Невыносимая лилия для миллиардера

День начался с несправедливости, продолжился унижением и закончился катастрофой. 

Денег нет.

Проверяю телефон на предмет сообщений из банка. Потом онлайн приложение. Нет новых поступлений.

Как так?

Неужели мне не собираются платить за работу? Нет, это точно недоразумение! 

Хожу по дорого обставленной комнате, поглядывая на лежащий на столе смартфон. Смешно. Я живу в центре, в хорошем районе, но мне на еду  едва хватает. Да и квартира эта не имеет ко мне никакого отношения. 

Эмма, бывшая одноклассница, попросила у нее пожить, пока она отдыхает с парнем в теплых краях.

“Ну, понимаешь, чтобы свет вечерами в окнах был, да и мало ли, вдруг трубы какие прорвет”.

Позиция понятная. Согласилась я с радостью, поскольку собиралась сбежать из комнаты, которую снимала на двоих с однокурсницей. Но пока новую найдешь, надо где-то жить.

К Эмме я заехала два дня назад и еще толком не обвыклась.

С досадой гляжу на свой дешевенький смартфон, уснувший посреди стола. Потом хватаю его и набираю своего безответственного работодателя. 

В трубке добродушное:

– Да, Лилия, я слушаю!

Слушает он.

– Олег Дмитриевич, мы договорились, что вы оплатите пять моих занятий с Владиславом вчера вечером. И до сих пор ничего нет. 

– Да, Лиля, обстоятельства несколько изменились, и обговоренная сумма не кажется мне целесообразной,– воркует он, – но лучше это обсудить лично. Подъезжай.

– Когда? – подрываюсь я.

– Можешь прямо сейчас.

– Но… у меня через сорок минут пара в институте, я собиралась ехать на учебу.

– Жаль, жаль, Лилечка, потом уже я не смогу. А сейчас самое время.

Вздыхаю. Мне очень нужны мои деньги.

– Хорошо, Олег Дмитриевич, я буду в течение получаса.

– Вот и умничка, – хвалит он, – жду с нетерпением.

Это звучит странно. Клиент не переводит мне деньги, а меня ждет с нетерпением. Но раздумывать некогда. Хватаю сумку с тетрадками, чтобы потом отправиться на лекции. 

У выхода смотрюсь в зеркало.

Все нормально, на лбу зубной пасты нет, волосы не растрепаны. Только взгляд загнанный. Шарю в поисках своей куртки и вспоминаю, что вчера сломалась молния. Что за невезение!

На глаза попадается пальто Эммы. Бежевый кашемир, стиль и качество. Так и хочется погладить его ладонью, ощутить мягкость, приобщиться к прекрасному.

“Если что надо, бери мое, не стесняйся. Тряпки тоже”, – всплывает в голове голос приятельницы. 

После минутного замешательства хватаю дорогую вещь из чужой жизни. Сегодня я ненадолго приобщусь к миру красивых брендовых шмоток.

Теперь мое отражение выглядит гораздо увереннее.

Подмигиваю ему и выхожу из квартиры.

До Хомяковых ходит маршрутка, очень удобно. Мне посчастливилось впрыгнуть в отходящую. Кто бы знал, что это последнее на сегодня везение. 

Пока еду пишу Светке, однокурснице, что опоздаю к началу занятий из-за проблем с одним скрягой.

Да, я зла на Олега Хомякова. Вот что значит работать по постоплате. На руки я получила только двадцать процентов суммы за пять своих уроков. Репетиторство – моя подработка. Подтягиваю младших и средних школьников по русскому и литературе. Сейчас весна, пора контрольных. 

Обычно ко мне обращаются в середине учебного года, Хомяков же нашел меня уже чуть ли не под занавес. Умолял спасти своего лоботряса, утопающего в двойках. Договорились на пять занятий. Последнее было позавчера.

Решительно выхожу из маршрутки, зацепившись за дверь ручкой сумки. Вот проклятие, она рвется!

Злюсь еще больше. 

Держись, Хомяков! Иду выбивать свое, заработанное!

Внутренне ободряю себя, потому что по непонятной причине чувствую себя попрошайкой. Совершенно зря!

Тут надо дверь с ноги и брови в кучу.

– Здравствуй, Лиля! – радушно открывает мне Хомяков. – Как ты быстро ко мне летела! Чай, кофе?

“Полный расчет”, – думаю я. Но вслух говорю:

– Благодарю, Олег Дмитриевич, кофе, если можно.

– Такой красивой девушке можно все, – расплывается в улыбке клиент и вдруг подмигивает мне.

Помогает снять пальто, изображая джентльмена. Его короткие волосатые пальцы будто ненароком касаются моей шеи, я вздрагиваю.

– Что такое, рука холодная? – недоуменно спрашивает он. Я молчу, соображая, что дальше.

Хомяков выше меня всего на полголовы, но шире раза в три. На нем добротный домашний костюм, никаких растянутых треников или майки-алкоголички. Кажется, он только недавно из душа. Маленькие карие глазки смотрят  чуть ли не с нежностью.

В трехкомнатной квартире тишина, наверняка Владик в школе, супруга на работе. 

Прохожу на кухню, стараясь сохранять спокойствие и будто не слыша призыв оставить сумочку в коридоре.

Жду, пока Хомяков наполнит чашки. У них хорошая кофемашина и дорогой кофе, напиток получается вкуснейший. 

Ставит благоухающую порцию бодрости передо мной на стол. Пододвигает кресло как можно ближе ко мне, садится, пристально на меня смотрит.

– Итак, о чем хотела поговорить, Лилечка?

Я чуть не давлюсь кофе.

– Олег Дмитриевич, вы не оплатили мои услуги!

– Как же не оплатил? – мохнатые белесые брови поднимаются недоуменно. – Еще в самом начале.

– Двадцать процентов, – ставлю чашку на стол, сейчас не время наслаждаться кофе. 

– Видишь ли в чем дело, Лиля, – вздыхает Хомяков, откидываясь на спинку кресла и складывая короткопалые руки на пузике, – я ожидал от тебя большего. Владька написал диктант на тройку. Вчера выставили.

– И? – не понимаю я причинно-следственной связи. – За пять занятий мы вытянули его за уши из двоек, для Владислава любая положительная отметка – это большой успех!

– Так не пойдет, Лилечка, – Хомяков качает круглой лысоватой головой и цокает языком, – мой отец говорил: “четверка – это не оценка”. И я с ним согласен. И это вот “удовлетворительно” меня совсем не удовлетворяет.

Он смакует это слово, а я теряю то немногое терпение, что у меня было. Так бы и плеснуть ему кофе в наглую физиономию.

– Олег Дмитриевич, если вы хотели, чтобы за две недели Владислав из двоечников дорос до отличника, нужно было не репетитора нанимать, а гипнотизера!

Он хохочет, будто оценил мой великолепный юмор.

Потом подается ко мне, кладет растопыренную пятерню на мое колено. Я чувствую подкатывающую тошноту. 

– Ну признайся, Лиля, что не дотянула. Разве ради троечек тебя нанимают? Конечно, я могу тебе заплатить, из жалости. Девочка молодая, студенточка, родни рядом нет, на хлебушек не хватает. Но вот отзыв напишу по совести на вашем сайте. Все как есть. Мол человек хороший, но специалист пока что незрелый. Хотите улучшить успеваемость ребенка, поищите другие варианты.

У меня немеют щеки, в горле появляется комок, дышать становится трудно. Какая же сволочь! Совсем не то он говорил, когда меня нанимал. А теперь просто издевается надо мной. Меня начинает трясти от несправедливости, хочется кричать, но я душу в себе это желание, все еще надеясь договориться по-хорошему.

 И он будто слышит мои мысли.

– Не хочется так с тобой поступать, Лилечка. Ты ведь старалась, пусть и недостаточно. Не понимаешь пока, насколько важно удовлетворить своего клиента.

Тут он плотоядно облизывается.

Как мерзко!

