Никогда не отпускай

Лиссен.
— Как ты любишь, сладкая?

— Я…
Она теряется. Щеки заливает красным на глазах. Пугается, смущается. Что-то между нами не так?
Она высокая, стройная, крепкая. Но для меня — ничего не весит. Я алхонский охотник, я воин, так что — сильный. 

Я — что, угроза для нее?
Смотрит настороженно, но не в панике. Глаза огромные, там много любопытства.
А как она пахнет!

Легко подхватив ее, сажаю на металлический ледяной стол, трусь носом о висок, касаюсь губами горячего розового ушка.

— Тихо, тихо. Не волнуйся, я буду нежным.

— Лиссен…

Она будто пробует мое имя на вкус, и все тело откликается навстречу собственному имени, произнесенному этим нежным ртом. Губы как лепесточки, голос чуть сдавленный: она нервничает.

— Я не обижу. Пожалуйста, расслабься. Доверься мне.

Ей очень холодно от стола, но тепло — от моих рук. Я не помню, как мы оказались здесь, в подвале, зачем, почему. Какая разница? Я просто чувствую, что она — моя. Я знаю это и мне нестерпимо хочется быть ближе.

Она такая красивая, желанная, милая, и нам сейчас точно будет хорошо. Много ли таких идеальных моментов в жизни, чтобы останавливаться и задумываться?

Обнимаю ее, стараясь быть очень ласковым. Я и сам знаю, что у меня здоровенные мускулистые ручищи, которые не только могут, но еще и приучены делать больно. Невыносимо больно.

Но сейчас мне нужно внимательно управлять ими так, чтобы было только удовольствие и ласка. И я еле-еле касаюсь кончиками пальцев ее спины, возбуждая и дразня.

Ее пальчики в ответ растерянно ложатся на мои плечи, будто она не знает, что ими делать. Я еле чувствую ее касание, и мне хочется больше. 

Скромница. Надо расшевелить. Сминаю трепетные губы жадным поцелуем, нагло навязываю ей язык, заставляю задыхаться, а потом позволяю вздох и возвращаюсь снова, теперь только игриво толкая ее язычок своим. Ну же, давай.
Чуть крепче обнимаю, придвигаюсь чуть ближе, глажу по спине пальцами, ладонями, спускаюсь ниже, надвигаюсь, тяну ее бедра на себя, прокладываю дорожку горячих поцелуев по шее, заставляя отклоняться назад.

Ложится. Дрожит.

— Холодно, — оправдывается она, глядя в глаза, хотя я чувствую, что дело не только в этом.

— Все будет хорошо, — обещаю я, стягивая с нее белье, расстегивая ширинку.
На миг я теряю чувство реальности и прихожу в себя, когда я уже все, и она вроде тоже, но почему-то ее губы дрожат, из глаз льются дорожки слез.

— Ты же обещал… обещал, что не будет больно, — плачет она.

Этот плач вонзается широким лезвием прямо в сердце и несколько раз там поворачивается, чтобы все живое в мясо, чтобы наверняка.

… И я просыпаюсь, весь мокрый. Еще и со стояком. Сердце колотится, одновременно от ужаса и возбуждения. Тихо. Темно. 

У меня уходит несколько секунд, чтобы понять, где я вообще: точно не дома. Ах, да, у женщины.

— Хочу тебя, — бормочет сквозь сон землянка, у которой я накануне остался переночевать. Двигается навстречу, трется бедрами, чувствуя мой жар. Взрослая и опытная женщина, совсем не такая, как та во сне. Недавно разведенная, голодная, наглухо запертая в плане эмоций — то, что надо. С такой возможен чистый секс, без чувств и обязательств. 

Потом подлечу ее психику, чтобы нашла после меня нормального мужика и загипнотизирую, чтобы не вспомнила случайно. Я — алхонец, мне романы с землянками нельзя. Таким, как я, впрочем, вообще ни с кем нельзя романы.
Она хочет еще секса, я молча переворачиваюсь, тяну ее на себя за бедра, сдвигаю трусики, ленясь снимать, и быстро трахаю ее до хриплых стонов, криков, и нашего почти одновременного оргазма. А потом, когда она поворачивается и смотрит на меня, сразу усыпляю простым директивным гипнозом. 

Не фиг смотреть на меня — так еще приоткроется, почувствует что-нибудь, и будет сложнее вычищать себя из памяти. Землянки в пару секунд способны влюбиться в мужика, который хорошо трахает, потому что на этой планете этот простой навык почему-то в дефиците.
Встаю и выметаюсь в душ, пытаясь прийти в себя под горячей водой. Что это было там, во сне? Я в подвале, с каким-то трепетным цветочком, явно алхонкой. Лицо стирается при попытке вспомнить, смазывается, как не было. Хотя я помню, что оно было и нравилось мне. 

Почему мы были в подвале? Почему ей было больно? 

Мурашки по всему телу спорят с горячей водой, не могу согреться. Ладно, я не настолько чемпион по избеганию — больно, потому что девственница, просто случайная сексуальная фантазия кошмарного палача со стажем. Подвал — потому что у меня все кошмары про него. И я знаю, что с этим делать. Повзрослей, наконец, Лиссен, тебе уже сорок один, не двадцать. Не разглядывай эти сны, нечего там ловить.

Направляю струи горячей воды на лицо, гипнотизирую сам себя, стираю сон из памяти.

Все. Я снова живой, безупречная машина для пыток и убийств. И она тем страшнее, что снаружи я похож на нормального человека: веселого, мирного, эмпатичного. Не покореженного так, что не исправить.

В зеркале мускулистый темноволосый мужик. 

Я быстро сушу волосы феном своей временной подружки, собираю в короткий хвост, смотрю на первую внешность с темными глазами и обычной земной кожей, чуть загорелой. А потом переключаюсь на вторую: белоснежная кожа, светящийся зрачок в серо-голубой радужке. Все как обычно, все на местах: моя мирная приятная глазу оболочка и моя безжалостная ледяная суть.

Джейн.

Я сделала это! И это было охрененно! 

Просыпаюсь в легком шоке и ошеломляюще-ярком послевкусии. Между ног до сих пор саднит, хотя в реальности я, конечно, нетронута. Щеки горят. Я вела себя как… ну и ладно! Это же сон, и это же… ОН!

Боги! Космос! Великий Алхон! Я понятия не имела, что сны так работают. Но я догадывалась. Похоже, я все-таки не последний сновидец на этой планете! 

Переворачиваюсь на бок, сажусь на кровати, прижимаю ладони к щекам тыльными сторонами. Это было так… неожиданно! Остро… вкусно. Конечно, я не совсем такую сцену ожидала, когда решила появиться перед тем, кто, как я предполагаю, был моей второй половиной. Нет, во вторые половины верят только слабоумные. Пусть — родная душа. Нет, это тоже слишком пафосно. Скажем так: подходящий мне парень. Если еще научнее, то это тот, кого выбрала моя сущность, направленная настойчивым запросом под гипнозом. И, судя по реакции парня, этот выбор вполне себе взаимен.
А вот то, что произошло внутри сна, было очень, очень далеко от сухих строк, которые можно прочитать в учебной литературе о сновидениях. Он буквально бросился на меня, так и оставаясь до конца неосознанным, не понимая, что я — реальный человек, не какое-нибудь сновидение. А я… 

Стыдно, стыдно, стыдно. Я-то была осознана, в отличие от него. Я должна была прервать сновидение, попробовать все ему объяснить или просто проснуться. По всем правилам так положено. Но я просто не могла…

Когда тот, кого выбрала моя сущность, поднял меня на руки и коснулся губами моего уха, обжигая своим дыханием, все внутри расплавилось, расслабилось, потянулось навстречу. 

Да простят меня алхонские законодатели и составители учебников — я слишком долго была одна. И слишком долго ждала своего первого раза. Кто в наше время хранит невинность до двадцати?

Я хотела узнать, как это бывает. Как это ощущается, когда мужские руки скользят по телу, нетерпеливо срывая одежду, как горячие губы целуют шею, как внутри скручивается напряжение, когда он расстегивает молнию на брюках, а ты просто лежишь и ждешь вторжения. И как это сводит с ума, когда надавливает и тут же входит внутрь и толкается, бесцеремонно распоряжаясь твоим телом как своим.

Во сне ощущения немного приглушены, смазаны фантазиями с обеих сторон. Я не знаю, точно ли все в реальности ощущалось бы так, или половину я придумала. Но мне хватило удовольствия на первый раз, хотя все произошло немного быстрее, чем я ожидала. А потом…

Он испугался. Он вернулся в свой кошмар и решил, что сделал мне больно. У него многие кошмары про это — про то, как он делает людям больно, так что мне несложно догадаться, чем он занимается наяву. В общем, он додумал сон за нас двоих в плохую сторону и проснулся. А жаль, мне бы и в голову не пришло там плакать — только стонать от удовольствия. И я была совсем не против сделать этот сон длиннее, несмотря даже на металлический стол, который все это время жег мне спину и ягодицы холодом.

Ладно. Так или иначе, пора нам встретиться. Я нашла его во сне — теперь пора повторить этот фокус в реальности.

Полгода спустя.
В доме Хеннинга странное собрание. Захожу и останавливаюсь на пороге большой гостиной, подозрительно окидывая всех взглядом. Место родное до боли, это почти мой родной дом, а глава кохона — почти мой отец. Во всяком случае, он во многом его заменил в свое время. 

Будь мы землянами, Хеннинг выглядел бы как глубокий старец в свои восемьдесят четыре. Но мы не здешние. Мы — алхонцы, у нас собственный поселок-кохон на территории Москвы, секретные договоренности с земными властями, своя жизнь, своя война, свои проблемы, свои законы. Мы живем дольше, чем местные, и дольше остаемся молодыми, так что наш глава выглядит едва на пятьдесят с крепким здоровым телом — хоть сейчас в бой, с легкой проседью в волосах. И только потусторонне-мудрый взгляд немного выдает. 

В комнате еще двое: мой почти-брат Мортен, главный охотник кохона, стоит у окна, и почти-жена Хеннинга Жанна, главный психолог. Эти двое похожи тем, насколько обманчива их внешность. Мортен выглядит как успешная фотомодель со своим ослепительным блондом, лицом плакатного красавчика, а Жанна — как уютная домохозяйка, очень добрая и простоватая.
Внутри они совсем другие: Мортен — такое же смертельное оружие, как и я, не зря мы его с Хеннигом вдвоем воспитывали. Вдобавок к тому еще яркие лидерские качества и дар предсказателя. А Жанна — тоже оружие, но другого плана: с тех пор, как она появилась в Кохоне чуть более полугода назад, атмосфера плавно изменилась. Никто, пару раз побывав в ее доме, не вышел таким же, как зашел.

