есть…
Смеющийся взгляд, белые жемчужные зубки, блеснувшие в улыбке, пухлые губы, нежные, алые, которые приблизились так быстро…
Кэри хотела его поцеловать, но он успел увидеть. В глубине зрачков искрами зажглось нечто чужеродное, и иллюзия стала таять. Сошел румянец, лицо сделалось серым, и не улыбчивым – оскаленным. 
Когда он уже ощутил ее дыхание на своих губах, она стала настоящей. Чудовищные ожоги, темные, бугристые, покрывали ее лицо, уродуя нежные юные черты.
Она охнула, отстранилась, быстро натягивая одежду на оголенную грудь, где кожа тоже стремительно теряла свежесть и чистоту.
Кэри не горела живьем. Он знал это доподлинно. Слишком хорошо помнил, как лежал в инквизиторском фургоне рядом с ее телом и прислушивался, стараясь уловить дыхание – его не было. И ее лицо… Черты мертвецов меняются, становятся неузнаваемыми. Тогда он еще подумал, что ей повезло умереть быстро, а вот ему, получается, такой милости не выпадет. Глупый был, что поделаешь.
– Ты проклят! – усмехнулась Кэри. Губы почернели и потрескались, засочились сукровицей. – Ты проклят, и от проклятья не уйдешь! Будешь тонуть, кровью истекать, гореть, но не уйдеш-ш-шь… Все вынесеш-ш-шь и не уйдешь… И молить о смерти будешь, а не уйдешь…
– Спасибо за пожелания, золотце, но я как-нибудь… – с трудом выговорил он, уже ощущая, что сон тает.
Орвин открыл глаза в темноте и тишине еще спящей казармы. Уставился в перечеркнутый темными балками потолок. Тусклый предрассветный свет просачивался сквозь щели в закрытых деревянными щитами узких окнах. Послушники едва слышно сопели, кто-то бормотал во сне. Помещение им выделили большое и довольно сырое. Здесь и летом неплохо было бы топить камины, но приходилось обходиться, как есть. Спали на двухъярусных полатях, тянущихся вдоль стен, почти что вповалку, по правилам – не раздеваясь, по необходимости – укрывшись тем, что было при себе. Орвин чуть поерзал, стараясь не потревожить соседей. Внизу живота пульсировало и требовало внимания. Отвлечься от этого было уже невозможно. Стоило прикрыть глаза, и вновь воображение нарисовало стройный стан давно мертвой ведьмы, выудило из воспоминаний ощущение нежной кожи под ладонями.
Орвин нащупал в полумраке фибулу на вороте плаща, которым укрылся на ночь. Отцепил и сжал в ладони. Язычок застежки был заранее и хорошо заточен.
Он замер, чутко прислушиваясь. Парень слева спал крепко, дышал глубоко и ровно. Тот, что справа, вздохнул и перевернулся на бок, спиной к нему. Орвин поднес острие к бедру и надавил, чувствуя, как оно пронзает плотную ткань и его собственную кожу. Боль вспыхнула, полоснула по нервам. Орвин двинул рукой, медленно ведя короткую обжигающую черту. А следом еще одну, вдавливая иглу еще чуть глубже.
Наваждение развеялось, разум очистился от липкой скверны, мысли обрели ясность. Штанина пропитывалась кровью, но похоть отступила.
Орвин стал сползать с полатей, стараясь никого не задеть. Он не в первый раз замечал, сколь чуток сон в чужих стенах или под открытым небом, и как крепко спится под кровом обители – будь он в походе, побоялся бы подниматься, чтоб не перебудить всех раньше времени, а тут если кто и шелохнулся, то глаз не открыл.
Ледяной пол холодил ступни, но он давно отвык переживать о таких пустяках.
Отец Бертар и вовсе не носил обувь до самых морозов. Живя с ним бок о бок, исполняя многочисленные и разнообразные послушания, что он ему назначал, Орвин за первый же год пересмотрел представления о том, что требуется его телу для существования. И хоть новое служение определял теперь его жизнь – для того, чтобы быть полезным вере своим мечом, ему требовалось носить сапоги, ведь босиком много не повоюешь, а хлестать себя по спине строго запрещалось, чтобы боль потом не сковывала движений в бою – но мысль о том, сколь он может быть вынослив, сильно утешала его в походных условиях. Там, где воины-миряне всячески страдали, он чувствовал себя вполне хорошо, и даже не приходилось утешать себя любимым отрывком из Отшельника о великой пользе самоотречения. Даже если это была ночь, проведенная в засаде, на болоте, по уши в воде, среди пиявок и гнуса.
Лишь одно омрачало его жизнь во служении – Кэри. Но седьмой год подходил к концу, скоро предстояло отречься от всей прошлой жизни, и он хотел надеяться, что с прошлым уйдет и она. Упокоится и даст покой ему. 
Уже с чистым сердцем Орвин прочел собственное утреннее молитвенное правило, предписанное ему отцом Бертаром, стоя на коленях в укромном закутке у бойницы. Замыл кровавое пятно на штанах и обработал царапины. 
Когда он закончил, в коридоре как раз появился монах с колокольчиком – поднимать братию к заутрене.
Начинался долгий день. Молитва, короткая тренировка с оружием во внутреннем дворе, трапеза, а потом Орвин намеревался вникнуть в дела и повидаться, наконец, с неуловимым братом Рогиром, служившим архивариусом и словно прятавшимся от остальной братии, но ему не дали. Отец Эрик нашел его в библиотеке, спрятавшегося за подшивками отчетов об экспедициях пятилетней давности, и объяснил, что делать так больше не стоит.
К полудню на деревенской площади собрались люди. Судя по лицам, здесь многие хорошо знали, что жалеть приговоренного не за что.
Колдун скулил, пока его привязывали к столбу и обкладывали хворостом. Орвин стоял в ряду послушников. Глядя на этого запуганного мужчину, он вспоминал искаженное смертной мукой лицо покойника, лежащего сейчас в мертвецкой. 
Когда костер подожгли, приговоренный задергался, широко открытыми глазами глядя, как приближается пламя. А потом оскалился и заорал:
– Грязные свиньи! Моя Королева отомстит за меня! Во славу Королевы  умоетесь вы кровью! Ее воины будут драть ваших жен и сестер, ее псы сожрут ваших детей! Ее темнейший Муж, Трехрогий бог, поглотит ваши души! Свита ее опустошит ваши земли и отравит воду, чтобы вовек была здесь мертвая пустыня! Учитель мой, открывший глаза, благодарю тебя за все! Славься, Королева! Славься! Сла-а-а-А-А-А!..
Этот вопль не смогла бы издать человеческая глотка. Выпученные глаза колдуна вспыхнули алым огнем, из раззявленного рта вырвалось облако дыма. Мгновение казалось, что оно обрело некую осмысленную форму. Но прежде, чем удалось бы ее узнать, дым влился в валящий к небу черный шлейф. Сорвавший горло колдун затих, его закопченное, перекошенное мукой лицо скрылось в дыму. Стало слышно лишь треск горящего хвороста. Но крик казненного еще долго звоном отдавался у Орвина в ушах.