– Будешь умничкой, получишь всю сумму, отличный отзыв прямо при тебе сейчас напишу, да еще и на следующий учебный год контракт продлим.

Неожиданно сильные руки хватают меня за бедра. Хомяков тянет на себя, так что юбка начинает трещать.

Его туша нависает надо мной, тяжелое дыхание касается моего лица и я вздрагиваю от омерзения. 

– Я хотел сделать это с тобой на кухонном столе, как только ты пришла наниматься. Но женушка дома была.

В ноздри ударяет запах кофе. Кажется, какое-то время этот напиток будет не таким уж любимым.

Влажная от возбуждения рука лезет мне под юбку, вторая лапает за грудь, пытаясь нащупать сосок.

Я цепенею на короткое время от ужаса и унижения. Разве может такое происходить со мной?

В себя прихожу, когда подонок хватает за талию, резко поднимает и разворачивает к себе спиной, заставляя упереться руками в столешницу. Тогда я понимаю, что все еще стискиваю сумку.

– Брось ее уже, – дышит он в ухо.

Левая рука сжимает грудь, правая задирает юбку. Он трется об меня пахом.

– Чувствуешь, как он к тебе рвется? – в голосе насильника слышится гордость. И да, в штанах у него горячо и твердо.

Но сумку я прижимала не зря. Комнатка, которую я снимаю, находится не в самом благополучном районе. Поэтому со мной всегда перцовый баллончик. Как страховка. Я надеялась, что он мне не понадобится. Но зря.

Гад держит меня одной рукой, второй расстегивает домашние брюки, пыхтит от возбуждения. 

Пользуюсь тем, что он отвлекся, выхватываю из сумки прохладный цилиндр, резко ударяю пяткой по взъему стопы мерзавца. Держащая меня рука ослабевает.

Разворачиваюсь, стараясь отклонить голову как можно дальше, давлю на кнопку распылителя. Прицелиться толком не получается, но судя по реву Хомякова, остро пахнущая струя попадает по глазам.

Он отшатывается.

– Сука! – орет Хомяков. – Ты об этом еще пожалеешь! Я тебя так размажу, никакой больше работы не найдешь, кроме как шлюхой на трассе!

Я понимаю, что мой палец так и застыл в одном положении. Вылив все содержимое баллончика, бросаю пустой цилиндр в сумку и выбегаю в прихожую, оправляя на себе юбку.

Пока обуваюсь и снимаю пальто с вешалки, слышу завывания Хомякова и его тяжелые шаги.

Уже открываю дверь, когда он вваливается следом за мной, кашляя, истошно крича и шаря руками перед собой. Картина была бы жуткой, если бы не одно “но” – на негодяе болтаются спущенные до колен штаны, затрудняя ходьбу. Хомяков путается в брючине и с грохотом валится на пол.

– До свидания, Олег Дмитриевич, – выдыхаю я, справляюсь с закрытой на защелку дверью и выбегаю из квартиры, на площадке принимаясь кашлять сама.

Спасена!

О том, чтобы ехать на учебу, не может быть и речи. Я не в том состоянии.

Плюю на лишние траты и вызываю такси. Уже когда сажусь в машину, думаю, должна ли позвонить в скорую для Хомякова. У самой першит в горле, еле сдерживаюсь, чтобы не зайтись в кашле. Таксист косо на меня посматривает, боится заразиться. Когда я выхожу, он вздыхает с облегчением.

А я поправляю волосы и думаю, что избежала ужасной мерзости. Хомяков будет мстить. Но об этом я буду переживать потом. 

Приглаживаю пальто Эммы, которое скрывает мою потрепанную и местами порванную одежду, иду к подъезду. 

– Девушка! – окликает меня приятный мужской голос.

Совсем сейчас ни с кем не хочется общаться.

Замедляю шаг, но пока не оборачиваюсь.

– Вы не могли бы помочь? Я, кажется, заблудился в вашем дворе!

Со вздохом останавливаюсь и обреченно смотрю на говорящего. Средних лет мужчина, седоватый, вокруг глаз разбежались лучики. Если им верить, незнакомец – человек смешливый. Вызывает доверие с первого взгляда. Одет в строгий костюм, стоит рядом с большим черным автомобилем. Неудивительно видеть такого представительного дяденьку во дворе Эммы. Тут их много.

Он держит дорогой телефон, беспомощно разводит руками, указывая на него:

– Вот, друг мой не отвечает, а я не знаю код вашего домофона. Вы ведь из этого подъезда?

Я киваю.

Улыбка незнакомца становится шире.

– Из двести четырнадцатой?

Машинально я киваю вновь,  и лишь потом спохватываюсь: 

– Откуда вы знае…

Взгляд серых глаз делается стальным и холодным, лучики прячутся. А мне в бок утыкается дуло пистолета. Не знаю, как я определяю не глядя, но уверена, что это оно.

– Ни слова больше, – предупреждает “дяденька”, – садимся в машину. Если попытаетесь закричать, будет хуже. 

Он раскрывает передо мной заднюю дверь.

Человек с пистолетом, который незаметно подошел сзади, пока я отвлеклась разговором, аккуратно вынимает из моей руки сумку.

Со стороны – встретились знакомые, собираются поехать вместе. что я под прицелом, не видно. 

На заднем сиденье уже кто-то есть. Меня подталкивают, и я устраиваюсь посерединке. Рядом загружается мужчина с пистолетом. Дядечка – на пассажирском сиденьи спереди, лица водителя я не вижу, только плечи с богатырским размахом.

Двери закрываются, машина трогается. 

– Это похищение? – спрашиваю я дрожащим голосом. Не передать словами, как мне сейчас страшно.

– Зависит от вашего поведения, – беззаботным тоном отвечает седой, – возможно, все ограничится воспитательной беседой, как нехорошо брать чужое.

– Но судя по тому, как хозяин рвет и мечет, я бы на это не рассчитывал, – бурчит парень с “пушкой”.

Сейчас я должна проснуться. Вот сейчас. Зажмуриваюсь, открываю глаза, но кошмар на месте, картинка не изменилась.

Нехорошо брать чужое? О чем он говорит?

Задаю этот вопрос вслух.

– А вот подумайте, милая, что из того, что вы присвоили, вам не принадлежит? – седовласый на переднем сиденье улыбается, но больше он мне не кажется благодушным. Это все маска. Под его доброжелательной личиной холодная гадина, жестокая и равнодушная.

– Только пальто, – говорю я не задумываясь, – но его хозяйка не против. Я верну, правда.

– Юмористка! – рычит сосед справа и тыкает мне в бок холодное дуло пистолета, так грубо и резко, что я чувствую это сквозь кашемир. 

– Хорош пугать девицу, – вступает в разговор мужчина, сидящий слева. Меня в него вдавили так что локоть его упирается мне в поджелудочную, хотя и машина большая и места много.

– Она сейчас от страха штанишки намочит и чужое пальтецо испортит, – продолжает обладатель острого локтя. Голос у него противный, скрипучий. И сам он кажется мне отвратительным. Он него пахнет резким парфюмом и потом.

– А зачем вас так много меня одну ворует? – когда я волнуюсь, начинаю нести что попало, не могу заткнуться. – Думаете, я буйная?

– У нас кроме тебя будто дел нету, – фыркает хам слева и глубже вворачивает свой локоть, – по делам катались и к тебе заскочили. 

– А откуда вы знали, что я дома буду? – удивляюсь я.

Действительно, эти странные типы набились в машину под завязку, вместо пива оружие захватили, и приехали меня брать во время лекций, когда я должна быть в другом месте.

– Хватит уже воздух молотить, – бугай с пистолетом зевает, прикрывая рот стволом, – мы твой график неплохо знаем. И часок готовы были подождать, ради такой встречи. Но ты нас порадовала, раньше подошла.

– Молодые люди, – укоризненно смотрит на нас всех  седенький, – не кажется ли вам неуместным этот разговор.

