Ни дня без мысли о тебе - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Ефимия Летова (самиздат)

Я крепко сжимала в руке Васькину доверчивую мягкую ладошку и старательно улыбалась.

Алевтина Витальевна, крепкая и по-советски суровая на вид воспитательница средней группы «Пчёлки», пристально смотрела на меня без ответной улыбки.

- Я за Грольской, за Александрой, – второй, свободной рукой я держала лист А4 с от руки написанным текстом: «Я, Грольская Лариса Семёновна, паспортные данные… доверяю Мишлевой Софье Ивановне, паспортные данные… приводить и забирать из муниципального детского сада №3 «Светлячок» Грольского Василия Михайловича… Грольскую Александру Михайловну…». – Я её тётя.

Чёрт, отчество!

- Мы сёстры по матери, – уточнила я. Темноволосая черноглазая Лариска походила на меня, как такса на болонку.

Воспитательница покосилась на доверенность как на использованный памперс.

- Мать где?

- Лариса приболела, – выдавливая из себя сочувствие и сожаление, защебетала я. – Как не помочь, родные ведь люди. Васю вот уже забрала, теперь за Сашенькой пришла…

- Соня! – радостно завопила Сашка, выглядывая из-за юбки Алевтины Витальевны. Потом осеклась, насторожённо переводя взгляд с меня на воспитательницу.

Сашке всего четыре, но девчонка она сообразительная и чуткая.

Паспорт Лариски уже вторую неделю лежал у меня в тумбочке. Зачем он ей? Ещё оформит кредит под пьяную лавочку. Я прихватила его, когда безо всякого стеснения заглянула к соседке – ребятам понадобились новые вещи и игрушки.

- А отец где? – не сдавалась воспитательница. Время двигалось к семи, вряд ли заведующая всё ещё на посту. Как бы в милицию не позвонила… Повезло же нарваться на бдительную энтузиастку! Молоденькая Елена Николаевна, стоявшая на яслях, выдала мне Ваську без вопросов.

- В командировке.

- Уже полгода в командировке?

Ну и память!

Я скосила глаза на Сашку, и женщина поняла меня без слов.

- Саша, ты знаешь тётю?

Сашка радостно закивала.

- Иди, одевайся.

У меня отлегло от сердца. Но Алевтина Витальевна ждала пояснений.

- Отец ребят пропал без вести, – тихо заговорила я. – Детям мы ничего не говорим. Он врач, кардиолог высшей категории, семь месяцев назад поехал в Африку с волонтёрской организацией. Полгода не выходит на связь, никто ничего не знает – они там приезжают все вместе, а дальше каждый сотрудник выходит на свою точку, никто никого не контролирует, помощь получают те, кто обращается за ней. Наша полиция только руками развела – запрос в посольство Сенегала они подали, но… Все его коллеги давно уже вернулись. Говорят, что угодно могло произойти, никаких версий, никаких зацепок. Сашке не говорите, пожалуйста. Мы всё ещё надеемся.

Мы… Я надеюсь. И сейчас, и через год. Надеюсь и жду, что мне ещё остаётся?

- Сашке не говорите, – повторила я.

- Разумеется, – воспитательница тряхнула головой, её лицо на миг стало растерянным и более человечным. – Чего только не бывает… Понимаю горе Ларисы Семёновны. И всё-таки вы ей скажите: ещё раз явится за детьми в неподобающем состоянии, я буду вынуждена вызвать милицию и органы опеки. У нас есть чёткая инструкция, как поступать в подобных случаях. Надо держаться – ради детей.

Полностью одетая Сашка обхватила меня за ноги. Подняла тёмные, цвета молочного шоколада, глаза на меня.

Папины глаза.

Шапка на левую сторону. Непослушные русые волосы разлохматились, на кончике носа – след розового фломастера.

- Да, вы правы, – я взяла её за руку второй, свободной рукой. – Надо держаться ради детей. Вы правы.