В общем, с виду в гостиной все уютно и по-семейному: на столе чай, пирожные и бутерброды. Но собрание непростое, и меня что-то настораживает. Что-то необычное в воздухе и в их лицах. 

К этой встрече есть предыстория: неделю назад у меня была проверочная встреча с Жанной. Ничего необычного, она по долгу службы в любой момент имеет право дернуть любого на небольшой опрос. Обычно на таких опросах психологи задают несколько вопросов о потенциальных триггерах с учетом личной истории и служебных обязанностей, после чего отпускают. 

Я прохожу эти нехитрые испытания всегда без проблем, ко мне ни разу за всю историю не было дополнительных вопросов после интервью. В Кохоне я, собственно, и известен, как безжалостный безэмоциональный ублюдок, который проводит больше всех извлечений, делает это быстрее и эффективнее других по причине нулевой эмпатии к пациентам-жертвам. 

Да, извлечение — это не на полянке сесть посрать. Это узаконенные пытки по согласию, вот только это согласие пациенты обычно пытаются отозвать уже в первые пятнадцать секунд после начала. А останавливаться нельзя. 
Поэтому за тем следует от пятнадцати до сорока минут запредельной боли и страха для них, пока ных не выйдет наружу, и бесконечные вариации психологических пыток криками на тему: «не надо, пожалуйста» — для нас, тех двоих, кто извлекает.
И, разумеется, после этого никто из них никогда не рад меня видеть снова.
Ныхи, с которыми мы сражаемся, это ультра опасные паразиты, когда они в своей облачной форме влезают в алхонца, счет идет иногда на дни, а иногда и на часы, и никто не может на глазок прикинуть, сколько времени осталось до полного съедения личности. Естественным образом ныхи покидают только мертвых, а вытащить принудительно можно только с помощью очень неприятных переживаний, которые ных чувствует вместе с хозяином. Он должен поверить, что тело, в котором так тепло и уютно, вот-вот убьют. 

Так что, получив согласие на процедуру, мы ведем несчастного зараженного в подвал, где бьем, режем, пугаем, мучаем — и никогда не идем навстречу мольбам остановиться. Мы не останавливаемся, пока ных не выйдет наружу.
Дальше все интересно: поскольку у нас, алхонцев, весьма неплохая регенерация и вдобавок очень продвинутая медицина, тело восстанавливается быстро. Примерно через неделю бесследно исчезают все синяки, кровоподтеки и порезы. Но с психикой все далеко не так просто и быстро.

За всю историю только один человек пришел и поблагодарил меня через пару дней и не шарахался от меня ни секунды после подвала. Я бы на ней женился, если бы она не выбрала Мортена*(*). Но Альма единственное исключение: остальные предпочитают избегать меня и считать исчадием ледяного ада.

При этом, что забавно, у нас все достаточно подкованы в психологии, чтобы понимать: безэмоциональных охотников не бывает, бывают более или менее устойчивые и уравновешенные. Но по отношению ко мне об этом почему-то принято забывать. 

Ах, да, вот почему: за последние двадцать лет в подвале со мной перебывала уже человек двести наших, а вместе с близкими родственниками — это уже больше половины населения нашего кохона. Так что вопрос моего перевода или изгнания — тут как вам хочется посмотреть — теперь только вопрос времени.

— Что, уже? — осведомляюсь я, не справляясь с циничной улыбкой, которая кривит губы. 

На последней встрече Жанна немного до меня докопалась — не сильно, но заметно сверх обычного. Было больше вопросов про то, что я чувствую в связи с тем, как обо мне сплетничают в кохоне и не думал ли я когда-нибудь о переезде. 

Я ждал этого. Я знал, что так будет. Мне и самому так лучше. Почему же так, на хрен, больно?

Смотрю на Мортена, и тот спокойно выдерживает взгляд. Перевожу на Хеннинга — тот тоже смотрит без малейшей тени вины. Как же так? Мне что, на секунду длиной в тридцать с лишком лет показалось, что мы были семьей?

— Уже — что? — наконец, невозмутимо осведомляется Хеннинг, и я моргаю.

Нет, только не он, доходит до меня. Точнее: только не так. У Хеннинга пунктик на тему ответственности и семьи, он не мог бы оставаться таким спокойным, отсылая меня. Тут что-то другое. 

— Так вы… не выгоняете меня из кохона? — уточняю я, стараясь контролировать интонации и выдавать спокойный голос, когда внутри все варится в кипятке.

— Ты е….ся, что ли? — первым реагирует Мортен с такой вспышкой гнева, что я понимаю: ошибся.

— Простите. Устал, — хрипло выдавливаю я и сажусь на диван с облегчением. Ну, раз это собрание не про изгнание, остальное я легко выдержу. Даже любопытство всколыхнулось: что у них там тогда?

Жанна нахмуренно смотрит на меня, когда я вопросительно смотрю на нее. Теперь мне ясно, что именно она была инициатором собрания. Если бы это было не так, ее бы здесь не было: главы кохона и главного охотника достаточно, чтобы решить любой вопрос. 

У нас же тут не хрен ныхачий, а организация военного типа с максимально простым вертикальным управлением и жесткой субординацией.

— Лис, никто никуда тебя не выгоняет и не выгонит, пока я жив, — говорит Хеннинг, опускаясь в кресло напротив меня. — Ты невероятно ценный член кохона. Ты точно в десятке самых ценных наших людей, но дело даже не в этом. Мы любим тебя, и я, и Мортен. Даже странно, что нужно отдельно об этом говорить. Но если надо, то мне не трудно, приходи еще, спрашивай — повторю еще.

Б..дь. Если бы я не учился себя контролировать специально, мои глаза бы сейчас точно увлажнились. Дыхание перехватывает, ноздри раздуваются, губы приоткрываются, чтобы схватить дополнительную порцию воздуха, которая вдруг резко понадобилась.

— И не только мы, — продолжает Хеннинг, чуть надавливая взглядом, — Есть твои друзья. Есть десятки детей, которых ты тренируешь, и они очень тепло к тебе относятся. А с взрослыми, многие из которых обязаны тебе жизнью, как своей, так и близких, мы продолжаем работать. И если мне понадобится обязать кого-то пройти еще сто часов терапии или даже выгнать на хрен за неадекват — я это сделаю, и не пожалею ни секунды.

— Спасибо. Прости. Давай к делу, пожалуйста, — выдавливаю я, глядя на него.

Хеннинг переводит взгляд на Мортена, и тот делает шаг навстречу, упирается руками в спинку пустого кресла, наклоняется над ней в мою сторону:

— Короче. Мы предлагаем тебе кое-куда съездить. На время. 

— Это принудительный отпуск? — я мельком смотрю на Жанну, но она непроницаема, поэтому снова перевожу взгляд на Мортена. 

— Не совсем. У Жанны запрос от коллег из Пакхай.

— Индия? — хмурюсь я, пытаясь вспомнить, где у нас кохоны в юго-восточной Азии.

Жанна качает головой:

— Таиланд. Милая лесная деревушка в горах без единого ныха в радиусе тысячи километров. Наши там отдыхают и медитируют. Но кое-что случилось.

Я смотрю на ее лицо, оно безмятежно, но что-то мне не нравится. Наверное, не только Жанна у нас талантливый психолог, но и я не зря свои десять тысяч часов отмахал в практике диагностики, терапии, гипноза и много-много чего еще.

— На группу наших, прибывшую из США в аэропорт Бангкока в прошлом году, напали ныхи. Атака была внезапной, массированной, на территории, где прежде их не бывало. Как ты знаешь, Таиланд считался условно чистым… до прошлого года.

— Да, помню. Там, кажется, погибло пятеро? Плюс массовое инфицирование?

Новости у нас передаются быстро, про атаку в Тае слышали все, но я тогда старался не вникать — и без того стрессов хватает.

— Пятеро погибло, двадцать два алхонца выжило. Но семнадцать человек было инфицировано ныхами, все верно.

— П…ц. Представляю.

Не люблю слушать про инфицирования. Изо всех сил стараясь абстрагироваться, тянусь за пирожным и чаем. Очень хочется, чтобы Жанна ускорилась с рассказом уже. 

— Не представляешь, — возразила Жанна. — Об этом не писали в новостях, но… спасать жизнь команде пришлось оставшимся пяти.

— Как так?

Из моей руки едва не падает пирожное. Я смотрю на нее, она отвечает слегка примороженным взглядом, свойственным человеку, который прямо сейчас активно подавляет бурю эмоций.

— Там не было ни единого алхонца, во всей стране. Никто не мог быстро прилететь. Говорю же, они летели отдыхать в чистое место. И так уж вышло, что кроме них там никого не отдыхало в тот день. А счет, как ты понимаешь, шел на часы.

Меня продирает мурашками вдоль позвоночника, мозг, помимо воли, лихорадочно считает: семнадцать извлечений по два извлекающих на пятерых — это… это…

— Они делали все вместе, пятеркой, чтобы быстрее, — подсказывает моему воображению Мортен. — Брали сразу по трое пациентов. Всего пять тройных извлечений и одно двойное. Плюс бои с ныхами, которые вылезали, как ты понимаешь, не по одному.

— Жесть. Мясо какое-то. Я не хочу это представлять, — откровенно говорю я, мысленно поднимая все психологические защиты, какие могу. Все равно передергивает, и организм моментально откликается потребностью в углеводах.
Съедаю пирожное, отряхиваю руки от крошек:

— Так зачем я им понадобился через год?

— Не им. Ей, — чуть мягче объясняет Жанна. — Там осталась одна девушка, ее перевели в местный монастырь, она молчит уже год. Существует как оболочка: ест, пьет, ходит, делает все, о чем ее просят, но ни на что особо не реагирует. Родственников не подпускает и не согласилась вернуться домой в свой кохон. Три психолога не справились. Последний, очень уважаемый мною специалист, порекомендовал привлечь кого-то вроде тебя.

Я раздраженно трясу головой:

— Что за фигня? Ее просто выжрал ных. Ей надо помочь уйти из жизни, как всегда в таких случаях…

— Она не была инфицирована, — перебивает Хеннинг. — Просто ей было всего девятнадцать, и она не охотник — ни по натуре, ни по выучке. Есть нюанс: девушка входила в экспериментальную группу сновидцев, их обучали особенным образом с десяти лет. Поэтому ее психика защищается тоже по-особому, и беда в том, что никто не знает — как именно.
— Ни хрена себе.

