Невозможное возможно

Дорогие читатели!

От всего сердца рада представить вам свою первую книгу — «Невозможное возможно». Это не просто история, а частичка моей души, воплощённая в словах и образах.

Я вложила в этих героев свои мысли, мечты и переживания — и очень надеюсь, что они станут вам близки, найдут отклик в вашем сердце и, быть может, даже станут добрыми знакомыми, с которыми не захочется расставаться. Пусть их путь, полный испытаний и открытий, увлечёт вас и подарит те самые волшебные мгновения, ради которых мы и любим книги.

Эту книгу я посвящаю своему папе. Он обожал фэнтези и умел видеть магию в самых обычных вещах. Его поддержка и вера в меня были безграничны. К сожалению, он никогда не сможет прочесть эти строки, но я знаю: где бы он ни был, он бы гордился. И эта история — мой способ сказать ему «спасибо».

Пусть страницы этой книги подарят вам вдохновение и напомнят: невозможное — возможно.

С теплом и благодарностью, ваша Стасия

Проснулась я от того, что кто‑то очень рьяно толкал меня в спину. «Люся», — подумала я. У моей кошки было прямо негласное правило: ложиться у стеночки, упираясь в неё, и спинкой выталкивать меня с кровати.

Не открывая глаз, я протянула руку за спину и, как всегда, похлопала кошку по бокам, чтобы она прекратила свои деяния. Сон снился такой сладкий — тёплый, солнечный, будто я гуляла по летнему лугу, а вокруг звенели кузнечики и пахло свежескошенной травой…

Но тут средь сладкой дымки сна до меня донеслись слова:

— Чего тулишься? Места, что ли мало?

Я замерла.

«Это не Люся».

Выпучив глаза, я заорала. Так, как может орать человек, который живёт один в однушке со своей кошкой Люсей. Ну, а как мы знаем, кошки на человеческом языке не разговаривают.

Отскочив на пару метров от кровати — и с удивлением отметив, что странно много свободного места и я не упёрлась в шкаф, — я попыталась в кромешной темноте разглядеть, кто со мной заговорил. Одновременно нащупывала стол, чтобы схватить что‑нибудь потяжелее для хоть какой‑то защиты.

— Чего орёшь? И не спится тебе в такую ночь? — пробурчал кто‑то из кровати.

— Ты кто?! — Я старалась говорить чётко, не заикаясь.

— Вообще ополоумела со страху? Я твой фамильяр!

— Какой ещё, к чёрту, фамильяр?! Что ты делаешь в моей кровати? Нет, не так: что ты делаешь у меня дома?!

— Ну успокойся, лапонька. Вспоминай: ты — Ева, будущая жена графа… Кхе‑хе… Теперь уже не будущая и не жена — после того, что произошло накануне… Кхе‑хе.

— Кого жена?! СТОПППППП! А что произошло накануне?! — Я силилась вспомнить, что же было вчера вечером, но ни одна картинка не всплывала. — Да что же это такое!

Фамильяр подождал, видимо, давая мне осознать происходящее, а потом сонно протянул:

- Поспи. Все образумится. Будем верить в лучшее. Что все разберутся и тебя не казнят. А сейчас лучше по…

— Как казнят?! За что?! — У меня вырвался крик, которого даже я не ожидала. — У нас в Российской Федерации казнь отменена! И вообще, что нужно сделать такого, чтобы тебя казнили?!

— Вообще, от страха умом тронулась, какие‑то небылицы говоришь. Ну успокойся, миленькая. - продолжал бормотать кто-то.

Я металась из стороны в сторону, пытаясь вспомнить, кто я и за что меня можно казнить. На ум ничего не приходило. Я — среднестатистический гражданин своей страны, живу, не нарушая законов… Но где‑то и что‑то точно пошло не так.

«Так. Отставить панику, Лена. Мы со всем справимся. Нужно успокоиться и взять себя в руки», — мысленно приказала я.

И тут меня ошарашила идея.

Я медленно повернулась к кровати, где всё ещё сидел фамильяр — неясный силуэт в полумраке.

— Послушай… А где Люся? Моя кошка? Она… она тоже здесь?

Фамильяр издал странный звук — то ли хмыкнул, то ли фыркнул.

— Кошка? Какая кошка? Ты о чём?

— О моей Люсе! — Я почувствовала, как к горлу подступает ком. — Она всегда спит со мной. Всегда. Если её нет… значит… «Я не дома. - додумала я мысленно. -  А где я тогда?» - задала я вопрос себе же.

Вокруг тишина. Только моё дыхание, рваное и громкое, да едва уловимый шорох за стеной.

— Так, — сказала я, сжимая кулаки. — Давай по порядку. Кто ты? Где я? И что, чёрт возьми, вчера произошло?

Фамильяр, вздохнул, словно готовился к долгому разговору. Но не успел и слова сказать, как меня осенило:

— Я сплю!!! Точно! Это просто странный сон, сейчас я проснусь, и этот бред развеется. Так, а ну‑ка брысь с моей кровати, нужно снова уснуть!

— Хотелось бы. Но если это тебе поможет прийти в себя — то пожалуйста, — раздался невозмутимый голос.

Набравшись смелости, я сделала несколько шагов к кровати, пытаясь её нащупать. Нащупав нечто, отдалённо напоминающее деревянную лавку, я удивилась: «И приснится же такое!»

Изучая в темноте своё «ложе», я всё больше и больше впадала в шок. Это нечто было трудно назвать кроватью. Деревянная лавка, устлана то ли с сеном, то ли с соломой, которая прикрытая какими‑то тряпками. Единственное мягкое и тёплое, что было на ней, — мой фамильяр.

Я попыталась улечься, но сама себе удивлялась: как я могла спать на этом в таком блаженном сне? «Сон — не иначе!»

Закрыла глаза, всячески пытаясь найти местечко поудобнее, чтобы уснуть, но сон во сне не приходил.

«Нужно провести анализ происходящего, — подумала я. — Может, всплывут какие‑нибудь факты, о которых я забыла в стрессе. Я где‑то читала, что такое бывает при очень сильном потрясении».

Итак, кто я?

Я — Елена Метелкина. 23 года. Живу в Светлоярске — уютном таком городке, где все друг друга знают, но не настолько, чтобы лезть в чужие дела (и это прекрасно!).

Моё королевство — однокомнатная квартира, доставшаяся после смерти родителей. Ничего шикарного, но своё. И главное — здесь царит Люся. Моя кошка. Величественная, как египетская богиня, и такая же снисходительная к человеческим слабостям. Она точно знает: это не я её кормлю, а она меня терпит. Иногда снисходит до того, чтобы потерпеть мои объятия — но только если сама в настроении. В общем, типичный кошачий диктатор.

Сейчас я тружусь в отделе бухгалтерского учёта в фирме «Кристалл» — это такая маленькая частная контора по доставке воды. Да‑да, той самой, что льётся из кулеров и спасает офисных работников от обезвоживания.

На работу устроилась недавно, так что пока могу с гордостью заявить: врагов не завела. Это, знаете ли, достижение! Коллеги в основном тихие, мирные люди, которые больше боятся ошибок в отчётах, чем офисных интриг. Моя задача — сводить дебет с кредитом так, чтобы они не переругались в процессе. Иногда кажется, что цифры — как дети в детском саду: чуть оставишь без присмотра — и уже кто‑то, кого‑то обидел.

До «Кристалла» моя трудовая биография напоминала калейдоскоп: продавец в магазине кормов (теперь я знаю всё о диетических кормах для кошек с чувствительным пищеварением — спасибо Люсе, она мой главный критик); курьер по доставке цветов (здесь я научилась улыбаться даже тем, кто явно не рад получать букет от тайного поклонника — а таких было немало).

Ни с кем не конфликтовала — просто не люблю драмы. Если можно решить вопрос мирно, зачем устраивать шоу?

Про свою внешность я бы сказала так: обычная. Нет, серьёзно — если бы проводили конкурс «Кто больше похож на тень в углу», я бы точно прошла в финал.

А вот моя лучшая подруга Вика — полная противоположность. Когда она идёт по улице, даже голуби забывают, что они птицы, и замирают с открытым клювом. Мужчины сворачивают шеи, женщины оглядываются с восхищением (или лёгкой завистью — это уж как повезёт). Вика — это фейерверк, праздник, взрыв красок.

Я же… ну, скажем так: пыталась соответствовать. Покупала модные вещи, экспериментировала с макияжем. Но в итоге поняла: роковая женщина из меня так себе. Точнее, я‑то себя к ним относила, а они меня — относили обратно.

В итоге я смирилась: моя суперсила — не в яркой внешности, а в умении оставаться незаметной, когда это нужно. Например, в переполненном автобусе я могу превратиться в невидимку за доли секунды — проверено многократно!

Мой день обычно выглядит так: Утро: подъём под недовольное мурлыканье Люси, которая считает, что завтрак ей должны подать в 5:00 утра, а не в 7:30. Работа: цифры, отчёты, периодические попытки вспомнить, куда я положила тот самый документ (обычно он находится в самом очевидном месте — прямо перед носом). Вечер: возвращение домой, где Люся встречает меня взглядом, полным укоризны («Где ты была? Я чуть не умерла от голода!»), и уютный вечер с книгой или сериалом.

Иногда выбираюсь с Викой в кафе — тогда она блистает, а я тихо радуюсь за неё и попиваю чай, слушая её истории о новых поклонниках.

В общем, жизнь у меня спокойная, размеренная. Никаких драм, никаких громких скандалов. Просто день за днём — и это, знаете, совсем неплохо.

Пока я витала в облаках, реальность напомнила о себе: голос фамильяра неожиданно прорезал тишину прямо возле моего уха, заставив меня вздрогнуть.

— Ты не переживай! Совет следователей обязательно разберется…

— Ну да, ну да, — пробормотала я, вспоминая последний сериал, в котором следователи, походу, вообще не знали, чем должны заниматься: пьянки, гулянки и любоффф, куда ж без неё, а дела раскрывала собака. — М‑да. Так дело не пойдёт. Нужно точно знать, что произошло, почему я здесь и в чём меня обвиняют.

То, что я не во сне, я уже осознала — несколько раз ущипнув себя. Да и картинка сна не менялась уже довольно долгое время.

— Ты прости меня, — начала я, поглаживая зверька по шёрстке. — Тут такое… Не мог… — замялась я, не зная точного пола фамильяра, хотя, понимая, что общаемся мы на равных. — …могла бы ты не рассказать поподробнее, что произошло? Я ничего практически не помню. Ну а лучше расскажи сначала: Кто я? Кто ты? Где мы? И как сюда попали?

Пыталась я выудить хоть какую‑то информацию, ещё не подозревая, что выясненное подвергнет меня в шок.

Я — Анфидия. Фамильяр графини Евы Ратмировой. И да, я та самая, что знает пути — не надо мне об этом напоминать.

Откуда я взялась? Никто не в курсе. А вот Ева — эта наивная девчонка с огромными глазами — увидела меня на подоконнике. Мокрая, потрёпанная, с красными глазами, будто из самой преисподней вылезла. И что бы вы думали? Не завизжала, не побежала за метлой. Протянула руку и пролепетала: «Ты останешься со мной?»

Ха. Как будто я могла отказаться. Хотя тогда она ещё не понимала, с кем связалась. Не знала, что я — её фамильяр, что наша связь — это не случайность, а неизбежность. Но сердце у неё работало лучше, чем голова: имя‑то она мне выбрала с первого захода — Анфидия. «Та, что знает пути». Ну ладно, надо признать, угадала.

С тех пор я таскаюсь за ней, как тень. Её личный страж, если угодно. Не то чтобы я рвалась в эту роль, но… кто‑то же должен присматривать за этой мечтательницей.

Я появлялась в нужный момент — когда в коридоре шептались злые языки, когда за дверью поджидала ловушка, когда душа Евы готова была сломаться под тяжестью обстоятельств. Мой писк — тихое предупреждение. Моё присутствие — немая поддержка. Я уводила её от опасностей, находила выход там, где другие видели лишь тупик.