***

С Мишкой, Мишкой Грольским, Грольским Михаилом Сергеевичем мы были знакомы всегда. С самого раннего детства – жили на одной лестничной клетке, дверь в дверь. Двор у нас был спокойный, уютный. На выкрашенной в зелёный цвет, какой-то несовременной скамейке у подъезда, поставленной заботливым дядей Пашей со второго этажа для общительной, но слабой ногами матушки-пенсионерки, вечно сидели бдительные старушки, зорко стерегущие играющий молодняк.

Мы с Мишкой были в одной стайке разновозрастной детворы, с криком и гиканьем носившейся по двору всё свободное время, то и дело нарывающейся на окрики вечно следящих за порядком бабушек: не лазайте по деревьям! Вылазьте из лужи! Отпустите кошку! А ну-ка, не драться, ироды… Девчонок в этой стайке было немного, я оказалась самой младшей и самой щуплой, светлые до белизны волосы то и дело топорщились ирокезом, как у опушившегося одуванчика. Как-то так само получилось, что серьёзный, не по годам рассудительный Мишка, мой ровесник, стал для меня чем-то вроде заботливого старшего брата – к вящей радости наших приятельствовавших мам. Он выносил воды на двоих попить, он помогал мне открыть дверь в подъезд, когда до домофона я ещё не дотягивалась, он щедро поливал перекисью мои разбитые коленки и дул на них, угощал конфетами, помогал с домашкой. Матери бы я, безумно боящаяся крови, лекарств и боли, ни за что не далась бы, а Мишке – запросто.

У него вообще был особенный талант, с самого детства. Уже лет с десяти Мишка ловко ставил уколы местным захворавшим собакам и кошкам, бинтовал и мазал йодом, зелёнкой и мирамистином бесконечные ранки дворовой мелюзги и мечтал стать врачом. Когда Мишка дорос до четырнадцати, существенно прибавил в росте и раздался в плечах, к нему нередко стали обращаться замордованные мамочки: самые капризные малыши, стискивавшие зубы при виде таблеток почище партизанов на допросах, делали исключение для Михаила Грольского.

- Педиатром будет! – радовалась мать моего приятеля, тётя Нина, давно разошедшаяся с гулящим мужем и тянувшая одна сына на зарплату продавщицы. – Мужчина-педиатр – редкость, с руками оторвут! А лучше стоматологом. Стоматологи много зарабатывают. Или хирургом. Им в конвертах все несут…

- Или ветеринаром, – вякнула я и заработала неодобрительный тётининин взгляд. «Коновалы» по мнению когда-то приехавшей в наш город из глухой деревеньки тёти Нины, зарабатывали мало.

В середине августа стало известно: Мишка ожиданий матери не подвёл, с блеском поступил на хирургический. Мы к тому времени перестали видится так часто, как в раннем детстве, тем более, учились в разных школах, но трепетной дружбы не оставили. Дружбы, с моей стороны давно и прочно перешедшей в первую жаркую влюблённость. Я замирала от счастья, сталкиваясь с ним на лестничной клетке, я поздравляла его первой с днём рождения, опуская в полночь открытку в почтовый ящик под бдительным взглядом мамы, я обращалась к нему за помощью по биологии, физике и химии – естественные науки отчего-то мне никак не давались.

А жаль.

Мы могли бы оказаться на одном факультете. Но нечего было и думать сдать профильную биологию своими силами, а на взятки, репетиторов со связями или, боже упаси, платное обучение в моей семье не было денег. Так что я поступила на экономический, дабы зубрить и постигать бухгалтерский учет, анализ и аудит. Тоже без особых проблем, но и без особой радости.

Впрочем, с дальним прицелом: если Мишка когда-нибудь решит открыть свою клинику, ему же понадобится толковый и надёжный бухгалтер?