– Багряная речь? Редко встретишь фаррадийца, который сумеет прочесть, что здесь написано.
Орвин поднял взгляд от книжицы, которую подобрал в разваленных по полу стопках, и первым, что он увидел, были руки, опирающиеся о край стола. На запястьях красовались железные браслеты. Монах, которого он уже встречал в мертвецкой, стоял над ним без капюшона, и зрелище это Орвина изумило. Он невольно коснулся орба с Пламенем, скрытого под одеждой, но сила дремала, явно не чуя угрозы. От монаха, конечно, не укрылся этот жест, но он не подал вида. Светлые волосы с заметным медным отливом, глаза необычного, фиалкового оттенка – признак высокого происхождения. Чистокровный ривалонец, еще и из средних провинций. Возраст с виду не определишь, внешне молод, а по годам может быть и стариком. Колдовство необратимо меняло тело, в котором жило хоть какое-то время.
– Мой наставник умеет читать багряную речь, брат… 
– Рогир. А ты, я полагаю, брат Орвин? Да, я знаю, что отца Бертара научил понимать багряную речь некий полукровка. 
Орвин невольно оглядел зал архива – они с братом Рогиром были здесь одни. Но то что он произнес это слово вслух, все равно вызывало у него некое внутреннее сопротивление. 
На родине чистокровному полагалось бы ненавидеть полукровку. Они не стали бы никогда даже приятелями. Не то, что… братьями.
– Мне передали, что ты искал со мной встречи, – продолжил брат Рогир. – Что ж, я рад тебя видеть. Бесценные знания языка, полученные тобой от наставника, – он и приподнял бровь, – теперь помогут мне разобраться с насущными делами.
Орвин демонстративно окинул его взглядом.
– У меня не было столь одаренного учителя, – сказал брат Рогир, отвечая на незаданный вопрос. – Поэтому нам придется сотрудничать. Ты поможешь в моих делах, я позабочусь о твоих.
Прозвучало самонадеянно.
Брат Рогир принялся рыться в кошеле на поясе, извлек на свет маленький мешочек и легким движением руки отправил его в полет. Орвин поймал вещицу, взвесил на ладони.
– Что это?
– Достал специально для тебя.
Орвин растянул узел на шнурке и заглянул в мешочек. Тот был под завязку наполнен серо-зеленым порошком. Орвин поднял на брата Рогира удивленный взгляд.
Похоже, отец Бертар доверял этому человеку сверх меры.
– Здесь тебе не Вара, брат Орвин. У нас это редкий товар, – пояснил тот. – Я взял на себя заботу достать заранее, чтобы у тебя не было проблем. Послушникам не отводится собственного угла, так что можешь воспользоваться этим здесь или в моей келье.
– Да осветит сияние Пламени дни твои, брат Рогир, – сказал Орвин слова формальной благодарности, и сам понял, как напряженно звучит его голос.
Отец Бертар доверяет этому монаху, раз уж счел возможным поведать чужой секрет. Так почему он, простой послушник, должен сомневаться в решении наставника?.. Но это был чистокровный колдун, хоть и в рясе, хоть и в браслетах. Пряча мешочек за пазуху, Орвин понял, что ему будет очень тяжело.
– Станешь приходить сюда каждый день, после полудня, если у отца Эрика не найдется другого задания. Хочешь взглянуть, с чем тебе предстоит работать?
– У меня есть выбор? – мрачно поинтересовался Орвин.
– Есть. Сможешь выбрать, с какого сундука начать.
Отец Бертар считал, что Орвину подходит работа секретаря, архивариуса или библиотекаря. По мнению наставника, он был исключительно грамотен, знал ривалонское наречие, быстро научился фаррадийскому и бадорскому. К тому же, ему пришлось изучить азы шифрования, чтобы иметь возможность работать с изъятыми у арестованных малефиков записями. А уж знание багряной речи! Писал быстро, но ровно, как каллиграф, читал внимательно и вдумчиво. Если чего-то не понимал, старался разобраться. Мог многое держать в голове. Хорошо понимал, как сортировать книги, тетради, документы, и составлять каталоги. Все, конечно, по словам отца Бертара, но он хвалил редко, а потому это казалось особенно ценным.
Страшная тайна Орвина заключалась в том, что он ненавидел любое подобное послушание. Еще с детства, когда отец заставлял его долгими часами сидеть над книгами. "Ты сможешь добиться многого, лишь если будешь много знать", – говорил он. Отцу не помогли знания, когда его пришел убить родной брат. Орвин предпочел бы побольше служить Пламенеющему мечом, а не пером.
Помещение архива было большим и неуютным. Стеллажи тянулись к сводчатому потолку, их верхние полки терялись в полумраке. Всюду царил беспорядок. Брат Рогир показал сундуки, составленные у стены в проходе. Их была пара десятков. Орвин напомнил себе о смирении и самоотречении во имя служения высшей цели. Но помогло это не сильно.
– Здесь упакованы документы хозяина Свендского замка. Та их часть, что помещалась в закрытое хранилище и осталась цела после пожара, а позже была вывезена и спрятана. К сожалению, не слишком надежно – впоследствии бумаги частично отсырели, а потом пережили еще один пожар. Есть предположение, что где-то может содержаться нечто полезное. Перебери всё и удели особое внимание документам, даты составления которых предшествуют открытию врат Бездны на год-другой или упоминают любые события того периода.
Орвин поборол желание застонать от отчаяния.
– Что мне искать?
– Документы, даты составления которых…
Он словно издевался, но лицо оставалось бесстрастным.
– Благодарю, брат Рогир, – в тон ему сказал Орвин, – это мне понятно. А если бумаг будет много, что именно отложить?
Монах покачал головой и ничего не ответил, развернулся и ушел, оставив Орвина наедине с отчаянием. Он обошел сундуки, от досады пнул один – тот не сдвинулся, тяжеленный. Можно представить, как он набит чем-то, в чем придется копаться.
– Я с радостью принимаю любое послушание, – прошептал он, силясь найти внутри отклик на свои слова, – я клянусь честно выполнить любую работу, что принесет свет Пламени во мрак наших жизней. Я с благодарностью…
Это был страшный самообман, и Орвин оборвал себя на полуслове. Очевидно, ничто ему не поможет. Что ж, главное пересилить себя и начать.
Присев, он поднял крышку сундука и стал раскладывать на полу испорченные сыростью тетради. Впереди был длинный, слишком длинный день.