– Пардон, Игорь Петрович, – недовольно бурчит вооруженный.

А левый просто отворачивается к окну.

Дальше мы едем в полном молчании, на мои провокации заговорить никто не поддается, “стрелок” так бычится, что и рот раскрывать страшно.

Однако спустя примерно четверть часа, когда мы выезжаем на загородное шоссе, я не выдерживаю. Мое волнение не дает мне молчать.

– А знаете, вы меня просто перепутали с хозяйкой квартиры?

– А ты что ли не она? – таранящий мой поджелудочный сосед слева поворачивает голову.

– Не разговаривай с ней, Ганс, – отрывисто командует Игорь Петрович.

– Но это правда! – настаиваю я. – произошла ошибка.

– Все вы так говорите, – бросает презрительно “правый”, – мы тут не дурачки.

– Сомневаюсь, – бросаю я, совсем ошалев от пожирающей изнутри мой мозг паники. И тут же получаю тычок от Ганса и удар по щеке соседа справа. От этого я цепенею, только-только до меня доходит, что все по-настоящему и эти жуткие мужчины не растворятся в воздухе вместе с машиной.

– Сучка! – цедит грубиян сквозь зубы. – Угомонись.

– Грубо, но заслуженно, – поддерживает его Игорь Петрович, и я понимаю, что пока что жива-здорова только потому что меня должен увидеть их “хозяин”. Который сейчас рвет и мечет где-то в своем бандитском логове. А что я в руках бандитов, у меня сомнений нет.

Мне страшно, кровь будто застыла, превращаясь в холодную слизь, грудь сдавливают тиски, в глаза словно насыпали песка, в горле пересохло. А след от пощечины горит, напоминая мне, насколько я беззащитна сейчас.

Машина въезжает в открытые ворота, судя по их виду, автоматические. Первым выходит Ганс, приказав мне:

– Вылазий!

Эта неграмотность хлещет меня не хуже пощечины. 

– Приятно познакомиться, – бормочу я, пытаясь выбраться из громоздкой, высоченной машины. Как из танка прыгать.

Но ни одна сволочь мне и не собирается помогать.

Одергиваю юбку и оправляю пальто, щурясь от внезапного солнца. И вдруг вижу, что ворота закрылись не до конца, там осталась щель, способная пропустить стройную девушку. А я как раз такая.

С воплем предводителя команчей я несусь к спасительному порталу в куда-то. Протискиваюсь, рвусь вперед и понимаю, сзади меня что-то держит. Ворота закрылись, зажевав дорогущее пальто Эммы.

Пытаюсь его скинуть, пока бандиты не нашли калитку и не вышли за мной.

Впопыхах сбрасываю шкурку, и взмахнув руками чуть ли не прыгаю на дорогу не глядя. И тут же врезаюсь огромному мужику в живот. 

Он кряхтит, а потом рычит на меня басом:

– А ты еще кто такая? 

Пожалуй, этот пострашнее всех остальных будет. Смотрю на него снизу вверх, понимая, что попалась в руки какому-то людоеду.

Высокий, широкоплечий, стрижка такая короткая, что ее можно принять за отросшую щетину. Высокий лоб подпирают нахмуренные густые брови. Из-под них выглядывают холодные серые глаза.

Крепко сжатые челюсти способны перемолоть меня в два укуса. Но самое угрожающее – шея. Толстая, крепкая, увитая татуировками. 

Стою, раскрыв рот и рассматривая его детально. Прямой нос, четко очерченные губы, которые называют чувственными. 

Щеки покрывает трехдневная щетина. От громилы явственно чувствуется запах хорошего мужского парфюма, кофе и табака.

Огромная ручища хватает меня повыше локтя.

– Это… это ошибка! – только и могу пропищать я.

– Вы что же, четверо дуболомов, одну пигалицу удержать не смогли? 

Растерянные похитители, все, кроме водителя, выбежали через аккуратную железную калиточку и теперь виновато смотрят на моего нового знакомого. А на меня бросают угрожающие и полные ненависти взгляды.

– Ты, Нефед, еще и пугач свой захватил, что, не по зубам вам девка оказалась?

Железные пальцы все еще сжимают мою руку. Бугай одет в черный костюм, даже при галстуке. Кто он? Телохранитель или водитель? Если бы “мои” ребятки взяли его с собой, меня бы пришлось складывать в багажник.

– Марк Валерич, – суетится Ганс, – сучка нас обдурила. Чует кошка, чье мяско съела.

– Это Женькина девка? – рявкает бугай, слегка встряхивая меня, отчего рука начинает ныть. Наверняка останутся синяки. 

Тот, кого назвали Нефедом, поднимает с земли пальто, с силой дергает, так что ткань трещит. Но ворота не желают отпускать добычу.

Громила Марк тащит меня во двор обратно.

– Вот вы жопорукие, – продолжает ругаться он, – одну ссыкуху и то упустили. Хорошо хоть доставили ту которую надо.

Он тащит меня мимо машины, я едва успеваю за его широкими, размашистыми шагами, спотыкаюсь, чуть ли не падаю, но Марк дергает меня вверх. Болезненно, но действенно, я остаюсь на своих двоих.

– Нет! Это не я! – пытаюсь сказать, задыхаясь. Мне кажется еще немного и я упаду в обморок. В ушах звенит, перед глазами мельтешат серые и черные точки. У меня будто антенну вытащили.

Мне страшно до тошноты.

Этот сильный, монолитный мужчина пугает больше всего остального. Я не чувствую в нем ни капли участия, он тащит меня как вещь.

И тут я понимаю, что терять мне уже нечего.

Меня действительно сюда притащили из-за пальто Эммы. И из-за ее квартиры. Потому что с ней меня перепутали! И если я не найду способ донести это в чугунную башку Марка Валерьича, он меня скинет в какую-нибудь шахту, а сверху бетоном зальет.

Причем ему даже бетономешалка не понадобится, он цистерну в руках легко удержит. Еще и потрясет, чтобы комочки разболтать.

– Стойте! Стойте! – уже не кричу, верещу из последних сил. Упираюсь ногами в землю, чтобы затруднить путь этому монстру. Перед нами уже маячат ступени крыльца. Я не хочу попадать в этот дом. Большой, богатый и пугающий неизвестностью.

Дернув меня за руку и понимая, что я почему-то не двигаюсь, бугай просто хватает меня, перебрасывает через плечо и дальше уже несет.

– Марк Валерич, – следом семенит Ганс, – давайте помогу.

– Нет уж, опять упустишь.

Людоед, к которому я попала, дергает за ручку двери, и я понимаю, что погружаюсь во тьму беспамятства. Последняя мысль: “Мне нельзя терять сознание. Тогда я полностью окажусь в его власти”.

 Моя психика не выдерживает и я отключаюсь, так ничего и не успев объяснить. 

Дальше все вспоминается урывками. 

Кто-то слегка хлопает меня по щеке.

– Есть нашатырь в аптечке?

– А аптечка где?

– Может она вообще сдохла.

Еле разлепляю глаза и меня глушит головной болью.

– Ты смотри, живая. Вроде не притворяется.

Лица надо мной сливаются в одно бурое пятно, голоса то приближаются, то отдаляются. Кажется, у меня совсем упало давление.

К губам подставляют стакан, я не раздумывая пью, чувствуя горечь и пронзительный аромат валерианы с пустырником. Отплевываюсь, потому что пустырник еще может снизить давление.

Меня накрывают чем-то теплым и оставляют в покое. Веки становятся свинцовыми, тяжелеют.

Когда прихожу в себя, чувствую себя полностью дезориентированной. Где я? Что со мной произошло и почему все болит?

Тут я слышу низкий, хорошо поставленный мужской голос и вспоминаю события этого ужасного дня.

– Девка еще в отрубе?

Глубже, с головой прячусь в плед, который на меня набросили.

– Ага, Марк Валерьич. В себя не приходила, но живая, дышит. Дрыхнет как сурок.