На момент зачисления нам уже было по восемнадцать: ему с половиной, мне, раку по знаку зодиака, только-только. В тот самый день мы столкнулись у входа в подъезд, хором поздоровались с неизменными старушками на неубиваемой дядипашиной скамейке. Мама говорила, что так вот они сидели и во времена её детства. Правда, старушки тогда не сжимали смартфоны в руках.

- Жаних и невеста! – нараспев протянула Галина Марковна, соседка с верхнего этажа, заливавшая нас раз восемь, но ничуть не смущавшаяся этого факта. – Ох, молодёжь… Когда свадьба-то?

- Зайдёшь? – неловко предложила я, игнорируя замечание старушенции. Тоже мне, старая сводница…

Обычно сдержанный и серьёзный, Мишка сиял, как новенький медицинский ланцет. Спорить не стал, привычно скинул тапочки в прихожей, забрался с ногами на диван рядом со мной: в детстве мы частенько так сидели, но это было так давно… Ноги стали длиннее, диван глубже проминался под нашим весом, да и обняться без всяких задних мыслей было уже никак не возможно.

«Жених и невеста»

Ох.

Шоколадные Мишкины глаза лучились радостью, на щеках проступили ямочки, тёмные волосы встопорщились. Я снова вспомнила фразу Галины Марковны про свадьбу.

А ведь у Мишки, такого видного и положительного, всё ещё нет девушки. Конечно, нет, уж я-то бы знала: он никого к себе не водит, и по вечерам спешит домой, исправно занимается допоздна, тётя Нина не нарадуется. Почему бы и нет?..

Почему не я?

Я ведь тоже нравлюсь ему. Не могу не нравится: мы знаем друг о друге всё, вместе нам хорошо и комфортно, и когда он случайно задевает меня рукой или плечом, я вся замираю от острого невыносимого щекотного счастья. Такого острого, что трудно поверить, будто и он не испытывает того же самого.

- Куда поступила? – Мишка вдруг отвёл взгляд, и я возликовала. Он тоже смущается, это очевидно. Дома никого нет, родители придут только вечером...

Мы могли бы… хотя бы поцеловаться. Я ведь ещё ни с кем… Его ждала. И больше никого.

- Эконом, – небрежно откликнулась я.

- Я думал, тебе подойдёт что-то более творческое, – неожиданно сказал он. Я пожала плечами, стараясь выглядеть максимально легкомысленно и непринужденно.

- Можно выбрать творческое хобби, а работа должна быть востребованной, хорошо оплачиваемой и стабильной. Да и вузы наши рядом. Можем на одном автобусе ездить.

…последний аргумент я никому ещё не озвучивала. Но, если честно, на самом деле он был решающим.

Мишка вдруг замялся, потёр переносицу. Недавняя его радость словно померкла, и я почувствовала тревогу. Дело же было не в том, что он мечтал видеть меня пореже и не хотел сопровождать Соньку-одуванчика по пути к своему медицинскому?

Или он вовсе не медицинский выбрал? Да быть того не может!

Внутри вдруг стало пусто-пусто, будто из меня весь воздух разом выкачали.

- Сделай чаю? – попросил Мишка.

- Давай чего-нибудь покрепче, – почти в шутку предложила я. – Родители мои не пьют, а им бутылки на работе регулярно таскают, бар ломится, никто и не заметит.

- А давай, – неожиданно согласился Мишка, ранее не одобрявший даже пива. Взлохматил волосы.

- Да говори уже! – не выдержала я.

- Что, так заметно? – засмеялся он через силу. Потёр подбородок – не имевшее выхода в словах, напряжение искало воплощение в жестах. А потом выпалил. – В Москву я поступил, Сонь. Мама не знает, даже страшно представить, что она мне скажет. Бросил, на кого мать оставил…

- Ничего не скажет, вдвойне гордиться будет, – разом онемевшими губами проговорила я. – В Москву, да? Здорово, Миш.

Здорово. Здорово, здорово.

Почему же внутри так больно?