Незнакомка с моим лицом

Несомненно, Ларанский редкостная сволочь. И как всякая редкостная сволочь, он обладал удивительными для этой породы качествами: проницательным умом, хищным обаянием и харизмой. Той, что надолго оставляет странное послевкусие острого желания встретиться снова и надежды, что пути никогда не пересекутся. Этакий гётевский Мефистофель, если пожелаете.

Было что-то неуловимо дьявольское в облике этого человека. В точенных, словно высеченных античным скульптором, чертах лица. В темно-рыжих волосах, собранных на затылке в небрежный хвост. Больше всего одновременно пугали и манили разноцветные глаза: правый был зелёным, а левый — синим. Глядя в них, невольно вспоминалось суеверие, будто у людей с гетерохромией две души.

Дан был высок и жилист, и, на первый взгляд, казался худощавым. Но только на первый взгляд. В обманчиво плавных движениях скрывалась недюжинная сила, что оставалось удивляться откуда она взялась.

О жизни этого человека известно крайне мало. Почти ничего, кроме самого важного факта: Дан Ларанский выдающийся художник современности. Один из зарубежных журналов, посвящённый мировому искусству, назвал Дана «творцом, чья гениальность поражает умы современников». В этом есть своя доля истины. Картины, выходящие из-под кисти Ларанского, кажутся сверхреалистичными. Они пропитаны жизнью. Чувства, эмоции и даже мысли, которые обдумывал человек, казалось, обретают свою форму. Невольно задаёшься вопросом: уж не продал ли художник душу дьяволу, чтобы так писать?

Ларанский предпочитал вести уединённый, несколько замкнутый образ жизни. На ужинах он появлялся редко, проводя много времени за работой в мастерской. Глядя на Дана, внутри благоговейно трепетал восторг, какой можно испытать, наблюдая за человеком, самоотверженно преданному своему делу. Ко всеобщему вниманию художник относился с вежливой снисходительностью. Он любил искусство, и искусство отвечало ему взаимностью, принося плоды известности и успеха.

За гениальность Ларанского высшее общество, мнящее себя хоть сколько-нибудь образованным и духовно ра́звитым, простило художнику прегрешения, о которых так любят посудачить кумушки в кулуарах аристократических домов. Каждая богатая семья считала своим долгом приглашать Дана на званый ужин, а в галереях и на аукционах его картины покупали за баснословные деньги.

Впрочем, как и все творческие люди, Дан был непредсказуем. Нет, он не бегал голым по улицам и не пытался привлечь к себе внимание с помощью сумасшедших перфомансов. Но разгадать, что на уме у этого человека было невозможно. Он жил в соответствии со своими внутренними убеждениями и поступал так, как считал нужным. Наверное, поэтому личность и жизнь художника обросла легендами, что впору бежать от него со всех ног.

О Дане Ларанском всегда ходили сплетни. Одни поговаривали, будто художник извёл свою жену пять лет назад. Вторые — что он причастен к безвременной кончине кузена. Третьи шептали, что Ларанский во время службы в дипломатическом корпусе был связан с итальянской разведкой и имел непосредственное отношение к подавлению восстания в маленьком африканском государстве. Едва ли не собственноручно расстреливал повстанцев ради забавы. Впрочем, название страны никто не мог вспомнить.

Сам художник реагировал на подобные слухи с поистине аристократической сдержанностью. Он не подтверждал, но и не опровергал их. Впрочем, смельчаков задать откровенные вопросы, чтобы развеять сплетни, оказалось немного.

— Я вот думаю: вам действительно наплевать на то, что говорят о вас? Или вы питаете извращённое удовольствие от злых языков?

Работа с одним человеком по нескольку часов в день невольно располагает к откровенности. Особенно если эта работа связана с обнажённой натурой. А потому и вопросы возникают самые откровенные.

Из-за холста показалось бледное лицо. Оценивающий взгляд скользнул по обнажённому телу и, поднявшись выше, остановился на высоком арочном окне эркера.

— Если вам напекло голову, так и скажите, — ответил Ларанский, скрывшись за полотном. В тихом деликатном голосе послышались саркастичные нотки. Помолчав, добавил: — Чуть выше подбородок, Рика. Мы ещё не закончили.

— Грубиян, — выдохнула я и приподняла лицо.

По щеке кокетливо скользнул рыжий завиток, заставив поморщиться.

Солнечный свет разлился жёлтыми пятнами по бежевым стенам и полу мастерской, будто кто-то разбил банку с одуванчиковым вареньем. За высоким полукруглым окном с прозрачным тюлем покачивались изумрудные кроны деревьев. Бойкое чириканье птиц ласкал слух, и я на мгновение зажмурилась от удовольствия. Момент, который хотелось запечатлеть и унести с собой в воспоминании, – небольшая художественная мастерская, часть подиума в эркере, где я полулежала на антикварной оттоманке с зеркалом в руках, прикрыв самые интимные места синим покрывалом, картины, скрытые от глаза посторонних льняными простынями.

Я посмотрела в зеркало и удовлетворённо хмыкнула своему отражению. Обстановка времён королевы Виктории навевали мысли об исторических романах Флобера и Бальзака. Наверное, так встречали знаменитые содержанки золотого века весеннее утро: в сладостной сонной неге и в ожидании письма от богатого покровителя.

— Я вот всё думаю: что могло заставить бывшего преподавателя раздеться перед художником? Ведь это осуждаемо со стороны общества и уж никак не соответствует моральному образу педагога.

— Один-один, господин Ларанский, — холодно ответила я. В замечании художника, брошенном с прохладной непринуждённостью, послышался оттенок язвительности. — Вы правильно сказали: бывший. Но не припомню, чтобы говорила, кем работала раньше.

— Ваша манера держаться. Чуть зажата, как у человека, который осознаёт, что на него смотрят остальные. Вы хорошо образованы. С вами интересно говорить, потому что начитаны. Это не пустая начитанность, чтобы произвести впечатление, а вдумчивая, рассуждающая. Вы пытаетесь применить знания к своей жизни. На других смотрите через призму собственного опыта. При этом словно оторваны от реальности. Одеваетесь сдержанно, без изысков и излишеств. Внешность позволяет вам быть яркой, но вы словно не замечаете её. И, главное, когда говорите, то невольно возникает ассоциация: вы в центре аудитории читаете лекцию.

— Впечатляюще, — я задумчиво покачала головой. Но тут же спохватилась и замерла. — Должно быть, у вас большой опыт общения с разными людьми.

Ларанский усмехнулся.

— Люди часто пытаются скрыть свою истинную суть. Задача художника вытащить внутренний мир человека на свет.

Я задумалась. Видеть людей насквозь — сомнительный дар. С одной стороны, он позволяет избежать неприятностей. Но с другой — делает человека одиноким.

— Совсем как у О.Генри в рассказе про художника, чей талант привёл к краху и нищете, — вздохнула я и осторожно повела плечами.

Затёкшие мышцы сладостно заныли. До конца рабочего времени оставалось ещё полчаса. «Каких-то полчаса, и можно будет расслабиться», — подумала я, представляя, как заберусь в тёплую ароматную ванну.

— Во времена О.Генри пороки старались прикрыть добродетелями, — прервал поток мыслей Дан. — Так того требовало общество. Сейчас люди гордятся своими пороками едва ли не больше, чем добродетелью. Если вы заметили, то фрики — одни из самых богатых и популярных людей. Хотя ещё в прошлом веке с ними старались не иметь дела.

— И какая же суть у меня?

— Одиночество, — без промедления ответил художник. — Настолько сильное, что невольно возникает вопрос: не потому ли вы согласились работать натурщицей, что для вас это единственный шанс раздеться перед мужчиной?

Сказал — что хлыстом ударил. И ведь не было в голосе и тени издёвки, но тело напряжённо вытянулось. От обиды перехватило горло. Пальцы стиснули древко зеркала так, что побелели костяшки.