Пожалуй, на этот раз я действительно удивлен.

— Таких специалистов, таких сновидцев в мире просто нет, эти дети и должны были стать нашими первыми звездочками и гениями, — продолжает он. — Только вот четверо погибло там в тот день, один пережил заражение с извлечением и сейчас дома в не очень хорошем состоянии, а Джейн… никто не знает, что с ней на самом деле. Естественно, она не была готова делать извлечения, вообще никак.

И второе пирожное все-таки падает из моей руки.

На пару секунд я перестаю дышать, чувства отрубаются на хрен совсем, как и мозг. Я дышу и моргаю. Но понимаю раньше, чем осознаю это. Просто еще несколько секунд опасная информация не допускается до мозга. Мой мозг просто не хочет вот это впускать.

— Ты не обязан ни на что соглашаться, — быстро вмешивается Жанна. — Ситуация тяжелая, потенциально травмирующая для тебя, но ты ей нужен, и я считаю, что ты достаточно сильный, чтобы…

Я поднимаю руку, грубоватым жестом затыкая ее. Внутри меня такая буря эмоция, что еще секунда — и взрыв.

— Я правильно понял, — тихо осведомляюсь я, глядя только на Хеннинга. — Что одаренную девятнадцатилетнюю девочку со специально утонченной психикой… Привлекли к извлечениям? Семнадцать извлечений в один день? В такой конфигурации? Вот в такой мясорубке?

Во мне с каждой секундой нарастает неконтролируемая агрессия — хоть сейчас лети, ищи этих уродов и сам всех убивай. Я никогда не убивал людей, только ныхов, — но вот сейчас, кажется, мог бы.

— Лис, у них не было выбора, — примирительно говорит Хеннинг. — Их было всего пятеро не пострадавших, там были и ее родственники, среди зараженных…

— Да что, б…дь, там были за мужчины? Что за охотники? — взрываюсь я. — Это как вообще…

— Там был всего один опытный охотник, остальные — так. Два стажера чуть старше этой девочки, и еще один учитель, психолог-трансовик с хрупкой психикой, который в жизни никаких извлечений не делал. Так потому и получилось, что остальные хватали ныхов, инстинктивно защищая самых слабых. Повезло, что в этой группе детей еще не было. Так что там всем досталось, — тихо говорит Жанна, но в ее голосе прорезается сталь, и это меня мгновенно успокаивает.

Я вскакиваю, ругаюсь матом под нос, какое-то время хожу по гостиной кругами. Больше всего меня с детства морально ушатывают ситуации, в которых некого обвинить. Я становлюсь подростком. Мне хочется обвинять всех подряд. Хочется все бить, крушить, ломать и взрывать от этой дичи и несправедливости. Как в тот день, когда все все сделали правильно в бою, и схватка, которую потом разбирали еще лет десять, была эталонно крутой, но мой отец все равно погиб, потому что ныхов было просто намного больше и нападение было вот таким же неожиданным, в совершенно мирном месте.

Но я уже не подросток. Я понимаю, что надо не обвинять, а прощаться. Фиксировать убытки. Смиряться с невосполнимым ущербом, чтобы жить дальше. И находить в себе огромные резервы, о наличии которых даже не подозревал, помогая тем, кому еще можно помочь.

— Почему выбрали меня? Я вроде не психолог.

У меня нет ни малейшего сомнения: ехать или нет, просто пытаюсь понять. Хеннинг медлит с ответом.

— В общем, тут начинается странное, — говорит он, немного подумав. — Она пишет одно слово на песке, уже полгода. Сначала они вообще не могли понять, что это, потому что такого слова не нашлось в словарях. А потом кому-то пришла в голову идея проверить поименный список во всех кохонах. 

— И. Какое слово? — нетерпеливо подгоняю я. Их загадочные лица уже начинают слегка подбешивать.

— Лиссен.

— Что Лиссен? — не понимаю я.

— Это твое имя, — невольно улыбается Хеннинг. — она его написала. 

— А-а…
Теперь мне необходимо несколько секунд, чтобы пережить замешательство и подумать.

— Но я точно не знаю эту девушку… Как ее зовут?

— Джейн. Ты, действительно, ее не знаешь, — подтверждает Хеннинг. — До Таиланда она никогда не покидала территорию своего кохона. Если только в общей сети, в каких-то чатах…

Я снова задумываюсь и уверенно отрицательно качаю головой.

— Нет, я бы помнил. Это и правда очень странно.

Еще минуту в тишине ломаю мозг, но никаких предположений, даже самых диких, у меня нет. Я не знаю не только Джейн, но и никого из ее кохона. Даже заочно. По идее, ей негде было даже услышать мое имя — я не слишком активен в нашей общей сети и не склонен к дистанционным знакомствам без дела. Новых знакомств в других кохонах часто ищут те, кто хочет переехать, но я правда никогда не думал об этом всерьез.

— Лис, это скорее всего просто совпадение. Может, твое имя попалось ей в сети или в какой-нибудь книге, фильме, может она вообще его выдумала — мы не знаем. Но психологи намерены попробовать. Даже совпадение может сыграть роль, вытолкнуть ее из этого состояния, пошатнуть нездоровый баланс, — объясняет Жанна.

Я медленно киваю, соглашаясь с ней, пока она говорит.

— Я так понимаю, ты летишь? — первым спрашивает Мортен, когда я беру себя в руки и снова сажусь за стол.

Ни секунды не сомневался, что он достаточно хорошо меня знает, чтобы понять без слов. Я снова молча киваю.

Дорогие читатели, добро пожаловать в новинку! Знакомимся с героями

Дорогие читатели, добро пожаловать в новинку! Знакомимся с героями!
Во внешности Лиссена есть что-то демоническое, когда сквозь человеческую оболочку просвечивают светящиеся алхонские глаза... Как мы уже знаем , он может вести себя жестко и безжалостно, когда необходимо, и при этом может быть обаятельным, веселым и дружелюбным в моменты расслабления. 


Джейн пока новый персонаж для нас, мы будем открывать ее постепенно...

Мне очень нравится жить в монастыре. У меня свой крошечный домик на одну комнату с выбеленными стенами, небольшой кроватью, бамбуковой зелено-бежевой циновкой на полу. У нее темно-зеленая окантовка и две широкие светло-зеленые вертикальные полосы, разбивающие полотно на три примерно равные части. Горизонтальных рядочков сто семьдесят восемь, я их пересчитываю каждый день.
Прямо напротив кровати на стене длинная извилистая трещинка. Мне нравится на нее смотреть. Если представить, что я лечу на самолете, это может быть, например, река — она течет с северо-запада на юго-восток, омывая солнечные поля летом и заснеженные долины зимой. На поверхности пляшут блики, плещется рыба, а в ее глубинах растут трепетные водоросли и радостно размножаются всякие веселые рачки, которым хорошо и привольно там жить. В реке можно купаться и просто лежать на воде, глядя в небо и ни о чем не думая.
Впрочем, ни о чем не думать можно и лежа на кровати, и гуляя, и делая простые вещи. Когда я это поняла, мне стало намного легче. А что было до, я просто не помню, потому что я об этом не думаю.
Здесь тепло, но не жарко. Мне нравится климат, он, кажется, идеален для того, чтобы не думать. В сезон дождей особенно хорошо. Зачем я раньше о чем-то думала? Зачем вообще люди думают? Нет, это уже мысли, их надо оттолкнуть. Как красивую тайскую лодку от берега — она движется легко-легко, скользит по безупречной прозрачной глади.
На любом берегу есть тоненькая кромка песка, уже не сухого, но еще не мокрого, а чуть влажного, он лежит там, куда еле-еле достает вода. Я иду по кромке между сном и реальностью, как по этой неуловимо тонкой границе. Именно в этом месте меньше всего мыслей. Нужно просто идти ровно, никуда не сваливаясь и не сворачивая.
Тут рядом есть и настоящее озеро, и мне нравится смотреть на то, как ветер играет с верхним слоем воды. Эти водные морщинки не посчитаешь, как рядочки на ковре: они то исчезают, то появляются, но я все равно считаю. Мне нравится считать, тогда мысли не накатывают на меня. Мысли — опасные предвестники, с ними приходит боль, огромное неконтролируемое цунами.
Я помню, как захлебывалась в нем, какой ничтожной и беспомощной себя чувствовала, когда хотела кричать, но даже этого не могла. Я тонула, и меня швыряло внутри этой безжалостной стихии, которая кричала на меня сначала яростным, потом хриплым и плачущим голосом Пола:
Джейн! Пожалуйста, не надо! Отпустите! Не-ет! Джееейн!
Так вот. Я разглядываю и подсчитываю водные морщинки, а не вот это все.
В саду есть качели, подвешенные на белоснежных хлопковых веревках. Рядом цветет раскидистая плюмерия, наполняя воздух таким манящим ароматом, что сам воздух как будто становится другим, меняет свою суть. Кажется, если дышать таким ароматом достаточно долго, можно превратиться в сказочное существо, в безмозглую легковесную фею с чарующим смехом и сводящей с ума пыльцой на крыльях. Скорее бы.
После завтрака с хрустящими блинчиками и манго я качаюсь на качелях и представляю себя парящей феей. Вверх-вниз, вверх-вниз. Ветер играет с моими волосами и юбкой. Вверх-вниз. Я ни о чем не думаю, просто сливаюсь с садом, позволяя стрекоту цикад, шуму листьев, аромату цветов проникать в меня и становиться моей сутью.
История моей жизни превращается в предание, каждое воспоминание — всего лишь страничка в книге сказок. Когда-то давным-давно я была совсем маленькой, и папа возил меня гулять в поля. Я больше всего на свете любила бегать в траве, нюхать цветы и возвращаться к нему, чтобы поймал и подбросил в воздух. Я не боялась ни секунды — я точно знала, что он меня поймает.
Первые страхи и кошмары появились, когда папы не стало. Я думала: если этот мир настолько страшный, что он убил моего папу, что же будет со мной? Психологи уверяли меня, что мир не так страшен, как мне кажется. Тогда мне казалось: они взрослые, они знают лучше, и на какое-то время я им поверила.
Зря — оказалось, что мир еще страшнее.
Если бы я могла говорить, я бы сказала всем только одно: люди, не ведитесь на слабоумных оптимистов, позитивное мышление создано для того, чтобы этому миру было удобнее вас сожрать. Впрочем, он сожрет вас в любом случае и сопротивляться тоже бесполезно, муа-ха-ха.
Почему всем вообще так нравится уверять себя, что завтра все будет хорошо? Стоит ли временное успокоение такого нехилого шока и разочарования в финале? В конце концов мы на войне, на чужой планете, и мы все умрем, многие — намного раньше, чем думают. Ау, алхонцы, это для кого-то новость? Вот если бы кто-нибудь пришел и сказал, что все ужасно и будет хуже, — его я, пожалуй, послушала бы. 
Но такого человека ко мне почему-то не присылали. Сначала были мои родственники с паточными приторными голосами. Именно благодаря их присутствию стало понятно, насколько мы на самом деле далеко. Я вдруг почувствовала, что в своей семье всегда была как рыбка в аквариуме: все звуки приглушены, а запахи и ощущения не доносятся вовсе. Единственный, кто когда-либо по-настоящему был рядом, это папа.
Потом появился забавный психолог. Он думал, что гипнотизирует меня. На самом деле я смотрела на гипноз со стороны. Второй психолог. Третий. Я их посчитала, но говорить с ними я ни разу не захотела, даже если бы могла.