Да, фамильяры выбирают хозяев не абы как. Мы чуем ту самую искру. В Еве она горит — пусть сама она этого не видит. Её доброта — не слабость, а упрямая стойкость. Её молчание — не покорность, а сосредоточенность. А её магический потенциал… ну, скажем так: когда он проснётся, мало никому не покажется.

Знаю, что ей больно. Знаю, как её ранят эти сплетни, предательство, ощущение, что весь мир против неё. Но знаете что? В ней есть сила. Настоящая. Способная перевернуть всё вверх дном. Она в себя не верит — а я верю. Потому что я — Анфидия. Та, что знает пути. И я протащу её через эту тьму, даже если придётся тащить за шкирку.

Когда она гладит мою шёрстку или бормочет что‑то благодарное — чувствую, как наша связь крепнет. Не какой‑то там союз человека и животного. Нет. Это связь двух… ладно, пусть будет «душ». Идём одной дорогой.

И да, я не оставлю её. Даже не надейтесь. Это уже не выбор — это судьба. Или обязанность. Или… чёрт его знает, что это. Но я здесь. И никуда не денусь.

Услышав рассказ Анфидии, я отчётливо представила, какой была Ева Ратмирова. Перед глазами вставала картина: девушка в выцветшем платье с некогда изящной вышивкой, стоящая у окна в полутёмной комнате старого особняка.

Ева — девушка из обедневшего графского рода, живущая под опекой сестры матери — женщины, одержимой балами и роскошью. Тётушка Аглая Львовна, прозванная в свете «Блеском без содержания», всё ещё пыталась поддерживать видимость былого величия: раз в месяц устраивала крохотные приёмы, на которых подавали разбавленное вино и жалкие остатки былой роскоши — пару старинных тарелок с фамильным гербом да подсвечник, чудом уцелевший от распродажи.

После гибели семьи всё наследство растаяло, словно дым от праздничных фейерверков. Сначала ушли фамильные драгоценности — их «временно закладывали», чтобы оплатить очередной бал. Потом — картины старых мастеров, заменённые дешёвыми копиями. Наконец, и земли начали уходить с молотка: сперва дальние угодья, затем родовая усадьба… Остались лишь стены ветшающего дома да пара слуг, которых не хватило средств уволить.

Но Ева, подобно цветку между каменных плит, оставалась тихой, упрямой и живучей. Она сама штопала свои платья, аккуратно подновляя вышивку, сама помогала на кухне, когда экономка хворала, сама читала сказки соседским детям — просто потому, что те улыбались, слушая её мягкий голос.

Её доброта не показная — она просто заботится о других без ожидания похвалы.

Судьба не щадила Еву. В пятнадцать лет она потеряла родителей в дорожной катастрофе, в восемнадцать лишилась последнего фамильного кольца, в двадцать ей объявили, что она обещана в жёны графу Святославу Корвину — как последний шанс спасти имя рода. Говорили, что граф, известный своей расчётливостью и холодным нравом, видел в этом браке лишь возможность приумножить владения за счёт последних земель Ратмировых.

Но накануне свадьбы, когда уже были разосланы приглашения и в зале установили арку из белых роз, по городу поползли грязные слухи. Кто‑то пустил молву, будто Ева тайно встречается с конюхом. Слова расползлись, как плесень по сырому хлебу: их шептали за веерами, записывали в дневниках, пересказывали с новыми «подробностями». Граф, и без того не пылавший страстью, ухватился за клевету как за повод избежать брака — и теперь грозит ей казнью за «осквернение будущего союза».

Новость о скандале тётушка Аглая Львовна восприняла с воодушевлением — наконец‑то в её тусклой жизни появилось что‑то, достойное обсуждения за чаем с соседками. Узнав о слухах, она открестилась от племянницы с такой скоростью, что едва не сбила с ног лакея, спеша к письменному столу — сочинять письма с объяснениями.

— Дорогой граф Корвин, — выводила она витиеватые строки, обмакивая перо в чернила, — я сама в ужасе от этой истории! Воспитанная в лучших традициях, я не могу допустить, чтобы имя Ратмировых было запятнано связью с… э‑э‑э… девицей сомнительного поведения. Уверяю вас, я немедленно отрекусь от неё официально!

В доме начались стремительные перемены: портрет родителей Евы, висевший в гостиной, «случайно» упал и разбился; упоминания о племяннице исчезли из семейных альбомов; а сама Ева обнаружила, что её имя больше не звучит за обеденным столом — будто её и не существовало.

На этом Анфидия закончила свой рассказ, и я поняла, что терять время никак нельзя. Защитить себя смогу только я, никто даже пальцем не пошевелит, чтобы хоть как- помочь бедной обедневшей графине. Высмеять, еще больше унизить – за милую душу, а вот помочь – однозначно нет. Радует, что я не простолюдинка, имею какой-то статус.  Значит можно поговорить с графом на равных, ну а если нет, то расскажу ему правду, что вышла ошибочка - я не Ева. Я оказалась в ее теле каким-то неизвестным мне способом и казнить меня не за что.  Решено, нужно поговорить с графом!

Подойдя к решеткам камеры, я заорала, что есть мощи:

- Уважаемые! Мне нужно срочно к графу! У меня для него есть ценная информация!

- Чего разоралась? Спи- донеслось до меня откуда-то из глубин коридора - Все утром. Вообще девка с ума сошла, - продолжалось ворчание, - хотя сама виновата, нечего было…эххх- послышался тяжелый вздох.

Не поняла это вздор сочувствия или разочарования?

- Уважаемый?! У меня для графа ОЧЕНЬ ценная информация - повторила я, прям выделив, что информация очень нужна и ждется графом и днем, и ночью. – Не сообщите, сами потом пожалеете – добавила я немного жёстче.

Наступила тишина, стражник скорее всего взвешивал решение, сообщать ли графу об информации в столь ранее утро или дождаться назначенного для общения время.

- Уважаемый? – уже тише проговорила я, не веря в затею.

- Погодь…. Сейчас доложу. – ответил стражник.

Шарпающими шагами он прошел по коридору, зажигая по дороге факелы. Я так понимаю это был единственный свет в этом подземелье, по-другому его не назовешь.

До слуха донёсся треск горящего дерева, а на веках заплясали багровые отблески. Благодаря свету от факела можно было лучше рассмотреть мое место заточения. Итак, что мы имеем - камера без окон, свет — только от факелов за железной решёткой двери. У стены — одинокая деревянная лавка с тряпками и соломой, в углу — ведро. Всё такое примитивное, безжизненное, что сердце сжалось от отчаяния. Это место словно кричало: «Ты в ловушке».

Что-то зашевелилось у моих ног.

- Ну что там??? Пошел? —спросил мой фамильяр. Опустила глаза чтобы рассмотреть чудо, данное мне природой, надеясь в облике фамильяра увидеть какую-то необыкновенную зверушку о которых я читала в книгах. Но рядом с моей ногой сидела крыса. Крыса, товарищи!

Признаюсь, Анфидия была не обычной крысой — в её маленьких чёрных глазах светился недюжинный ум. Шерсть — тёмно‑серая, с серебристым отливом на спине, будто припорошенная лунной пылью. Усы длинные и чуткие, постоянно подрагивали, улавливая малейшие изменения в воздухе. Ушки — крупные, подвижные, как локаторы. Маленькая симпатичная крыска.

 Пока я рассматривала Анфидию, вернулся стражник — высокий, сутулый мужчина в потрёпанной кольчуге и с факелом в руке. Пламя дрожало, отбрасывая на стены пляшущие тени, и в этом неровном свете его лицо казалось высеченным из камня.

— Следуй за мной, — хрипло бросил он. — Твоему зверьку придётся остаться здесь.

Анфидия метнула на меня тревожный взгляд — красные глаза сверкнули в полутьме. Я сжала её крошечную лапку, шепнула: «Жди» — и шагнула к решётке, которая с противным скрежетом отворилась.

Ступени под ногами были выбиты временем и сотнями ног, когда‑то спускавшихся сюда в цепях. Воздух пропитан сыростью, запахом плесени и чего‑то кислого — то ли прокисшей еды, то ли отчаяния. Каменные стены, покрытые пятнами мха, сжимались вокруг, будто хотели задушить.

Факел стражника бросал свет на ржавые кольца, вмурованные в стены, на следы от цепей, протёртые в камне. Где‑то вдали капала вода — монотонно, безжалостно, отсчитывая мгновения. Эхо наших шагов множилось, превращаясь в шёпот призраков: «Не вернёшься… не вернёшься…»

Узкие бойницы высоко над головой пропускали лишь клочья серого неба. В одном месте я заметила выцарапанные на стене имена и даты — кто‑то пытался оставить память о себе, прежде чем тьма поглотит его окончательно.

Мы поднялись по узкой винтовой лестнице, миновали тяжёлую дубовую дверь с железными скобами — и оказались в замке графа Святослава Корвина. Разница была разительной: вместо сырости и тьмы — сухой, чуть пряный воздух, пахнущий воском, полированным деревом и тонкими благовониями.

Коридоры замка поражали своим убранством — не кричащей роскошью, а сдержанной элегантностью, наверное, по последней моде. Высокие потолки украшали лепные медальоны с геометрическим орнаментом, стены облицованы панелями из светлого дуба с тонкой резьбой. Под ногами лежал длинный ковёр с неброским узором в приглушённых тонах — тёмно‑синий фон с серебристыми линиями, образующими строгие ромбы.

Вдоль стен стояли изящные консольные столики с мраморными столешницами, на них — бронзовые канделябры с незажжёнными свечами и небольшие вазы с сухоцветами. На стенах висели не пышные гобелены, а строгие пейзажи в лаконичных чёрных рамах, выполненные в сдержанной цветовой гамме.

Большие окна с витражными вставками пропускали мягкий рассеянный свет. По обе стороны от них располагались ниши с античными бюстами — не показная коллекция, а продуманный элемент декора. Вдалеке слышались приглушённые звуки жизни замка: шаги слуг, звон посуды, редкие голоса — всё это создавало ощущение упорядоченного, размеренного быта.

Мы миновали парадную лестницу с перилами из полированного ореха, украшенными едва заметной инкрустацией. По бокам стояли высокие напольные часы с бронзовыми фигурами, мерно отсчитывающие время. Стражник свернул в боковой коридор — более узкий и тихий, предназначенный, видимо, для служебного пользования.

Здесь декор был ещё более сдержанным: стены окрашены в тёплый бежевый оттенок, на полу — паркет «ёлочкой» из тёмного дерева. Несколько дверей с табличками на латыни вели в различные помещения: библиотеку, архив, оружейную.

У массивной двери из мореного дуба мой провожатый остановился.

— Жди, — коротко бросил он и постучал условным стуком: два коротких, один длинный.

Дверь бесшумно отворилась, за ней виднелся короткий проход и ещё одна дверь — та самая, ведущая в кабинет графа.

Комната оказалась просторной и светлой — большие окна с витражными стёклами пропускали много света. Интерьер выполнен в том же стиле, что и остальная часть замка: элегантно, без излишеств.

Стены отделаны деревянными панелями с ненавязчивой резьбой. Вдоль одной стены — книжные шкафы из тёмного дуба со стеклянными дверцами, за которыми виднелись корешки фолиантов в кожаных переплётах. Над массивным письменным столом из красного дерева висел портрет самого графа в молодости — строгий взгляд, безупречная осанка.

На столе — минимум предметов: чернильница из оникса, стопка бумаг, печать с фамильным гербом, песочные часы. Рядом — удобное кресло с высокой спинкой, обитое тёмно‑зелёной кожей. В углу — камин с мраморной полкой, на ней несколько бронзовых статуэток и часы с маятником.

У окна стоял сам граф Святослав Корвин. Когда он медленно обернулся, я на мгновение забыла, зачем пришла сюда, — дыхание перехватило, мысли смешались.