Дни потянулись медленно. Орвин просыпался раньше всех, перевязывал новые раны на бедре – Кэри, словно почуяв сомнения, мучила его хуже прежнего. Молился, потом молился со всеми, тренировался, недолго проводил время с отцом с Эриком и все ждал, когда тот прикажет ему отправиться на настоящую службу, но в окрестностях обители царило редкостное затишье. После увиденного в первый день, этому стоило радоваться. В итоге он шел в архив, где сидел за работой до вечерни, а иногда возвращался на час-другой после нее, надеясь расправиться с выпавшей ему дрянью побыстрее. Хозяин Свендского замка был увлеченным колдуном-практиком, и Орвин едва мог побороть брезгливость, когда брал в руки его дневники. Воистину, брату Рогиру повезло знать колдовской язык плохо и не иметь возможности читать подобную дрянь. Когда затекшее тело требовало движения, Орвин устраивал себе еще тренировку без оружия, укрывшись в дальнем углу за стеллажами. Архив располагался в отдельном крыле замка, здесь никогда не бывало посторонних. Брат Рогир показывался на глаза лишь изредка. Он тоже был занят бесконечной работой, не пытался заговорить, просто носил тяжелые стопки, расставлял что-то на полках, заполнял каталоги или составлял заметки. Все это он выполнял, почти непрерывно бубня под нос какие-то незнакомые молитвы. Когда послушник приходил, монах был уже на месте, когда уходил – тот оставался. И глядя на его упорный безропотный труд, Орвин понимал, что не ему жаловаться на свое положение.
Так прошло пять дней, прежде чем он понял, в чем был подвох. Когда брат Рогир вновь появился поблизости, он рискнул озвучить свою догадку.
– Здесь ничего не будет о тех годах, что ты просил меня найти.
Сам он был в этом почти уверен. Личные дневники, записи колдовских изысканий, учетные книги… Даже если по датам ведения они и попадали на то самое время, нужные страницы неизменно оказывались вырваны.
– Полагаю, что да, – не стал спорить брат Рогир. – Но все мы люди, тот, кто это делал, мог ошибиться и что-то пропустить.
Орвин вспоминал документы, с которыми ему доводилось работать раньше. Они были либо совсем старыми, созданными до эпохи потрясений, либо новыми, относящимися к текущим делам. Он никогда не видел записей, касающихся того страшного времени, когда Бездна отворилась. 
– Почему… так?
Брат Рогир пожал плечами.
– Так сложилось. Все, что было значимо, изъяли и вывезли на территорию, что сейчас называет себя Ривалонским королевством. Все остальное было уничтожено или не представляет ценности из-за того,что авторы были далеко, ничего не могли видеть и понятия не имеют, что случилось. 
– Да как это вообще возможно?!
– По распоряжению свыше, конечно же. Тогдашние землевладельцы еще подчинялись ривалонцам. Предполагается, что это были даже не вассальные клятвы, а что-то колдовское. Им приказали подчистить доказательства, и они послушались.
– Доказательства чего?
Брат Рогир смерил его взглядом, и Орвин понял, какую глупость спросил. Когда Фаррадия была северной провинцией Ривалона, здесь что-то случилось. Что-то, что открыло врата Бездны и намеревалось уничтожить землю и людей. Что-то, чему ценой своей жизни помешал посланник Пламени. Здесь свершилось немыслимое преступление, и те, кто его задумывал и исполнял, должны были избавиться от улик, когда все стало рушиться.
– Выходит, мы не можем знать доподлинно, что тогда было? – сказал он.
Эта мысль его потрясла. Годы истории просто уничтожены. Насколько правдивы те крохи, что ему когда-либо рассказывали о катастрофе? Никто никогда не говорил об этом с позиции сомнения.
– За этими знаниями необходимо было бы проникнуть в Ривалонские хранилища, – ответил брат Рогир.
Орвин вспомнил кое-что, о чем ему рассказывал отец Бертар.
– Вы посылаете проповедников и строите шпионскую сеть там. У вас есть осведомители в проклятых землях.
Брат Рогир взглянул на него мрачно, словно его изобличили в чем-то недостойном.
– Это не поможет. Тайны принадлежат высокородным, и никто из них никогда не предаст свою проклятую кровь. Чтобы проникнуть в их библиотеки, нужно приблизиться к кому-то из дворян, а они не пустят в свой круг постороннего. Наши проповедники спасают от проклятия простолюдинов, это все, что мы можем сделать.
– А… ты?
Он понял, что спросил зря. Несколько мгновений монах молчал, поджав губы.
– Твой отец был колдуном, брат Орвин? Почему ты не стал таким же?
Такой же бестактный вопрос. Орвин понял, что если хочет узнать что-то о чистокровном, придется ответить.
– Отец считал, что не стоит. У него были… странные взгляды. Он предпочел скрывать меня от своего окружения, немногие знали, что он вообще связался с простолюдинкой. Я обижался, считал, что он стыдится  меня. Когда понял, что это не так, было уже поздно.
Брат Рогир слушал, и лицо его неуловимо менялось, черты заострялись.
Орвин ощутил, как орб под одеждой нагревается, предупреждая о близости зла. Брат Рогир задышал часто. Показалось, что глаза его блеснули алым.
– А моя мать щедро поделилась со мной силой! Я сам жаждал ритуала, я своими руками убил жертву и впустил скверну в свое тело. Теперь ее не изгнать. Если я выйду отсюда, это будет дорога в один конец.
Он глубоко вдохнул, прикрыл глаза и снова забормотал молитву. Воцарилось неловкое молчание. Орвин выжидал. Давно он не видел подобного. У отца Бертара были такие подопечные, бывшие уже настоящими колдунами, но многим из них предстояло всю жизнь провести взаперти. Брат Рогир оказался очень силен духом, если мог держать себя под контролем. А пока он приходил в себя, Орвин пытался осознать то, что узнал от него про исчезнувшее прошлое. Теперь ему самому хотелось зарыться в старые документы с головой. Просто потому, что в полное отсутствие в них пары лет истории целого государства поверить было невозможно.
– И что, выхода нет? – спросил он наконец, когда проклятая волна отхлынула, и лицо монаха вновь сделалось умиротворенным.
– Если и есть, мы такового пока не нашли, – брат Рогир смерил его тяжелым взглядом. – Видимо, лишь чудо позволило бы нам открыть истину и исправить случившееся.
В чудеса Орвин верил и решил, что будет молиться о таковом.
Однажды отец Бертар, будучи в крайне редком, веселом расположении духа, в шутку сказал ему, что просить Пламенеющего нужно осторожно, а то в итоге окажешься не рад, когда просьбу исполнят вовсе не так, как тебе хотелось бы. Орвин об этом наставлении позабыл. 
Он вносил в каталог очередную тетрадь с личными заметками давно мертвого дворянина о природе магии земли, когда его нашел мальчишка-первогодка, служивший в обители на побегушках:
– Брат Орвин! Отец Эрик велел разыскать тебя и передать, чтобы собирался в дорогу. В замке Грозовой скалы, говорят, ведьму изловили!

Он словно опять был там, в тишине и полумраке архива. Сидел над очередной гадкой, скучной тетрадью и, на мгновение отвлекшись, смотрел, как кружатся пылинки в узкой полосе света от окна. А когда перевел взгляд на мальчишку, вместо него увидел Кэри. Юная ведьма поймала его взгляд и грустно улыбнулась.
“Пора очнуться”.
Боль пронзила голову. Орвин ощутил, как тошнота подступает к горлу. Он возвращался в сознание.