Нет, правда, смотрите. Если бы мне кто-нибудь предложил полететь в страну, гарантированно зараженную ныхами, где нет ни одного кохона в радиусе десятков тысяч километров, для того, чтобы проводить психотерапию одной на всю голову двинутой девчонке, которая отказывается лететь домой, я бы первая сказала: «Удачи ей». И пошла бы куда угодно, но уж точно не собирать чемодан. 
Так кто из нас еще не в порядке?

Но одного человека я, по правде говоря, все же жду. Того самого, кого выбрала моя сущность и с которым однажды был умопомрачительный эротический сон. Не зря же я столько старалась, выводя его имя. Нет, они и правда слабоумные — сколько месяцев у них ушло, чтобы догадаться найти его? 

Не сказать, чтобы я много о нем знала. Но даже его снов довольно, чтобы понять: он может быть тем самым. Он не скажет, что все будет хорошо. Он не станет нести всякой утешительной ерунды, потому что сам в нее не верит. Он может быть тем, кто поймет меня и… я не знаю, что дальше. 

Полагаю, мне просто немного одиноко и хочется разделить с кем-то все то, что мне здесь так нравится: от подсчета рядочков на ковре до аромата храмовых цветов. От шелеста листвы до ночного кваканья гекконов и шума потолочного вентилятора. От легкой ряби на озерной воде до голубых рассветов и фиолетовых закатов. 

Может, он, конечно, еще и не прилетит, на вид-то вроде взрослый был здравомыслящий парень. Логично, если скажет: «есть способы умереть попроще и поосмысленнее, спасибо большое». Я, в общем, даже пойму и не обижусь. 

Но если он запомнил пару снов и ему понравилось, если все же почувствовал что-то похожее, и если его, конечно, не прикончат ныхи в аэропорту, что было бы весьма обидно — кажется, ему тоже тут все зайдет…

Лиссен. Настоящее время.
Весь перелет я смотрю фильмы, заставляя себя внимательно следить за сюжетом. Мысли то и дело соскакивают на ту, к которой я лечу — на Джейн. Точнее, на то, что с ней случилось — и каждый раз, как пытаюсь представить, меня ударяет током в район желудка.
Я сделал двести двадцать четыре извлечения за всю свою жизнь, но все равно не представляю, что она пережила после своих семнадцати. Как она вообще смогла это сделать и пережить. У меня есть копия отчета от старшего той группы, того единственного охотника, который вынужден был все это устроить, но я все еще не могу себя заставить его прочитать. 

По логике, таким как я, чтение подобных отчетов должно даваться без особых проблем — ну что я там не видел, чем меня удивишь? Однако я не люблю читать подобные вещи, как раз потому, что я все это видел во всех вариантах и подробностях, и слишком живо представляю, что кроется за каждой сухой строчкой. 

Кстати, об охотнике, который руководил всем до конца — он сейчас до сих пор остается под присмотром психологов и конечно, вот уже год нетрудоспособен. Кто бы сомневался.

Мое первое извлечение я делал под гипнозом в двадцать два — откат накрыл уже после, когда я отошел. Я был в хлам и в сопли при том, что пациентом был взрослый парень, опытный охотник, который прекрасно знал, чего ожидать и давал согласие осознаннее многих, которые мне довелось принимать позже. 

Когда мне впервые пришлось делать это с девушкой, я думал, что морально уничтожен. Но на самом деле уничтожен я был через две недели, когда она выздоровела и впервые перешла на другую сторону дороги, встретив меня в кохоне. 

Десять извлечений и сто часов психотерапии спустя — смирился. С собственными мыслями. С переходящими дорогу и отдергивающими взгляд. С чужими криками, которые, кажется, уже никогда не затихают на глубине моей психики, всегда шумят фоном, как адский прибой. 

Я до сих пор не могу работать с женщинами без гипноза, приглушающего эмоции, хотя за это нужно платить жестким откатом после, когда приходится проживать все заново. Но с этим я смирился тоже. Как и с косыми взглядами, и со сплетнями, со страхом и даже с ненавистью. С необходимостью спасать чужие жизни. Вот так, без обезболивания и с сомнительным согласием, потому что ничего лучше пока не придумали.

Формально в нашем кохоне одному человеку можно делать извлечения не чаще раза в квартал, но я делаю чаще, когда нужно, потому что я делаю быстрее всех, а для пациента каждая секунда на счету. Мой рекорд — три за месяц. Я после этого ходил больной неделями. Семнадцать за день — не представляю. Да еще с кем-то близким — такого со мной никогда не было, и я понятия не имею, что там за откат. Не представляю, бл..ть! Но охотно верю, что жить после такого не хочется. Думаю, тоже с радостью нырнул бы в постоянный транс, если бы так умел.

Это, наверное, не слишком профессионально, но вместо чтения отчетов я сначала очень долго разглядывал ее фотки, потому что они реально радуют глаз — она высокая, стройная, очень нежное лицо. Трепетные реснички, глаза-озера, смущенная улыбка. Хрупкий цветочек с талантом предсказателя. 

По правилам, конечно, она никогда бы этим не занималась. Какие ей извлечения? Даже бойцов-женщин к такому стараются не привлекать, а предсказателей-трансовиков— тем более. Профориентация трансовика в кохонах — для самых тонких и эмпатичных. 

Впрочем, я тоже когда-то был подающим надежды трансовиком… но я мужчина, в кохоне не хватало сильных бойцов, и я сделал то, что должен был. Девочка, тем более такая юная — совершенно другое дело.

За час до прилета я перестаю пытаться смотреть фильмы и еще раз пролистываю всю папку, наискосок проглядываю отчет об извлечениях. Джейн, естественно, была под гипнозом, иначе она вообще не смогла бы туда войти. Но даже так меня реально удивляет, что она продержалась до конца. Почти четыре часа… меня передергивает. Но это еще мало, с учетом количества пациентов, неопытности извлекающих, всего сумбура… у того охотника, который руководил, судя по всему, стальные яйца. 

Отдельно приложена информация о текущем состоянии всех, кто там был. Двенадцать человек успешно прошли психотерапию и вернулись к обычной жизни. Пятеро остаются под наблюдением. Ожидаемо, у пациентов было больше физических травм, чем обычно, но все выжили и физически выздоровели, никто до сих пор не поехал крышей настолько, чтобы его объявили безнадежным — и опять, это намного лучше, чем следовало ожидать от такой процедуры в подобных обстоятельствах. Великолепный результат. 

Извлекатели год спустя все еще под наблюдением, в полном составе группы. Но все, кроме Джейн, выздоравливают. По сути, между небом и землей остается она одна.

Как ее вытащить? В каком филиале ада она сейчас?
Ее актуальное расписание: завтрак, потом она качается на качелях от сорока минут до двух часов. Это мне понятно и знакомо, метроном. Она просыпается, и вся муть поднимается со дна, нужно как-то уложить обратно, убаюкать тело, загипнотизировать мозг. И еще — немного помогает переваривать, в год по чайной ложке. Потом — игра с песком или камнями в саду, беседа с психологом, точнее — монолог. Скорее всего, она ни слова не слышит, реакции нет. Обед. Дальняя прогулка до озера или в горы, потом она просто сидит где-нибудь, смотрит в стену, в потолок, в пол, на деревья. Ужин. Прогулка. Сон. 

Иногда она рисует пальцем по песку, но это не терапевтичное творчество, не попытка выплеснуть эмоции — это однообразный узор, тот же метроном. Она успокаивает мысли, уходит в глубокий транс. 

Я вздыхаю. Там ей, наверное, хорошо. Любой, кто влезет, вытянет, будет врагом. Но это ничего, мне не привыкать, главное, вытянуть.

Что там по гипнозу… интересно. Два психолога утверждают в отчетах, что сеансы проходили успешно, тело поддавалось директивке и выполняло простые команды, и в то же время результаты насчет поговорить в трансе, пусть даже сигналами, абсолютно нулевые. Третий психолог считает, что результаты смешанного гипноза необъяснимо аномальные, только один раз после продолжительных попыток пациентка сознательно установила контакт, но дала понять о нежелании общаться.

Из алхонцев там сейчас два неопытных психолога, мальчик и девочка из китайского кохона — как няньки. Они просто ведут записи, присматривают и не вступают в контакт. Таиланд теперь из категории безопасной зоны перешел в «неизведанные земли». 

Ресурсов на открытие кохонов в этой стране пока нет, но и команды покинуть территорию не было — монастырь и даже курорт в горах крайне маловероятная цель для ныхов, они любят густо населенные города и транспортные узлы. Поэтому территорию патрулируют только три опытных охотника — чисто на случай, если забредет какой-нибудь ошалелый ных.

Я лечу специальным рейсом до курортного аэропорта, а не в Бангкок — я один, шансов выстоять в случае чего нет. На выходе из самолета обдает горячим и влажным воздухом, полное ощущение, что я в бане. 

Мне с непривычки некомфортно, кажется, что нечем дышать — я прежде не бывал в жарких странах. Я вообще-то мало где бывал. Футболка облепляет, ловлю пару заинтересованных взглядов от землянок-таек в аэропорту, но очень скромных, без прилипчивости. Землянин бы и не заметил, что они заинтересованные, но у меня рецепторы более чувствительные.

Сердце еще некоторое время долбит в ребра, тело напрягается: я привык напрягаться, выходя из самолета. Но здесь тишина, и все инстинкты быстро успокаиваются. Людей очень мало. Угрозы нет. 
Дорогие читатели, если вам нравится книга, , чтобы не потерять. Подписаться . Я только осваиваюсь на Литгороде, поэтому буду особенно благодарна за ваши комментарии, подписки и лайки! 