– Проверь, все ли с ней в порядке. Она может придуриваться, понимает, что ее здесь ждет.

Шаги, входит  кто-то третий.

– Марк Валерьевич,  – это седовласый, я уже забыла, как его зовут, – прибыл Бобер. То есть Александр Бобров.

– Твою мать, я хотел поговорить с ним уже после того как с этой… все выясню. От этого напрямую зависит, что ему предлагать. Так что задержи его пока, Игорь. Где он сейчас?

Слышится новый голос.

– Назар, это вы?

Тут еще какой-то Назар? Почему он тогда молчит? Народу-то все прибывает.

Назар… 

Что-то смутно знакомое. В голове пронесся голосок Эммы. Когда я к ней заехала, она собирала вещи. И говорила по телефону со своим парнем Женей.

“Да, обдурили мы твоего Назара! Комар носа не подточит”.

– Я пока занят! – отвечает бугай Марк.

– Смотрите, а то я и передумать могу!

Мужчина за дверью хихикает. Он вообще видел мужика, с которым говорит? С такими не передумывают.

– Дайте мне десять минут, Александр, – уже вежливее рычит Марк, – я должен закончить одно дело. Оно тоже касается нашего сотрудничества. Пока угощайтесь в баре.

– Я провожу, – говорит Игорь, и я слышу удаляющиеся шаги.

А потом мне резко становится холодно и светло. С меня срывают плед.

Я съеживаюсь, пытаясь подтянуть колени к груди, с ужасом смотрю на злобного монстра, который возвышается надо мной угрюмой скалой.

– Ага, уже в себя пришла, – рокочет бас Марка, – значит, слышала все. Скажешь кому-то, что ко мне приходил Бобер, жизни лишу. Хотя я и так не уверен, что оставлю тебя целой и невредимой.

Он держит в руках плед, от которого поднимается тонкое облачко едва заметных ворсинок или пылинок. Монстр чихает, неожиданно интеллигентно прикрывая нос и рот ладонью.

Затем бросает плед, достает из кармана белоснежный платок и вытирает пальцы. Я смотрю на него так, словно он проглотил шпагу.

– Что вам нужно? – пищу я и наконец сажусь. Оказывается, мы в каком-то кабинете или библиотеке. Потому что тут картины и шкафы с книгами. А еще роскошный письменный стол и обитая кожей мебель. Меня положили на широкий диван.

– Мои деньги, Эмма. Я заставлю тебя выплатить каждую копейку моих убытков. Или ты думала, я так и не догадаюсь о ваших с Сосновым махинациях?

–Н-н-нет, – я мотаю головой.

– Серьезно так думала?

– Нет, я не Эмма, – кричу я торопливо, громко, пока меня снова не перебили.

– Не Эмма? – удивляется Марк. Или он все же Назар?

– Лилия, – говорю я, в панике заглядывая в непроницаемое лицо. Если он мне не поверит, наверняка убьет!

– Лилия? – переспрашивает он ошарашенно, а потом снова чихает. – Вот почему от тебя голова болит. У меня на лилии аллергия. 

– Так значит, не Эммка ты? – по третьему разу спрашивает меня Ганс. И я снова мотаю головой.

Я так и сижу на том же самом диване, на котором прикорнула, а Ганс устроился напротив в кресле, присматривает, чтобы я не сбежала. Теперь я вижу, что он моложе, чем показался мне в машине. Короткая стрижка и тату на шее делают его отдаленно похожим на жуткого хозяина.

Однако, даже не смотря на это, Ганс уже не кажется мне таким страшным, как раньше. Возможно, потому что принес чай с овсяным печеньем и предложил сыграть в “дурака”. Вдвоем это не очень интересно, однако я соглашаюсь, чтобы хоть как-то заглушить тревогу. Не убьет же он меня этой печенькой, надеюсь. И вообще в случае чего я ему и чай могу на голову вылить.

– Чего мы ждем? – спрашиваю я, когда Ганс прилаживает мне на плечи “погоны”, как проигравшей. Я толком играть и не умею, а тут еще и волнуюсь бешено.

– Вы же уже поняли, что я не та, кого надо было ловить. Можно же отпускать, я считаю.

– Ишь, быстрая какая, – Ганс хмурится, потому что одна из карт все время падает, – плечики узкие у тебя.

– Ну простите, обязательно раскачаю. Только дома, ладно? Даже абонемент в зал куплю, обещаю. 

– И болтливая еще, – бандит смотрит с неодобрением, – как тебя такую выпускать? Все разболтаешь. И про Бобра. А про него нельзя.

– Да кто он, Бобер ваш? – фыркаю я и тут же замолкаю. Потому что до меня доходит, кто такой Александр Бобров. Его обсуждала Эмма со своим парнем. Вроде как этот их Бобер – настоящий гений, которого с большим трудом привлекла компания на работу компания отца Эммы. Где она и сама числилась на какой-то придуманной для нее должности. И отец боялся, что его переманят.

– Ага, сама сообразила, – догадывается Ганс, – значит шаришь в теме-то. Не просто пальтишко взяла потаскать. Или ты с ними в доле?

– За пальто? – уточняю я.

– Кто тебя разберет? – хватается за мою глупую реплику Ганс. – Ты уже и до нас успела встрять в переделку какую-то. Я у тебя в сумке нашел пустой баллончик от перца.

Дверь резко открывается, повелительный бас рычит:

– Все, Ганс, выйди.

Я подбираюсь, съеживаюсь, втянув ноги на диванчик. Огромный Назар или Марк, черт его разберет, заходит в комнату.

В его лопатообразной ладони мой студенческий билет. Точно, они распотрошили мою сумку.

– Вот что, Лилия Сергеевна Орехова, – рокочет Назар, – мои невнимательные товарищи тебя сюда притащили действительно по ошибке. Не учел что девочки одежками меняются.

Он садится рядом и большой диван под ним волнуется. Мужчина не толстый и даже не упитанный, просто мощный очень. Высокий, сильный, такой меня одним пальцем согнуть может.

– И где, скажи на милость, твоя подруженька Эмма?

– Она отдыхать уехала, – честно говорю, – куда именно - не знаю. Кажется, в Эмираты.

Нет, я не боюсь выдать Эмму. Эмираты большие, пусть побегает ее там поищет.

– А ты такая дурочка, что прикрыть ее согласилась, – хмыкает бугай, – она тебе хоть приплатила за это?

– За что? – удивляюсь я. – Мне жить надо было где-то. И Эмма предложила присмотреть за ее квартирой.

– Хитрожопая твоя Эмма, - сообщает Марк-Назар, – оставила тебя так вместо себя, чтоб никто и не понял, что она смылась. Поди еще и сама в твоей шмотке уехала.

– А ведь правда, – вспоминаю я, – она кардиган у меня попросила. Я еще удивилась, зачем ей. У нее ведь вещи такие…

Тут я затыкаюсь, потому что не хочу выглядеть нищей подружкой, которую пустили пожить из жалости. Хотя теперь понятно, что сочувствие Эммы тут и ни при чем.

– Вы теперь меня отпустите? – оживляюсь я. Раз уж страшное чудище в курсе, что я не та кто ему нужна, зачем меня тут держать?

– Издеваешься? – бугай наклоняется ко мне. Запах его парфюма кружит голову.

Его лицо в нескольких сантиметрах от моего губы шевелятся совсем близко.

– Просто так ты отсюда, Лилия, уже не выйдешь.

Ужас, который внушает мне этот человек, заставляет вжаться в спинку дивана. Руки леденеют, меня начинает трясти. Я попала в беду, и спасать меня некому.

– В-вы… меня убьете? – мой голос дрожит.

– Ты чего это, слезой меня размочить решила? – он рычит, но почему-то от этого не так страшно, как от холодного и бесстрастного тона, которым он говорил, что я отсюда не выйду. 

– Прекрати! – рявкает Марк или Назар.

Кто он такой?

Бандит?