Впрочем, Ларанский имел неприятную привычку говорить то, что думает, не заботясь о том, как это воспримут другие. Так стоит ли ожидать, что он поступит по-другому? Тем более что натурщицы зачастую для художников — не больше, чем материал. Отработала — заменили.

Яркие краски мастерской поблёкли. Стёрлось тепло весеннего утра. Я зябко поёжилась, будто кто-то настежь открыл балконную дверь и запустил ноябрьский ветер. Уязвлённая гордость требовала послать художника к чёрту и немедленно покинуть мастерскую.

В зеркале отразилось бледное лицо Ларанского. Рыжие брови съехались к переносице. Ему не надо было говорить, — взгляд выражал такую палитру эмоций, что боль в мышцах испарилась. Но желание взбунтоваться разбилось о непробиваемую стену чужой воли.

Губы художника дрогнули, но сказать он не успел. Дверь в мастерскую с грохотом отворилась, и на пороге появился взлохмаченный парень с очками на носу:

— У меня срочные новости, Дан. Они касаются Эдмунда.

Ларанский повернулся к вошедшему:

— Разве тебе не говорили, что искусство не терпит суеты и грубого обращения? — художника не было видно, но, готова поспорить, на его лице не дрогнул ни единый мускул. Кем бы ни был нежданный гость и какими бы срочными ни были новости, Дан воспринял с привычной прохладной отрешённостью. — Не сто́ит вламываться в мастерскую в… таком виде.

Похоже, молодой человек не рассчитывал на подобный приём. По его лицу пробежала тень недоумения, а тело выдавало скрытую взволнованность, которая грозила вот-вот вырваться наружу.

— Прежде чем продолжить разговор, предлагаю тебе выпить чаю. У мадам Фифи есть отличный травяной сбор. Успокаивает нервы и просветляет разум. Ты выглядишь, прямо скажем, паршиво. В отличие от искусства, мёртвые могут подождать. Они своё отторопились.

Гость выразительно закатил глаза и вышел из мастерской.

В груди зашевелилось необъяснимое чувство, липкое и давящее, словно я увидела то, что не должна была видеть. Уж не знаю, что больше повлияло на меня – смятение молодого человека или равнодушие Ларанского.

Дан уловил моё настроение. Послышалось глухое позвякивание стаканчика с маслом и шорох вытираемых о тряпку кистей.

— Пожалуй, на сегодня все, — негромко сказал художник. — Можете идти отдыхать.

Я с наслаждением потянулась и принялась осторожно разминать затёкшие мышцы. Из груди вырвался вздох облегчения.

Позирование — крайне утомительное занятие. Труд, который кажется лёгким и необременительным, скрывает свои нюансы. Например, нужно уметь владеть телом, обладать хотя бы минимальными актёрскими навыками и суметь справиться с подступающей стыдливостью, когда дело касается обнажённой натуры. И, конечно, необходима поистине титаническая выдержка. Сорок пять минут в одной позе кажутся вечностью, а пятнадцать минут перерыва пролетают за мгновение.

Впрочем, Дан платил щедро и за те деньги можно было потерпеть неудобства.

Я неловко поднялась и едва не подвернула ногу. Правую икру свело судорогой. Зашипев от боли, опустилась на оттоманку и принялась разминать одеревенелую мышцу. Молва любит приписывать натурщицам неземную лёгкость и скрытый эротизм. Однако это ничего не имеет общего с реальностью, которая подчас обладает почти животной грубостью. К тому же спустя годы будут помнить художника, а не натурщицу. А даже если и вспомнят, то обязательно приплетут какую-нибудь грязненькую интрижку.

На нетвёрдых ногах я зашла за ширму и стала одеваться. Руки плохо слушались, платье то и дело норовило выскользнуть из дрожащих пальцев. Я искренне порадовалась, что на спине нет молнии.

— Я не хотел вас обидеть, Рика.

— Вы слишком умны, Дан, чтобы я вам поверила, — выйдя из-за ширмы, я поймала на себе взгляд Ларанского.

Тень пробежала по лицу художника.

— Думаю, ближайшие два дня работы не предвидеться, — Дан смотрел на меня с тяжёлой задумчивостью, но в груди царапнуло ощущение, что мыслями он где-то далеко. — Отдохните. Фил отвезёт вас куда скажете.

— О чём говорил тот человек? Что случилось с Эдмундом?

Ларанский поморщился так, будто я наступила ему на мозоль. Моргнул несколько раз и поджал губы. Потом вытащил бумажник из заднего кармана джинсов. Купюры сытно захрустели в длинных пальцах и легли на тумбочку возле стены. Затем Дан снял со стула кардиган и направился к выходу.

— Моего двоюродного брата убили, — небрежно бросил через плечо художник и захлопнул дверь.

Я помнила Эдмунда Ларанского. Видела накануне его дня рождения в усадьбе Дана. Эдмунд произвёл неизгладимое впечатление измученного тяжкой болезнью. Он был высок, — пожалуй, даже выше, чем Дан, — и крайне истощён, как человек, по пятам которого следует тень смерти. Бледная восковая кожа обтягивала череп, придавая Эдмунду жутковатый вид мумии. Из-за химиотерапии и облучения лицо и голова были абсолютно лишены даже намёка на волосы. И только яркие синие глаза горели стремлением к жизни и острым умом.

Его кресло-каталку вёз слуга, одетый в серый безликий костюм. Говорил Эдмунд негромко и по существу, словно старался не тратить силы попусту. Мы даже перекинулись парой ничего не значащих фраз. Он сетовал, что его не оставляют в покое ни на минуту, даже хотя врачи сообщили о внезапно наступившей ремиссии.

А через неделю после собственного дня рождения Эдмунд скончался. Его обнаружила жена в постели. По предварительным данным, причиной смерти являлась внезапная остановка дыхания во сне.

Тут же зашуршали таблоиды, запестрели интернет-издания многочисленными статьями: а не была ли смерть Эдмунда выгодна кому-либо из близких? Впрочем, скандала не получилось, и пресса быстро переключилась с двусмысленных статей на хвалебные некрологи о покойном.

Автомобиль свернул за угол и бесшумно направился в сторону Города Грёз, оставив изящный светлый дом позади. Резные клёны сменились стройными тополями, отбрасывающими сизую тень на дорогу.

Вскоре пейзаж изменился. Словно из ниоткуда выросли однообразные коробки серых многоэтажек, разрисованные стены индустриального района Города Грёз и неопрятные улицы. Фабричный смог поднимался над трубами и превращался в тяжёлые тучи, которые пузырились на небосклоне.

Рёв несущихся по автостраде машин выдернул меня из раздумий.

— Фил, — негромко попросила я. — Будьте так любезны, остановите возле Царской площади.

Лысая голова водителя молчаливо качнулась в ответ.

Фил предпочитал не разговаривать со мной. В его молчании было что-то враждебное. Он относился ко мне с явным неодобрением, и это чувство было взаимным. От такого человека, как водитель Ларанского, хотелось держаться подальше. Здоровенный как медведь, лысый, с рассечённой бровью и широким лицом Фил казался мне разбойником с большой дороги. Он был из тех людей, что говорят глазами. Чаще всего исподлобья. Почему-то представлялось, что он способен убить другого и даже не дрогнуть.

Автомобиль промчался по мосту через реку Каменная и повернул направо. Современный мир с его домами-коробками и гудящими машинами остался на другом берегу. Перед моим взором предстала старая часть города с величественными домами из потемневшего песчаника, украшенные статуями атлантов и высокими колоннами. Через каналы перекинулись изящные кружевные мосты, а над тротуарами возвышались дореволюционные кованые фонари.

Я вышла на Главной Береговой улице и побрела в сторону Царской площади. На мгновение забыла и о смерти Эдмунда, и о странной равнодушной реакции Дана. Моё внимание поглотило созерцание улиц. Я жила в Городе Грёз три месяца, но, оказываясь в этой части, словно попадала в другой мир: строгим, мрачный и завораживающий.