Высокий, статный мужчина с горделивой осанкой. Белоснежная рубашка, небрежно расстёгнутая у ворота, подчёркивала смуглую кожу и линию шеи. Чёрные волосы слегка растрёпаны — будто он только что провёл по ним рукой в раздумье, — и несколько прядей небрежно падали на лоб, подчёркивая резкость скул и геометрию лица. В нём было что‑то хищное и в то же время, завораживающее: каждый жест — выверен, каждый поворот головы — как у человека, привыкшего, что мир подстраивается под него.

Когда он наконец поднял веки, взгляд его манящих глаз — тёмный, бархатный, с искрой пробуждающегося интереса — будто обволакивал теплом. В этом взгляде читалась сила, опыт и тот неуловимый шарм, перед которым не могли устоять ни дамы, ни соперники. Он смотрел так, словно видел насквозь, словно уже знал всё, что я собиралась сказать, — и находил это одновременно забавным и незначительным.

Но едва его взгляд скользнул по моей потрёпанной одежде, по следам усталости и тревоги на лице, выражение изменилось. Граф посуровел, и в глубине его глаз теперь читались не теплота, а жалость — холодная, почти оскорбительная, смешанная с едва заметным пренебрежением.

Я застыла с открытым ртом, внезапно остро ощутив свою уязвимость: грязная юбка, сбившийся пояс, дрожащие пальцы, судорожно сжимающие край плаща. В сравнении с ним — безупречным, уверенным, излучающим власть — я казалась себе жалкой и нелепой.

Граф, глядя на меня, усмехнулся и слегка приподнял бровь. Его голос прозвучал ровно, почти лениво, но в нём сквозила сталь:

— Ты что‑то хотела мне рассказать?

Вопрос прозвучал не как приглашение к диалогу, а как снисходительное позволение заговорить. И в этот миг я поняла: чтобы добиться от него хоть капли внимания, мне придётся не просто говорить — придётся его заинтересовать.

- Я пришла узнать, на каком основании вы держите меня в темнице и собираетесь казнить? — промямлила я, с трудом сглатывая слюну: губы и горло в одночасье пересохли, во рту стало горько, как от пепла.

Граф резко обернулся. Его лицо мгновенно стало чернее грозовой тучи, брови сошлись над переносицей, а ноздри расширились в сдерживаемом гневе. Он сделал шаг ко мне — так близко, что я почувствовала запах лаванды от его тела и едва уловимый аромат дорогого табака.

— Да как ты смеешь?! — голос графа прозвучал низко и раскатисто, словно отдалённый гром. Он сжал кулаки, костяшки побелели. — Для этого ты требовала встречи? Ты… — он сделал паузу, смерив меня презрительным взглядом с головы до ног, — падшая девка, которая поставила пятно на мою репутацию!

Он отступил на шаг, провёл рукой по волосам, пытаясь взять себя в руки, но ярость всё равно прорывалась в каждом слове:

— Ты думаешь, я позволю какой‑то девке, чьё имя уже ничего не значит, опорочить род Корвиных? Нет! Это пятно можно смыть только кровью — твоей кровью!

Его глаза сверкали яростью, а пальцы непроизвольно сжимались и разжимались, будто ему хотелось схватить меня за плечи и встряхнуть как следует. На мгновение в комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь учащённым биением моего сердца.

Я отступила на шаг, упёрлась спиной в холодную стену кабинета. Ноги дрожали, но я заставила себя поднять взгляд и посмотреть ему в глаза:

— Но ведь вы даже не выслушали меня… — голос дрогнул, но я продолжила, собрав остатки смелости. — Я не делала того, в чём меня обвиняют. Это клевета, граф. Чистая, бесстыдная клевета.

Граф усмехнулся — холодно, без тени веселья. Его губы изогнулись в жёсткой усмешке, а в глазах по‑прежнему читалась непримиримая решимость.

— Клевета? — переспросил он, и в его голосе прозвучала ядовитая насмешка. — Ты думаешь, мне нужны доказательства? В свете уже все всё знают. Репутация — хрупкая вещь. И если её не защитить сейчас, завтра от моего имени останется лишь эхо.

Я попыталась что‑то возразить графу, но вдруг двери резко распахнулись с громким стуком — и в кабинет вплыла девушка неземной красоты.

Она двигалась с нарочитой грацией, будто на сцене: тонкий стан, затянутый в платье из серебристо‑голубого шёлка, длинные светлые волосы струились по плечам и спине, ловя отблески света от канделябров. Черты лица — идеальные: высокие скулы, пухлые губы, большие глаза цвета морской волны. Но при всей этой красоте в ней было что‑то отталкивающее, неприятное — словно за ангельской внешностью скрывалась иная суть. Про таких говорят: «овечка в волчьей шкуре».

Граф резко обернулся на звук. Его лицо на мгновение исказилось досадой, но он тут же взял себя в руки и натянуто улыбнулся.

— Милый, ну, где ты? — пропела девушка, игнорируя моё присутствие. Её голос был мелодичным, почти музыкальным, но в интонациях сквозила властность. — Я уже заждалась тебя. Мы же собирались на прогулку в сад, помнишь? Ты обещал показать мне новые розы…

Она подошла ближе, небрежно скользнув по мне взглядом — холодным, оценивающим, с ноткой презрения, — и взяла графа под руку, прижавшись к нему всем телом. Пальцы с длинными, безукоризненно ухоженными ногтями слегка сжали его рукав, словно напоминая: «Ты мой».

Я невольно отступила на шаг, чувствуя себя ещё более неуместно в этом роскошном кабинете, в своём потрёпанном платье, рядом с этой блистательной парой.

Граф слегка напрягся, но не отстранился. Вместо этого он бросил на меня короткий, раздражённый взгляд — мол, «можешь убираться» — и повернулся к девушке:

— Да, конечно, Лиана, — произнёс он уже мягче, почти ласково. — Сейчас, дай мне минуту…

Девушка прямо со страниц любовных романов, и имя такое Лиана — такая прям «ох и ах»: безупречная причёска, томный взгляд, шёлковое платье, подчёркивающее каждый изгиб. «Так, Лена, бери себя в руки, — мысленно одёрнула я себя, — иначе твоя книга будет короткой. Точнее, так и не начавшейся».

Что‑то щёлкнуло в голове. Ну правильно — лучшее спасение — это нападение.

— Стоп, стоп, стоп! — начала я, вдохнув полной грудью свежего воздуха, который, казалось, наполнил меня решимостью. — Я правильно понимаю, что меня хотят казнить за измену? Что я нечиста? — Мой голос зазвучал увереннее, громче, эхом отражаясь от стен кабинета. — А вы, граф, чисты? Хранили верность до брачной ночи? Или эта ваша… — я запнулась, подбирая нужное слово, — девица, — я кивнула в сторону ошеломлённой красавицы, — чиста? Не порочит вашу честь?

Девушка, только что взявшая со стола поднесённый чай и сделавшая глоток, от услышанного резко выплюнула напиток обратно — прямо на своё безупречное платье. Брызги разлетелись по сторонам, несколько капель попали на мраморный пол, оставив тёмные пятна.

Она застыла с открытым ртом, глаза расширились от шока, щёки залились краской — то ли от гнева, то ли от смущения. Её идеальная маска треснула, обнажая растерянность.

Граф резко обернулся ко мне. На мгновение в его взгляде мелькнуло удивление, почти восхищение дерзостью, но тут же сменилось холодной яростью. Он выпрямился во весь рост, и атмосфера в комнате снова накалилась.

— Как ты смеешь… — начал он низким, угрожающим тоном.

Но я не дала ему закончить:

— Смею, граф. Потому что, если уж судить по чести, давайте судить всех. Вы обвиняете меня в том, чего не видели. Но и я не видела, чтобы вы хранили целомудрие. Где доказательства? Где свидетели? Или ваш суд — это просто способ избавиться от неудобной невесты, чтобы заменить её вот этой… — я снова кивнула в сторону Лианы, которая всё ещё пыталась прийти в себя, — сияющей красавицей, готовой занять моё место?

Лиана наконец опомнилась. Она резко поставила чашку на стол — та звонко стукнулась о блюдце — и прошипела:

- Да как ты смеешь так со мной говорить, нищенка?! Ты даже не достойна стоять в одном помещении с графом!

— Зато я достойна правды, — ответила я, глядя ей прямо в глаза. — И справедливости. Или у вас в замке только одна правда — та, что выгодна вам?

Граф молча переводил взгляд с меня на Лиану и обратно. В его глазах читалась борьба: гнев боролся с любопытством, привычка к безоговорочному послушанию — с неожиданной логикой моих слов.

Тишина повисла в кабинете, густая и тяжёлая, как грозовая туча перед бурей. Я стояла, выпрямившись, с поднятой головой, чувствуя, как внутри разгорается огонёк надежды: возможно, впервые за долгое время я не жертва — я противник.

Лиана хотела, что‑то ещё завизжать, но граф остановил её, приподняв руку — резко, властно, без слов давая понять: «Молчи». Его взгляд на мгновение задержался на ней с немым укором, затем переместился ко мне. В этом взгляде читалось что‑то новое — не просто гнев, а интерес, словно я внезапно стала для него загадкой, которую захотелось разгадать.

Окончательно набравшись наглости — или смелости, или, может, с окончательно «поехавшей кукухой», — я выпрямилась во весь рост и заявила:

— Так вот. Пока идёт ваше расследование — а я надеюсь, что оно идёт, — попрошу предоставить мне покои на время его проведения. Покои, достойные графини, которой вы собирались меня сделать. И надеюсь, расследование будет честным и справедливым.

Я произнесла это твёрдо, чётко, почти чеканя слова. Голос не дрожал — хотя внутри всё тряслось, как осенний лист на ветру.

Закончив, я развернулась и быстрым шагом направилась к двери. У самых дверей притормозила, не оборачиваясь, и крикнула через плечо:

— Когда подготовят покои, сообщите. Я подожду в гостиной… И да, приведите моего фамильяра.

С этими словами я вышла и плотно закрыла за собой дверь. Припала к ней спиной, прижалась затылком к прохладному дереву и наконец выдохнула — долго, прерывисто, с дрожью.

Меня поглотил ураган эмоций: страх, ликование, неверие, что я только что это сказала, и — самое главное — робкая, ещё несмелая надежда. Получилось?

В голове пронеслось: «Это конец!» — но не как приговор, а как начало чего‑то нового. Будто я переступила невидимую черту, за которой уже нельзя отступить. Теперь либо победа, либо…

Но я запретила себе думать о «либо». Вместо этого выпрямилась, поправила сбившийся рукав платья и решительно направилась по коридору в сторону гостиной. Шаги звучали уверенно, спина — прямая, взгляд — вперёд. Пусть видят: я не сломлена.

Где‑то в глубине души зашевелилась мысль: «Анфидия, сейчас ты мне очень нужна». Я улыбнулась краешком губ. Моя маленькая спутница точно знает, что делать дальше. Главное — чтобы её поскорее привели.

Разбудил меня чуть слышный стук в двери. Сон слетел мгновенно — привычка с юности: если стучат до рассвета, жди неприятностей.

Я встал, накинул халат и подошёл к двери. Приоткрыв, увидел стражника из темницы — тот мялся на месте, переступал с ноги на ногу, явно не решаясь заговорить. В тусклом свете коридорных свечей лицо его казалось серым, измученным.

— Ваша светлость, прошу прощения… — начал он, опустив глаза. — Тут… девица из темницы. Говорит, у неё важная информация. Мне она отказалась что‑либо докладывать.

Я сдержал вздох. Надо же — я вообще про неё забыл. Эта невеста, навязанная роднёй, эта Ева Ратмирова… Сплетни, слухи, позорный разрыв — всё это отошло на второй план, стоило Лиане появиться в моём замке.

— Приводи, — отчеканил я, захлопывая дверь.

Пока стражник шёл за ней, я наскоро принял душ, смывая остатки сна. Холодная вода немного прояснила мысли.