Руководитель ячейки мафии, или как у них называются их организованные преступные группировки?

Бригада?

– Чего уставилась? – спрашивает он уже не так грозно.

– А вы все-таки Марк или Назар? – выдаю я.

Он отстраняется, в серых глазах мелькает искра удивления.

– И это главное, что тебя сейчас волнует? 

Я хлопаю ресницами, не в силах сказать уже что-то членораздельное. 

– Марк, – говорит он, – Назаров. Неужели не слышала?

Мотаю головой. Почему я должна его знать? Он что, актер кино или певец известный? Откуда мне быть информированной в бандитских кругах?

– Вот как тебя, такую малюсенькую, да глупенькую, к этим хищникам занесло?

– Каким хищникам? – не понимаю я.

– Дурочку из себя строить будешь, или в несознанку пошла?

Точно бандит. И речь такая бандитская. Урка! Еще и шея в татуировках. Только откинулся, наверное. 

– Подруга твоя, которую ты прикрываешь, – шипит на меня Марк Назаров, – и трахарь ее. Мой сотрудник. Бывший, разумеется. Нагадил по-крупному и сбежал со своей Эммой. А тебя под нас подложили в качестве отступных, не иначе. За друзей своих отрабатывать готова?

Он сверлит взглядом, от которого мои внутренности сводит холодом. Ладони, кажется, сейчас уже обледенеют. Перед глазами снова темнеет. Нет! Только не сейчас! Я не должна быть такой рохлей и все время падать в обморок при виде этого жуткого типа. 

“Обдурили мы твоего Назара”...

И не только его. 

Меня тоже. 

Эмма знала, что ее уже начали искать. А мы с ней так удачно относимся к одному типажу. Одеть похоже – и если лично не знакомы, по описанию можно и перепутать.

Да и молния на куртке работала исправно. Эмма могла ее испортить, чтобы мне пришлось надеть ее любимое пальто, которое она мне так щедро предлагала носить и сама.

– Сама признаешься, где их искать, или мне из тебя правду выбивать придется? 

– Чем выбивать? – огрызаюсь я.

– А чего ты, девочка, больше всего боишься? – его лицо становится хищным. 

– Щекотки, – брякаю я, как обычно на рефлексах, – и опарышей.

– А на них, между прочим, отлично клюет, – усмехается Назаров, – уж я в этом отлично понимаю. В щекотке, впрочем тоже. Умею пощекотать и нервы, и женщин.

Он пугает меня еще больше, а значит глупости выскакивают изо рта одна за другой.

– И они тоже клюют?

– Еще как, особенно если щекотать правильно, – не улыбаются ни его губы, ни глаза. Кто он такой? Племянник графа Дракулы?

Сильные, длинные пальцы касаются моего тела. Марк запускает левую ручищу снизу мне под блузку, мятую и местами надорванную, без нижней пуговки. 

– Холодная-то какая, – хмыкает чудовище, – замерзла?

Смотрю ему в глаза, как парализованный кролик. Я и так слишком много ему уже наговорила.

Неожиданно мягкие подушечки пальцев пробегаются вверх от моей талии к подмышке. Я вздрагиваю, закусив губу. 

– И правда щекотки боишься, не соврала, – правый уголок его четко очерченных губ растягивается. Возможно, Марк даже умеет улыбаться, только не показывает этого. Продолжает водить пальцами вверх-вниз. Дразнит. Пугает. 

По телу пробегает дрожь. Кожу покрывают мурашки. 

– Какая отзывчивая девочка, – говорит он, и от его голоса вкупе с прикосновениями, внизу живота вдруг появляется тяжесть. Есть в моменте нечто почти эротическое. И понимание этого меня злит. 

Этот негодяй, этот гад, монстр, издевается надо мной, пользуясь абсолютной беспомощностью жертвы. А я прислушиваюсь к ощущениям, вместо того чтобы чувствовать отвращение к чужим пальцам, порхающим по моему телу.

– А ты везде так откликаешься? – губы Назарова касаются уха, его дыхание обжигает, действует как удар тока.

В то же время его правая рука уверенно отводит в сторону мое колено, скользит вверх по бедру, сквозь тонкий капрон колготок я чувствую его касания. Все такие же дразнящие, щекочущие. 

Со мной происходит что-то странное. Я цепенею и кажется перестаю дышать, но при этом грудь поднимается, напрягается. Остается надеяться, что этого не видно.

Пальцы  гладят внутреннюю поверхность бедра, скользя все выше и выше. При этом Марк смотрит мне прямо в глаза. Он невозмутим. 

Указательный палец проводит по краю трусиков, а большой ложится на самое сокровенное, двигается вверх-вниз, поглаживает, обводит контуры. И даже через два слоя ткани я чувствую эти прикосновения так остро, будто голая.

Сердце бешено колотится, глаза сами собой закрываются.

Он убирает руку.

– С тобой может быть интересно, – говорит, отстраняясь.

Выглядит невозмутимым, но на высоком лбу блестят бисеринки пота. 

– Ну, хотя бы согрелась, – замечает Марк. 

И я понимаю, что он прав.

– Вот что, Лилия, – когда он произносит мое имя, морщится, – тебе выделят комнату в моем доме. Ты будешь под присмотром двадцать четыре часа в сутки. Попробуешь сбежать – я с тобой сам разберусь. Телефон у тебя заберут. Если нужно связаться с кем-то и сказать, что ты жива – только в моем присутствии. 

– Но зачем, почему? – с отчаянием бросаю в каменное равнодушное лицо. 

– Ты знаешь, что я ищу твоих друзей и можешь их предупредить. Кроме того, по моей оплошности ты узнала о Боброве. И пока я не заключу с ним сделку, ты этой информации тоже ни с кем не должна поделиться.

– Но я и так никому не скажу, обещаю! – наивно говорю я.

– Не скажешь, – соглашается Назаров, – но не потому что я тебе поверил. Ты остаешься здесь и это не обсуждается. 

Я избегаю смотреть ему в глаза и стараюсь не думать о том, что только что произошло. Он просто утвердил свою власть надо мной. Показал, насколько я беззащитна, а он может все. И для него это не имеет никакого значения, потому что я – просто досадная помеха на его пути к отмщению.

Он сказал, что Женька его бывший сотрудник.

Парень Эммы работал в крупной компании в индустрии спорта и отдыха, сумел пробиться куда-то в дирекцию, и это все что я знаю о нем. Получается, что Назаров не бандит, а предприниматель. Хотя, одно другому не мешает, наверное.

Низ живота все еще тянет, возбуждение сгустилось и не отпускает, и я чувствую себя испорченной, порочной девицей. А ведь это был самый интимный из моих контактов с мужчинами в жизни. 

Назаров уходит, потеряв ко мне весь интерес. Вместо него за мной прибыла женщина. Увидев ее, вздыхаю с облегчением. Такое количество угрожающего вида мужчин меня пугает. 

Дама похожа на классическую Фрекен Бок. Высокая, дородная и суровая. Подстать своему работодателю. 

– Меня зовут Елизавета Семеновна, – строго представляется дама, — я управляющая домом Назарова. А к вам как обращаться?

– Лилия, – пищу я.

– Марк Валерьевич сказал, что вы поживете тут некоторое время и ваши вещи доставят позже. Пока же я выдам вам все необходимое. Пойдемте.

Я поднимаюсь, и она окидывает меня оценивающим взглядом, словно сканируя. Вспомнив, какой потрепанной я выгляжу, смущаюсь.

Иду за Елизаветой Семеновной, украдкой поглядывая по сторонам.

Большой дом, в котором можно заблудиться. 

Широкая лестница, высокие потолки, много пространства.

Чувствуется стиль и основательность, при этом нет роскоши и пафоса. Будто это не жилой дом, а студия или филиал бизнес-центра.

Все очень мужское. На первый взгляд я бы сказала, что тут не живет женщина на постоянной основе, хозяин холост и без подружки. По крайней мере, она тут не зацепилась, так чтобы крепко врасти в фундамент или хотя бы оставить свой запах и пару вещичек то там то сям.