Глядя на острые шпили, царапающие низкое небо, я снова и снова задавалась вопросом: когда мы успели разменять красоту на удобство? Я с сожалением отмечала, что рука современности дотянулась и до старого города. Теперь на многовековых зданиях горели яркие неоновые вывески, и это выглядело столь же нелепо, как если бы кто-то додумался нарядить Венеру Милосскую в клоунский костюм.

Несмотря на пасмурную погоду, на Царской площади было на редкость многолюдно. На лавочках сидели мамы с колясками. Молодёжь в ярких толстовках рассекала на скейтбордах. Поодаль медленно и вальяжно прогуливались старики.

Я любила гулять по площади, но сейчас желание исчезло. Многолюдность раздражала, словно мешала сосредоточиться на главном — на внутреннем диалоге, который я привыкла вести с собой, гуляя по улицам Города Грёз.

— Госпожа Романовская?

Я вздрогнула и обернулась.

Рядом со мной стоял высокий парень, затянутый в форму полицейского. Широкое простоватое лицо было знакомым, но я не могла вспомнить, где его раньше видела.

В голове зароились мрачные мысли. Про убийство Эдмунда стало известно только сегодня утром. Полиция так быстро отработала все возможные контакты? Или это связано с Даном? Неужели сплетни о нём имеют реальную почву? Воображение живо нарисовало картину допроса: тёмная комната, лампа в лицо и клубящийся сигаретный дым.

— Это же я, узнаёте? — парень снял фуражку и улыбнулся ещё шире.

— «Я» бывают разные, молодой человек, — строго ответила я, силясь вспомнить его. — Вот если вы скажете, где и когда мы виделись, это значительно бы облегчило задачу.

— Карл. Я учился у вас в колледже три года назад.

Я едва сдержала вздох облегчения. На душе потеплело, будто встретила старого друга.

— Боже, Карл! Я тебя не узнала! Но, говорят, это к богатству. Как ты здесь оказался? Ты вроде в Приморске жил.

Полицейский смущённо завертел в руках фуражку.

— Долгая история. А вы торопитесь, госпожа Романовская? Если нет, то я знаю здесь одно кафе. Вы же по-прежнему любите чай, верно?

Молодая официантка с дежурной улыбкой поставила белоснежные чашки и прозрачный заварник с облепиховым чаем.

— Давно вы в Городе Грёз?

Карл осторожно разлил чай и приготовился внимательно слушать. В этом была своя особая атмосфера. Словно я находилась не в литературном кафе, а вернулась в прошлое: светлая аудитория, полная студентов, скрип мела по доске и беседы обо всём.

— Три месяца, — ответила я и осторожно отхлебнула чай. Он оказался терпким, обжигающим. Язык кольнула приятная облепиховая кислинка. На душе стало теплее, будто солнце коснулось её и разлилась волной по телу. — Решила посвятить свою маленькую недолгую жизнь поискам себя. Результаты оказались непредсказуемыми.

Карл удивлённо поднял брови.

— А как же колледж? Неужели все же студенты довели до ручки?

Я весело усмехнулась.

— Как раз наоборот. Я только из-за студентов и работала. Просто закончился договор, и мне пришлось уйти. Пожалуй, колледж оказался тем самым местом, куда несмотря на все трудности и неприятности, хотелось возвращаться. Это бесценный опыт и прекрасные воспоминания.

— Студенты вас всегда любили. Знаете, вы стали примером того, что нужно идти к цели и добиваться своего.

Я смутилась. Добрые слова всегда приятно слышать. Они греют душу и помогают в трудное время увидеть надежду, почувствовать себя нужным и важным. Дают силы двигаться дальше.

Но сейчас я ощущала неловкость. Тогда, имея работу и мечты, я знала, чего хочу и куда иду. Однако жизнь изменчива. Наличие хорошей должности и перспектив не гарантируют, что так будет всегда.

— Скучаю по тем временам. Иногда даже снится, что я по-прежнему веду пары и спорю со студентами. Но, знаешь, если так произошло, значит, пора что-то в своей жизни менять. Поэтому я и уехала из Приморска в Город Грёз.

— Вы по-прежнему обучаете недорослей? — улыбнулся Карл.

— Э-э-э, нет. Спасибо, — съехидничала я и театрально всплеснула руками. — Если я снова захочу экстрима, то лучше прыгну с парашютом. Хотя должна отметить, что своей работе я научилась многому. Например, ненавидеть людей и смотреть матом.

Карл рассмеялся. По-мальчишечьи просто. И снова возникло ощущение уютного кабинета, залитого тёплым сентябрьским солнцем.

Цепкие пальчики сознания ухватились за крошечное чувство радости. И теперь единственное, чего я искренне боялась, что оно вот-вот и снова погаснет.

— Я решила кардинально изменить свою жизнь, — продолжила я, допивая остатки чая. — Полностью ушла из педагогики и теперь работаю натурщицей.

Лицо бывшего студента изумлённо вытянулось.

— Натурщицей? Серьёзно?

— Серьёзно. Я никогда не умела рисовать, но всегда хотела прикоснуться к искусству. Мечты имеют свойство исполняться. Кто ж знал, что она исполнится таким своеобразным способом?

— Ну я… Это… Я был бы тоже не против прикоснуться, конечно, — я бросила на него пристальный взгляд, Карл стушевался и уставился в полупустую чашку. — Ну в смысле к искусству.

Слово «искусство» он понял по-своему. Но выразить мысли напрямую не хватало ни смелости, ни наглости. Авторитет преподавателя был и остаётся весомым. Даже для бывшего студента. Даже если преподаватель бывший.

Едва уловимая аура всегда будет давить на человеческое подсознание, в которое годами вбивали: преподаватель выше любого, ибо в его власти как помиловать, так и наказать.

— Тебе будет неинтересно. Таращиться на человека, застывшего в одной позе на три часа — это такое себе зрелище. Оно вызывает интерес только у художников. Но те загружены мыслями, как правильно разместить фигуру на полотне и как составить композицию… Нет, Карл, всё гораздо прозаичнее, — добавила я, увидев, что он собирается возразить. — Даже обнажённое тело воспринимается с тем же восторгом, что и чашка на столе.

Студент захлопнул рот и поджал губы. Похоже, мысль о работе натурщиц потеряла для него всякую привлекательность. Он задумчиво покачал головой, а потом вполне серьёзно произнёс:

— Знаете, вы правильно сделали, что уехали из Приморска. Вам там не место было. Вы красивая и умная. Рад, что решили изменить свою жизнь. Хотя немного удивлён, что вы решили стать натурщицей.

— Почему же? Сам же сказал, что я красивая.

Он неуютно заёрзал и принялся разглядывать свои ладони.

— К тому же сложно отказаться, когда работу предлагает такой известный художник, как Дан Ларанский. Другие натурщицы отдали бы многое, чтобы оказаться на моём месте.

— Ларанский? Дан Ларанский, художник? — Карл вдруг поднял на меня потемневшее лицо. Его взгляд сделался тяжёлым и пронзительным, отчего в животе завязался неприятный тугой узел.

— Что-то не так с Ларанским? — настороженно спросила я.

Пальцы нервно скомкали салфетку. Глядя на мрачное лицо Карла, чутьё вежливо подсказало, что лучший способ перевернуть ситуацию в свою пользу – прикинуться наивной.

Карл нахмурился и тяжело вздохнул.

— Думаю, вы слышали о том, что у Ларанского недавно умер двоюродный брат, Эдмунд.

Я медленно покачала головой. Каждое слово сейчас могло сыграть как против меня, так и выудить из бывшего студента информацию к размышлению. Похоже, что Дан находился под подозрением, но связать убийство с именем известного художника у меня не получалось. Уж не потому ли Дан так прохладно отнёсся к новости об убийстве, потому что сам догадался, что подозрения могут коснуться его?

— Слышала, — помолчав, задумчиво произнесла я. — В интернете писали хвалебные статьи о том, кому и как помог Эдмунд. Да и какое оказал влияние на людей в целом. Что ж… Про богатых людей всегда пишут удивительные некрологи. Аж удивляешься — как такой замечательный человек и прожил такую тихую и непримечательную жизнь? Прямо Робин Гуд современного мира. Писали, что он скончался в результате внезапной остановки дыхания. Его, кажется, обнаружила в постели собственная жена.