"От судьбы не уйдешь, – усмехнулась Кэри. – Бежал, скрывался, обманывал себя. И все равно оказался, где было предначертано. Только в этот раз, милый мой, вряд ли тебе хоть что-то поможет…"
Он рванулся, стараясь выбраться из липкой душной темноты.
– Эй, вы, двое! Обыщите его и свяжите!
Голос доносился словно издалека. Орвин ощутил, как чужие руки сорвали плащ, пояс с перевязью, сапоги, принялись ощупывать тело. Сутана затрещала по швам от грубых рывков. Он понимал, что происходит, но не мог сопротивляться. Тело не слушалось, голова раскалывалась.
Его пнули, переворачивая ничком. Руки заломили за спину. Он инстинктивно напряг мышцы, как учили, и терпел. Путы впились под самые локти. Вспыхнули задетые раны от когтей морока. Свести ему локти вместе так и не смогли, связали, как есть. 
Орвину хватало сил лишь на то, чтобы напрягать руки, стискивать зубы и не кричать.
Его перевернули навзничь, он открыл глаза. Услышал возбужденное ржание и вздрогнул, обернувшись. Воин пытался подойти к его коню, но тот, обычно смирный и терпимый к чужакам, не давался. Дергался на привязи так, что железо во рту что-то разорвало, и с губ капала кровь. Он гарцевал, пытаясь брыкаться. Воин схватился за повод, дернул, но конь отступил, явно готовясь встать на дыбы. Сверкнуло в воздухе лезвие выхваченного из ножен меча. Забывшись, Орвин вскрикнул и рванулся, неловко сел, не сознавая, что ничем не поможет. Конь захрипел, покачнулся и грузно опустился на землю.
– Бесполезная скотина, – сказал кто-то.
На еще дергающегося коня взобрался довольно урчащий морок, бывший человек, пропавший когда-то в тумане, вцепился в шею, принялся лизать кровь. Ведьма в зеленом дублете, с опаской косясь на приникшее к лошадиному горлу чудовище, стала снимать с мертвого коня переметные сумы и седло. Одежду ведьмы Орвин видел сегодня впервые, но по описанию узнал форму стражи приграничных ривалонских крепостей.
Проклятые колдуны на земле Фаррадии!
Оскалившись то ли от ярости, то ли от боли, что пыталась расколоть голову, Орвин огляделся. Он ждал, что и ему сейчас перережут глотку, но две пары рук вздернули с земли непослушное тело и потащили.
– Куда!? Нет, я его не повезу, мой конь мне еще дорог!
Орвин тщетно старался понять, что происходит. Беспомощность была страшнее невыносимой головной боли. Враги пришли, а он ничего не может сделать. Это вторжение? Тот проклятый колдун играючи развеял его Вестника, а значит, в обители не узнают, что случилось! Где Джоул и Янви - им удалось уйти? Или их тоже схватили, или их убили?.. Если никто не знает, если некому предупредить…
– Пускай едет с тобой, – сказал кто-то.
Ведьма-стражница криво ухмыльнулась. Взобралась на лошадь. Орвина потащили следом, он уперся ногами, дернулся, пытаясь сопротивляться.
Мелькнула глупая мысль, что если не будет вести себя покорно, с ним не станут возиться. Прикончат, как и его коня. Воин размахнулся, отвесил оплеуху. В глазах потемнело.
– Тише! Не убей случайно. Видал, как белобрысая госпожа за него переживает?
Значит, нужен живым. Хуже некуда.
Его взгромоздили ведьме-егерьше за спину, привязали к ней ремнем. Попытался пошевелиться, устроиться ловчее, но вывернутые плечи пронзило так, что дыхание сорвалось.
Стараясь дышать медленно и глубоко, Орвин обмяк, делая вид, что смирился. Но вместе с тем и чуть ослабли путы, затянутые по напряженным рукам. Шанс был невелик, но кроме него ничего не осталось.
Отряд двигался по лесу рысью. И направлялись всадники не вглубь чужой земли, а обратно, к границе. Выходит, им нужна была именно ведьма?.. 
Явственно вспомнилось, что сказал ему напоследок отец Эрик, провожая в путь.
"Случится что неладное, попробует морочить голову – убей ее".
Он нарушил указание, не смог, рука не поднялась… Недоумок, дерьма кусок! Или хуже того – предатель… За каждую ошибку однажды приходится расплатиться.
Всадница впереди наклонялась вперед и этим тянула его за ремень. Орвин, как мог, старался шевелиться незаметно. Благо, на скаку окружающим некогда было пялиться на него. Он двигал руками, медленно, осторожно, пытаясь прикинуть, как ослабить путы, но в какой-то момент, внутренне похолодев, понял, что они постепенно затягиваются от каждого его движения. Он не успокоился, пока запястья не стянуло так, что руки онемели.
Колдун во главе отряда использовал какое-то заклинание. В лицо хлестнул порыв ветра, смешанный с гнилостным шлейфом чужой, враждебной магии. Орвину показалось, что деревья расступились. А потом их вовсе не стало – они слились в сплошные стены по бокам. Ведьма в седле завизжала от восторга и подхлестнула коня. И Орвин наконец понял, что это такое. Колдовская тропа, ведущая отряд за завесой привычного мира. Дорогое, редкое колдовство. Он еще думал, что дозорные на пограничных башнях сумеют их засечь, но теперь надежда быстро истаяла.
Орвин устало прикрыл глаза.
Он всех подвел. Орден, отца Бертара, отца Эрика. И хорошо, если это будет стоить жизни ему одному. Но если он навел беду своим скудоумием…
Виски раскалывались. Там, куда пришлись удары по голове, в бок, в живот, пульсировала боль. Все тело ныло и жгло. Самого его, связанного и беспомощного, везли неизвестно куда.
Слова молитвы сами полились наружу. Он повторял их беззвучно, но истово. Это были уже не призывы дать силу для сражения, а просьбы о том, чтобы высшие силы не позволили никому больше пострадать от его глупости, а самому ему послали шанс исправить хоть что-то. Он в отчаянии просил подсказать, что делать теперь.
Всадница осадила лошадь, и та пошла шагом. Орвин открыл глаза. Прямо перед ними над лесом возвышалась крепость. 
"Не оставляй меня, свет Пламени, а если оставишь – забери с собой мою душу, потому что мне незачем станет жить…" – мысленно закончил он.
Последние лучи солнца давно погасли за горизонтом, на проклятые земли на границе Ривалона медленно ложилась ночь.

– Поосторожнее! – воскликнул кто-то, и Орвин узнал грубоватый фаррадийский говор, встречавшийся ближе к северному побережью.
– Милостивый господин, какие будут распоряжения?..
– Не церемоньтесь.
Это был голос колдуна, на которого Орвин пытался напасть.
– Но девка сказала… 
– У моей спутницы переменчивый характер, даже если что-то сделается не по ее воле, она позабудет об этом недоразумении уже к завтрашнему утру. Вас я в этом обвинять не стану, вы лишь верно служите Матери нашей. 
Его опять потащили куда-то.
– Сюда давайте! Вот так.