Дом трехэтажный, меня привели на второй.

Идем по коридору, я насчитала четыре двери, по две напротив друга.

Фрекен Бок открывает одну из них ключ-картой.

– Вот тут будете жить, милочка. 

Я вхожу и застываю на пороге. Комната большая, с собственным санузлом. Из обстановки – шкаф, просторная кровать, которую я бы назвала трехспальной. Большой стол и два тренажера у высокого широкого окна. Беговая дорожка и велотренажер. 

Еще бы палатку сюда и получится шоу-рум магазина Марка Валерьевича.

– Лилия, выходить вам нельзя. Присядьте, я принесу белье. Пока запишите свои размеры на вот этом листке.

Елизавета Семеновна подает мне бумагу и тяжелую дорогую ручку.

– Размеры? – не понимаю я. Они мне гроб готовят?

Да, вариант мрачноватый. Но с учетом угроз, которых я тут уже наслушалась, нормальное такое предположение.

– Пока не привезли ваши вещи, вам надо в чем-то тут ходить, – Елизавета Семеновна красноречиво указывает на мою потрепанную одежду, – я закажу доставку.

– Зачем мне тут много вещей, если все равно я тут пленница и мне нельзя выходить? – горько спрашиваю я.

– Хозяину виднее, – загадочно говорит домоправительница и выходит, закрывая меня в комнате.

Дергаю за ручку двери – закрыто. Без пластикового ключа отсюда не выбраться, это не гостиница.

Подхожу к окну, отдергиваю шторы. Решетки. Тонкие, паутинчатые, наверняка прекрасно вписываются в общую архитектуру здания. Комната выходит во двор окнами, не на дорогу. 

Меня посещают два вывода одновременно.

Первый – у Назарова есть специальная комната, из которой нельзя выйти.

Второй – я точно пленница. 

Марк Назаров

– Идиоты, как можно было перепутать одну девку с другой? – он рычит, грозно глядя на Ганса. Но и сам понимает, как. 

У них была фотография, сделанная на смартфон. Гад Женька и его девица гуляют по набережной, держась за руки, обоим весело.

Девица субтильная, с длинными светлыми  волосами, в длинном пальто. Том самом, в котором и эта… Лилия.

– Да Эммка с этой шмоткой не расставалась, она кажись только что не спала в этом пальто! – оправдывается Ганс. – А лично я ее не видел, только Женьку. 

– Поздно вы следить за ними начали, – Марк шарахает по столу кулаком. И вдруг мелькает мысль, что неплохо было бы на этот стол пристроить нежный цветочек. Лилию. 

Они с Гансом в том самом зале, где ему вздумалось слегка пощекотать эту болтливую малышку. Так она хоть ерунду нести перестала.

– Они нас и нагреть успели, и смыться. 

– Лили не говорит, куда? – Ганс хлопает глазами. 

Надо же, Лили. Он уже ей свойское имя придумал.

– Нет пока. Но уверен, она знает больше чем пытается показать. Притворяется.

– Так это, если надо с ней поработать, я завсегда! – суетится Ганс.

На самом деле никакой он не Ганс, естественно, а Петр. Троюродный брат Марка. Да, у них большая семья, запутаешься кто кому кем приходится. 

И разумеется все ее члены поспешили о себе напомнить, когда Марк встал на ноги. Когда он только-только получил в наследство бизнес отца, с его долгами и прочими миллионными дырами в бюджете, далеко не все родственнички ему помогать пожелали. 

Марку было тогда всего двадцать пять. Успешные дяди и тети советовали спихнуть эту обузу, продать за бесценок и не возиться с провальным делом.

Но уже через три года Марк сумел закрыть большинство дыр. Спустя пять лет после смерти отца вышел на уверенный рост и начал захватывать рынок. 

А сейчас он в числе лидеров.

И такой мощный рывок всего за каких-то семь лет.

Про Марка ходит множество слухов. Начиная с его якобы криминального прошлого и заканчивая тем, что Назаров продал душу дьяволу в обмен на такую неприличную удачу.

Но секрет прост – он пашет, как вол. И никому не доверяет.

Ганс – сын его двоюродной тетки. Одной из немногих, кто поддержала Марка в начале пути. 

Поэтому сейчас он взял балбеса под свое покровительство.

Можно представить, как этот парень с повадками гопника собирается “поработать” с девчонкой, чтобы она выложила информацию о своих дружках.

Марку это кажется неприемлемым. Есть вещи, до которых он не согласен опускаться даже ради больших денег.

– Сам с ней потолкую, – отрезает он, – ты продолжай искать это ворье. Паспорта пробей, билеты.

– Да Петрович уже нащупал было след, а потом потерял, – покаянно хлюпает носом Ганс, – они с хитрыми пересадками. А мы ж не органы, чтобы нам всю инфу выдавали.

– Любую информацию можно купить, – внушительно говорит Марк, – копай, Ганселло.

Хлопает ладонью по столу, показывая, что разговор закончен.

Ему еще нужно перечитать предложение по Боброву.

Чтобы перекупить его, денег надо ввалить немерено.

Но он себя быстро оправдает. Штучный экземпляр. Украсть его у Голованова будет не просто шикарной местью. Бобров – хорошее вложение средств. Но никто не должен знать об их договоренностях. Александр попросил еще три недели, чтобы закончить текущий проект. Мол, не может он совсем уж по-скотски поступить. Дела надо завершать.

Что ж, такой подход Назарову нравится.

Но это значит, что скромный трепетный цветочек Лилия эти три недели проведет у него, взаперти. 

В детстве мы с младшим братом поймали мышку и посадили ее в банку, а потом поставили на землю. Зверек принялся царапать прозрачное дно, пытаясь пробраться к спасительной почве, пока не упал без сил. Бабушка, увидев это безобразие, сказала что животинка так и помрет, но будет выцарапываться. Мы испугались и выпустили малыша подальше от бабулиного дома. Зверек ожил и резво убежал, не оглядываясь.

Сейчас я чувствую себя такой мышкой. Стою у окна, соображая, как выбраться из этой красивой тюрьмы, от беспощадного, пугающего меня тюремщика, чьи прикосновения вызывают во мне совсем не те реакции, какие должны быть. Тело не должно откликаться на столь наглое вторжение иначе, чем отвращением. Вот с Хомяковым все правильно было. Омерзение и отторжение. 

Ненавижу эту глупую физиологию, которая подводит меня.

Что, если бугай придет ко мне ночью?

Я снова оцепенею и позволю делать с собой все, что угодно? То, чего никто со мной еще не делал… А ведь он может решить позабавиться. Его моя реакция развлекает и не больше.

Этого нельзя допустить.

Подхожу к двери, соображая, что я могу сделать.

Притаиться, дождаться, когда она откроется, шарахнуть Елизавету Семеновну гнутым торшером по хребту и выбежать в коридор?

Звучит как план. Но смогу ли я ударить человека, который мне ничего плохого не сделал?

И второй момент, если вместо домоправительницы зайдет Марк Назаров, то я с таким же успехом могу ударить его зубочисткой.

А потом он повернет свою башку и парализует меня убийственным взглядом василиска.

Пока размышляю, дверь распахивается и входит Елизавета Семеновна с кучей пакетов.

О том, чтобы напасть на нее, уже и речи нет. Я не могу. Хотя Назарову, пожалуй, готова вылить содержимое перцового баллончика в бесстыжие глазища.

– Здесь все необходимое, что быстро удалось достать, – домоправительница ставит пакеты на стол, – посмотрите, примерьте. Если что-то не подойдет, складывайте в отдельный пакет. Я потом унесу. 

Нерешительно смотрю на груду вещей. Необходимое?

– Ужин через два часа, – продолжает Елизавета Семеновна, – но вы, возможно, не обедали?