Карл улыбнулся, но глаза оставались холодными.

— Смерть Эдмунда Ларанского вызывает много вопросов.

— Например?

— Я не могу вам всего рассказать. Есть тайна следствия…

— Карл! Дан — великий художник. Он создаёт картины, которым нет равных. И я не поверю, что он хоть как-то причастен к смерти Эдмунда. Даже возникают вопросы.

Он развёл руками и откинулся на спинку стула. Его взгляд смягчился.

— Чужая душа — потёмки, — неопределённо отозвался полицейский. — Вы сами говорили, что человек может оказаться кем угодно. Внешность крайне обманчива. И следует смотреть на поступки людей, а не на их слова… В любом случае, госпожа Романовская, я бы попросил держаться от него подальше. Дан Ларанский — мутный человек. Не хотелось бы, чтобы вас втянули в неприятную историю.

— Боюсь, я уже втянута. Последние три месяца я работала с Даном. А, значит, рано или поздно меня могут вызвать на допрос. Давай так, — предложила я, глядя, как губы Карла скептически стянулись в узкую нить. — Я тебе рассказываю, что знаю о Дане, а ты мне — о смерти Эдмунда.

— Всего рассказывать не имею права, госпожа Романовская. Только в общих чертах. Вы первая.

Я довольно улыбнулась.

— Я познакомилась с Даном три месяца назад в его галерее. Она находится недалеко отсюда, в Богемском уголке. Тогда же примерно и начала с ним работу. Что касается Ларанского, то он производит впечатление вежливого и рассудительного человека, который полностью погружен в своё дело. Должна отметить, что у него были весьма тёплые отношения с Эдмундом. Ссор и конфликтов между ними не было. Во всяком случае, на моей памяти. Вообще, Дан — неконфликтный и спокойный человек. Так что мне кажется, подозрения необоснованны.

Карл мерно, едва заметно покачивал головой в такт моим словам. Мне даже показалось, будто мысленно он согласен со мной. Но стоило замолчать, как полицейский положил ладони на стол и подался вперёд. В глазах мелькнуло подозрение.

— Это всё?

— Всё, что я знаю.

Он задумчиво почесал пальцами подбородок, а потом провёл ладонями по лицу, как будто стряхивая невидимую паутинку.

— Эдмунд Ларанский действительно умер от внезапной остановки дыхания, — сказал Карл, пристально глядя на меня. Показалось, что он пытается просканировать меня, уловить малейшее изменение в моём лице. — Ее спровоцировала передозировка морфина, который покойный принял незадолго до своей смерти.

— Эдмунд страдал от онкологии, — я небрежно повела плечами. — А морфин, насколько мне известно, является одним из сильнодействующих наркотических анальгетиков.

— Верно. Но вскрытие показало у Эдмунда дозу в три раза превышающую максимально разрешенную.

— То есть его отравили?

Карл кивнул.

— Но при чём здесь Дан? — непонимающе нахмурилась я.

— Накануне своей смерти Эдмунд поссорился с Даном и пригрозил исключить его из завещания…

— Подожди, — я перебила полицейского. — Какое завещание? Насколько мне известно, у Эдмунда резко наступила ремиссия. Он сам мне говорил об этом.

— Тем не менее, это не отменяет того факта, что Эдмунд составил завещание. Кстати, когда вы его видели?

— В усадьбе Ларанского незадолго до дня рождения Эдмунда. Он ещё ворчал на своего слугу, что тот ходит по пятам и не даёт спокойно побыть одному.

— То есть вы были знакомы с Эдмундом? — удивился Карл.

— Знакомы — громко сказано. Я видела его всего раз. Да, болезнь его сильно изменила. От человека остался один только скелет, обтянутый кожей. Но Эдмунд радовался, что у него началась ремиссия. Он говорил, что такой шанс даётся один на миллион. Но даже если бы Эдмунд исключил Дана из завещания, тому не пришлось бы голодать. Его картины расходятся с аукциона за миллионы. Так что не думаю, что это могло послужить причиной.

— Люди убивают и за меньшее, госпожа Романовская. Я имел возможность убедиться в этом на службе. Всё же я прошу вас быть осторожнее с Даном Ларанским.

Щёлкнул кремний зажигалки, и тёмное пространство кухни на мгновение озарил крохотный огонёк. Горло защекотал горький сигаретный дым. «Когда-нибудь я брошу курить», — меланхолично подумала я и открыла окно. — «Когда-нибудь, но не сегодня».

В лицо ударил влажный воздух, пропитанный запахом асфальта и мокрых деревьев. В белёсом тумане утопали дома. Золотистые огни далёкой автострады и горящие прямоугольники окон потеряли свои очертания. Они стёрлись, превратившись в неаккуратные мазки на грязно-багровом фоне неба.

Вскоре по подоконнику зашуршал мелкий весенний дождик. Я сбила остатки пепла, механически сунула окурок в пепельницу и закрыла окно.

Я оцепенело всматривалась в даль. Чувство реальности утекало из сознания, как песок сквозь пальцы.

Город Грёз лежал передо мной подобно неведомому чудовищу. Он хрипел тысячами несущихся по улицам автомобилей и подмигивал неоновыми глазами рекламных вывесок и негаснущих уличных фонарей. Тяжело дышал, выпуская в небо клубы сизого смога, как ветхий курильщик, нежелающий расставаться со своей сигаретой.

Из комнаты ненавязчиво доносилась музыка. Я и сама не заметила, как начала подпевать, заворожённая голосом Джима Моррисона и покачиваясь в такт неспешного ритма блюз-рока.

«— И какая же суть у меня?

— Одиночество. Настолько сильное, что невольно возникает вопрос: не потому ли вы согласились работать натурщицей, что для вас это единственный шанс раздеться перед мужчиной?»

Воспоминание вытряхнуло меня из гипнотического транса.

Я отрывисто вздохнула и попыталась сосредоточиться на музыке. Но блаженное чувство покоя исчезло. В груди запульсировала глухая боль.

Я старалась не думать о прошлом. Запрятала в самые дальние уголки сознания и считала, что навсегда отрезала к нему путь. Но одна-единственная фраза вдруг вывернула наизнанку память. А вместе с памятью возвратилась и боль, от которой я так долго бежала.

Сейчас, словно в насмешку над тщетными усилиями, перед внутренним взором предстали светлые глаза с лукавым огоньком и точёные черты лица. Черты, которые я мечтала забыть. Мечтала, но не могла.

Пыталась забыться в работе, а после того как лишилась её, собрала скудные пожитки, заняла деньги и уехала в Город Грёз. Я бежала от воспоминаний, от прошлого. Думала, что смогу начать всё с начала, словно не было в моей жизни ни слёз, ни разочарований, ни потерь.

Но от себя никогда не сбежишь. Тоска и чувство острого одиночества то и дело обступали непробиваемой стеной, доводя едва ли не до состояния острого помешательства.

По обоям скользнул желтоватый свет фар. В темноте очертания небольшой кухни показались зловещими.

Из-за дождя в комнате, обставленной в самом минималистическом стиле, — кровать, стол с ноутбуком и комод, — было зябко и неприятно. Казалось, что изморось с улицы проникла в квартиру. Хорошо, что хоть плесень не пошла по стенам.

Я грустно усмехнулась. Всё же лучше, чем тесная кухня в общежитии, кишащем тараканами.

— Хватит себя загонять, — вслух проговорила я и поёжилась от звука собственного голоса. Он показался отстранённым и чужим. — Что было, то было. Главное, что есть силы продолжать свою ма-а-аленькую жизнь так, как считаешь нужным. Выбирать то, что лучше для тебя, и уходить оттуда, где плохо. И от тех, с кем паршиво…Завтра будет новый день, который можно будет посвятить себе.

Но на следующий день я не смогла подняться. Только открыла глаза и долго смотрела в одну точку на стене.