В Таиланде ошеломительно красивая природа. Даже такого чурбана, как я, пробирает. Кругом все пышно и крупно цветет, вдоль дорог деревья, сплошь усыпанные соцветиями и плодами разных форм и оттенков. Меня встречает водитель-землянин, таец — он понятия не имеет, кто я, как и большинство людей в монастыре. Мы для них — богатые иностранцы, работающие на крупную IT-компанию. 

Тайский язык я себе не загружал, мы перебрасываемся парой слов на английском и умолкаем. Я жадно впитываю незнакомую страну, настраиваюсь на нее через легкий транс, дышу необычным воздухом, влажностью, температурой — привыкаю. 

Дорога петляет вверх, в горы, едем минут сорок, вся цивилизация теряется, и возникает ощущение, что я парю в пустоте. Мои натренированные рецепторы больше не улавливают концентрированной человеческой энергии, соответствующей городам, на десятки километров вокруг — отдыхаю, еще немного расслабляюсь. Психика, убедившись в отсутствии врага, переходит в мирный настрой, тело чуть теплеет и как будто становится немного мягче.

Монастырь вырастает впереди внезапно, как конечная точка пути, дальше дороги нет. Начало территории обозначено величественными арочными воротами на деревянных колоннах, здесь же есть надпись на тайском, которую я прочитать не могу. Когда водитель выключает двигатель, становится так тихо, что я слышу каждый свой шаг, каждый шорох листьев при малейшем ветерке и где-то впереди — журчание воды.

Подхватив свой чемодан, прохожу внутрь и оказываюсь на небольшой площади. Слева высоченные заросли бамбука, где-то там дальше шумит ручей. Мне нравится, что здесь ухожено, но не слишком: древний булыжник, например, частично зарос травой и не похоже, чтобы это кого-то беспокоило. В таких местах всегда ощущается больше жизни.

Водитель, вежливо кланяясь и улыбаясь, ведет меня дальше вглубь, неслышно ступая по каменной кладке, лишь на минутку останавливаясь, чтобы поклониться святилищу, обустроенному на возвышении. В затейливом здании с колоннами снаружи много белого, внутри — золото и пышное разноцветие, статуи, деревянная резьба, еще какие-то украшения… 

(Генерация от автора)

На минуту и я останавливаюсь, складываю ладони, как здесь принято, вхожу в резонанс с местом и чувствую, что оно тоже приветствует меня — без особого восторга, но весьма дружелюбно. Будто ко мне присматриваются. 

Я почти физически ощущаю тысячелетнюю древность, хотя глазами не вижу ничего настолько старинного. Святилище — очевидный новострой, камням под нашими ногами от силы две сотни лет, огромные деревья с мощными стволами вокруг впечатляют, но вряд ли они застали Будду, и вряд ли даже выросли из семян тех, которые застали. Тем не менее, я чувствую, что это место как слитный организм существует уже много веков. И уже какое-то время — почти осознанно. Хотя почему почти? Просто его осознание не во всем похоже на человеческое. 

Ничего, похожего на стены, здесь нет, сейчас они, судя по всему, и не нужны, но мне чудится, что я их вижу… здесь они были раньше, и не декоративные: мощные, толстенные — что-то вроде крепости. Такое для красоты не строят. Для прежних жителей этого монастыря, много столетий назад крепость стен была вопросом жизни и смерти. 

Это место, ныне оплот покоя и дружелюбия, в прошлом хорошо знакомо с кровью, ненавистью и сражениями, и возможно, именно поэтому я чувствую особый резонанс между своими ногами и землей, по которой иду. Это храм знает, что я воин, так что с каждым шагом я транслирую, что пришел с миром и уважением. Чисто на всякий случай:  мне совсем не хочется случайно поскользнуться и сломать ногу где-нибудь у ручья или наткнуться на кобру в районе санузла. Мало ли случайностей может организовать сущность многотысячелетнего возраста невоспитанному фарангу*(*белый иностранец на тайском), который не приглянулся?

Площадь заканчивается остроконечными маленькими домиками, между ними еще одни арочные ворота поменьше, а за ними — поляна, окруженная теми же домиками. Навстречу идет один из наших с китайской верхней внешностью. Таец заносит мои вещи в один из домиков и испаряется, а мы с нашим осматриваем друг друга вторым зрением. Его первая внешность обычная алхонская, больше похоже на европейскую — совсем молоденький, лет двадцать с небольшим.

— Жонг, я психолог, — представляется он. — Добро пожаловать. 

— Лиссен. 

Про меня он уже знает, с уважением кланяется, как принято в Китае, делает широкий жест, проследив за которым я уже вижу девушку в белом платье на качелях. Ухоженный сад примыкает к полянке, на который мы стоим, и отлично просматривается насквозь: извилистые тропинки, пышные кусты, небольшие деревца и клумбы с цветами, несколько подвесных качелей и небольшие фонтанчики. 

Здесь чувствуется рука наших… и, конечно, солидные вложения в обустройство жилого сектора. Все новое, чистенькое, даже, можно сказать, вылизанное. Это место, как мне сообщили, уже лет семь как служит особой зоной отдохновения избранных трансовиков-алхонцев из Японии, Китая и некоторых других стран. Но в последний год почти никто не прилетает — после случившегося дорога считается слишком опасной. Если бы не Джейн, тут не было бы уже никого из наших.

И, кстати, о ней. Мой взгляд на пару мгновений возвращается к девушке, а потом я вопросительно смотрю на Жонга.

— Это Джейн. Она там уже два часа, необычно долго сегодня, — тихо говорит он. — Мы сказали ей, что к ней приедут, но ничего не рассказывали о вас и не называли имени. Решили, лучше вы его сами назовете.
— Как-нибудь отреагировала? Что-то необычное в поведении? — осведомляюсь я, подумав.
— Долго одевалась с утра, выбрала новое платье, — подумав, отвечает он. — Почти не завтракала, но у нее так иногда бывает. Может, вам сначала показать монастырь?

— Спасибо, — я отрицательно качаю головой. — Сначала она.

Я киваю и иду сразу к ней по траве. Полянка заканчивается, начинается каменная дорожка. И, как только я на нее ступаю, ритм, в котором она качается, чуть замедляется. Мне становится очевидно, что она слышит мои шаги. Но девушка не поднимает раскосых глаз, и ее поза не меняется.

Я продолжаю не спеша сокращать расстояние между нами и разглядывать. От ее изящности захватывает дух — фото не передают. Кожа белая, почти как сливки, губы перламутровые. Ресницы такие густые, что издалека кажутся накрашенными, и естественным образом сильно изгибаются. Темные косы на груди — заглядение. 

А пальчики на белоснежных хлопковых веревках охренеть какие тонкие, как на картинке. Она напоминает заколдованную принцессу из сказки, и длинное белое кружевное платье только усиливает сходство. Подол летает вслед за качелями, и я ловлю себя на том, что пару минут, как баран, вожу глазами влево-вправо, невольно следя за ним.

Переключаюсь во второе зрение и изумляюсь: ее алхонская внешность почти идентична земной, у нас так редко бывает. Разве что первая внешность смотрится более крепко сбитой, ощущение такой хрупкости на грани пропадает, ярко проявляется внутренняя сила и кожа становится такой белоснежной, какой у землян не бывает.
Слева от качелей небольшой фонтан, в нем тихо журчит вода, стекая по тростниковым желобам. Я останавливаюсь в нескольких шагах, наискосок от нее, чтобы не пугать и не давить. Настраиваюсь.

Определенного плана у меня нет. Перед вылетом я говорил с Жанной, но и она не посоветовала ничего конкретного, разве что — ни в чем не спешить. Никто из наших психологов во всем мире на самом деле не знает, что делать с этой девушкой.

Глубоко внутри себя я не верю, что мне удастся достичь чего-то невероятного. В лучшем случае — чуть-чуть сдвинуть ее из полного небытия, законтачить невербально, чтобы потом снова передать опытным психологам. И уж точно я не жду быстрого результата. В первую неделю, размышлял я в самолете, будет прекрасно, если она просто позволит мне находиться рядом пару часов в день. 

Я стою, дышу, расслабляюсь, не пялюсь на нее, просто держу на периферии и сонастраиваюсь с ее дыханием. Через минуту ныряю в глубокий транс, рассчитывая где-то на час работы, если она не свалит, но…

Качели останавливаются. Она внезапно встает, поворачивает голову и смотрит прямо на меня:

— Привет. 

Твою мать. 

Я в таком шоке, что даже не сразу отвечаю, и только через несколько секунд молчания под ее слегка расфокуссированным взглядом выдавливаю:

— Привет. 

Охренеть. Это как вообще понимать? Меня разыграли? Девушка здорова? 

Нет. Что-то не так.

(Джейн. Генерация от автора)

Она подходит, почти неслышно, без малейшего стеснения нарушая личную зону, по-детски изучает меня, обводя кончиками пальцев мышцы на груди, плечах, всматривается в лицо.

Я стараюсь пореже дышать, не шевелиться и отвечать максимально спокойным дружелюбным взглядом. Совсем-совсем не хочется спугнуть такой неожиданный и необъяснимый успех какой-нибудь спонтанной глупостью.  

— Лиссен. Ты все-таки приехал за мной, — то ли спрашивает, то ли утверждает она, обходя меня по кругу.
И снова — твою мать! Откуда она меня знает? Я киваю, в нефиговом таком шоке, не рискуя заговорить.

— Ты знаешь, что со мной случилось?

Она уже сделала почти полный круг и стоит чуть справа от меня, ростом мне едва по плечо. Я поворачиваю голову и смотрю ей в глаза сверху вниз. Ее лицо неподвижно и спокойно, между нами что-то странно вибрирует.
Сглатываю, решаюсь ответить вслух:

— В общих чертах. Я понимаю, что толку тебе от меня мало, но хотел бы просто быть рядом, если ты не против.

— Пойдем поболтаем, — говорит она, медленно поворачивается и идет к качелям, но не к тем, на которым сидела одна, а к другим, двойным, висящим чуть подальше бок о бок. 

Тихо выдохнув, я иду за ней как привязанный. Мы садимся каждый на свои качели и без малейших усилий и даже без взглядов полностью синхронизируем движения, с первого толчка.

— Ты делал много извлечений. Расскажи мне о них, — тихо просит она.