Ева Ратмирова… О её существовании я узнал совсем недавно — когда на пороге моего дома появилась высокомерная мадам Аглая Львовна.

Она‑то и сообщила, что между моими родителями и родителями Евы было заключено соглашение: один из сыновей рода Корвин обязательно должен жениться на одной из дочерей рода Ратмировых. «Дружеский союз», — с приторной улыбкой пояснила тётушка.

— Почему не пришли с этим письмом к моему старшему брату? — скептически спросил я.

Жениться на непонятной девице я не планировал. Да и вообще жениться — тоже.

Я — маг огня, со скрытым талантом, о котором никто не знает: я могу не просто видеть ауру людей, а полностью её считывать. Этот тайный дар помог мне продвинуться в Совет королевства и занять пост одного из семи советников.

Но именно этот дар — моя главная обуза.

Каждый день я вижу то, что скрыто от других: ложь за вежливыми улыбками, зависть за комплиментами, предательство за клятвами верности. Ауры советников переливаются тёмными оттенками — от болотного до чернильно‑чёрного. Они играют в благородство, но их сущности пропитаны корыстью.

Почему я не хотел жениться?

Не из‑за страха перед обязательствами. Не из‑за неприязни к женщинам. Причина глубже. Жена — это уязвимость. Её можно похитить, шантажировать, заставить раскрыть тайны. Даже самая верная супруга под пытками или ментальным воздействием выдаст то, что я скрываю.

Тётушка невесты замялась, на ходу придумывая оправдание:

— Так… соглашение только недавно нашли. Вот сразу к вам и поспешили, так как брат Ваш давно женат.

Приняв из её рук бумагу, я пообещал во всём разобраться и сообщить о своем решении. Распрощавшись с Аглаей Львовной, я остался с двояким ощущением: вроде и правду говорит, но что‑то точно недоговаривает. Одно я понял однозначно: заботится она не о племяннице, а преследует собственные цели.

Придя в кабинет, я вызвал одного из помощников — Карла — и поручил ему узнать как можно больше о семействе будущей жены. Записка была подлинной: я сразу распознал почерк родителей, подпись матушки с сердечком в конце…

Прошло уже пять лет, как их не стало.

Мама заболела. Каких лекарей мы ни вызывали — все разводили руками. Магия утекала из неё, отбирая и жизнь. Часто после использования магического резерва маги оставались жить, но без магии. Тяжело, конечно, но нет ничего дороже жизни. А тут… магия уходила — и жизнь вместе с ней.

Отец не пережил утраты любимой. Его сердце просто остановилось через год после её смерти.

То, что мои родители любили друг друга, не вызывало сомнений. Я остался без родных…

Да, у меня был старший брат. Но отношения между нами всегда оставались натянутыми. Его угнетало, что он — старший, а дар огня достался мне. Я не понимал его: у него был магический потенциал бытовика, а он им пренебрегал. После смерти родителей я отказался от имущества в его пользу. Имея должность советника, я сам обеспечил себя всем необходимым.

Замок я получил после подписания выгодного для нашего королевства соглашения — об объединении двух королевств в нашу пользу. Окружающие земли выкупал частями. Моя жизнь была спокойной и размеренной…

Ева…

Узнав про «измену», Совет поднялся на бунт: члены Совета должны были показывать пример благородства и крепких семейных уз.

Ирония в том, что каждый из советников имел не одну любовницу, а на светских балах все изображали верных семьянинов. Их ауры, однако, говорили иное: за вежливыми улыбками скрывались хищные намерения, готовность разорвать соперника при первой возможности.

То, что Ева не хотела выходить за меня — было понятно сразу. Её можно понять: мнение обо мне в свете было не самое лестное. Да и я не горел желанием жениться. Узнав о Еве, исполняя волю родителей я планировал обручиться — и отправить её поближе к городу, купив небольшой дом. Все девушки королевства бредили балами и выходами в свет, думаю и Ева, как молодая девушка была не исключением, а я был отшельником. Каждый светский выход для меня — каторга.

Опять же из‑за дара я видел: за лживыми приветствиями и улыбками скрываются совсем иные намерения.

Когда в столицу дошёл слух об «измене» моей невесты, гул поднялся неимоверный. Все жаждали шоу — казни. Словно стервятники, кружили вокруг, ожидая крови.

Я же планировал иное: использовать иллюзию казни, а саму девушку отправить подальше, сменив имя. Пусть живёт тихо, без оглядки на мой род и на сплетни света.

В дверь постучали, сообщая о прибытии пленницы.

«Проклятие… Как я мог забыть, что отправил её туда ещё несколько дней назад?» — мысленно выругался я, ощутив острый укол вины. С приездом Лианы я словно выпал из реальности: её смех, её взгляды, её ненавязчивые прикосновения — всё это отвлекло меня от дел, от обязанностей, от… судьбы одной девушки, которая сейчас стояла на пороге моего кабинета.

Двери медленно распахнулись.

В комнату вошла Ева.

Она была в том же платье, в котором её забирала стража — правда уже местами порванное, с пятнами грязи и засохшей крови. Ткань обвисла на худых плечах, подчёркивая измождённость. Но даже в этом убогом наряде в ней оставалась какая‑то необъяснимая стать.

Единственное, чего не было рядом с ней, — её фамильяра.

При воспоминании о той маленькой крысе у меня невольно сжалось сердце.

Я отчётливо вспомнил сцену ареста.

Когда четверо стражников окружили Еву во дворе замка, фамильяр — крошечная серая тень — метнулся вперёд. Он не убежал, не спрятался за хозяйку. Напротив — встал перед ней, растопырив лапки, выгнув спину, ощетинившись так, что казался вдвое больше. Его писк превратился в низкое шипение, почти змеиное, а глаза — две чёрные бусинки — горели неистовой решимостью.

Один из стражников, не сдержав усмешки, протянул руку:

— Да что эта тварь может…

Фамильяр рванулся вперёд — молниеносно, яростно. Его острые зубы впились в кожу стражника. Тот вскрикнул, отдёрнул руку — на перчатке расцвела капля крови.

Остальные стражники замерли на мгновение, а затем бросились на зверька.

Он не сдавался.

Прыгал, кусался, царапался, издавая пронзительные крики, похожие на боевой клич. Один из мужчин попытался схватить его — фамильяр увернулся, куснул за палец, затем метнулся к сапогу другого стражника и вцепился в шнуровку.

— Убей его! — рявкнул старший из стражи.

Но прежде, чем кто‑то успел нанести удар, Ева закричала:

— Не трогайте его! Я пойду с вами!

Её голос дрожал, но звучал твёрдо. Она опустилась на колени, протянула руки к фамильяру. Зверёк, тяжело дыша, прижался к её ладони, будто искал защиты.

— Всё хорошо, Анфидия, — прошептала она, поглаживая дрожащую спинку. — Я не позволю им тебя тронуть.

Стражники заколебались.

— Если вы оставите её в покое, я пойду без сопротивления, — повторила Ева, поднимаясь. — Обещайте.

После короткого молчания старший стражник кивнул. Фамильяра не тронули — его забрали вместе с хозяйкой, но держали отдельно, опасаясь новой вспышки ярости.

Тогда просканировав ауру Евы, я удивился - она была прозрачной — ни живая, ни мёртвая, как будто это была не живая девушка, а материя.

И вот теперь Ева стояла передо мной — без своего маленького защитника, без поддержки, без малейшей надежды, казалось бы.

Взглянув на неё, я немного опешил.

Она была неестественно худой. Проклятие, её вообще кормили? Как я мог упустить это из виду? Синяки под глазами говорили об отсутствии сна, о бессонных ночах, наполненных страхом и отчаянием. Кожа — бледная, почти прозрачная, вены просвечивали, как тонкие голубые нити.

Но девчонка держалась гордо.

Даже сейчас, в моём кабинете, перед лицом гнева и осуждения, она не опустила головы. Только руки выдавали волнение: то сжимали, то разжимали край платья, будто искали опору в ткани.

— Ты что‑то хотела мне рассказать? — спросил я, удивившись собственному голосу — грубому, осипшему, словно я давно не говорил вслух.

— Я пришла узнать, на каком основании вы держите меня в темнице и собираетесь казнить? — произнесла она тихо, но твёрдо. В её голосе не было дрожи — только холодная решимость.

Я резко выпрямился в кресле, чувствуя, как внутри закипает гнев.

— Да как ты смеешь?! Для этого ты требовала встречи? Ты… падшая девка, которая поставила пятно на мою репутацию! Ты думаешь, я позволю какой‑то девке, чьё имя уже ничего не значит, опорочить род Корвиных? Нет! Это пятно можно смыть только кровью — твоей кровью!

Её глаза не опустились. Не дрогнули. Только на мгновение в них вспыхнула боль — и тут же исчезла, сменившись холодной ясностью.

— Но ведь вы даже не выслушали меня… — голос её звучал ровно, чуть подрагивая. — Я не делала того, в чём меня обвиняют. Это клевета, граф. Чистая, бесстыдная клевета.

Я усмехнулся, и в этом смешке не было ни капли веселья. «В нашем королевстве и за меньшее казнят» - подумал я.

— Клевета? Ты думаешь, мне нужны доказательства? В свете уже все всё знают. Репутация — хрупкая вещь. И если её не защитить сейчас, завтра от моего имени останется лишь эхо.

Я замолчал, но не потому, что исчерпал аргументы. Потому что вдруг почувствовал странное притяжение к её ауре.

Невольно я сосредоточился, активируя свой дар — способность видеть и считывать ауры. Обычно они одноцветны, лишь меняют оттенок в зависимости от эмоций: голубая — честность, алая — влюблённость, тёмная, от болотного до чёрного — ложь или злой умысел, с тягучим горьким послевкусием.

Но аура Евы…

Я замер.

Она переливалась всеми цветами радуги — не просто переливалась, а была сама как радуга. Не статичная, не ограниченная одним оттенком, а живая, пульсирующая, меняющаяся с каждым её вдохом. В ней сплетались нежность и сила, страх и отвага, боль и надежда — всё одновременно.

А самое поразительное — послевкусие. Не горечь, не яд, а… весна. Свежесть пробуждения, тепло солнца, запах цветущих лугов. Что‑то настолько чистое, что на мгновение я потерял дар речи.

Признаюсь, я впал в ступор.

Такого я не видел никогда. Ни у кого.

И это заставило меня задуматься: а так ли она виновата? Или всё, что я знаю о ней, — лишь чья‑то умелая ложь?

В комнату влетела Лиана, пропев с приторной нежностью:

— Милый, ну, где ты? Я уже заждалась тебя. Мы же собирались на прогулку в сад, помнишь? Ты обещал показать мне новые розы…

Её появление разорвало напряжённую тишину, как нож — тонкий шёлк. Платье серебристо-голубоватого оттенка, благоухание духов, лёгкая улыбка — всё это должно было ослепить, отвлечь, переключить внимание на неё, любимую, единственную.

Взгляд Евы изменился в одночасье. В нём вспыхнуло что‑то резкое, почти хищное — не страх, не растерянность, а холодная, расчётливая ярость. И то, что она произнесла дальше, просто не входило ни в какие рамки дозволенности в нашем обществе:

— Стоп, стоп, стоп! Я правильно понимаю, что меня хотят казнить за измену? Что я нечиста? А вы, граф, чисты? Хранили верность до брачной ночи? Или эта ваша… — она запнулась, подбирая слово, — девица, — кивнула в сторону Лианы, — чиста? Не порочит вашу честь?

Я впал в ступор.

Хотелось одновременно и рассмеяться — от абсурдности ситуации, и разозлиться — на её дерзость, на эту внезапную атаку, на то, как она поставила меня в тупик одним лишь вопросом. В голове метались мысли: «Кто она такая, чтобы судить меня? Откуда в ней эта смелость?»