А потом смежила веки и когда открыла их снова, сумрачная тень приближающегося вечера уже ползла по стене, впиваясь скрюченными пальцами в бежевые обои. До обострённого слуха доносился навязчивый гул Города и чьей-то скрипучей музыки. Она раздражала. Хотелось забраться головой под подушку и ничего не слышать. Но я лишь продолжала смотреть на стену, и чувствовать вялое раздражение на соседей и большой город за то, что они не могут быть тише.

Мысли оцепенели. Казалось, что от меня ничего не осталось, кроме оболочки, наполненной пульсирующей мучительной пустотой.

«Пара дней и это закончится. Всего пара дней…»

Вот только протянуть бы эти два дней.

Я ненавидела себя. Ненавидела за то, что собственное сознание вдруг превращалось в злейшего врага, который разворачивал войну против меня же. Ненавидела пожирающую боль, появляющуюся из ниоткуда. Против неё не было обезболивающего. Её нужно было только переживать. Раз за разом, словно проходя круги ада, я чувствовала свою беспомощность и ненавидела себя за то, что не могу это остановить. Как ненавидела моменты, когда хотелось взобраться на карниз и шагнуть в неизвестность. Потому что боль становится невыносимой, и приходилось придумывать причины, чтобы остаться здесь, в этой жизни, которая теряла всякий смысл.

Ночная тьма расползалась по комнате. Очертания мебели постепенно смазались, превратились в одну серую кашу. Боль притупилась. Она больше не впивалась острыми иглами, а превратилась в давящий серый комок, заполонивший собой грудную клетку…

Не встала я и наутро следующего дня. Не хватало сил. Где-то на периферии сознания билась одинокая мысль, что надо подниматься. Но поднять собственное тело казалось задачей нереальной.

Я балансировала на тонкой грани действительности и сна. В полудрёме перед потускневшим внутренним взором скользнула красная нить. Казалось, только эта красная нить меня всё ещё удерживает на поверхности, не давая сорваться в чёрную бездну, разверзшуюся под ногами…

Острое чувство чужого присутствия вытряхнуло меня из сна. Я лежала с закрытыми глазами, боясь пошевелиться, и настороженно вслушивалась в звонкую тишину.

Послышался шорох и скрипнул стул.

Стало жутко. Мысль, что в квартире может находиться посторонний человек, заставила похолодеть затёкшие мышцы.

Кто-то отрывисто втянул воздух.

— А я уже подумал, что вы не проснётесь, — вкрадчиво прошелестел знакомый голос. — Добрый вечер, Рика.

— Какого чёрта… — пробурчала я и приоткрыла один глаз.

Единственным источником света в комнате служил раздражающе белёсый монитор ноутбука, перед которым темнел силуэт.

Я зажмурилась.

— Решил зайти в гости, — меланхолично отозвался Ларанский. — Это вы пишете?

— Я вижу, понятие личных границ вам неизвестно, да?

Хотелось возмутиться, вместо этого я чувствовала раздражение и усталость.

— Не знал, что вы пишете книги, Рика. Конечно, не Шекспир, но, думаю, они найдут своего читателя.

— После Шекспира остальные писатели кажутся вялой пародией. Впрочем, кого бы это останавливало.

Незваный гость начинал действовать на нервы. Пришёл без приглашения, копается в моём ноутбуке, ведёт себя совершенно возмутительным образом, но считает это в порядке вещей.

— Как вы…

— Попал в квартиру? Взял ключи у вашей хозяйки, — произнёс Дан так буднично, будто имел привычку стучаться в первую попавшуюся дверь и просить ключи от чужой квартиры. — Должен отметить, милейшая женщина. Немного скандальная, конечно. Но женщина без скандала наводит на определённые мысли… Хм… Дракон-оборотень и девица, которая не отличается ни особым умом, ни манерами. Вам не кажется, что это, по меньшей мере, лишено смысла?

— Почему?

— Во-первых, зачем ему, властителю Южных Земель, прислуга с озабоченным блеском в глазах? Она будет ему интересна на ночь. Максимум на две. А потом он её или выдаст замуж за какого-нибудь мельника, или придумает другой способ от неё избавиться и забудет.

— А любовь вы, значит, отметаете? — негромко отозвалась я и поплотнее укуталась в одеяло, почувствовав укол обиды.

— История знает женщин, которые из прислуг становились жёнами королей. Например, Роксолана, жена султана Сулеймана Великолепного. Она изучала язык, историю и законы. Роксолана обладала умом и здравым рассудком, которые помогли ей стать одной из влиятельных женщин Османской империи. Но смогла бы она стать таковой, если бы ею двигали только влажные фантазии? Сомневаюсь. Я не отметаю любовь. Просто невозможно любить человека, настолько пустого, что он пытается свою пустоту заполнить кем-то другим. Ваша героиня только и делает, что старается привлечь внимание дракона. Словно у неё своей жизни нет. Он её отымел, и она от восторга потеряла последние остатки разума. Во-вторых, вы себе представляете, какой у дракона должен быть член? Девушка бы не пережила первую брачную ночь.

— Это называется романтическое фэнтези. Сказки для взрослых девочек. Вам не понять.

Художник саркастично усмехнулся.

— Действительно. Мне не понять. Вообще, я крайне негативно отношусь к зоофилии.

С одной стороны, я понимала, что Ларанский прав. Но, с другой стороны, стало неприятно, что он вламывается без разрешения в мой мир и пытается установить там свои порядки. Однако устраивать словесные пикировки сил не было.

— Дверь на выход закрывается с обратной стороны, — раздражённо сказала я.

На мгновение показалось, что Дан не услышал меня или, что ещё хуже, проигнорировал. Потом донёсся глухой хлопо́к закрывающегося ноутбука и шорох стула. Ковёр приглушил шаги.

— Вы два дня не отвечали ни на звонки, ни на сообщения. Рика, что происходит? Вас бросил любовник? — в мягком голосе не было и намёка на жёлчность.

Дан явно не собирался уходить.

Я тяжело вздохнула и вылезла из-под одеяла. В сумраке черты Ларанского заострились, приобрели почти демоническую резкость.

— У женщин не бывает других причин для печали, кроме несчастной любви? — холодно спросила я.

Он пожал плечами и промолчал. Ждал, пока я отвечу на свой вопрос.

— Моё состояние психологи называют депрессивным эпизодом. Оно приходит из ниоткуда и уходит в никуда. Я ничего не могу с этим поделать. Его можно только пережить.

— И часто у вас такие эпизоды? — поинтересовался Дан.

— Всегда по-разному.

Он молча поднялся и вышел из комнаты.

Я апатично подумала, что теперь Ларанский точно уйдёт. А назавтра извиниться и скажет, что для меня нет работы. Потому что никто не захочет иметь дело с человеком, у который проблемы с собственной головой.

«Надо было придумать другую причину», — меланхолично размышляла я, глядя в чёрную пустоту, и зевнула. — «Почему я сначала говорю, потом переживаю о последствиях?»

Прикрыла глаза и снова зевнула. Спать. Сейчас хотелось спать и ни о чём не думать.

Всё произошло настолько быстро, что я даже не успела осознать. Будто этот момент вырезали из памяти, оставив только невнятные кадры: жёсткие руки, смесь едва уловимого терпкого парфюма и мужского запаха, и тепло квартиры, сменившаяся обжигающим холодом воды.

Проклятия застряли в горле. Ледяная вода жгла кожу, впившись тысячами иголок. Тяжёлые руки с силой удерживали в ванной, будто впечатали в снежную глыбу. Я пыталась выскользнуть из железной хватки. Пальцы судорожно вцепились в ладони, стараясь оторвать их от себя. Вода с шумом выплёскивалась за бортики.

В какой-то момент хватка ослабла, и я, как ошпаренная, выскочила из прокля́той ванной.

Я оттолкнула от себя Дана и рванула в сторону комнаты. Однако не рассчитала собственных сил, поскользнулась на мокром кафеле и больно приложилась коленками об пол.