Я судорожно схватываю воздух от секундного шока, вызванного ее прямотой. Любой человек в мире, задавший мне этот вопрос, да еще в такой неконкретной форме, в лучшем случае получил бы в ответ молчание. Но скорее, если честно, был бы грубо послан, особенно если бы спросил в первую минуту после знакомства. 

Любой, кроме нее. 

Выдыхаю, отпуская все внутренние запреты. 

Говорить начинаю сразу после следующего вдоха и без малейших колебаний рассказываю Джейн то, что не рассказывал в жизни никому и даже не думал, что о таком вообще можно говорить. О том, что чувствовал, что видел, что не могу стереть из памяти годами. 

О чудовищных деталях, о том, как люди кричат в подвале и о том, что иногда говорят после. 

О том, как они на меня смотрят, о том, как меня боятся и ненавидят, и что я думаю сам о себе в связи с этим.

О том, как некоторые девушки в кохоне переходят дорогу при виде меня. О том, как я делаю вид, что это нормально и нисколько не задевает. 

О том, что я чувствую, когда беру согласие у какой-нибудь следующей ничего не понимающей жертвы. 

И о том, что я чувствую, когда беру согласие у тех, кто понимает, кто сам был на месте извлекателя раньше.

И даже о том, что мне иногда снится, будто я сам заразился. Даже о тех снах, в которых я сам отказываюсь от процедуры и выбираю умереть. 

Она задает мне дополнительные вопросы — десятки вопросов. 

О том, не думал ли я всерьез когда-нибудь отпустить кого-то из подвала посреди извлечения, не доделывать до конца. Не жалел ли, что ни разу не сделал этого. 

О том, не злился ли я на тех, кто придумал эту процедуру  и на тех, кто в первую же минуту начинает кричать «не надо», хотя сам согласился. 

О том, не размышлял ли я, что лучше было бы убивать зараженных. 

О том, что такое на самом деле гуманность и где грань. Не жалею ли я, что хорошо делаю извлечения.

О том, не хотел ли я когда-нибудь сам заразиться и пережить то же, что они, просто для того, чтобы чувствовать меньше вины. 

Мы разговариваем, и разговариваем, и разговариваем. И я чувствую, что в этом разговоре забываю обо всем. Потому что да, я думал. Потому что да, я жалел. И сомневался. И злился, больше всего — сам на себя. И да — меня порой посещают очень странные желания и фантазии, как садистского, так и откровенно мазохистского характера.

В какой-то момент я даже спотыкаюсь — кто тут кому прилетел сочувствовать? Но, с другой стороны, я не психотерапевт и отдать ей контроль над нашей беседой может быть отличным способом обрести доверие. Она спрашивает — я отвечаю, не пытаясь избегать никаких тем.

Пока мы говорим, я продолжаю знакомиться с местом, впитывать потрясающий вид на цветущие деревья, сногсшибательный аромат, исходящий от них. Я наслаждаюсь тихим шелестом листьев, еле слышным звуком, который издают качели и легким ветерком в лицо от покачивания. 

Место тоже определенно нас слушает и продолжает присматриваться ко мне. Теперь, находясь рядом с Джейн, я чувствую еще кое-что: это место очень благожелательно настроено к ней и по-своему заботится, ежесекундно присматривая.

Наше катание на качелях через часок заканчивается, разговор — нет. Джейн, узнав о том, что я еще не осмотрел монастырь, предлагает мне экскурсию, и я соглашаюсь. 

Мы делаем круг по нашему жилому сектору, выходим на тропинку сквозь перелесок и доходим до ворот второго жилого сектора, где живут монахи. Перед ними сворачиваем, спускаемся к ручью, и под звуки шумящей воды я ощущаю, как меня накрывает настоящим расслаблением: то ли потому, что я выговорился, то ли потому, что меня здесь приняли таким, какой я есть, то ли потому, что в этом особенном живом храме все негативное улетучивается моментально: растворяется в аромате цветочных деревьев, смывается водой из ручья, сдувается чистейшим горным воздухом.

Джейн молча стоит рядом, пока я смотрю на воду и тоже медитирует. Почувствовав, что она готова идти дальше и ждет, я смотрю на нее и позволяю себе легкий намек на улыбку. Странно, но мне теперь кажется, что мы были знакомы миллион лет и хочется улыбаться ей шире. Но я все еще боюсь спугнуть.

Джейн, по-моему, чувствует то же самое. Она сдержанно отвечает улыбкой на мою улыбку и тут же поворачивается, продолжая наш путь. Через пару минут мы выходим к святилищу.

На этот раз оно не безлюдно: прямо у входа медитирует пожилой человек в позе лотоса. Я удивленно смотрю на ярко-оранжевую одежду и нахмуриваюсь. Мои знания о Таиланде слишком скромны, чтобы уверенно судить о чем-либо, но перед отлетом я прошел быстрый трансовый курс о базовых вещах от экономики до культуры и традиций. 

Поэтому я знаю, что монахи носят одежду именно такого цвета, но совершенно другую по форме: им положены три разных накидки, задрапированных вокруг тела, а у этого человека обычные традиционные штаны рыбака с верхней рубашкой — все безразмерное и максимальное простое по крою.   

— Какой необычный монах, — говорю я, поскольку все же не могу представить, что кто-то другой стал бы надевать оранжевое на территории храма, да еще сидеть так на самом видном месте.

— Это не монах, — улыбается Джейн, и в этот момент мужчина приоткрывает глаза и ласково смотрит на нее.
А потом он переводит взгляд на меня, и я вижу в нем мягкое предупреждение. Чуть более дружелюбное и неформальное, чем при первом нашем знакомстве.

Со следующим ударом сердца до меня доходит, кто это, и какой чести я только что удостоился. Спохватившись, я поспешно складываю ладони, опускаю голову в поклоне и… разумеется, когда я следующий раз бросаю туда взгляд, возле святилища уже никого нет. Я невольно нахмуриваюсь и сетую на себя, что стоял там как болван и поклонился слишком поздно.

— Он хороший, не переживай, — успокаивает Джейн. — Формальности не важны, главное — что ты чувствуешь и делаешь.

Все еще потрясенный, я слегка киваю и всматриваюсь в святилище:

— Туда вообще можно ходить?

— Можно, конечно. Когда будешь готов, — улыбается она.

— И давно ты с ним знакома… вот так? — с любопытством спрашиваю я, не двигаясь с места.

— Да сразу познакомились, как я приехала, — пожимает плечами Джейн так, как будто в подобных знакомствах нет ничего особенного. — Пойдем поедим, а? Я ужасно голодная!

Мы снова поднимаемся к жилому сектору и входим в самый большой дом, где обустроена столовая. Краем глаза я вижу, как от ворот к нам присоединяется наблюдающий психолог: он не подходит близко, но внимательно смотрит в нашу сторону и держится на небольшом расстоянии.

— Опять прилип. Как они надоели! — закатывает глаза Джейн и деловито вручает мне поднос, а потом принимается рекомендовать любимую еду. 

По ее советам я выбираю карри в кокосом молоке и целую гору тропических фруктов.

— Хочешь, я научу тебя не думать? — говорит она за обедом.

Я соглашаюсь, и не только потому, что мне нужно держать с ней контакт — а еще и потому, что внезапно эта идея кажется мне весьма привлекательной. Я хочу узнать это на собственном опыте — как она отключается, как хорошо плавать в пустом небытие и не чувствовать ничего, чтобы полностью отключиться от боли, которая всегда маячит где-то на фоне.

Мы с Джейн идем в ее комнату и считаем рядочки на ковре. Это гениально. Их сто семьдесят восемь, мы пересчитываем трижды, а потом ложимся на ее кровать и смотрим на трещинку в стене. Джейн говорит, что это — река, и я, действительно, вижу в этой трещинке реку с большой высоты. Я снова в самолете, только теперь мы в самолете вдвоем, смотрим сверху на эту реку, ни о чем не думая, изучаем ее извилины, ее течение, с северо-запада на юго-восток.

Пару раз всплывает ощущение, что я что-то упускаю, надо сконцентрироваться — но мне лень. 

Мы продолжаем общаться и практиковать не-думание вместе до ужина, за ужином, и после, снова в ее комнате. Она не отпускает меня даже переодеваться — идет за мной и ждет в моей комнате, повернувшись спиной. Сидит на моей кровати, пока я принимаю душ, а потом я также сижу на ее кровати к ней спиной и жду, пока она примет душ и переоденется.

Вечером мы долго лежим и смотрим на потолочный вентилятор. Приходит мысль, что происходит что-то странное, но я отталкиваю ее. Не до того сейчас: важнее оставаться в контакте с Джейн.

— Нужно пить таблетки, — говорит она вечером и заботливо вкладывает круглую пилюлю мне в рот. — Сегодня было много мыслей и разговоров. Но ночью — никаких мыслей. Никаких снов.

Мы ложимся спать вместе на одной кровати, и это ощущается единственно правильным способом провести эту ночь.
____________
Читайте также:

Полный корабль страстных инопланетян и одна привлекательная землянка... она сама выбирает себе партнера из множества привлекательных мужчин. Правило одно: не выбирать нельзя, нужно оставаться удовлетворенной. Забыли маленькую деталь: они любят грубоватый секс и сопротивляющихся женщин.

Московский кохон. Мортен.

— В каком смысле: она его увела? Как?! Он охотник, он опытный трансовик, один из лучших в кохоне! 

На самом деле я уже все понимаю, просто не хочу верить. Новости настигают меня не совсем врасплох: мне еще позавчера не понравилось, как резко Лиссен пропал со связи и как упорно не находил возможности ответить.

— Но не лучший на Земле. Джейн оказалась сильнее, Жонг говорит, что все произошло за пару секунд, никто не успел бы вмешаться, будь там рядом с десяток трансовиков, — поясняет Жанна, хмурясь.

Мы сидим в папиной гостиной, окна распахнуты, за ними образцовое, идеальное лето, какое в наших краях бывает редко и всегда ненадолго. Атак ныхов тоже долго не было, мы все слишком расслабились. Все так безмятежно, вот уже пару месяцев… с детства не люблю безмятежность, посреди нее постоянно что-то случается. Я не помню тот день, когда погибли мои биологические родители, поскольку был слишком мал, но почему то представляю так, что тогда тоже была отличная погода.

— Почему мы узнаем только сейчас? — нападаю я на нее. — Он три дня как овощ, и никто ничего не делает! А мы тут сидим и даже не знаем…

— Мортен. Пожалуйста, возьми себя в руки, — вклинивается жестким голосом отец, и я осекаюсь. 