Но вместо этого я что‑то отвечал на автомате — короткие, резкие фразы, пытаясь одновременно утихомирить крики Лианы, которая, наконец, очнулась от шока:

— Да как ты смеешь?! — взвизгнула она, её лицо исказилось от гнева. — Ты даже не достойна стоять в одном помещении с графом!

— Зато я достойна правды, — парировала Ева, не оборачиваясь. — И справедливости. Или у вас в замке только одна правда — та, что выгодна вам?

Я поднял руку, останавливая Лиану. Она замолчала, но глаза её горели негодованием.

— Так вот, — продолжил уверенный голос Евы, — пока идёт ваше расследование, — она сделала паузу, подчёркивая каждое слово, — попрошу предоставить мне покои на время его проведения. Покои, достойные графини, которой я являюсь. И надеюсь, расследование будет честным и справедливым.

Она произнесла это так, будто не просила — требовала. И в её тоне не было ни тени сомнения: она знала, что имеет право.

Закончив, она развернулась и быстрым шагом направилась к двери. У самых дверей притормозила, не оборачиваясь, и крикнула через плечо:

— Когда подготовят покои, сообщите. Я подожду в гостиной… И да, приведите моего фамильяра.

С этими словами она вышла, плотно закрыв за собой дверь.

Я стоял, глядя на закрытую дверь, и думал: «Как я раньше не рассмотрел в ней такую силу?»

Она — как стальной стержень. Хрупкая снаружи, но несгибаемая внутри. В ней не было показной бравады, не было истеричной дерзости — только холодная, трезвая уверенность человека, который знает: он прав.

Перевёл взгляд на Лиану. Она стояла, приоткрыв рот, будто рыба, выброшенная на берег. Её лицо, ещё минуту назад сияющее от самодовольства, теперь выражало лишь растерянность и гнев. Она открывала и закрывала рот, но не могла произнести ни слова — ни оправдания, ни обвинения, ни даже обычного кокетливого замечания.

— Ты… ты позволишь ей так уйти? — наконец выдохнула она, переводя на меня взгляд, полный негодования.

Я не ответил.

«Кто ты, Ева Ратмирова?» — подумал я.

И впервые за долгое время мне захотелось узнать ответ.

Придя в гостиную, я присела возле чайного столика. Странное ощущение — за мной не шёл стражник. Это победа или провал? Граф ведь мог отдать распоряжение казнить меня прямо сейчас — за дерзость, за непокорность, за то, что перечила ему при Лиане.

Я немного поникла, опустив взгляд на свои сжатые в кулаки ладони. Всё должно было пойти не так. Мы должны были прийти к единому мнению, спокойно обсудить ситуацию, найти выход… Но этот индюк — простите, граф — не давал мне даже слова вставить! А эта профурсетка…

«Ты смотри какая леди! — мысленно фыркала я. — Спит с моим женихом, ещё и рот открывает в мою сторону. Вообще обнаглела…»

«Моим женихом, ага… — тут же одёрнула себя. — Лена, очнись! Женишок — и голову с плеч… клац — и был таков».

Но он, конечно, красавец. Вспомнились слова Вики, когда она видела красивого мужчину: «Я б ему дала». Я невольно усмехнулась, но тут же подавила улыбку — не время.

Сзади раздались шаги. Я выпрямилась как струна. Если и принимать поражение, то только с высоко поднятой головой.

— Ваш кофе, госпожа, — пролепетала девушка в униформе и тут же удалилась.

«Служанка», — отметила я про себя.

На столике передо мной стояла малюсенькая чашечка с кофе и блюдце с какими‑то сладостями. Бррр… Не люблю кофе. Если и пила, то мой вариант сложно было назвать кофе: огромная кружка кипятка, на кончике ножа — кофе, три ложечки сахара и молоко. Вика называла это помоями, а я обожала. Особенно если добавить пышки или шоколадное печенье…

Ммм… Желудок сжало спазмом. Я вдруг осознала, а как давно Ева вообще ела. К кофе я не притронулась, а вот сладости ела с радостью — одну за другой, пока никто не видит. Теперь неизвестно, когда я смогу поесть и смогу ли вообще.

— Кхе‑кхе, — раздался голос за спиной.

Я медленно обернулась. Ну всё… Сейчас прозвучит приговор.

— Граф Корвин просил провести вас до ваших покоев, если вы закончили… Пройдёмте.

Я выдохнула — почти незаметно, но внутри всё разом отпустило. Не казнь. Пока не казнь.

— Конечно, пройдёмте, — сказала я, поднимаясь.

Перед тем как последовать за слугой, я незаметно забрала последний кусочек сладости — для Анфидии. Думаю, крыса, как и я, голодала.

Пока мы шли по длинным коридорам замка, я пыталась собраться с мыслями. Что это — временное перемирие или настоящая передышка? Граф явно был ошарашен моей выходкой. Но что дальше?

Слуга остановился у массивной двери, украшенной резными узорами.

— Ваши покои, госпожа.

Он открыл дверь, и я вошла.

Комната оказалась просторной, светлой — с большим окном, выходящим в сад. Кровать под балдахином, письменный стол, кресло у камина… Всё выглядело так, будто здесь ждали настоящую госпожу, а не заключённую.

Я подошла к окну. Внизу — аккуратно подстриженные кусты, клумбы с цветами, извилистые дорожки. Красота. Но за этой красотой — стены замка, стража, решётка, которую я пока не вижу, но чувствую.

Села в кресло, положила руки на колени. Теперь главное — не потерять бдительность. Лена, ты выжила. Ты получила шанс. Не упусти его.

В дверь тихо постучали.

— Госпожа, ваши вещи, — послышался голос служанки, - и завтрак.

Когда служанка вышла, я подошла к тележке. Среди вещей — платье из тонкого шёлка, нижнее бельё, расчёска, мыло с ароматом лаванды… Но главное — расставленные тарелочки с едой. Живот предательски заурчал.

На блюде — аппетитная яичница с беконом, хрустящим по краям; свежий салат из помидоров, огурцов и зелени, сбрызнутый лимонным соком; булочка, посыпанная кунжутом, от которой поднимался лёгкий пар; и чашка фруктового чая с дольками апельсина и веточками мяты. Аромат наполнил комнату, пробуждая забытое ощущение домашнего уюта.

«Так, еду пока не буду есть, — твёрдо решила я. — Дождусь Анфидию. Нужно привести себя в порядок… и наконец‑то познакомиться с новой собой — Евой Ратмировой».

Я обошла комнату, осматривая убранство: массивная ванна на львиных лапах, кувшины с горячей и холодной водой, пушистые полотенца. Всё продумано до мелочей — словно граф заранее знал, что мне понадобится.

«Подарки? Или очередной ход в его игре?» — мелькнула мысль. Но сейчас это не имело значения. Я хотела смыть с себя запах темницы, грязь и страх последних дней.

Раздевшись, я наполнила ванну тёплой водой, добавила душистое мыло. Пар поднялся облаком, окутывая комнату мягким, успокаивающим ароматом лаванды. Опустившись в воду, я закрыла глаза и на мгновение позволила себе просто быть.

Тёплые струи ласкали кожу, смывая напряжение. Я провела рукой по волосам — длинным, вьющимся, каштанового цвета, теперь мокрым и тяжёлым. В памяти всплыл образ: я — не Лена, а Ева. Невысокая, стройная, с большими бирюзовыми глазами, которые в свете лучей утреннего солнца казались почти магическими.

«Кто ты, Ева Ратмирова?» — спросила я себя, глядя на отражение в зеркале, висящем над раковиной.

Поднявшись из ванны, я вытерлась мягким полотенцем, накинула халат и подошла к зеркалу.

Лицо — бледное, но думаю уже посвежее, чем после темницы. Синяки под глазами стали менее заметными после отдыха и тёплой воды. Волосы, высохнув, завились в мягкие волны, обрамляя лицо. Бирюзовые глаза — глубокие, как море, — смотрели на меня с вызовом и надеждой.

«Ты сильнее, чем думаешь», — прошептала я, касаясь пальцами своего отражения.

Затем подошла к тележке, выбрала расчёску и начала аккуратно распутывать волосы. Каждое движение было медленным, почти ритуальным — будто я заново знакомилась с собой, с этим телом, с этой жизнью.

Закончив, я надела нижнее бельё и шёлковое платье. Ткань приятно облегала кожу, лёгкая, как дыхание. Я покрутилась перед зеркалом — непривычно, но красиво.

В дверь тихо постучали.

— Госпожа, — послышался голос служанки. — Ваша крыса… Она ждёт у дверей.

— Анфидия! — я вскочила, едва не опрокинув тележку. — Пропустите её!

Дверь открылась, и в комнату ворвалась маленькая серая тень. Анфидия метнулась ко мне, взлетела по рукаву и устроилась на плече, дрожа от волнения.

— Что произошло, рассказывай скорее! Тебя обидели? — не унималась она.

— Давай поедим, а потом я все тебе расскажу в подробностях. Ты голодна? — я улыбнулась, доставая из тарелки кусочек бекона. — Вот, держи.

Она схватила еду, уселась на столе и начала есть, время от времени поглядывая на меня, будто проверяя — всё ли в порядке.

— Все хорошо, — прошептала я, поглаживая её мягкую шёрстку. — Жуй. Я все сейчас расскажу.

Анфидия пискнула, будто соглашаясь, и продолжила трапезу.

А я снова посмотрела в зеркало.

Ева Ратмирова.

Не жертва. Не пленница.

Девушка, которая будет бороться.

Наевшись вдоволь, мы перешли на кровать. Я присела на подушки, а Анфидия, сытая и довольная, развалилась пузиком вверх, вытянув лапки в блаженной неге.

— Хорошо! — потянула она, сладко потянувшись, а потом перевернулась на бок и уставилась на меня своими чёрными бусинками‑глазками. — Ну всё, не томи, рассказывай!

Я начала пересказывать события утра, стараясь вспомнить каждую деталь: как меня привели к графу, как он кричал, как влетела Лиана… Голос то дрожал от волнения, то срывался на язвительные интонации, когда я воспроизводила особенно пафосные реплики.

Анфидия слушала, не пропуская ни слова. Её ушки подрагивали, а носик то и дело шевелился, будто она пыталась уловить не только звуки, но и запахи моих переживаний.

— А ты? — перебивала она, едва я делала паузу. — А он? Так и сказал? Ну‑ка повтори, как именно?

— Да, именно так! — смеясь, подтверждала я. — Представляешь, он аж покраснел, когда я спросила про его верность!

— Ой, я не могу! Держите меня семеро! — Анфидия вскочила на все четыре лапки, изображая, как Лиана могла вытаращить глаза. Она крутилась, приседала, закатывала глазки — настолько точно пародировала, что я не выдержала и залилась смехом.

Мы хохотали до слёз, до колик в животе, до того, что я упала на спину, хватая воздух. В эти мгновения всё исчезло: темница, угроза казни, надменный граф и его ветреная пассия. Остались только мы — как две подруги, обсуждающие вчерашний вечер, будто это не жизнь висит на волоске, а просто забавный случай в баре.

Когда смех понемногу стих, мы обе развалились на кровати, глядя в потолок и блаженно улыбаясь. Анфидия положила голову на мою ладонь, а я нежно погладила её мягкую шёрстку.

Тишина окутала нас, тёплая и уютная, как плед в холодный вечер. В этой тишине я вдруг осознала: даже в самой тёмной ночи есть место для смеха, для дружбы, для надежды.

— Мы справимся, — прошептала я, глядя на свою маленькую защитницу. — Обязательно справимся. И никак иначе.

Анфидия пискнула, будто говоря: «Конечно, справимся. Я с тобой».

Я закрыла глаза, вдыхая аромат лаванды, оставшийся после ванны. Где‑то вдалеке слышался шум замка, но здесь, в этой комнате, было тихо и спокойно. Впервые за долгое время я почувствовала: я не одна. У меня есть союзник, есть сила внутри, есть план.

И есть время — пока ещё есть.

Завтра будет новый день. И мы встретим его вместе.