Мгновения замешательства хватило Ларанскому, чтобы накинуть на меня тяжёлое махровое полотенце и сгрести меня в охапку. Уткнувшись лицом в мокрую рубашку, я кляла художника-садиста на чём свет стоит и рыдала. Меня трясло от холода, страха и горечи, прорвавшейся наружу.

Постепенно слёзы иссякли, превратившись в неясные всхлипы. Ноздри щекотал мужской парфюм. Он почему-то действовал успокаивающе.

Оцепенелое от ужаса сознание постепенно прояснялось. Я обнаружила, что сижу на полу в ванной. Тёплое махровое полотенце укутывало продрогшее тело. Тяжёлая мужская ладонь осторожно гладила по мокрым волосам. Обняв меня, Ларанский мерно раскачивался. В этом было что-то убаюкивающее. Так обычно успокаивают расплакавшегося или напуганного ребёнка.

— Всё, — с тихой нежностью прошептал он. — Теперь всё. Всё закончилось.

Я осторожно промокнула волосы полотенцем и взглянула на своё бледное лицо в зеркале. Черты осунулись. На кончиках потемневших от влаги рыжих волос дрожали хрупкие капли. Голубые глаза горели лихорадочным блеском. Холодная вода освежила мысли, хотя теперь я выглядела столь же привлекательно, как попавшая под дождь кошка.

Я вошла в кухню, залитую тусклым желтоватым светом. Свист закипающего чайника неприятно резанул слух, заставив поморщиться. Дан стоял возле плиты и разливал кипяток по кружкам. Потом по-хозяйски открыл навесной шкафчик и задумчиво замер. Казалось, он даже не заметил моего появления.

— В конце девятнадцатого — начале двадцатого века клиническую депрессию лечили довольно жестокими методами, — проговорил художник не оборачиваясь. — Пациентов раскручивали на центрифугах, погружали в ледяную ванну. Им давали рвотные и слабительные. Считалось, что таким образом «чёрная желчь», как по-другому называли меланхолию, покидает организм. Разум очищается от её токсичного влияния. В середине двадцатого века большой популярностью пользовалась электросудорожная терапия. Способ весьма неделикатный, но имел определённый результат.

— Мне кажется, или вы разочарованы тем, что не кинули работающий фен в ванну? — парировала я, садясь за стол. — Если ищете рвотное или слабительное, то ни того ни другого я не держу дома. Конфеты во втором шкафчике.

Дан окинул меня чуть насмешливым взглядом из-за плеча и закрыл шкафчик.

— Я слышу язвительность? — Ларанский поставил передо мной кружку и сел напротив. — Я не сторонник грубых методов, Рика. Но, боюсь, у меня не было выбора.

— Не сомневаюсь. Я почему-то вспомнила про бурундуков.

— Про бурундуков?

— Да. Мама рассказывала, как бурундуков делают ручными. Их бросают в чан с ледяной водой. От шока зверьки перестают ориентироваться и привязываются к тому, кто их спас. Тёплые руки начинают ассоциироваться с безопасностью.

Я придвинула кружку к себе поближе. Белые стенки покрывал несмываемый коричневатый налёт, отчего она имела неприглядный вид. Я подумала о том, что пора бы заменить её на новую, но тут же отмела эту мысль в сторону. Сейчас даже самые мелкие непредвиденные расходы могли проделать брешь в кошельке размером с Мариинскую впадину.

Над тёмным чаем поднимался кучерявый белёсый пар. Я поймала себя на мысли, что разглядываю его, потому что не хочу пересекаться взглядом с художником.

Молчание затягивалось, как в плохом кино.

— Итак, что за дело привело вас ко мне?

— Вы не подходили к телефону, и я начал беспокоиться, — не задумываясь ответил Ларанский.

Длинные пальцы с паучьей ловкостью отжали чайный пакетик и аккуратно положили его на блюдце. Движения казались отточенными, выверенными до мелочей. В них не было ничего лишнего.

Дьявол таится в деталях. Истинную природу человека невозможно скрыть. Аристократ, он и в трущобах аристократ.

Я откинулась на спинку стула и иронично заломила бровь. Интуиция подсказывала, что такой человек, как Дан, вряд ли бы стал переживать из-за пропажи натурщицы.

— Агата Шнырь — весьма противная старушенция. Она не дала бы ключи даже «Службе спасения». Но при этом госпожа Шнырь очень жадная до денег. За деньги она бы и мать родную продала. Если бы у неё была мать… Смею предположить, что вы заплатили старушке немалые деньги, чтобы она дала дубликат. Не сомневаюсь, что у вас были определённые причины заявиться ко мне. И это явно не переживания о моём самочувствии. Так что вы хотели, господин Ларанский?

Художник чуть наклонил голову набок и прищурился. Я узнала этот взгляд — не раз видела его в мастерской. Обычно Дан смотрел так, когда прикидывал с чего начать картину.

— Через неделю в доме Эдмунда состоится закрытый вечер-аукцион. Хочу, чтобы вы составили мне компанию.

— В самом деле?

Дан не ответил. Взгляд сделался более цепким, пронзительным. Мне было не по душе такое пристальное внимание, как не нравилась подкрадывающаяся неуверенность. Ларанский не произнёс ни слова, но я чувствовала давление в его молчании.

Я поднялась из-за стола и, подойдя к окну, открыла его нараспашку. В кухню ворвался влажный сквозняк, заставивший поёжиться от прохлады.

— Знаете, Дан, я очень плохо переношу людей на своей территории, — призналась я. — Особенно незваных гостей… Пусть будет по-вашему. Вы обеспокоились моим состоянием, но со мной, как видите, всё в порядке. Просто не хотела с вами разговаривать. Что касается приглашения, благодарю, но не пойду. Ни статусом, ни воспитанием не вышла для званых ужинов. Так что спасибо за визит, но…

— Среди приглашённых будет Эрих Степлмайер, — перебил меня Ларанский. — Филантроп, коллекционер… и бывший партнёр моего брата. Он изъявил желание познакомиться с вами.

— Вот как… А вы, значит, решили заняться сводничеством?

Художник никак не отреагировал на колкость.

Я усмехнулась и подошла к навесному шкафчику. Рука автоматически прошлась по верхней полке и, нащупав прохладный целлофан пачки, сжала с такой силой, что сигареты смялись.

— Семь лет назад Эрих Степлмайер и Эдмунд приобрели шахты по добыче угля в Западном заливе. Дело, на первый взгляд, было убыточным, но спустя время они стали приносить доход. Когда бизнес пошёл в гору, у Эриха с Эдмундом случился конфликт. Последние пять лет они провели в судебных тяжбах. Но за две недели до смерти мой брат вдруг решил продать Эриху шахты за мизерную сумму. Почти даром. Это подозрительно.

— Другими словами, вы подозреваете, что Эрих мог отравить Эдмунда, верно?

— Откуда вы узнали про отравление?

— Догадалась. Сложила два и два, — Дан не был со мной откровенен, и я не спешила делиться своими мыслями.

Я посмотрела на него и вытащила из пачки сигарету. На бледном лице художника проступила довольная улыбка, но взгляд оставался холодным и пронизывающим.

— А вы умны, Рика. Весьма приятное открытие.

— Вы мастер сомнительных комплиментов, господин Ларанский. Ещё совсем недавно вы назвали меня серой мышью, а сейчас хотите, чтобы я пообщалась с бывшим партнёром вашего брата. Вопросов больше, чем ответов. Первый из них: почему я?

— На день рождения я подарил Эдмунду картину, «Незнакомку». Она была написана с вас. Дело в том, что этот портрет очень понравился Степлмайеру. Как признался сам Эрих, вы сильно похожи на его покойную жену. Он даже просил Эдмунда продать картину, но тот отказался.

Я задумчиво уставилась в золотисто-чёрный горизонт. Пальцы безотчётно крутили незажжённую сигарету.

— Кажется, я начинаю понимать. Поправьте меня, если я ошибаюсь. Вы подозреваете Эриха в убийстве брата. А потому решили воспользоваться моей схожестью с женой Степлмайера, чтобы выудить информацию из последнего. Сыграть, так сказать, на его слабости.