Путы на руках спали, разрезанные ножом. Орвин почувствовал свободу, но воспользоваться ей не смог – кисти онемели. Следом его начали избавлять от одежды. Тот, с фаррадийским говорком, был опытен – ощупывал места, куда обычно зашивали обереги, и резал, проверял, вытаскивал крошечные пластинки, бросал их в плошку с заколдованной водой, и благословения, заключенные в гравированных печатях, с шипением испарялись. Орвин, который сам уничтожил свой орб с Пламенем, пытаясь отправить весть о нападении, уже не обращал внимания на это святотатство. Когда все закончилось, одеяние превратилось в лохмотья, которые с него просто сорвали. Одежда давала ощущение иллюзорной защиты, теперь даже того не осталось.
Мужчина наконец-то встал перед ним, дав себя рассмотреть. Простое лицо, пересеченное со лба на правую щеку грубым шрамом. В руках у него была тряпка, которой он принялся оттирать кровь с лица. Когда задел рану, Орвин мотнул головой.
– Я хочу тебе помочь, – сказал мужчина.
Жаль, конечно, что руки висели плетьми, и стражи держали его за локти. Но кое-что он еще мог провернуть.
Никто не успел ничего сделать – мужчина со шрамом скорчился, поскуливая и зажимая обеими руками муди. Сапогом, конечно, получилось бы весомее, но и босой ногой неплохо пошло. Жаль только, что боль резкого движения прострелила и голову, и бок, и живот. И пол словно покачнулся, от головокружения тошнота усилилась.
Один из воинов тут же врезал кулаком под дых, добавляя впечатлений.
– Тиш-ше, тиш-ше, – прокряхтел урод, с трудом разгибаясь. – Я же пытаюсь по-доброму.
Орвин едва продышался.
Хотелось ответить, ругательства едва не вырвались, но он остановил себя. Ни слова. Раз не может никак иначе, будет сопротивляться хоть так.
Урод нацепил ему железные браслеты на запястья и лодыжки, пристегнул к цепям. Ноги приковал к кольцу в полу. Заскрипел подъемный механизм, заставляя вытянуться, растягивая руки.
Теперь, когда было не трепыхнуться, мужчина, вытер остатки крови, промыл раны и наложил повязки.
Сгреб его волосы на затылке и дернул, заставляя запрокинуть голову. В губы ткнулось стеклянное горлышко, Орвин ощутил резкий запах какого-то колдовского варева, сжал губы, стиснул зубы и попытался увернуться.
– Так не пойдет. Эй, подержи!
Его взяли за голову, зажали нос. Как только рот открылся в судорожной попытке хватить хоть глоток воздуха, горькое зелье тут же полилось в глотку. Голову удержали, припечатав рот ладонью, не давая выплюнуть. Горло обожгло, волна жара прокатилась по телу, вышибая пот. Стало невыносимо, а потом – на удивление – гораздо легче.
Мужчина ждал, по-деловому заложив руки за спину.
– Вижу, взгляд прояснился. Как ты себя чувствуешь?
Боль и тошнота постепенно отступали.
– Как тебя зовут?
Орвин промолчал.
– Ты ведь слышишь меня, правда?
“Да пошел ты…”
– Знаешь, я мог бы сейчас достать инструменты, выкладывать их перед тобой и разъяснять, для чего они нужны, дать время испугаться от того, что будет. Сам все это знаешь, но информация воспринимается иначе, когда касается тебя самого, не так ли? Думаю, даже если ты присутствовал на пытках, то наверняка не предполагал попробовать однажды все это на своей шкуре.
"Ты бы удивился", – подумал Орвин.
– Но мы не хотим причинять тебе вред. В жестокости нет смысла. Что с тебя взять? Ты послушник, ведомое, подневольное существо. Не к чему задавать вопросы. Численность твоего гарнизона у Песьей пустоши, расположение обителей, где готовят таких, как ты, условные сигналы, принципы шифрования полевых сообщений и прочие интересные вещи моим господам известны куда лучше, чем тебе самому. А ничего более ценного тебе не доверяли, так ведь? И уж точно ты не так дорог своему командованию, чтобы рассчитывать обменять тебя на что-то хорошее. Ты просто несчастный парень, попавший в беду. Мне жаль, что так вышло.
Голос у него был такой сочувствующий. Орвин даже захотел на мгновение ему поверить. Впечатлился талантом.
– Тем, кто был посвящен в орден, мы выбора не даем. Это жестокие люди, настоящие чудовища, фанатики. Они пытают и сжигают живьем лишь за то, что кто-то осмеливается спорить с их верой, опровергать их дикарские суеверия. Тебе наверняка рассказывали эти страшные сказки о демонах Бездны, реках пролитой крови. Ты когда-нибудь задумывался, сколько правды в этих историях? Как это можно было бы проверить? Никак, они предлагают тебе верить на слово в их россказни о том, что было во времена, живых свидетелей которым не осталось!
Забавно, ведь он сам недавно размышлял об этом.
– Никогда не думал, что тебя просто обманули?
Когда это было? Пару дней назад?.. 
– Мы лишь хотим помочь. Освободить тебя из плена страхов и заблуждений. Дать возможность искупить вину перед мирозданием за всю ту боль, которую в твоем присутствии и с твоего молчаливого согласия причиняли людям, за весь этот страх, что давит на плечи несчастным жителям Фаррадии, которых ваш орден держит в заложниках, верша над ними свое беззаконие.
Мужчина шагнул ближе, всем своим видом демонстрируя участие. Орвин встретился с ним глазами. Тот не отвел взгляд и даже улыбнулся.
– Все, что у тебя на самом деле есть – это твоя жизнь, – сказал он доверительным тоном. – Остальное – лишь слова. Красивые, глупые, жестокие. Из них можно возводить бастионы или прокладывать дороги, но когда наступает тишина – остается лишь дыхание да стук сердца. То, что действительно определяет твое существование. От слов можно отказаться, и это никак не навредит тебе. Даже наоборот, освободит. А вот когда забирают дыхание, это куда хуже. 
Орвин даже заслушался. Экие кружева наплел! Бывало, ему угрожали убийством или всякими другими, очень неприятными вещами. Но чтоб так велеречиво – это впервые. Вряд ли слова принадлежат этому человеку, у них здесь что, есть некие заготовки, которые нужно выучить для общения с пленными?
Как бы то ни было, очень щедро предлагать ему выбор. Интересно, был ли он у того несчастного из лесного оврага? У тех, чьи останки ему доводилось видеть раньше? И эти ублюдки хотят, чтобы он искупил какую-то там вину, ну надо же!
Урод помолчал. Давал время осознать.
– Мы хотим протянуть тебе руку помощи, – и он впрямь поднял ладонь, будто Орвин мог за нее взяться. – Но нужно протянуть нам руку в ответ. Просто скажи, что готов отречься от заблуждений, и мы позаботимся о тебе. Богиня-Мать и Муж ее милосердны к глупцам, осознающим убогость своего существования, и истово кающимся в своих дурных деяниях. Они мудры и склонны прощать заблуждения. Если, конечно, ты сам шагнешь им навстречу и сделаешь вклад в искупление вины.