Дышу. Экстренно тушу волну ужаса и боли внутри, подавляю панику, тру лицо, тру глаза, массирую уши, возвращая тело в реальность. Мне нужна какая-то опора под ногами.

— Они сами не поняли сразу. Ждали, когда пройдет максимально допустимый срок гипноза, думали, что это он ее трансует, а не наоборот. Не хотели мешать, — поясняет Жанна после паузы. — Несколько часов назад, когда прошло максимально допустимое время работы, они решили провести контактный тест с Лиссеном. Он не подал никаких знаков, и они поняли, что она его удерживает.

— А если силой разомкнуть…

— Не получилось. Ей сделали инъекцию в отключающей дозе, она уснула, но Лиссен остался под гипнозом. Она держит его не сознанием, а своей сущностью и, пока она жива, ничего скорей всего не поменяется… давай сделаем цикл дыхательных упражнений, Мортен? 

Я знаю, что мой гнев на самом деле не стоит направлять на Жанну, она тут ни при чем — просто контактное лицо с нашей стороны. В этой ситуации вообще злиться пока не на кого, и злость — это просто способ борьбы с ужасающей тревогой. Я все это знаю, поэтому стараюсь успокоиться, соглашаюсь на дыхательные упражнения и понемногу возвращаюсь в более-менее адекватное состояние. 

— Хорошо, — наконец говорит Жанна, кивая мне с таким чутким доброжелательным взглядом, на который невозможно не откликнуться. И я киваю ей тоже — с благодарностью за понимание и за то, что не отреагировала ответным раздражением на мою вспышку.

— Ты прав в том, что Лиссен опытный трансовик, — вклинивается Хеннинг. — Давай верить в него. Он работает. Он вернется, когда сможет.
Звучит неплохо по смыслу, и очень хочется поверить — но я слишком давно знаю отца. По его интонации я слышу, что он сам сомневается в том, что произносит. 

Оно и неудивительно. Навести гипноз на опытного гипнотизирующего, не выходя из транса, без слов, без предварительного контакта, без согласия — не просто задачка со звездочкой — я ни о чем подобном никогда не слышал. О гипнозе сущностью, который по сути представляет собой слияние сущностей — да, в учебниках написано, но до сих пор я не видел ни одного живого человека, исполняющего подобное. 

Я стараюсь не думать о том, что она там с ним делает. Это зависит от того, насколько повреждена ее психика на глубине — а там может быть что угодно, вплоть до полной психопатии или других чудовищных изменений психики, которым даже названия нет.

— Что говорят в ее кохоне? — спрашиваю я совсем другим голосом у Жанны. Начинает работать мозг, он требует дополнительной информции.

— У них не было информации о том, что девушка настолько выдающийся мегаталант. В общем, они клянутся и божатся, что тоже ни о чем таком не знали. Да, способная, да, старательная, да, были у них в группе совместные упражнения во сне — но не более, — отвечает она. — Они ответили, что уже готовят запрос на Алхон.

— Да толку-то! — бросаю я, встаю и подхожу к окну. Чертова безмятежность…

На Алхоне, весьма вероятно, знают больше, чем мы. Но пока этот запрос уйдет, пока вернется — это год. На другую планету ведь не отправишь письмо срочной авиапочтой, а корабли прилетают строго по расписанию, раз в несколько месяцев. Пока они заберут это письмо, пока вернут ответ следующим рейсом — мозги Лиссена превратятся в кашу. Таймер уже запущен, и в нашем распоряжении не больше нескольких недель.

— Мы должны забрать его, хотя бы физически, — говорю я без всякого выражения, пока пялюсь бессмысленным взглядом на цветущие кусты разноцветной гортензии под окном. — Если есть шанс, что он где-то придет в себя, то это здесь.

— Здравая мысль, — кивнул Хеннинг. — Я думаю, кто полетит за ним.

— Я полечу.

— Нет, не ты. Я не оставлю кохон без главного охотника.

— Но…

— Не обсуждается, Мортен. 

Я поворачиваюсь и сверлю отца злым взглядом:

— Мы — его семья, — цежу я, зная, что он тоже обычно не оставляет кохон. Но кто-то из нас двоих должен. 

— Я знаю, — спокойно отвечает мне Хеннинг. — Я все еще думаю, до завтра никто не полетит. Подождем еще немного, оценим боевую обстановку, теперь уже торопиться некуда. Иди помедитируй, Мортен. И поспи. Утро вечера мудренее.

Еще минуту помедлив, я киваю и подчиняюсь, но не только потому, что он мой отец и глава кохона. А потом что он прав. Мне вдруг приходит в голову идея, что помедитировать действительно надо. Причем не просто так, а с хорошим алхонским руководством по совместным осознанным сновидениям. И, наверное, еще и с опытными консультантами.

Прежде меня это не интересовало, всегда находились более интересные и полезные занятия. Но в школе многие одноклассники понемногу баловались, и говорили, что это совсем несложно — нужно только время и немного сосредоточиться. Кое-кто из моих близких даже был этим сильно увлечен, и зовут ее Майя. Если я не ошибаюсь, они с Темычем до сих пор что-то такое время от времени практикуют.

Мортен. Визуал от автора

— Ты не хочешь отпустить меня, Джейн?

Когда до меня, глубоко на периферии сознания, дошло, что мы в трансе, и она меня держит, вокруг будто немного похолодало. 

Догадываюсь, что так проецируется моя тревога, которую я не могу сейчас почувствовать: похоже, Джейн оставила мне только позитивные эмоции, я овощ. Жизнерадостная картошечка, наивный огуречик, оптимистичная помидорка… такое себе, если размышлять логически. Но опять же, ничего неприятного в связи с этим прямо сейчас я почувствовать не могу, так что спокойно улыбаюсь.

У меня больше нет связи с внешним миром — я с трудом слышу, что вокруг говорят люди и никак не могу отреагировать. Мысли ворочаются медленно-медленно. У меня больше нет воли и функции принятия решений, только регистрация того, что я в силах понемногу осознать. Можно сказать, я исчез как личность, и это удивительно приятно.

Мы качаемся на качелях, позднее утро. С первой минуты нашей встречи мы неразлучны — три дня пролетели как пара часов.

Она еле заметно улыбается:

— Не-а. Не хочу тебя отпускать. Когда и как ты понял, интересно?

— Они усыпляли тебя вчера вечером, но не смогли разомкнуть.

— Только через мой труп,  — улыбается она. — Прости, что сделала это без твоего согласия. Но мне было одиноко. Не думать вдвоем теплее. Тебе же нравится?
Она бросает на меня кокетливый и лишь немного смущенный взгляд. Ее ранимость здесь, в полусне, конечно, притуплена, негативные эмоции почти отсутствуют: ни страха, ни гнева, ни тревоги. У нас одно состояние на двоих: безмятежное, как будто мы провели утро в спа, потом еще два часа медитировали и ходили на расслабляющий массаж.

— Нравится, Джейн. Но если ты хочешь отношений со мной, нам сначала нужно выйти из транса, — нежно улыбаюсь я.
— Тебе было больно…
Качели летят вверх.
 — Сейчас нет.
Вниз.
— Мне было больно.
Вверх.

— Сейчас нет.
Вниз.
— Зачем возвращаться?
Вверх.
— Чтобы жить? — в ритм отвечаю я, пока мы летим вниз.
Джейн соскакивает с качелей и идет в глубь сада.
Теперь я понимаю, что на самом деле мы не сказали ни слова с момента знакомства. Все наши долгие разговоры, весь глубокий контакт — все было невербально, потому я никак не мог понять, на каком языке мы говорим: ни русский, ни английский, ни алхонский — какой-то совсем другой. Да и сам диалог — не более чем иллюзия. Прикосновения тоже не настоящие — просто метафора для сознания, в реальности мы находимся рядом и все.
Наши сущности сейчас склеены. Я в любой момент могу узнать о ней что угодно, а она — обо мне. Просто голове так удобнее: задавать вопросы, получать ответы, как будто все развивается естественным путем. Иначе такое резкое слияние может и кукуху сорвать — теория на этот счет в алхонских учебниках изложена весьма подробно.
Другое дело, что на практике я этого ни разу не видел и не знал, что на Земле живет такой мастер, да еще столь юный… ну какая же она, какая же она потрясающая! Обожать! Поклоняться!

Правда, все это не объясняет, почему она заранее знала мое имя, внешность и как вообще выбрала именно меня.

— Джейни? Откуда ты меня знаешь? — наконец догадываюсь спросить я, догоняя ее.

— Просто знаю, — бросает она. — Я тебе не нравлюсь?

Я иду рядом, стараясь не дотрагиваться. Она немного дергается, когда я касаюсь ее, хотя любит трогать меня сама. 

— Очень нравишься. Ты невозможно красивая и интересная девушка.
Юная богиня.

— Ты в два раза старше. Говори правду. Тебе скучно со мной? 

Меня умиляет ее требовательность, в которой все-таки проскакивает тень неуверенности. Я с облегчением понимаю, что да, все по учебнику: эмоции не отрублены полностью, только приглушены. Иначе можно было бы сказать, что это вообще не мы.

— Да нет. Это я старый зануда, и тебе будет со мной скучно со временем. 

— Хитер. Но ты меня не оттолкнешь, — улыбается она, останавливаясь, и смотрит откровенно флиртующим взглядом, в котором проскакивает чертовщинка и свойственный юности напор.

Я тоже улыбаюсь, срываю цветок с куста и подхожу, чтобы вплести его ей в косу:

— Я не пытаюсь. 

— Хм.

Она чувствует меня — слияние сущностей такое: не соврать, не увернуться. Она знает, что привлекает меня, и что я не лгу. Но она также в курсе, без лишних слов, что оставаться под гипнозом мне не нравится.

Итак, она все знает — сейчас незачем дальше давить. И я решаю поменять тему разговора.

— Кстати, расскажи о своем парне. Мне ревновать?

В ее голове я многое вижу — теперь знаю, что она с кем-то встречалась, и они вместе прилетели сюда год назад. Но я не хочу смотреть, что дальше — только догадываюсь.

Улыбка сбегает с ее лица. Она прикусывает невыносимо нежную нижнюю губку:

— Он сказал, что ненавидит меня.

— За то, что делала ему извлечение и слышала, как он орет? — усмехаюсь я. 

Значит, правильно догадался: хорошо, что он не погиб. Мертвые и идеальные — опасные соперники.

— За это, и за то, что не отпустила его с ныхом в брюхе, когда он орал: «нет, не надо, я передумал, пустите».