— В общих чертах, да. Дело в том, что Степлмайер вряд ли станет говорить со мной. По ряду причин. Поэтому и прошу вашей помощи. Взамен я помогу вам решить некоторые ваши финансовые проблемы.

Я молча осмысливала услышанное. Кем бы ни был этот Степлмайер, он вряд ли станет делиться сокровенным. Для этого нужен другой уровень доверия, который едва ли возникнет от одной встречи на званом вечере.

С другой стороны, Эрих был заинтересован в картине до такой степени, что предлагал за неё деньги. А, значит, общение с натурщицей, позировавшей для этого портрета, — подарок судьбы. А дальше в традициях лучших шпионских фильмов: закрутить с ним роман, чтобы вытянуть из него правду. Один из излюбленных приёмов разведки — подкинуть девицу, которая будет сливать информацию о любовнике. Кажется, «медовая ловушка» называется. Другими словами, Дан предлагал лечь под незнакомого мужчину за весьма крупный гонорар.

На душе сделалось мерзко, словно меня прилюдно вываляли в грязи. Я искренне надеялась, что самообладание не изменило, и истинные чувства не отразились на лице.

— Не думаю, что Степлмайер всё преподнесёт на блюдечке с золотой каёмочкой, — ровно отчеканила я. — Тем более если знает, что я работаю у вас.

— Вам ничего специально делать не надо. Ваша задача втереться в доверие Эриха. Просто будьте собой, он это оценит.

— Должно быть, это очень важная информация, если вы готовы выложить за неё такую крупную сумму, — я усмехнулась и щёлкнула кремнием зажигалки. Горький дым защекотал горло.

— Более чем. Сделаете это для меня, и обещаю, вы не останетесь внакладе.

«Сделаете это для меня, и обещаю, вы не останетесь внакладе». Фраза звучала эхом в голове. Меня раздирали противоречивые чувства.

Старые обязательства перед банками висели надо мной как дамоклов меч, и я мечтала о дне, когда расплачу́сь и навсегда забуду об их существовании.

Но большие деньги никогда не даются просто так.

— Как красиво вы завуалировали непристойное предложение! — я упрямо поджала губы. — Я прекрасно понимаю, что вы желаете найти убийцу и ни перед чем не остановитесь. Но, боюсь, что ничем не могу быть вам полезна.

Я ждала, что Ларанский начнёт меня переубеждать и приводить доводы выгодности предложения. Возможно скажет, что мне не о чем переживать. Что никто не просит прыгать в постель к Степлмайеру. Что всё ограничится лишь беседами на светских раутах. Что для меня это прекрасная возможность оказаться в том обществе, куда многие мечтают попасть.

Я облокотилась на подоконник и посмотрела вверх, на багровое небо. Дождь превратился в изморось, наполнив воздух водяною пылью. Я устала от разговора, который, казалось, зашёл в тупи́к и стал бесполезным. Не хотела пикировок и оправданий. Но хотя бы чувствовала, что внутренне готова к ним, и это придавало немного уверенности.

Внизу с неприятным визгом затормозила машина, и послышалась отборная брань.

Однако когда Дан наконец заговорил, то совсем иначе, чем я ожидала.

— Аукцион состоится в четверг в семь часов вечера. Главная Береговая, дом тринадцать. Думаю, вам хватит времени, чтобы выбрать платье.

— Я не приду.

Ларанский поднялся. На лице блуждала вежливая полуулыбка, но взгляд оставался холодным. В нём было что-то предостерегающее, отметающее любое моё возражение и внушающее подспудный страх. Возникло ощущение, будто я подобна мухе, угодившей в клейкую ловушку — жужжит, дёргает лапками, но никак не может высвободиться.

— Благодарю за прекрасный чай, Рика. Хорошего вам вечера.

Иногда ловлю себя на мысли, что меня, как магнитом тянет к людям и событиям, от которых каждый здравомыслящий человек держался бы подальше. Любой, но не я. Иной раз кажется, что всему виной моё любопытство. Порой — патологическая тяга ко всему сомнительному, что может пощекотать нервы. Как у мотылька, который летит на пламя свечи, не осознавая, что огонь — это не прекрасный восхитительный цветок, а самая настоящая погибель.

Кроме оскорбительного подтекста, предложение Ларанского казалось безумием чистой воды. Почему я? Только потому, что Степлмайер увидел сходство портрета со своей женой? В этом случае его ждёт жестокое разочарование. У меня не было ни воспитания, ни манер прирождённой леди, которые так ценятся в светском обществе. Я не ела руками и имела общее понимание правил приличий, но всё же этого было мало, чтобы поразить человека, привыкшего к респектабельной жизни.

«С другой стороны, я ничего не теряю», — подумала я, разглядывая скользящие за окном унылые остроконечные крыши домов.

Мысль показалась неубедительной.

А что если Эрих Степлмайер действительно причастен к убийству Эдмунда? Тогда вопрос: почему накануне смерти Эдмунд решил восстановить дружеское общение со Степлмайером? Дан говорил, что его брат продал своему партнёру за мизерную сумму шахты, из-за которых оба провели в судебных тяжбах около пяти лет. Возможно, они стали приносить убытки Эдмунду, и он решил по-быстрому от них избавиться. Тогда возникает другой, более грубый вопрос: Степлмайер — идиот, чтобы приобретать заведомо убыточное производство, даже не удосужившись проверить его финансовое положение? Вряд ли. Во всяком случае, в интернете об Эрихе Степлмайере писали, как об удачливом дельце. А удачливый, значит, осведомленный и продуманный. Не стал бы Эрих покупать то, что находится на грани развала.

Такси повернуло на Главную Береговую улицу и остановилось перед высоким, как свеча, домом. Я расплатилась с таксистом, выбралась из автомобиля и окинула взглядом особняк Эдмунда. Он мало чем отличался от соседних домов: известняк потемнел от времени, треугольный портик поддерживали мускулистые бородатые атланты в набедренных повязках, а из арочных окон на улицу лился желтоватый свет хрустальных люстр и лёгкая ненавязчивая музыка. Самый обычный респектабельный дом для такого района, как центр Города Грёз.

Возле тёмных лакированных дверей меня встретил охранник, лысый и в тщательно выглаженном чёрном костюме. Солнцезащитные очки скрывали глаза, а неприятно толстые губы были с недовольством поджаты, отчего складывалось впечатление, что его мучит желудочная колика.

— Добрый вечер, — негромко поздоровалась я и протянула серебристый прямоугольник с выбитой бархатом надписью. — Я по приглашению.

Он чуть наклонил голову и тут же выпрямился.

— Паспорт.

Я удивилась. Когда накануне приезжал Ларанский, он не сообщил, что нужен паспорт. Лишь оставил на столе приглашение и пухлый конверт, заглянув в который на мгновение растерялась — такие деньги я могла заработать лишь за два года усердной работы.

— О паспорте меня не предупреждали, — сказала я, чувствуя себя сбитой с толку. — Так что его нет.

— На нет и суда нет. До свидания, — ухмыльнулся охранник, всем видом показывая, что разговор окончен.

Сделалось неприятно.

— Тогда передайте господину Ларанскому, что приходила Рика Романовская. Но её не пустили. Из-за паспорта.

Охранник в ответ пренебрежительно хмыкнул. Конечно, он вряд ли передаст Дану, что я приходила. Впрочем, так даже лучше. Это избавляло меня от навязанной роли и необходимости быть в обществе, где я не хотела находиться.

Я развернулась, чтобы уйти, как вдруг услышала:

— Рика!

Ларанский обошёл охранника и подошёл ко мне. Тёмный костюм, лёгкая обаятельная улыбка. Я поймала себя на мысли, что не могу отвести глаз от Дана. Красивый, даже очень. Но это не смазливая красота, а строгая мужественная, глядя на которую невольно проникаешься симпатией и доверием. «Пожалуй, не зря говорят, что хорошо подобранный костюм меняет человека», — подумала я.