А ведь он правда подождал ответа.
Орвин внимательнее посмотрел на мужчину. Где-то под рубахой, чуть ниже левой ключицы, у него должна быть метка. Такую ставят всем, кто "сделал вклад". Она означает, что пути назад уже нет. Долг любого фаррадийца – убить меченого, если такой встретится. И предатели об этом знают, потому они самые верные слуги королевы-ведьмы.
Мужчина проследил за его взглядом, все понял, и маска лживого участия растворялась, оставляя жесткие, искаженные шрамом черты, и злой блеск в глазах.
– Мне не хотелось бы тебя пугать, – сказал он. – Но придется сказать, что будет. Чтобы ты понял. Видишь ли, прекрасные госпожи, которым я служу, с честью выполнили приказ повелителя и вернулись в крепость. Великая Мать помогла им, ее за это следует щедро отблагодарить. Она ждёт подношения – теплой крови. Обычно эту роль мы отводим преступникам, и оставляем пару-тройку в живых, держим на всякий случай. Если захочешь попросить милости Богини, примешь участие в ритуале принесения даров, и тебе выпадет высокая честь – самому отправить этого ничтожного человека в руки Матери, а она в ответ одарит тебя прощением. Но если не желаешь покаяться в страшных деяниях своей дикарской веры, то выходит, что и ты – преступник. Завтра на рассвете тебя в любом случае отведут к жертвеннику. А обретешь ты новую жизнь или лишишься той, что имеешь – решай сам.
"Вот так неожиданность", – в мыслях усмехнулся Орвин. Внешне удалось сохранить бесстрастность.
Мужчина постоял рядом, будто выжидал, но так ничего и не дождался.
– Я дам тебе время подумать. Потрать его с пользой для себя.
И он, судя по звуку удаляющихся шагов, на самом деле оставил его в одиночестве.
Первым делом Орвин на пробу подергался в оковах, заработал ссадины и убедился, что кисти рук не удастся протащить сквозь браслеты кандалов. Постоял, осматривая камеру, и попробовал еще раз. Заняться-то здесь все равно было больше нечем.
За спиной скрипнули ржавые петли. Время на раздумья быстро вышло? Из своего положения он не мог увидеть зашедшего в камеру человека, пока тот сам не пожелает показаться на глаза.
– Доброй ночи, Орвин.
Этот голос он меньше всего на свете желал бы слышать теперь. Невольно напрягся, сжимая кулаки.
– Надеюсь, не помешала. Хотела убедиться, что тебя разместили здесь по всем правилам гостеприимства.
Ведьма усмехнулась.
Она ступала бесшумно, но он всем телом ощутил, как она приближается. Легкая походка, не идет, а словно пританцовывает. У нее хорошее настроение. Конечно, с чего бы грустить?
На спину легла теплая ладонь, и Орвин лишь чудом не вздрогнул. Непривычное прикосновение ощущалось, как ожог. В последний раз женские руки дотрагивались до него слишком давно.
Кончики пальцев прочертили длинную линию по коже, и звенящее напряжение растеклось по одеревеневшим мышцам.
Значит, вот что для него придумали напоследок.
Что ж, изобретательностью ривалонских ублюдков можно было лишь восхититься.

Кончики пальцев невесомо прошлись по коже, поглаживая, чертя ломаную линию. Это было настолько дико и неуместно, что он замер, ничего не понимая. Ведьма бормотала что-то, и явно выглядела довольной, но Орвин не слушал. Сосредоточился, чтобы если внезапно станет больно – держать себя в руках.
Она обошла его кругом и остановилась, держа ладонь на груди. От прикосновения веяло теплом. Свет фонаря запутался во взлохмаченных светлых волосах, и казалось, что свечение окружает ее голову магическим ореолом.
Когда он увидел эту девицу впервые, она была… Он старался подобрать слово, но не мог. Трогательная? Беззащитная? Все не то, но близко.
"Зло под маской невинности", – так сказал бы отец Бертар.
– Взгляни на меня.
Орвин отвернулся, потому что глаза его не слушались – впрямь мучительно тянуло на нее посмотреть. 
"Это наваждение!"
Догадка многое ставила на свои места. Ведьма как-то воздействует на него, заставляя чувствовать невозможное. И тогда, в подвале эрлова замка, было так же, но у него были амулеты и орб с Пламенем, теперь этого нет, больше ничто его не защищает, и навязанное чувство так сильно.
Она воспользовалась им, завела в ловушку. Он старался найти в себе злость, ненависть, но не мог. Внутри было на удивление пусто.
Тонкие пальцы крепко взяли за подбородок, заставляя повернуть голову. Ведьма погладила его по волосам, убирая пряди со лба, пощупала повязку. Прикосновения были легкими, в них чувствовалась кощунственная в его положении ласка.
– Не рад меня видеть?
Слова выдали, что она просто издевается, и эти касания стало чуть легче терпеть.
– Посмотри на меня!
Он перевел взгляд, готовый увидеть и почувствовать прежнее очарование, теперь зная, что оно наведено колдовством.
Она погладила его по щеке.
В груди щемило уже знакомое ощущение, странно похожее на влюбленность, но теперь он видел больше. Не просто очаровательное личико, а глумливую усмешку и голодные алые огоньки в темных глазах.
Ее ладони легли на его грудь, и Орвин почувствовал, как мышцы дрожат от напряжения. Сердце колотилось, как бешеное. Было и еще кое-что, и это встревожило его не на шутку.
– Я не собираюсь делать тебе плохо, даже наоборот…
Ведьма улыбнулась предвкушающе. Ее руки скользили по телу, Орвин инстинктивно дернулся, но она лишь усмехнулась, теснее прижимаясь и с любопытством заглядывая в глаза.
Он рванулся снова, стараясь, чтобы кандалы сильнее врезались в ссаженые запястья. Хотелось отрезвить себя. Но боль не помогла. Она лишь острой нотой смешалась с иным чувством, пульсирующим пониже живота. Это было неожиданно и подло. Разум понимал, что происходит, но оказался не в силах совладать с телом.
Ведьма прижалась головой к его груди, он кожей ощущал ее легкое дыхание.
Орвин прикрыл глаза, стараясь хоть внутри отстраниться от этого отравляющего ощущения близости. Глубокий вдох, медленный выдох…
Он приоткрыл глаза и увидел ее светлую макушку. Растрепанные волосы выглядели неожиданно трогательно, и Орвин поймал себя на диком в своей неуместности желании провести по ним ладонью, зарыться пальцами.
Это все чары! Она околдовала его!
А в следующее мгновение ее рука коснулась там, где уже скопилось давящее напряжение.
Орвин рванулся отчаянно и бесполезно. Боль пронзила запястья, но почему-то лишь подхлестнула возбуждение.
Ведьма провела ладонью…
Орвин понял, что совершает ошибку, но слова вырвались раньше, чем он мог их оценить. Разуму просто нужно что-то, чтобы зацепиться за реальность.
– Ты же привыкла к другим мужчинам.
Ведьма обрадовалась.