Мотаю головой. Хочу сказать, что не голодна, но вдруг чувствую, что это неправда. Я еще как голодна. Желудок сводит голодной судорогой.

– Я принесу вам легкий перекус, – сообщает Фрекен Бок, по моему лицу, видимо, считав все испытанные мной ощущения.

Она величественно выходит, а я подхожу к груде пакетов. Осторожно, будто из этого картонно-тряпочного вороха выскочит бабайка. Или Марк Назаров.

Длинный халат из легкой, похожей на шелк, ткани, еще один – махровый, банный. Сразу приходит мысль о том, как неплохо было бы принять душ.

Две пижамы, одна с топом и эротичными шортиками, вторая поскромнее, но с вырезом на спине, шелковая.

Нижнее белье, кружевное.

Два пеньюара.

Я краснею. Кто заказывал эту одежду? Елизавета Семеновна? Или Назаров доверил выбор тряпок своей бригаде?

С облегчением достаю приличного вида домашний костюм из мягкой ткани и футболку к нему.

Все в пакетиках, пыльничках, с лейблами, наклейками и ярлычками.

Подозреваю, что вот эта вот странная вещица из одних веревочек и кружавчиков стоит дороже чем все, что на мне сейчас.

Решаю все же пойти в душ, смыть с себя запахи нападений и похищений. И того случайного, постыдного возбуждения, постигшего меня с Назаровым.

К моему облегчению ванная комната закрывается изнутри на защелку. Вероятно, ее можно открыть и снаружи, имея ключи. Но это все равно дает мне иллюзию защищенности.

С удовольствием смываю с себя грязь и впечатления дня. Жаль, сама не могу утечь в канализацию, а потом собраться где-то за пределами этого дома в единое целое.

На этажерке рядом с душевой кабинкой полно средств для ухода за кожей. Женские и универсальные. Словно меня тут ждали. Или Эмму. Наверняка ее планировалось где-то держать.

Чуть расслабившись, тщательно вытираюсь большим махровым полотенцем, надеваю белье и халат.

Выхожу из ванной и тут же застываю.

Марк Назаров стоит у столика, где разложены оплаченные им вещи  и с интересом вертит в руках ту самую штуковину из лямочек и кружев.

Внутри меня все холодеет, руки непроизвольно сжимаются в кулаки. 

Мощная шея разворачивает лобастую голову в мою сторону, серые глаза смотрят с любопытством, как на зверька. 

Мне хочется видеть в нем тупого громилу, но не получается.

Взгляд слишком проницательный, умный. 

Даже если он свои деньги заработал убивая и запугивая, качком-дурачком Марк Назаров не выглядит. Просто качком.

Мужчина, не таящий угрозу, а откровенно ее демонстрирующий всему что движется. Чтобы оно сразу цепенело, как я.

– С чем это носят? – спрашивает он, тряхнув тряпочкой.

– Подозреваю, что ни с чем, – тихо отвечаю я.

– Хм…

Он переводит взгляд с меня на вещицу и обратно. Я понимаю, что Назаров прикидывает, как это будет на мне смотреться. Жар приливает к щекам.

Пружинистой походкой хищного зверя подходит ко мне, прикладывает поверх халата странный предмет туалета, и я понимаю, что это нечто вроде развратного боди.

– Так ничего не понятно, – бурчит Марк, – развяжи пояс!

Я краснею еще более явно, судя по ощущениям. Вскидываю подбородок.

– И не подумаю! Я тут вам не секс-рабыня!

– Что? – он делает круглые глаза, а потом начинает хохотать. – Ты?

Отсмеявшись, внушительно говорит:

– Во-первых, девочка, ты тут будешь той, кем заблагорассудится мне. Во-вторых, я еще подумаю, нужна ли мне такая болтливая и неумелая секс-рабыня.

Загорелые пальцы слегка тянут кончик пояска, халат распахивается.

Взгляд Назарова ощупывает меня так, что я чувствую это физически, будто он снова касается моего тела в интимных местах.

Коленки начинают подрагивать.

Марк спокойно прикладывает лямочки к моим плечам, разглаживает, распределяет ткань по телу, чтобы контуры совпадали.

– На тебе будет отлично смотреться, – изрекает он, – примерь как-нибудь. 

Его прикосновения обжигают через невесомую ткань боди. Какая странная, мучительная примерка. 

По спине пробегает электричество.

Он небрежно откидывает неприличную вещицу на столик.

– Кажется, мои девчата с подбором гардероба перестарались. Но мне нравится.

Взгляд Марка на моей груди. Затем спускается ниже. И я это чувствую жаркой волной, не сразу догадываюсь запахнуться.

Какие-то его девочки меня одевали. Видимо, решили, что у хозяина новая секс-игрушка.

Я не сомневаюсь, что у такого их полно и он очень разборчив. Только бы я показалась ему недостойной внимания! Если он до меня дотронется, я умру на месте. Несколько раз подряд.

– Не готова еще рассказать, куда подевались твои друзья? – спрашивает мой тюремщик.

– Я все что знаю уже сказала.

Мотаю головой.

– Врешь, – спокойно говорит Назаров, – я же по лицу видел, что тебе знакома моя фамилия. И при упоминании Боброва ты дернулась. Понимаешь, о чем речь, значит.

– Слышала, как Эмма с Женей упоминали и вас, и Боброва, – призналась я, – но ничего больше, честное слово.

– Почему я должен тебе верить? – холодно произносит Марк. – Ты вообще мутная особа. Не понятно, откуда взялась, да еще в рваной одежде и пустым перцовым баллончиком. Я в такие совпадения не верю. 

Что делать?

Кидаться рассказывать ему про Хомякова как-то очень глупо. Не проникнется он моей драмой, да еще и решит, что выдумываю.

Он настроен мне не верить, это очевидно. Да еще и наполнен яростью по отношению к Эмме. И переносит это отношение на меня.

– Нам тут три недели с тобой коротать, – бросает он будто невзначай, – если надумаешь пойти навстречу, сообщи. Я буду к тебе захаживать время от времени. 

В дверь стучат.

Назаров подходит и открывает, впуская Елизавету Семеновну с тележкой.

Она наверняка знала, что он у меня, иначе, зачем ей стучаться?

Тут я понимаю, что чуть не упустила нечто важное.

– Три недели? – кричу я в широкую спину Марка. – Почему три?

Он оборачивается уже на пороге:

– Может и больше. Посмотрим, как будешь себя вести. 

Перекусив, и довольно вкусно, я вдруг осознаю новую трудность.

Меня посадили взаперти, без телефона, компьютера и прочих информационных благ. Из литературы только этикетки от одежды.

Что я буду делать в течение трех недель?

Этот вопрос выпрыгивает из меня, когда Елизавета Семеновна убирает посуду.

– Скажите, пожалуйста, можно ли сюда хоть каких-нибудь книг? – с отчаянием спрашиваю я. – С ума ведь сойду ничего не делать. И еще, мне надо как-то передать в институт, что я живая!

– Это вам лучше с Марком Валерьевичем обсудить, дорогая, – строго качает головой Елизавета Семеновна, – что же вы у него не спросили, когда он здесь был?

– Да как-то речь не зашла, – вздыхаю я.

– Что ж, – она поджимает губы, – если я встречу Марка Валерьевича, передам ваше пожелание. 

Благодарю ее и внутренне радуюсь, когда она меня покидает. Очень уж дама суровая. Хотя при таком хозяине это нормально.

Чтобы чем-то себя занять, решаю опробовать тренажеры. Видимо, согласно представлениям железобетонного Назарова, именно так должны занимать себя несчастные пленники. И вообще любые люди в свободное время.

Начать я планирую с велотренажера. 

Я неплохо на велосиде катаюсь, так что принцип понятен. Ноги на педали и вперед. Я залезаю в седло прямо в халате, уставившись на диковинное устройство.

Экран, который ничего сейчас не показывает, кроме моего мутноватого отражения, как бы намекает, что этот прибор где-то включается.