 Проснувшись ближе к вечеру, я всё ещё смотрела в резной потолок. Его причудливые узоры словно дразнили меня, складываясь в хаотичные образы — то ли карты путей к спасению, то ли мрачные предзнаменования.

«Конечно, хорошо, что мы отсрочку казни‑то сделали, — мысленно рассуждала я, — но саму‑то казнь не отменили. Нужно разработать план, идти к цели… А к какой, собственно, цели идти?»

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неумолимый. Я перевернулась на бок, подтянула колени к груди, словно пытаясь укрыться от собственных мыслей.

М‑да… Ну хотя бы: во‑первых — чтобы не казнили, а во‑вторых — что мне делать в этом мире? Здесь я совсем чужая… Может, и казнь — не самый плохой вариант? И после неё я вернусь домой? А что дома… По кому я скучаю? По кошке и подруге Вике. Она бы, конечно, не распускала нюни и жару всем дала…

«Если мы пытаемся выжить вдвоем, то нужно рассказать Анфидии, кто я… И что „Евы“ я не чувствую. А будет она потом мне помогать или откажется?»

Мысли крутились в голове, как листья в осеннем вихре: ни одна из идей не складывалась в чёткий план. Эмоции сменялись молниеносно — страх, отчаяние, робкая надежда, снова страх…

Это ненашутку встревожило Анфидию.

— Ты в порядке? — чуть слышно спросила она, подползая ближе.

Я в своих раздумьях даже не заметила, когда она проснулась и побежала изучать выделенные нам апартаменты.

— Это я пытаюсь придумать план… — замялась я. — И не очень выходит.

Я села на кровати, обхватив колени руками, и посмотрела на свою маленькую союзницу. Её чёрные глазки‑бусинки внимательно изучали меня, словно пытались прочесть все потаённые мысли.

— Ну так всё просто! — бодро заявила крыска, намывая лапкой ухо.

— Как просто?! А чего ж мы в темнице сидели? — удивилась я.

— Так тебе и слова не дали сказать! За рученьки да поволокли в темницу, — фыркнула Анфидия. — А я что? Меня ж кроме тебя никто и не слышит.

— Во дела… — я провела рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями. — Так и как же нам доказать мою невиновность?

— Так лекаря нужно позвать! Он‑то и скажет, что ты чиста. Делов‑то!

— А если всё так просто, чего ж расследование с этого‑то не начали? — с сомнением покачала я головой.

Анфидия вздохнула, как взрослый, умудрённый жизнью человек:

— Так кому нужно это расследование? Кто будет заморачиваться, защищая сироту? Твоя „измена“, — она скривилась на этом слове, — мёд в уши знати. А казнь — так подавно, представление!

— Фу… — я невольно передёрнула плечами.

— Предлагаю поговорить с графом, пригласить лекаря и предложить: коль чиста — в честь морального ущерба пусть выделит нам домик поближе к королевству—чуть подумав, — и содержание. Тебе ж всё‑таки в люди идти‑то надо… замуж выходить. Домой возвращаться не вариант: Аглая — тётка твоя — жизни тебе не даст. Да и подсунет какого‑то старика.

— Как старика?! Я же невеста графа! — воскликнула я.

Крыса закатила глаза с таким выражением, будто говорила: «Ну ты и наивная!»

— Тебе ещё не хватило? Иль в графа влюбилась? — спросила она прямо.

«Да», — очень хотелось сказать Анфидии. Он — идеал мужчины: красив, статен, уверен в себе. При одном взгляде на него у меня только слюни не капают. Но нужна ли я ему? Захочет ли быть со мной? Если он так жесток был с магиней Евой, то меня — попаданку — он даже и не взглянет…

— Нет, — неуверенно ответила я, отводя взгляд.

— Вот и славненько, вот и прелесненько! — оживилась Анфидия.

— Только есть одно „но“, — я вздохнула, глядя в окно, где за решёткой виднелся кусочек сада. — Я не хочу быть ближе к центру королевства. Хочу подальше — в какой‑нибудь деревеньке, где поменьше грязи и слухов.

— Ты что?! А замужество?

— Женихи есть везде! — я снова вздохнула, понимая, что замуж пока совсем не собираюсь.

В комнате повисла тишина. Анфидия задумчиво почесала за ухом, а я вновь уставилась в потолок, пытаясь найти в его узорах ответы на свои вопросы.

«Что дальше? — думала я. — Как выжить в этом чужом мире, сохранив себя? Как не потерять надежду, когда вокруг одни враги?»

Словно почувствовав мои сомнения, Анфидия подползла ближе и тихонько пискнула:

— Мы справимся. Вместе.

Собравшись с мыслями и приведя себя в надлежащий вид — поправив платье, пригладив волосы, глубоко вдохнув, чтобы унять дрожь в руках, — я направилась к двери. Сердце колотилось, где‑то в горле, но я твёрдо решила: нельзя показывать слабость. Ни сейчас. Ни перед кем.

Распахнув дверь, я тут же наткнулась на стражу. Два молчаливых силуэта в тёмных доспехах. Один даже не повернул головы — просто произнёс глухо:

— Не положено.

Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. «Спокойно. Дыши. Ты не в темнице. Пока не в темнице».

— Доложите, что я хочу переговорить с графом, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, властно — как и положено графине. Но в последний момент сдержала рвущийся наружу резкий тон и чуть тише, почти шёпотом добавила: — Пожалуйста.

Стражник ничего не ответил. Лишь коротко кивнул и, прикрыв за мной дверь.

Я осталась одна.

Тишина комнаты давила. Роскошь — тяжёлые бархатные портьеры, резная мебель, пушистый ковёр — вдруг показалась насмешкой. Да, не сырая темница. Да, есть кровать с шёлковым покрывалом, ванна с ароматной водой, платья из тонкого полотна… Но это всё та же клетка. Только более комфортная.

«Ты пленница. И пока что — без прав».

Не зная, что делать, я начала расхаживать по комнате. Шаг — разворот. Шаг — разворот. Ковёр заглушал звук шагов, но в голове они отдавались гулко, как удары молота: «Что дальше? Что дальше? Что дальше?»

— Не мельтеши, — раздался тихий голос Анфидии. Она сидела на краю кровати, наблюдая за мной с выражением почти человеческого раздражения. — У меня уже голова кружится. Сейчас доложат графу, и варианта два: нас проведут к нему — или нет.

Я остановилась, обхватила себя руками.

— А если нет?

— Тогда будем действовать по‑другому, — фыркнула она. — Но пока — жди. И не сходи с ума раньше времени.

«Жди».

Это слово эхом отозвалось внутри. Жди. Жди решения. Жди милости. Жди казни.

Я подошла к окну. Решётка. За ней — сад, залитый вечерними лучами солнца. Кусты роз, аккуратные дорожки, вдали — силуэт стражника. Свобода так близко — и так недосягаема.

— Он не может просто оставить меня здесь, — прошептала я. — Я — невеста. Пусть формальная, но всё же…

— «Невеста» — это слово. А ты — человек. И пока ты не заявишь о себе, тебя будут держать за вещь, — резко ответила Анфидия. — Так что хватит ходить кругами. Сядь. Дыши. И думай.

Я опустилась в кресло. Руки дрожали.

«О чём думать? Я не знаю этого мира. Не знаю его правил. Не знаю, кто друг, а кто враг. Даже… даже сама не знаю, кто я теперь.»

Анфидия подползла ближе, встала на задние лапки, уперевшись передними в моё колено. Её чёрные глазки смотрели прямо в душу.

—Ева, ты — сильная. Ты — не сдалась. И ты не одна.

От этих слов внутри что‑то дрогнуло. Не тепло. Не уверенность. Но — искра. Маленькая, но упрямая.

«Я не одна».

Я закрыла глаза, сделала глубокий вдох. Потом ещё один.

«Хорошо. Ждать. Но не бездействовать. Думать. Планировать. Бороться».

В коридоре послышались шаги. Я резко выпрямилась.

«Вот и ответ. Сейчас узнаем: вариант „да“ или вариант „нет“».

В дверь постучали.

— Ваше высочество хочет вас видеть. Пройдёмте, — произнёс стражник, приоткрывая дверь.

Я замерла на мгновение, потом бросила взгляд на Анфидию. Та уже сидела у меня на плече, гордо выпрямив усы.

— Ну что, в бой? — шепнула я.

— В бой! — пискнула она, чуть поёрзав, чтобы удобнее устроиться.

Мы вышли в коридор. Два стражника по бокам — молчаливые, как статуи. Я шла, стараясь держать спину прямо, но внутри всё сжималось: «А если он снова начнёт кричать? А если сразу прикажет вести на плаху?»

Анфидия, будто почувствовав мои мысли, тихонько шепнула:

— Не переживай! Я тут. Если что — цапну его за палец.

Я едва сдержала смех.

— Ты же не всерьёз?

— Абсолютно всерьёз. У меня зубы острые. Проверяла на сапоге одного особенно наглого стражника.

Теперь я всё‑таки фыркнула, и тут же прикрыла рот рукой. Стражники покосились, но промолчали.

Коридор тянулся бесконечно. Высокие своды, портреты предков графа — все с такими серьёзными лицами, будто знали, что я вот‑вот устрою тут маленький переворот.

— Думаешь, он нас выслушает? — тихо спросила я у Анфидии.

— А куда он денется? Ты же не просто так сюда пришла. Ты — невеста. Графиня. Почти… ну, в общем, почти всё.

— Почти — не считается, — вздохнула я.

— Зато звучит красиво!

Я улыбнулась. С ней даже в этой мрачной обстановке становилось легче.

Наконец мы остановились перед массивными дверьми. Стражник постучал, дождался ответа и распахнул их.

— Госпожа Ева Ратмирова, — объявил он.

Я шагнула вперёд.

Граф сидел за массивным столом, заваленным бумагами. Увидев меня, приподнял бровь.

— Здравствуйте, граф Корвин. Я бы хотела поговорить переговорить с вами. Вы не против? — начала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

Он откинулся в кресле, скрестил руки.

— Я не против. Надеюсь, вы не пришли устраивать очередной бунт?

Я чуть не рассмеялась.

— Бунт? Ваше сиятельство, это слишком громко. Я всего лишь пытаюсь выжить.

— И для этого нужно кричать на меня при свидетелях?

— Нет, — честно призналась я. — Но молчать, когда на меня вешают ярлык «падшей», я тоже не собиралась.

Граф нахмурился, но в глазах мелькнуло что‑то… не то раздражение, не то интерес.

Анфидия на моём плече шевельнулась.

— Скажи ему про лекаря! — шепнула она.

Я глубоко вдохнула.

— Я прошу разрешения пригласить лекаря. Пусть он подтвердит, что обвинения лживы.

Граф замер. Потом медленно произнёс:

— Лекаря? Вы думаете, это что‑то изменит?

— Конечно! — вмешалась Анфидия, забыв, что её не слышат.

Я кашлянула, пытаясь замаскировать её писк.

— Э‑э… я думаю, это важно. Для моей чести. И для вашего имени. Ведь если выяснится, что я невиновна, вы сможете восстановить справедливость.

Граф задумчиво постучал пальцами по столу.

— Вы… необычны, госпожа Ратмирова.

— Это комплимент? — не удержалась я.

Он усмехнулся.

— Возможно.

— Тогда примите и мой комплимент: вы неплохо держитесь под градом моих претензий.

На этот раз он рассмеялся — коротко, но искренне.

— Хорошо. Лекарь будет приглашён. Но… — он поднял палец, — если окажется, что вы лгали, последствия будут серьёзными.

— Если я лгала, — спокойно ответила я, — тогда я сама попрошу вас казнить меня. Но если нет…

— Что тогда?

Я выпрямилась.

— Тогда вы дадите мне свободу. И дом подальше от столицы. Где‑нибудь в тихой деревне. Без интриг. Без придворных. Без… — я покосилась на дверь, где маячил один из стражников, — лишних глаз.

Граф задумался. Потом кивнул.