Она говорила что-то. Кажется, это можно было бы счесть смущающим, даже унизительным, но уже ничего не могло сравниться с предательскими ощущениями собственного тела. В холодном подземелье сделалось очень жарко, под кожей горело от прикосновений. 
– Хватит!
Орвин рванулся и почувствовал, как кожа на запястье лопнула, острая вспышка боли должна была привести его в чувства, но все, чего ему бы сейчас хотелось – потереться о гладящую его руку. Он мог лишь заставить себя замереть, не шевелиться, а больше уже ничего не мог – самоконтроль плыл, мысли путались.
– Уже жалеешь, что решил тогда, на судилище, проявить благородство к ведьме?
Она веселилась.
"Проклятая тварь!"
– Жалеешь, – усмехнулась она.
Вот это было сильнее боли – и весьма отрезвляюще. Орвин где-то в глубине души изумился тому, как легко эта тварь смогла задеть его за живое.
– Не суди всех по себе, ведьма. Я сделал все по совести. И никогда бы не воспользовался беспомощной девкой!
Это звучало так жалко и нелепо…
На ее лице расцвела радостная ухмылка.
– А я получается, тобой, беспомощным, без стыда и совести пользуюсь? Ладно, хорошенько уколол! 
И она, слава высшим силам, отступила. Он наконец-то перевел дыхание, ощущая, как возвращается головокружение. Пол покачивался под ногами, довольное лицо девки расплывалось перед глазами.
Откуда ведьме знать, что означает "поступить по совести?" В ее помыслах сплошные грязь и мерзость, она и не знает, что бывает иначе, не понимает, что даже с врагом нужно обращаться справедливо, иначе чем ты будешь от него отличаться?
Посочувствовал несчастной испуганной девице и помог ей. Восстановил справедливость. О чем здесь можно жалеть? А то, кем оказалась ведьма – он посчитал ее за человека, позволил обмануть себя пустой болтовней, вот это ошибка.
"И ты знаешь, почему так ошибся. Просто она тебе напомнила кое о чем…"
Почему он нарушил приказ и не смог убить ее?..
“Пожалел девицу, а она тебя не пожалеет”.
Можно было и заранее догадаться, что она – враг, что ударит в спину при первой возможности. Это было очевидно. Даже обвинять ведьму в подлости смешно, можно только себя самого – в скудоумии.
– Теперь мы квиты. Вез проклятую ведьму в заточение, да сам оказался в кандалах. И вообще-то, я тебе потом тоже жизнь спасла. Поблагодарить не хочешь?
"А она ведь еще молоденькая", – внезапно подумал Орвин.
Юная, почти девчонка. И уже сейчас хватает хладнокровия глумиться над приговоренным. Что ж, когда-нибудь из нее получится достойная ривалонская леди. Из тех, о чьих деяниях он так много читал в обители, в тот первый год, когда отец Бертар просто приходил побеседовать и приносил ему книги. Может, завтра она своими руками и сделает с ним то, о чем так много там писали.
– Квиты, – повторил Орвин.
Он ведь клялся уничтожать зло. Но нарушил клятву. Что ж, будет справедливо теперь поплатиться за это.
Ему вдруг стало почему-то очень легко и весело. Одна ночь? Пустяк какой! В его жизни  бывали черные полосы и пошире… Если все закончится за ночь, он точно вытерпит.
– Придешь завтра, на рассвете? 
Похоже, ведьма даже чуть смутилась прямому упоминанию неизбежного. Но ненадолго. Тут же заулыбалась, видимо, в предвкушении зрелища.
– Конечно, приду.
Волна удушающего отчаяния захлестнула его, накрыла с головой, и он прикрыл глаза, прячась во мраке под веками, но спустя мгновение уже сумел совладать с собой. К счастью, позорное возбуждение схлынуло.
Шаги в коридоре приближались.
– Я понял. Значит, буду ждать.
И даже голос не дрогнул. Чтобы эта тварь не воображала, что смогла его задеть.
Ведьма выглядела озадаченной.
"Настало время расплатиться за свою глупость. Если ждешь, что я струшу, отступлю, то не бывать этому".
– Ну что, подумал? - раздалось от дверей.
Орвин с интересом взглянул на ведьму - останется посмотреть, что будет дальше? Но тот, со шрамом, стал ей намекать, что лучше не надо. Орвин с ним в этом мысленно согласился. Было бы хуже, если бы она наблюдала, а то и продолжала над ним издеваться.
Она так забавно изображала непонимание, что Орвин вновь не удержался.
– У нас тут серьезный теологический диспут.
Она смерила его ледяным взглядом.
– Ну, тогда не буду вам мешать. Хорошего вечера.
Прикрыв глаза, Орвин медленно сжимал и разжимал пальцы немеющих рук и из-под опущенных ресниц следил за тем, как мужчина со шрамом на лице расхаживает по подземелью. Он сдвинул какой-то рычаг, и натяжение цепей ослабело. Орвин смог немного опустить руки, по плечам прокатилась волна жара и ломоты. Стоящие на ледяном полу ноги онемели, он их уже и не чувствовал. Голова гудела, в виске пульсировала тупая ноющая боль. Видимо, действие зелья ослабевало, как раз вовремя. Урод наверняка рассчитал время, чтобы он хорошенько ощутил, что бывает, когда гостеприимство иссякает.
– Готов ли ты отречься от дикарских суеверий и присягнуть на верность Матери и Мужу ее?
– Нет что-то, не готов. Не чувствую внутренней потребности.
– Заговорил! – изумился мужчина. – Вижу, понравилась тебе юная госпожа, – он усмехнулся. – Да и ты ей, верно, тоже приглянулся. И она явно родовитая. К такой если в наложники попадешь, считай, высшее благословение Матери получил. А уж такому отребью как ты, о подобном везении помыслить сложно. Видишь, сама судьба подсказывает, что должно сделать… Подумай!
Орвин предпочел промолчать.

– Сам понимаешь, иначе нельзя, – принялся терпеливо объяснять урод. –  Всегда есть некие условия, которые нужно выполнить, чтобы жить дальше. А если не выполняешь – последствия плачевны. По правилам я должен спросить, хорошо ли ты подумал, прежде чем отказаться от милости Матери нашей.
Под прикрытыми веками Орвин, как назло, видел светящийся ореол светлых волос и сверкающие красными искрами глаза ведьмы. Наваждение не желало отпускать.
“Еще увидишься с ней утром, дурак”, – напомнил он себе, а вслух спросил:
– А ты долго думал?
– О чем? – спросил мужчина раздраженно.
– Прежде, чем отрекся от корней и стал работать на тех, кто уничтожает твоих земляков?
Мужчина усмехнулся:
– Они мне не земляки. И ты тоже. Ты – грязное животное, которому предложили пощаду и спасение. Но ты не оценил.
Он выглядел высокомерно, словно ему здесь за отречение выдали дворянский титул, а не грязную и постыдную должность палача.
– Я о пощаде не умолял, – сказал Орвин. – Тем более – предателя.
Он услышал за спиной шорох и понял, что там кто-то стоит.