Ее губы искажает циничная улыбка, которая, в сочетании со сказанным, могла бы показаться кому-то ненормальной. Но только не мне. На самом деле у Джейн отличное чувство юмора, а кто не понимает — их проблемы. 

Она спасала жизнь этому мелкому ублюдку, а он не смог сдержать свои жалкие вопли при себе и вдобавок ее же в этом и обвинил. Почему бы не посмеяться — не плакать же над ним.

— Избила маленького, — глумлюсь я, поддерживая, и Джейн запрокидывает голову, смеясь так звонко и легко, что я понимаю: ревновать уже не к кому.

— Знаешь, что самое смешное? Мы собирались с ним здесь первый раз трахнуться, — говорит она, опускаясь на лавочку. — Где-нибудь на пляже, ночью под звездами. Романтика, епт. Ждали этого специально, тянули. Кто же знал, что у нас вместо романтики будет такое садо-мазо, да еще групповуха.
Я удивленно смотрю на нее, переваривая информацию, а потом мы оба ржем как ненормальные. Нет, как хотите, но это и правда очень смешно.
— Джейн, ты официально самая потрясающая женщина, которую я когда-либо встречал, — от души говорю я.
Она улыбается шире, смущенно наклоняет голову, от чего мое сердце замирает, пропускает удар, а потом шагает пальчиками по моему плечу:
— А мне… есть к кому ревновать?
Качаю головой, Джейн глубоко удовлетворенно вздыхает и доверчиво кладет голову мне на плечо, а я еле-еле касаюсь губами волос на ее макушке, чтобы не напугать. Очень хочется обнять, но чувствую, что пока рано. Она не может этого вынести, не может подпустить меня полноценно и отдать драгоценный баланс своего одиночества, потому что это требует доверия. Она держит меня, но не позволяет держать себя — разумеется, чтобы не бросили.
Ее огромное диссоциированное одиночество я ощущаю каждую секунду: как легкий прохладный ветерок сквозь листья, как привкус горечи в воздухе, как шум далекого дождя. Знаю, что нужно запастись терпением и просто быть рядом… но все же хотелось бы делать это добровольно.
Я осторожно прощупываю свою сущность и понимаю, что Джейн держит очень крепко — не оторваться. Что ж, сегодня и не хочу — ни отрываться, ни портить вечер ссорами. Подожду пару дней, тогда и обсудим это снова, куда торопиться. В итоге она все равно отпустит, и все у нас будет хорошо. В крайнем случае — ну, упс. Я думаю, ребята там в кохоне без меня справятся, они вообще-то молодцы.

Хм. А все-таки классно жить без грамма тревоги.

Джейн.

Мы наконец-то вместе. 

Люди могут существовать в склейке сущностей теоретически годами, десятилетиями. Да, мозг будет серьезно деградировать по части логического интеллекта, ну и хрен с ним, не думать будет только легче. Когда-нибудь мы уйдем в один день, и уйдем абсолютно безболезненно. Но до того годы не-думания растянутся в вечность. Невесомо приятную, теплую, спокойную, счастливую вечность рядом с ним.

С самого первого взгляда на него я почувствовала, что он — мой, как будто мы давным-давно знакомы, хотя я никогда не встречала таких сильных духом мужчин. У него ослепительный взгляд во второй внешности, и широченные мускулистые плечи и грудь. Аромат, когда приближаюсь, вызывает слабость в коленях и трепет в животе. Чтобы ощутить нечто отдаленно подобное, мне надо было минут десять целоваться с Полом. И все равно это было не то. 

Разве можно сравнить дрожь сущности с инстинктивным откликом тела?

С первого взгляда… не в саду, еще во сне. Я помню каждую секунду, а он… видимо, стер то сновидение. Но все же прилетел.  

На Алхоне не принято использовать сновидения для всяких глупостей типа поиска суженого — там силен культ эмоциональной отстраненности, предполагается, что трансы, гипноз и сны — для решения серьезных проблем. Разумеется, никто не учил меня ничему подобному, но я подумала: сущности вне времени, наши души знают, что мы будем близки. И у них навигация помощнее, чем через спутник. Так что просто взяла и пошла искать, когда захотела. 

С первой попытки влезла прямо в кошмар. И да, сначала ошалела не слабо от обстановочки, но потом подумала: а кто еще мог быть моей парой?
Я знаю, что больше никогда не влюблюсь в мальчика-одуванчика вроде Пола — та Джейн, которой он нравился, умерла год назад. И я ни капли не скучаю и не жалею о ней… как и о том, что видела кошмары Лиссена. 

И уж точно я не жалею о том, как стремительно и близко мы познакомились однажды. Странно и сумбурно, но у меня не было никаких сомнений. Я так давно хотела узнать, что такое секс.
Вспоминаю, сколько обхаживала Пола, пока он строил из себя хрен знает что — даже смешно становится. Уже тогда можно было многое понять и про себя, и про него.

Джейн. Генерация от автора

Сейчас, правда, у нас с Лисом есть нюансы: я пока не исцелилась до конца, и поэтому не выношу прикосновения его сущности. Я хочу поверить ему, но пока не могу. Хорошо, что Лиссен все понимает. Такой терпеливый, такой добрый, такой нежный… съела бы. 

Единственное, что мне не нравится — это его странная идея насчет выйти из транса. Это напрягает. Я думала, если просто покажу ему, как хорошо жить без лишних мыслей, больше ничего не потребуется. Но он упорно сопротивляется, и я устала удерживать силой, чувствуя себя абьюзером каждую минуту.

Как убедить, что нам туда не надо? Как объяснить, что я больше не выдержу реальности? Да и он сам тоже. Раненый, замученный весь. 

Столько боли, куда еще? Он ведь не железный.

Да, он сильный, отлично умеет отключаться. Как будто сам не чувствует своей боли, игнорирует ее, но я-то вижу. Убила бы всех, кто обидел его. На самом деле убила бы, кроме шуток.

Нет, нам с ним — только не думать. Только плавать в гипнозе. Только…

— Что ты делаешь? — вздрагиваю я.

Его палец внезапно касается моего плеча и ползет по нему вверх, посылая по телу мириады мурашек.   

Сегодня нас привезли к озеру — эти забавные психологи что-то там пытаются экспериментировать. Мы стоит и смотрим на воду, Лиссен позади меня, очень близко, но не обнимает. Мое чертово тело все еще не готово.

— Глажу тебя, — негромко говорит он. — Тебе тяжело?

— Ага.

В слиянии ничего не надо объяснять — он все чувствует и все знает. Я терплю, пока он рисует восьмерку, но мне и правда тяжело. Чуть дрожу.

Лиссен убирает палец.

— Так хочу касаться тебя, — говорит он мягко, без малейших признаков нетерпения. Не хочет, чтобы я чувствовала себя виноватой — просто констатирует факт.

— Я тоже, — хрипло отвечаю я, разворачиваюсь и кладу ладони ему на грудь, поглаживая. — Злишься, что нельзя?

— Нет. Но я хочу, чтобы ты отпустила меня, Джейн. Клянусь, что никуда не денусь от тебя все равно.

Я закатываю глаза:

— Чтобы нам было больно? Вот уж хренушки.

— Просто мне все еще нужен мозг.

— Да зачем? Слухи о его полезности сильно преувеличены.

— Докажи, — улыбается он.

— Легко. Извлечение придумано с помощью мозга. Логика подсказала, что жизнь физического тела важнее, чем возможный ущерб сущности от боли и насилия, хотя это как минимум сомнительно. А еще многие земные религиозные тексты намекают нам, что дьявол — не что иное, как логический интеллект. С его развитием у людей начались все проблемы.

— Туше.  

— Смотри, как потрясающе искрится солнце в воде, как ветер рисует узоры, — медленно говорю я. — Чтобы наслаждаться этим, нам не нужно мыслить.

— Но есть и другие наслаждения, которые я хотел бы разделить с тобой, — тихо говорит он. — Мои любимые книги. Мои любимые фильмы. Твои — тоже. Я хотел бы прочитать и посмотреть. Я хочу познакомить тебя со своей семьей, привезти в свой кохон, показать наш город. 

— Я не большой фанат людей… А в Москве хороший климат? — не сдерживаю любопытства я.

— Отвратительный. Но примерно три месяца в году погода очень даже ничего. Сейчас как раз тот самый сезон.

Я смеюсь и обнимаю его, чуть прижимаясь, поднимаю голову и смотрю на губы, думая, вынесу ли поцелуй. Он смотрит на меня и думает, очевидно, о том же.

— Джейни?

Сомневается. А я — решаюсь.

— Да. Хочу.
Закрываю глаза, и сама касаюсь его губ, а он нежно-нежно касается в ответ, чуть нажимая, пока они не раскрываются. Первое прикосновение языка отзывается ударом тока внизу живота. Я издаю тихий стон, жадно поддразнивая в ответ своим — и тут же чувствую, как сильно напрягаются его плечи — он сжал руки в кулаки, чтобы не обнять меня сейчас.

Отстраняюсь. Не хочу его мучить. 

— Джейни. Твоей психике тяжело, потому что ты только воображаешь поцелуи и прикосновения, — негромко говорит он, следуя за мной по берегу озера. — Точнее, мы воображаем их вместе, но это ничего не меняет. Если ты отпустишь меня…

— Нет!

— Джейн. Наши отношения сейчас не естественные. Наши прикосновения — иллюзия. 

— Нет! Настоящие!

Меня начинает трясти. Я в ярости сдираю с себя платье через голову и ныряю в озеро, бешено работая руками, чтобы удалиться от него так быстро и так далеко, как только могу. От этого безжалостного: «не естественные», «иллюзия». 

Вздрагиваю и вскрикиваю, когда он выныривает рядом и спокойно ложится на воду. Я готова снова бежать, плыть от него, кричать и спорить, но Лиссен молчит и смотрит в небо. И я чувствую, что он не сердится. Что он все понимает.

Меня отпускает, и я молча расслабляюсь на воде рядом с ним. Это, конечно, иллюзия, как и наши поцелуи — он прав. Наши тела в реальности продолжают стоять на берегу неподвижно. Но все ощущается вполне полноценно — в сновидениях я хороша. Разве этого не достаточно?

Ответ приходит изнутри прежде, чем я успеваю задаться вопросом, и небо над нами темнеет, появляется огромная туча. 

Мне в голову приходит другой вопрос: почему? Ну почему этого не достаточно?

Почти сразу на мой лоб падает первая капля, и тут же все вокруг, все озеро усеивают кружочки-ямочки. На нас обрушивается проливной дождь.

Дорогие читатели, к этой главе главе

Музыка: How do you feel, Wave System