Пробую нажать кнопку, вроде как старт - никакой реакции.

Педали тоже не двигаются.

Наконец до меня доходит, что не зря рядом с этим конем лежит хвост со штепселем. Хитрая штуковина работает от сети. Разумеется, обычный механический тренажер для Марка Валерьевича – слишком просто и дешево.

Радуясь своей сообразительности, втыкаю вилку в подвернувшуюся рядом розетку. 

До педалей пришлось тянуться чуть ли не носочками, крепко упираться в них. Я пытаюсь покрутить, но идет туго. Точнее, вообще никак.

Жму кнопку старта.

Экранчик загорается синим, по нему пробегают стайки букв и какие-то графики. Педали наконец проворачиваются. 

Элегантная зверюга утробно ворчит и запускается. Так, что меня вдруг основательно встряхивает.

Пытаюсь упереться в педали и сползаю вправо, в сторону окна.

Хватаюсь за руль, но падение уже не остановить.

Разумеется, пояс халата за что-то цепляется, но удержать меня не может.

Я путаюсь в поясе, в халате, в педалях.

Грохот, мои крики и звук открываемой двери.

– Какого хера тут происходит? – перекрывает создаваемый мною шум зычный глас Марка Назарова.

Я чувствую, что ободрала локоть и скорее всего, бедро и колено.

Поскуливаю, пытаясь если не опустить задранные кверху ноги, то хотя бы свести их вместе.

– Ты чего творишь-то?

Подскакивает к велотренажеру-убийце, выключает его. Легко, как пушинку, отодвигает тяжелый агрегат, который я не могла с места сдвинуть.

Подхватывает меня, пропуская руки под моими плечами, поднимает на ноги. Его ладони при этом четко ложатся мне на грудь, от чего прошибает током.

Треск ткани. Это отрывается с мясом пояс, который обвился вокруг седла.

Назаров выволакивает меня в центр комнаты, не торопясь отпускать.

Халат распахнут и его огромные ладони охватывают меня поверх бюстгальтера.

– Спасибо, что спасли, – бормочу я, пытаясь снять или как-то отковырять его пальцы.

Он только крепче их сжимает.

– Ты понимаешь, что убиться могла? – грозно рычит мне в ухо.

Я только киваю.

– Все сделала неправильно, это ж надо так! – Марк возмущен по-настоящему. – Седло не отрегулировала, поди и до педалей не доставала! А нога должна быть полусогнута. И программу запустила, не глядя! А она не для новичков.

Я всхлипываю.

Он, наконец, отпускает.

Отскакиваю, пытаясь запахнуть халат. 

Но он делает шаг вперед и снова распахивает его.

– А это что такое? – спрашивает Марк, показывая на мое колено.

Опустив взгляд, я вижу тонкий красный ручеек, стекающий вниз по ноге. А само колено стремительно опухает.

От увиденной картины ноги мои подгибаются и Назарову снова приходится меня подхватывать.

Марк Назаров

– Марек, не знаю, что вам сделала эта девочка, но вы с ней жестоко себя ведете! – Елизавета Семеновна поджимает губы. Когда они наедине, женщина обращается к нему по-семейному. Не как при других людях.

– Это воспитательный процесс, Елизавета Семеновна, – строго говорит Марк, показывая, что она вмешивается не в свое дело.

– Но почему хотя бы стеллаж с книгами ей не поставить? Уверяю вас, хорошая литература воспитательные процессы только подстегивает! Чем бедняжка должна заниматься взаперти?

Елизавета Семеновна смотрит так, что понятно – она чуть ли не единственная, кто не боится страшного Назарова.

– У нее два тренажера в комнате, – бурчит Марк, – поколение этих девочек предпочитает их книгам. Пусть обтачивает свою фигурку дальше.

Говоря это, он вспоминает эту фигурку. 

Длинные стройные ноги, высокая, хоть и небольшая, грудь. Так и тянет дотронуться до нее. 

Чтобы девчонка прикусила нижнюю губу, сдерживая стон.

Так, он кажется завелся.

Не при Елизавете Семеновне же!

Трясет головой, чтобы избавиться от навязчивого видения, но подушечки пальцев снова будто чувствуют прикосновение к нежной плоти. Даже через тонкие колготки и ткань нижнего белья он ощущал ее трепет.

Хочется повторить.

От этих воспоминаний каменеет в штанах.

А домоправительница продолжает выговаривать ему:

– И еще Лилию беспокоит, что она не может ни с кем связаться. Должна же она предупредить, что жива!

– Возможно и не должна, – рычит Назаров, – если она дальше меня будет так напрягать, живой не останется. Так что нечего давать близким ложные надежды.

– Вы грубиян, Марек! – изрекает Елизавета Семеновна. 

Но его эти слова не впечатляют. Преданная женщина работает на него вот уже пять лет. И в первую очередь будет защищать его интересы. Есть на то причины. Поэтому ее мнение он слушает с уважением, но в расчет не принимает.

– Ладно, зайду, – соглашается он вдруг неожиданно для себя, – возможно стоит подать весточку, чтобы ее искать не начали.

– Вы как бандит себя ведете, – вздыхает домоправительница, – а ведь культурный человек из интеллигентной семьи.

Качая головой, дама величественно выносит себя из гостиной, где проходил их разговор. 

Бормоча под нос что-то нецензурное, Марк отправляется к девчонке.

Под дверью замирает, поскольку внутри комнаты слышится странный шум. Грохот и, кажется, завывание. 

Что такое?

Неужели девчонка пыталась из окна выпрыгнуть? Или ее похищают через окно. Неважно, надо вмешаться.

Ввалившись в комнату, Марк видит странное.

Лилия лежит одновременно за велотренажером и под ним же. Длинные стройные ножки, о которых он только вот грезил, бесстыдно задраны, все девичьи прелести явлены взору. 

До Марка доносится поскуливание. 

– Ты чего творишь-то? – орет он, понимая, что эта дура себя чуть не угробила. 

Выключает тренажер, отодвигает его, чтобы вытащить глупую девицу. Лучше бы он и правда ей пару книжек тут оставил!

Поднимает ее и не может удержаться от того, чтобы не сжать ладони на ее груди, так кстати попавшейся.

Он понимает, что это по-извращенски, но отмечает, насколько приятно ее лапать. Эта девица бесит его… и тем сильнее хочется ее трахнуть. Вот так бы и разложить на этом же тренажере. Чтобы поскуливание перешло в чувственные стоны.

Но похотливые мысли покидают его, едва Марк видит кровь.

Девчонка ободрала ногу и кажется, разбила колено. Да и на правой скуле у нее  назревает фингал, но видимо, она пока еще об этом не знает. 

Заметив ранение, Лилия пищит и пытается упасть. Назаров умудряется ее подхватить на руки.

Легкая как пушинка. И так приятно пахнет. Мягкие волосы попадают на его лицо, и Марк чихает.

На лилии у него и правда аллергия. Особенно на такие невыносимые.

Вытаскивает девицу в коридор, кричит, подзывая кого-нибудь.

– Эй, помощь нужна!

Прибегает почему-то Ганс. Увидев Марка с девчонкой на руках, округляет глаза и выдает:

– Ну ты, брат, слишком жестко с ней. Может не стоило так избивать-то? Вон и фонарь на табличку поставил.

Услышав про “фонарь” Лилия испуганно вскрикивает и начинает ощупывать личико. 

К ним уже направляется взволнованная Елизавета Семеновна.

– Нужен врач! – непререкаемо говорит она, видя выставленное вперед красновато-синее колено.

– Может просто промыть и йодом прижечь? – тушуется Марк. 

Тут девица обретает дар речи и вмешивается:

– А если я коленную чашечку разбила? Требую врача и поликлинику! 

– Требует она! – Марк сердится. Он по-дурацки себя чувствует, прижимая ее, полуголую, к своему телу. С этим похищением все пошло не так!

Вот как ему терпеть эту ненормальную здесь еще три недели?