"Пламенеющий, пошли мне сил выдержать это во имя твое…"
Урод переставил ведра поближе, вода тяжело плескалась, и Орвин ощутил, насколько пересохло во рту. Мужчина зачерпнул ковшиком, выпрямился и бросил короткий взгляд ему за спину.
– Пить хочешь? – спросил он.
А в следующее мгновение тот, кто стоял за спиной, накинул ему ткань на лицо и дернул, закручивая концы тряпки и волосы, заставляя запрокинуть голову. 
Орвин выгнулся, запястья обожгло болью от впившегося железа. Он тщетно зашарил пальцами, пытаясь схватиться за цепи и облегчить положение.
А потом сквозь ткань на лицо полилась вода. Воздуха не стало.
Он тряс головой, дергался в кандалах, открывал рот, но вдохнуть не выходило. Словно тонул, рвался, но не мог выбраться из пучины на поверхность. Это длилось целую вечность.
Потом, наконец, мокрую тряпку сорвали.
Вдохнув, Орвин закашлялся. Грудь сдавило. Понимание, что он жив, появилось не сразу. Ноги подкосились, и он стал оседать, но тот, кто стоял сзади, крепко взял его за волосы.
– С возвращением, – сказал урод. – Спрошу еще раз. Готов ли ты отречься и присягнуть на верность Матери и Мужу ее?
Орвин ничего не ответил, и он продолжал:
– Не слишком приятное чувство, да? Понимаю. Но не бойся, это на самом деле не может тебе повредить. Ты не тонешь, понимаешь? Это только так кажется. Наша великая Богиня-Мать живет в воздухе и в земле, но всякий просвещенный знает, что больше всего частиц благословения ее – именно в воде. Вода – священная стихия, и это она посылает тебе знак о том, что случится, если ты не захочешь принять милость ее. Спрашиваю еще раз - ты готов отречься?
Орвин не слушал эту отборную ересь. Все его мысли заняло напряженное ожидание второго подхода.
– Если ты окажешься глух к ее увещеванием, с этим ничего не поделаешь. Тогда завтра утром тебя выведут отсюда и сбросят в ритуальную чашу. Все те ощущения, что ты сейчас испробовал, станут настоящими. Будешь тонуть, и никто уже не спросит, желаешь ли ты это прекратить.
Наверно, это должно было его напугать.
– Неплохой исход, меня устраивает, – хрипло сказал Орвин.
– Ты хорошо подумал?
Он промолчал, и урод зачерпнул еще воды.
Орвин старался держать себя в руках, но все равно вздрогнул и рванулся, когда его дернули назад за волосы, и мокрая ткань упала на лицо. А потом вода полилась вновь.
В какой-то момент он потерялся во времени. Не мог даже предположить, сколько прошло, сколько подходов. Это перестало иметь значение. Мир сузился до рамок собственной головы, в которой не могло удержаться больше одной мысли. Орвин понял, что больше ничего не сможет сделать, а значит, хоть так…
Он обмяк, повис на цепях, боль в разорванных запястьях прошила тело острой волной, и разум прояснился.
– Эй! Эй, ты!
Урод бил его по щекам, голова моталась, и Орвин подумал, что его сейчас вывернет. Но, к счастью, обошлось. Он не фокусировал взгляд, лишь тянул воздух короткими резкими вдохами.
– Этого еще не хватало… Сходи за госпожой! Нужно еще зелья.
Лязгнуло, механизм пришел в движение, и натяжение цепей ослабело. Орвин рухнул на колени, потом завалился набок. Сначала он почти не чувствовал рук и ног, но понимал, что если собраться, все равно сможет как-то двигаться. Раз надо – тело должно работать. Он всегда умел себя заставить.
Урод не был совсем глупым. Раздался звон, сухой шорох, и бедра коснулся раскаленный прут. Плотная повязка и исчерченная шрамами от усмирения плоти, огрубевшая кожа дали Орвину лишнее мгновение, а потом боль прошила каждую клеточку тела, прокатилась вдоль позвоночника, оставляя ощущение, будто волосы на затылке встали дыбом. Он должен был орать и дергаться, пытаясь прекратить это, но он позволил себе лишь слабо застонать, не шелохнуться. Нужно выглядеть слабым. Урод наступил, вминая подошву в ожог, туша тлеющую ткань штанов. Орвин не пытался сопротивляться.
– Слабоват оказался, – подытожил палач, не добившись больше ничего.
А потом присел на корточки над поверженной жертвой, наклонился проверить пульс.
Урод не был глупым, но не был он и таким умным как тот колдун, что заранее разгадал его уловку и разминулся с лезвием кинжала.
Орвин рывком опрокинул его на пол, накинул цепь на шею и дернул. Урод успел лишь раз коротко вскрикнуть, когда он подмял его под себя и закрутил цепь вокруг горла. А еще он ударил, но поздно. Орвин покачнулся, получив оплеуху, но кандалы были на его запястьях, и лишь впивались в свежие раны – он теперь не мог ни отпустить жертву, привязанную к нему его же цепью, ни ослабить хватку, сколько бы ударов не получал. Урод пытался дергаться, лупил в лицо, желая достать по глазам, хрипел и дергался, но наконец-то обмяк и затих. Чтобы не вышло осечки, Орвин взял его за голову и повернул резко, до хруста.
– Не помогла великая мать, ну надо же, – пробормотал он. 
“Где-то здесь второй, он пошел за ведьмой”.
Орвин осмотрел оковы. Кандалы запирались на ключ, а вот цепи крепились так, что при должных усилиях, можно было вытащить крюки из проушин. Со стороны выглядело просто. Но сил хватило с трудом – он долго возился, заставляя двигаться непослушные пальцы.
Послышались быстрые шаги. Он уже не успевал оттащить тело, лишь сам с трудом поднялся на ноги, попятился, выискивая взглядом, чем бы вооружиться. Голова раскалывалась, он едва понимал, что делать. Взял из ниши со светильником железный прут, которым еще недавно ему прижгли ногу, и встал к стене у двери, так, чтобы не было видно снаружи.
Шаги раздавались уже совсем рядом. Кто-то вот-вот должен был зайти. Орвин замахнулся прутом.
– Стой!
Голос женский, ведьма.
– Эй! – окликнул мужчина. Тон голоса удивленный и испуганный одновременно. Значит, увидел тело.
Еще пара быстрых шагов, готовых сорваться на бег, резкий шорох.
– Недоумок! Подохнуть захотел?! – воскликнула ведьма.
– Там Некс!.. 
Но она уже не слушала, позвала:
– Эй, парень! Спрятался, да? Зря ты так, очень зря.
Орвин и сам это знал. Без оружия, без оберегов, способных хоть как-то прикрыть от колдовства. И действие зелья иссякло, вернув ноющую боль. Он уже не повоюет, сил не хватит. Его орб уничтожен, Пламя не поможет. Все, что у него есть – он сам.
– Я сейчас войду, герой, – усмехнулась ведьма. – И все закончится.
– Заходи, – прохрипел Орвин, крепче сжимая прут.