— Приятно видеть, что вы всё-таки пришли, — вкрадчиво произнёс он, протянув руку.

— Жаль, что не могу ответить тем же. К тому же не похоже, чтобы меня здесь ждали.

Дан бросил быстрый взгляд на охранника. Тот поджал губы, отчего они превратились в тонкую линию.

— Простите Эрика. После смерти Эдмунда он стал очень подозрительным ко всем.

Мы вошли в приятный полумрак коридора, обитого тёмными дубовыми панелями. В тяжёлых рамах висели портреты, с которых на нас взирали мужчины и женщины в нарядах разных эпох. Представители дома Ларанских. Было удивительно и одновременно предсказуемо видеть их.

— Разве портреты предков не должны висеть в более подходящем месте, чем коридор?

Дан улыбнулся.

— Эдмунд считал, что их вид влияет на гостей. И дурные мысли останутся лишь мыслями, а не станут действиями.

— Похоже, это не сильно помогло, - задумчиво проговорила я и тут же осеклась. Вспоминать о трагичной судьбе Эдмунда в таком тоне было непростительной оплошностью.

Дан небрежно повёл плечами.

— Люди порой предают слишком большое значение оберегам. При этом забывая, что главный оберег — это разум. Все гости давно уже в главном зале. Сейчас фуршет и живая музыка, а в девять часов начнётся аук… — художник вдруг замолчал и прислушался.

Он резко скользнул в сторону, увлекая меня за собой в крохотную каморку со швабрами. От пыли заслезились глаза. Нос так неприятно зачесался, что я едва сдержалась, чтобы не чихнуть.

Прохладные, чуть шершавые пальцы прижались к моим губам, беззвучно приказывая молчать. Я растерянно нахмурилась, но почти сразу же услышала голоса. Мелодичный женский голос дрожал от возмущения. 

— Дан совсем распоясался. Не пойми меня неправильно, Штефан, но тащить каждую свою шлюху на закрытый вечер — это уж слишком! В конце концов, это оскорбление памяти Эдмунда.

Шорох шагов стих — похоже, что говорящие остановились где-то неподалёку от каморки. Послышался бархатистый мужской смех.

— Для замужней женщины ты до неприличия ревнива. Не могу понять, что тебя оскорбляет больше: то, что Дан пригласил её, или то, что ты вышла в тираж?

— Не твоего ума дела, — презрительно фыркнула женщина. — Этой девице здесь не место.

— Лотта, моя дорогая Лотта. Кажется, у тебя проблемы с памятью. Так позволь напомнить, кто тебя достал, отмыл и привёл в приличное общество. Или ты забыла уютные номера «Золотой орхидеи»?

— Не напоминай мне о «Золотой орхидее», — голос женщины дрогнул. — Это в прошлом. Просто я не вижу смысла приводить свою натурщицу на такой вечер.

— Скажем так, Степлмайер одержим картиной. И женщиной, которая на ней изображена. И это не ты. Так что оставь свои ревностные выпады в сторону Рики. А будешь пытаться плести интриги, твоему счастливому браку придёт конец, и ты вернёшься туда, где была.

— Какой щедрый жест! Натурщица в обмен на восстановление дружеских связей!

— Иногда мне кажется, Лотта, что ты рано или поздно подавишься собственным ядом, — с нескрываемым сарказмом проговорил Штефан и усмехнулся. — Общая беда способна сплотить даже самых заклятых врагов. А у Эриха и Дана как раз такой случай.

— Хочешь сказать, что кто-то пытается выставить их виновными в смерти Эдмунда? — неуверенно произнесла Лотта. — Но это же абсурд! Никто не поверит в их виновность!

— Абсурд или нет, но полиция принимает лишь факты. А факты следующие: у Эриха с Эдмундом были судебные тяжбы. А Дан разругался с Эдмундом из-за дел давно минувших. У них обоих был и мотив, и возможность убить нашего друга. Так что выводы делай сама.

Послышались приглушённые шаги, которые вскоре стихли.

Ларанский взял меня за запястье и потянул за собой. Дверь открылась, и я очутилась в комнате, похожей на маленькую гостиную, освещенную приглушённым светом торшеров. Перед камином стояла пара кресел, обитых парчой. На каминной полке выстроились фарфоровые статуэтки, а на кофейном столике перед софой возвышалась ваза с белыми лилиями.

— Ужас, — выдохнула я, увидев собственное отражение в высоком зеркале. — Просто тихий ужас.

Рыжие волосы чуть растрепались, на них висели нити паутинки. Лицо казалось измученным и бледным. Голубые глаза потускнели и приобрели несвойственную им серьёзность. Такое выражение было бы уместно для больничной палаты, а не для званого вечера. Пусть даже этот вечер посвящён безрадостному событию.

Дан понял моё высказывание по-своему.

— У Лотты дрянной характер, — с равнодушием проговорил он. Окинув меня оценивающим взглядом, принялся снимать с волос налипшую паутину. — Но при этом она безобидна. Как уж, который способен только шипеть, но никогда не укусит.

— Я заметила.

— Она попыталась унизить вас заочно. Ничто так не раздражает в других людях, как собственные недостатки, выставленные в самом неприглядном свете.

— Для бывшей элитной проститутки у неё чересчур несдержанный характер.

Рука Ларанского зависла в воздухе над моей головой. Художник вопросительно заломил бровь. Я вздохнула и небрежно пожала плечами.

— Из разговора стало понятно. «Золотая Орхидея» — это, скорее всего, какой-нибудь бордель под прикрытием. Судя по тому, что вы там бывали, элитный. А достать и отмыть от грязи… Она явно там не горничной работала. Это куда намного труднее, чем томно вздыхать и тешить мужское эго, — я снова вздохнула и испытывающе посмотрела на Дана. — Какая всё же потрясающая многоходовка!

— О чём вы?

— О вашей давней вражде со Степлмайером. Знаете, Дан, чем больше я узнаю́ ваше дворянское гнездо, тем больше оно мне напоминает осиное. Сколько яда за спиной по отношению к незнакомому человеку! А уж к близкому… Не удивлюсь, если каждый из вас хранит нож для другого.

Художник усмехнулся.

— Добро пожаловать в человеческий зверинец, Рика. Люди, собравшиеся здесь, не просто сливки общества. Это хищники, которые попытаются разорвать вас, едва вы дадите слабину. Но ни один из них не отважится напасть, если вы сразу покажите зубы.

— Замечательный совет. Обязательно им воспользуюсь.

Дан снял последнюю паутинку, подошёл к шкафу и вынул бархатный футляр. В приглушённом свете сверкнула россыпь сапфировых искр.

Я оторопело уставилась на художника.

— Сапфиры отлично подойдут вашим глазам.

Ларанский тепло улыбнулся. Я чуть вздрогнула, когда прохладное ожерелье коснулось шеи.

— Всё должно быть идеально, не правда ли? — насмешливо ответила я. — Боитесь, Степлмайер решит, что у вас дурной вкус?

— Вы почётный гость в этом доме, приглашённый лично мной. Кстати, почему вы всё же решили принять приглашение?

— Такое чувство, будто вы ждали обратного.

— Скажем так, я ожидал вашего прихода. Но не удивился бы, если бы вы не пришли.

Я осторожно коснулась камней. Подумать не могла, что однажды буду носить целое состояние на своей шее. Пусть даже только на один вечер. Однако восхищение пропало так же быстро, как и появилось, уступив место тревожности.

— Решила посмотреть, что происходит за закрытыми дверями званых ужинов. Захотелось новых впечатлений.

— И как? — Ларанский застегнул замочек и развернул меня к себе лицом.

— Зверинец, — выдохнула я. — Я поговорю со Степлмайером. Но только сегодня. Больше от меня помощи не ждите.

По бледному лицу художника скользнуло выражение, которое я не смогла разобрать.

— Вы необыкновенно красивая, Рика, — улыбнулся он, хотя глаза оставались серьёзными. — Поверьте знатоку на слово.