— Договорились. Но пока — возвращайтесь в свои покои. И… — он чуть улыбнулся, — постарайтесь больше не шокировать мой двор.

— Постараюсь, — кивнула я. — Всего доброго, граф Корвин. Если что — вы знаете, где меня искать.

Когда мы вышли, Анфидия торжествующе взмахнула лапкой.

— Видела? Всё получилось! Теперь ждём лекаря, а потом — свобода!

— Или плаха, — добавила я.

— Ну, это уже детали! — отмахнулась крыса. — Главное — мы в игре. А в игре всегда есть шанс на победу.

И, несмотря на всё, я улыбнулась.

После разговора с графом меня вернули в отведённые покои. Служанка молча поставила на стол поднос с ужином — тушёная рыба с овощами, свежий хлеб, травяной чай — и так же молча удалилась. Я села за стол, но есть не хотелось. Внутри всё дрожало от смешанного чувства надежды и страха.

— Ну что, празднуем первую победу? — бодро пискнула Анфидия, забираясь на стул рядом со мной.

— Скорее, ничью, — вздохнула я, ковыряя вилкой рыбу. — Граф согласился на лекаря, но это ещё ничего не значит.

— Зато мы его разговорили! — не унималась крыса. — Он даже улыбнулся. Ты видела?

— Видела. Но улыбка графа Корвина — это как солнце за тучами: приятно, но непонятно, надолго ли.

Анфидия фыркнула, стянула кусочек хлеба и принялась его обнюхивать.

— Ладно, ешь давай, — скомандовала она. — Сил на завтра надо много. Лекарь, разбирательства, возможно, побег…

Я невольно рассмеялась:

— Побег? Ты серьёзно?

— А что? На всякий случай. Всегда надо иметь план «Б».

Несмотря на тревогу, я всё‑таки заставила себя поесть. Еда оказалась удивительно вкусной — видимо, граф не собирался морить меня голодом перед казнью. Или перед оправданием. Или перед чем‑то ещё.

Когда стемнело, я легла в постель, но сон не шёл. Мысли крутились, как белки в колесе: «А если лекарь соврёт? А если граф передумает? А если…»

Наконец, усталость взяла верх. Я провалилась в тяжёлую дремоту — и тут же оказалась в кошмаре.

Я стою на эшафоте. Вокруг толпа — лица размыты, но в их взглядах читается жадное ожидание. На помосте — палач в чёрном капюшоне, его топор блестит в лунном свете.

— Ева Ратмирова, признаёте ли вы свою вину? — звучит голос графа, холодный и бесстрастный.

— Нет! Я невиновна! — кричу я, но мой голос тонет в гуле толпы.

Палач поднимает топор. Я закрываю глаза…

И тут же просыпаюсь — в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем.

— Кошмары? — сонно пробормотала Анфидия, высовывая мордочку из‑под одеяла.

— Да… — я села, пытаясь отдышаться. — Один и тот же сон. Эшафот, топор, толпа.

— Это нервы, — деловито заявила крыса. — Завтра всё решится. И поверь мне, топор тебе не грозит.

Но сон больше не шёл. Я лежала, глядя в темноту, и мысленно репетировала завтрашние слова.

Солнце едва пробилось сквозь занавески, когда в дверь постучали.

— Госпожа Ратмирова, к вам лекарь. В сопровождении смотрителей, — сухо сообщил стражник.

«В сопровождении смотрителей» — значит, граф решил не оставлять это дело без присмотра. Чтобы всё было «честно», но под контролем.

Я быстро привела себя в порядок, расправила платье, глубоко вдохнула:

— Анфидия, ты готова?

— Как никогда! — пискнула она, забираясь в карман моего платья. — Если кто‑то будет врать, я его укушу.

В комнату вошли четверо: сам лекарь — седобородый старик с проницательными глазами, и трое смотрителей.

Лекарь поклонился:

— Госпожа, мне нужно провести осмотр. Это займёт несколько минут.

Смотрители встали полукругом, наблюдая. Один из них — тот, что с острым носом и бегающими глазками — не скрывал ехидной ухмылки.

— Надеюсь, результат вас не разочарует, — процедил он.

Я промолчала.

Осмотр прошёл быстро. Лекарь что‑то бормотал, записывал, кивал. Наконец, выпрямился и громко произнёс:

— По всем признакам, госпожа Ева Ратмирова чиста. Никаких следов нарушения целомудрия.

Наступила тишина.

Смотритель с острым носом поперхнулся:

— Вы… вы уверены?

Лекарь поднял бровь:

— Я лекарь уже тридцать лет. И никогда не ошибался.

Один из смотрителей бросил косой взгляд на меня, будто искал признаки обмана. Но я лишь спокойно смотрела на них, чувствуя, как внутри разливается странное спокойствие.

— Что ж… — протянул третий смотритель, самый старший, с седыми висками. — Это… неожиданно.

— Неожиданно, но факт, — твёрдо сказал лекарь. — Если у вас есть сомнения, могу повторить осмотр. Или пригласить коллегу для подтверждения.

Смотрители переглянулись. Очевидно, они рассчитывали на другой результат.

— Благодарю, лекарь, — я вежливо склонила голову. — Ваша честность достойна уважения.

Старик кивнул и, не проронив больше ни слова, вышел. Смотрители остались, но их былой уверенности как не бывало.

— Ну что ж, госпожа Ратмирова… — начал один из них, но я перебила:

— Теперь, когда моя честь восстановлена, я надеюсь, с меня снимут все обвинения?

Смотрители снова переглянулись, но возражать не стали. Видимо, у них не было другого выбора.

Как только они вышли, Анфидия высунулась из кармана:

— Ну вот! Всё прошло как по маслу. А ты боялась.

Я рассмеялась — на этот раз искренне.

— Боялась. Но теперь… теперь я верю, что всё будет хорошо.

И впервые за долгое время мне действительно показалось, что так и будет.

После того как лекарь огласил вердикт о моей невиновности, а смотрители с кисло‑кислыми лицами покинули мои покои, надзиратели ушли со своего охранного поста,  я почувствовала: сейчас или никогда.

— Анфидия, — тихо позвала я, оглядываясь на дверь. — Идём гулять. Пока нас снова не заперли.

Крыса, до того мирно дремавшая в складках платья, живо высунула мордочку:

— Куда? Куда идём?

— В сад. Дышать свободой.

Солнце стояло высоко, воздух дрожал от зноя и аромата роз. Я шла по гравиевой дорожке, прислушиваясь к пению птиц и плеску фонтана вдали. Каждый шаг дарил странное, почти забытое ощущение: я могу идти, куда хочу, могу остановиться, могу просто быть.

Анфидия время от времени высовывалась из кармана, озиралась и удовлетворённо пищала:

— Тут хорошо. И никто не орёт «арестовать!».

Я рассмеялась. Действительно, хорошо. Ни стражников у дверей, ни тяжёлых взглядов смотрителей, ни едких намёков. Только солнце, цветы и тишина.

Мы обошли сад по кругу, задержались у пруда с золотыми рыбками, потом присели на скамейку в тени старого дуба. Я закрыла глаза, вдыхая запах нагретой листвы.

— Знаешь, — сказала я Анфидии, — если бы можно было остановить время, я выбрала бы этот момент.

— А я бы выбрала момент, когда в саду спеют яблоки, — серьёзно ответила крыса. —Обожаю яблоки. Но и сейчас тоже неплохо.

Я снова рассмеялась и потрепала её по спинке.

Когда мы вернулись в мои комнаты, меня ждал сюрприз. У окна, нервно сжимая в руках вышитый платочек, стояла девушка лет восемнадцати — румяная, с большими карими глазами и тугой каштановой косой.

— Госпожа Ратмирова! — вскочила она, едва я вошла. — Меня зовут Лира. Я… я теперь ваша гувернантка.

— Гувернантка? — я приподняла бровь. — А зачем мне гувернантка?

— Граф распорядился, — робко улыбнулась она. — Чтобы вы… ну… не оставались без сопровождения. Так положено.

Её искренность обезоруживала. В глазах — ни тени высокомерия, только любопытство и желание угодить.

— Хорошо, — кивнула я. — Тогда давайте начнём с чая. Нам как раз принесли чай с малиновым вареньем. Вы любите малиновое варенье?

— Обожаю! — тут же расцвела она.

И понеслось.

Лира болтала без умолку — о своём доме в небольшом поместье на окраине графства, о трёх сёстрах (старшая вышла замуж, средняя учится в монастыре, младшая ещё бегает по лугам), о том, как мечтала попасть в столицу и увидеть настоящий дворцовый бал.

— А вы, госпожа? — вдруг спросила она. — Откуда вы родом?

Я на миг замешкалась, но тут же вспомнила то, что успела узнать от Анфидии.

— Мой род из северных земель, — спокойно ответила я. —Родители ушли рано, и меня воспитывала тётя. Она учила меня всему, что должна знать благородная дама.

— О, как грустно! — вздохнула Лира. — Но вы такая… спокойная, когда вокруг вас происходит столько всего. Как вам удаётся?

— Давай перейдем на «ты»?! Ну и я просто знаю: если волноваться по каждому поводу, не останется времени на малиновое варенье, — подмигнула я.

Она рассмеялась, и напряжение между нами растаяло окончательно.

Мы болтали ни о чём: о погоде, о том, какие цветы растут в саду, о том, что Лира умеет играть на лютне, а я — петь (правда, не очень хорошо). Время от времени я поглядывала в окно — на звёзды, на мерцающие огни города — и чувствовала, как напряжение последних дней медленно отпускает.

Лира, оставшаяся со мной на ужин, рассказывала забавные истории из детства: как однажды она спряталась в сундуке, чтобы напугать сестёр, а потом сама так испугалась темноты, что закричала на весь дом; как пыталась научить воробья говорить и кормила его крошками, а он в ответ нагадил ей на платье.

Я смеялась, и это было удивительно легко.

Когда Лира ушла, я наконец легла в постель. Анфидия устроилась в изголовье, свернувшись клубочком.

— Спокойной ночи, — прошептала я.

— Сплюнь три раза через плечо, — сонно пробормотала она. — На удачу.

Я улыбнулась и послушно «сплюнула» (мысленно, конечно).

Сон пришёл сразу — лёгкий, тёплый, без кошмаров и тревог. Мне снилось, что я лечу над садом, а внизу, среди роз и фонтанов, смеются Лира и кто‑то ещё — неясный силуэт, но от него исходит спокойствие и уверенность.

Проснулась я с ощущением, будто выиграла в лотерею.

«Сегодня будет хороший день», — подумала я, натягивая единственное платье, которое, когда‑то великодушно предоставил мне граф. Оно, конечно, было красивым — шёлк, кружева, всё как положено. Но после трёх дней носки начинало казаться, что я в нём родилась.

На столике у окна дымился завтрак: пышные оладьи с малиновым вареньем, травяной чай с лимоном и даже крошечные пирожные, похожие на миниатюрные шедевры кондитерского искусства.

— Анфидия, смотри! — я ткнула пальцем в тарелку. — Какая вкуснотища!!! А ты знала, что оладьи — это символ надежды!

Крыса высунула нос из‑под подушки:

— Надежда — это хорошо. Но сначала — завтрак.

К завтраку присоединилась и Лира. Она с энтузиазмом налила себе чаю и, откусив кусочек пирожного, продолжила рассказывать свои истории — на этот раз о том, как в детстве пыталась испечь пирог, но вместо муки добавила крахмал, и тесто превратилось в липкую массу, прилипшую ко всему на кухне.

Я смотрела на них — на Лиру, оживлённо размахивающую руками, и на Анфидию, деловито облизывающую лапку, — и думала, как мне повезло, что у меня есть такие девчонки. И граф… Сердце кольнуло от воспоминания о нём. «Ничего, — твёрдо сказала я себе. — Я найду своё счастье. И любовь».

Мы приступили к трапезе с энтузиазмом голодных путешественников. Анфидия утащила себе кусочек варенья и теперь сидела на краю стола, облизывая лапки.

— Ты знаешь, — сказала она, доев, — если бы все дни начинались с оладьев, я бы, пожалуй, согласилась жить в замке.

— А если бы ещё и без стражников, — добавила я.

Вскоре в дверь постучали. На пороге стояла служанка с маленьким ларцом.

— Ваше жалование, госпожа, — поклонилась она, ставя шкатулку на стол.

Я открыла её с трепетом… и чуть охнула. Внутри лежали золотые монетки — не знаю много это или мало, но я почувствовала себя почти богатой.

— Это всё мне? — осторожно спросила я.

— Так указал граф, — невозмутимо ответила служанка.

После завтрака Лира, сияя, объявила:

— Сегодня мы идём в город! Граф разрешил вам прогуляться — но, конечно, под моим присмотром.

— Под присмотром — это правильно, — хмыкнула Анфидия из моего кармана. — А то ещё купишь что‑нибудь ужасное.

— Или наоборот — слишком прекрасное, — улыбнулась я. — Но без новых платьев мне точно не обойтись.

В город мы отправились в лёгкой карете, запряжённой парой гнедых. Лира всю дорогу щебетала о лавках, которые стоит посетить, а я смотрела в окно, впитывая городские виды: узкие улочки, вывески мастерских, смех детей, бегущих за голубем.

— Вот она, жизнь! — прошептала я.

Первая остановка — мастерская мадам Берты, лучшей швеи в городе. Внутри царил хаос из рулонов ткани, булавок и обрезков, но в этом хаосе чувствовался порядок.

Мадам Берта, женщина с острым взглядом и ловкими руками, окинула меня оценивающим взглядом:

— Ага, значит, вам нужно всё с нуля. Что ж, приступим!

Следующие два часа превратились в пытку выбора:

«Этот цвет слишком яркий!» — «Но мне нравится!»

«Этот фасон не для вас!» — «А я хочу именно такой!»

«Вы же невеста графа, надо солиднее!» — «Я же не его невеста, а просто… э‑э… гостья!»

Анфидия время от времени комментировала:

— Скажи ей про оборки! Оборки — это всегда модно! И кружева…И бантики…

Наконец, мы сошлись на двух платьях:

Скромном, из серого шёлка с серебряной вышивкой — для «приличных выходов».

Смелом, из алого бархата с глубоким вырезом и пышной юбкой — потому что «жизнь одна, и я хочу хоть раз почувствовать себя королевой».

— Вы смелая девушка, — одобрительно кивнула мадам Берта. — Такие платья будут на вас как влитые.

— Главное, чтобы не как наручники, — пробормотала Анфидия.

После швеи мы заглянули в булочную (где Лира не удержалась и купила три вида пирожных), в книжную лавку (я присмотрела себе сборник об истории королевства, все - таки нужно знать побольше об этих местах), а потом случайно забрели на рынок, где торговали травами и специями.

— Пахнет волшебно! — вздохнула я, вдыхая аромат корицы и сушёных цветов.

— Волшебно, но нам это не нужно, — фыркнула Анфидия. — Давайте сходим туда, где продают яблоки?

Мы прошлись по торговым рядам, пробовали мёд с пасеки, слушали, как торговцы расхваливают свой товар, и просто наслаждались свободой.

Лира, раскрасневшаяся от прогулки, вдруг сказала:

— Знаете, я никогда не думала, что быть гувернанткой так весело. Обычно это скучные уроки и строгие правила.

— Значит, мы будем нарушать правила, — подмигнула я. — По крайней мере, в разумных пределах.

Когда мы вернулись в замок, я чувствовала себя… живой. В руках — свёртки с новыми платьями, в душе — лёгкость, которую давно не испытывала.

— Ну что, Анфидия, — сказала я, раскладывая покупки на кровати, — завтра я наконец смогу надеть что‑то, кроме этого, шёлкового кокона.

— И не забудь про яблоки, — напомнила крыса. — Жизнь — это не только платья.

— Жизнь — это и платья, и яблоки, и прогулки, и смех, — улыбнулась я. — И, кажется, я начинаю её любить.

Лира, помогавшая мне разбирать покупки, вдруг призналась:

— Я так рада, что вы здесь. Раньше моя работа была такой… предсказуемой. А теперь каждый день — как приключение.

— Тогда будем продолжать, — сказала я. — Приключения — это то, что нам нужно.

Вердикт лекаря и смотрителей меня удивил — и, что уж скрывать, порадовал. Не ожидал я такой реакции от себя. Сердце будто сбросило груз, а в голове прояснилось. Странно, да? Ещё вчера я был готов рвать и метать, подозревая Еву в сговоре, а сегодня… сегодня я вдруг осознал, что рад её невиновности.

После ухода смотрителей я попытался вернуться к делам поместья — но цифры и подсчёты никогда не были моей сильной стороной. Я воин. Человек, который в любую секунду готов встать на защиту королевства, схватить меч и броситься в бой. А вот эти бесконечные столбцы, прогнозы доходов… От одного взгляда на бумаги глаза начинали слипаться, а в висках стучало.

Да, я знал азы: доход минус расход должен давать плюс. Должны быть резервы на непредвиденные случаи. Но вникать в детали… Это выматывало. Иногда ко мне приезжал дворецкий моих покойных родителей — хоть он и остался на службе у Витольга, но и меня не забывал. И каждый его визит был для меня глотком свежего воздуха: он раскладывал всё по полочкам, объяснял, где прибыль, где убытки, а я лишь кивал, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает.

Голова трещала. Я уже собирался отложить бумаги и выйти проветриться, когда в кабинет влетела Лиана.

— Святослав! — её голос резанул по нервам, как нож по стеклу. — Ты слышал?! Она… она гуляет по саду! Без стражников! Как так?!

Я медленно поднял взгляд от бумаг, потёр переносицу.

— Тише. Не кричи. Можешь спокойнее объяснить, что произошло?

— Эта… эта… — Лиана задыхалась от гнева, её лицо покраснело, а пальцы сжимались в кулаки. — Ева! Она расхаживает по саду, как будто ей всё дозволено! После всего, что было!

— Я разрешил, — спокойно ответил я. — С неё сняты все обвинения.

— Тогда вышвырни её отсюда! — выкрикнула она. — Зачем она тут? Что она вообще значит для тебя?!

Я выпрямился, глядя ей в глаза.

— Лиана, ты забываешься. Здесь я принимаю решения. Если тебе что‑то не нравится — ты можешь уехать к себе.

Её лицо изменилось мгновенно. Злоба так и горела в её глазах, но она сжала губы, сдерживая очередной поток обвинений.

— Как скажете, Ваша светлость, — прошипела она и, развернувшись, вылетела из кабинета, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла.

Я остался один, в тишине, которая вдруг показалась мне благословенной.

Не знаю, что произошло, но с недавних пор — точнее, с того момента, как Ева ворвалась в мой кабинет, всё пошло не так. Лиана… раньше её присутствие вызывало во мне эйфорию, желание оберегать, баловать, дарить подарки. А теперь? Теперь её крики, истерики, постоянные требования внимания просто выводили из себя. За эти два дня я устал от её сцен, от её ревности, от её попыток контролировать каждый мой шаг. Хотелось тишины. Покоя. Чего‑то настоящего.

Потирая переносицу, я встал и подошёл к окну, чтобы открыть его. Воздуха не хватало, как будто стены кабинета сжимались вокруг меня.

И то, что я увидел, заставило меня улыбнуться.

В саду бегала Ева со своим фамильяром — крошечной крысой, которую она почему‑то обожала. Они о чём‑то оживлённо разговаривали, и вдруг Ева рассмеялась. Её смех был таким светлым, таким звонким, как весенняя капель. Он разливался по саду, заставляя цветы, казалось, распускаться ещё ярче. Даже пчёлы на мгновение замерли, прислушиваясь.

Я замер, наблюдая за ней. Она кружилась, её платье развевалось, а волосы ловили солнечные лучи. В этот момент она выглядела… свободной. Счастливой. И это счастье было таким искренним, таким неподдельным, что моё сердце дрогнуло.

«Моя невеста», — эта мысль пронеслась в голове. Или не моя?

Я вдруг осознал, что не могу больше воспринимать её как пешку в игре, как объект подозрений. Она была живой. Настоящей. И её смех, её улыбка, её смелость — всё это притягивало меня, как пламя притягивает мотылька.

Но что дальше? Что я могу ей предложить? Мир, где она будет всего лишь «невестой графа», заложницей дворцовых интриг? Или… что‑то большее?

Я закрыл глаза, пытаясь собрать мысли в кучу. Но вместо цифр и планов в голове звучал её смех. И, кажется, впервые за долгое время я понял: я хочу услышать его снова. Хочу видеть её такой — свободной, счастливой, смеющейся.

Я стоял у окна, глядя, как Ева с этой её неугомонной крысой исчезают за поворотом садовой аллеи, и думал: кто же плетёт интриги? Кто мог так легко пожертвовать таким цветком?

Брат? Нет, исключено. Ему я оставил всё — даже больше, чем положено по праву. Более того, я частично продолжаю оплачивать его вольности: балы, скачки, заграничные поездки… Он живёт как принц, не зная забот. Зачем ему подставлять меня? Ради власти? Но у него и так всё есть. Ради денег? Смешно.

Значит, кто‑то извне. Кто‑то, кто давно точит на меня зуб. Но кто? Враг так близко — и он среди нас?

Не спорю, в делах королевства я действовал чётко и жёстко, не щадя никого. Но это было ради одной цели — укрепить границы, сделать королевство неприступным. И, конечно, по возможности расширить их.

Да, мы захватывали близлежащие земли. Но всё всегда оставалось в плюсе: разрушенные деревни отстраивались заново — уже с каменными домами и мощёными улицами; запускалось новое производство — мельницы, кузницы, ткацкие мастерские; жизнь у людей с этих земель только улучшалась — школы, больницы, ярмарки; налоги были приемлемы — не душат, но и не позволяют расслабляться; земли, как и люди на них, были только в выигрыше.

Тогда кто же это? Кому я мог перейти дорогу?

Может, кому‑то не нравится, что я: отменил средневековые пошлины на торговлю; разрешил крестьянам выкупать землю в собственность; открыл доступ к образованию для всех сословий; наладил дипломатические отношения с соседями вместо вечных войн?

Или дело в чём‑то другом? В моей личной жизни? В помолвке с Евой?

Я усмехнулся. Как же всё запутано. Словно паутина, где каждая нить ведёт к новому узлу, а ты не знаешь, где конец, а где начало.

Но одно я знаю точно: нельзя позволить интригам разрушить то, что я построил. Ни за что.

Снова посмотрел в окно. Ева вернулась — теперь она сидела на скамейке, что‑то записывала в блокнот, а крыса важно расхаживала рядом.

«Интересно, — подумал я, — а она‑то знает, что вокруг неё творится? Или для неё это просто… жизнь?»

В этот момент она подняла голову, словно почувствовав мой взгляд, и улыбнулась. Не мне — просто солнцу, ветру, этому дню. И в этой улыбке было столько лёгкости, что все мои тревоги вдруг показались мелкими, незначительными.

«Ладно, — решил я. — Сначала разберусь с делами поместья. Потом — с интриганами. А пока…»

Оторвался от окна и вернулся к столу, где лежали бумаги. Пора было снова погрузиться в цифры. Но теперь я знал: где‑то там, в саду, есть человек, который умеет смеяться так, что даже камни начинают петь.

И это, пожалуй, стоило всех моих усилий.

А вопросы… вопросы подождут. Сейчас мне нужно было просто видеть. Видеть, как она улыбается. Слышать, как смеётся. Знать, что пока всё идёт так, как должно.

Хотя, конечно, кто я такой, чтобы знать, как «должно»?

Я покачал головой, беря в руки перо. В конце концов, даже графы иногда имеют право на маленькие глупости. Например, на то, чтобы просто смотреть в окно и улыбаться.